Петр I – последний царь стопроцентно русского происхождения, которое ни у кого не вызывало сомнений. И в то же время именно в его деятельности ориентированность на Запад, на последовательную вестернизацию Святой Руси и превращение ее в классическую европейскую державу проявляется особенно четко и планомерно.

Об этом дружно и в унисон говорят практически все историки, даже в тех случаях, когда само петровское царствование они оценивают диаметрально противоположным образом. Для одних реформы Петра – безусловное благо, для других – искривление органического пути России, лишившее ее национальной самобытности и приведшее ко многим бедам позднего времени.

Реальность намного сложнее. Глубже других двойственный смысл петровских реформ постиг А.С. Пушкин, считавший, что, помимо модернизации страны, они диктовались стремлением ограничить властные поползновения дворянства, снизить сословные барьеры и придать большую мобильность социальным процессам, а также укрепить «вертикаль» самодержавной власти.

Прочие последствия, обозначившиеся в долгосрочной перспективе, мало заботили царя-реформатора, хотя их последствия вряд ли вообще им просчитывались: «Петр I не страшился народной свободы, неминуемого следствия просвещения, ибо доверял своему могуществу и презирал человечество, может быть, более, чем Наполеон. Аристократия после него неоднократно замышляла ограничить самодержавие: к счастью, хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож, и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма, и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян. Если бы гордые замыслы Долгоруких и проч. совершились, то владельцы душ, сильные своими правами, всеми силами затруднили б или даже вовсе уничтожили способы освобождения людей крепостного состояния, ограничили число дворян и заградили б для прочих сословий путь к достижению должностей и почестей государственных. Одно только страшное потрясение могло бы уничтожить в России закоренелое рабство; нынче же политическая наша свобода неразлучна с освобождением крестьян, желание лучшего соединяет все состояния противу общего зла, и твердое мирное единодушие может скоро поставить нас наряду с просвещенными народами Европы»[1].

Резонанс, вызванный петровскими преобразованиями, в разных слоях общества был далеко не одинаковым, во всяком случае, они не воспринимались как переход в некое иное измерение. Постепенное движение Руси к сближению с Западом было процессом органическим, а периоды конфронтации не только не препятствовали движению навстречу друг другу, но и способствовали взаимному узнаванию.

Представлять дело таким образом, будто прозападные настроения Петра I возникли и проявились в нем в силу каких-то личных особенностей, будет большим преувеличением, поскольку западный дух издавна витал над московскими палатами, а иностранные специалисты приглашались в Московское государство и оказывались востребованными в самых различных сферах государственной жизни.

Правда, движение Руси в сторону Европы было до определенной степени односторонним. Московское царство долгое время воспринималось Западом как азиатское и чуждое по своему цивилизационному типу государство.

Такое восприятие отчасти объяснялось тем, что Европа привыкла смотреть на Россию через польские «очки», которые, разумеется, искажали реальную картину. Речь Посполитая начиная с Ивана Грозного оставалась главным ретранслятором европейской культуры в «холодную и дикую Московию» и одновременно выступала в качестве барьера, мешавшего прямым контактам России с другими европейскими странами. В такой ситуации польская элита предпочитала позиционировать свою страну как «щит», оберегавший Запад от «московского варварства».

Разумеется, это не значит, что у Москвы отсутствовали прямые контакты с другими европейскими державами и конкретными их представителями в лице бизнес-сообществ, технических и военных специалистов, людей творческих профессий.

Но любые двухсторонние отношения, как правило, представляют собой роман с отдельным сюжетом. И отношения Москвы с германскими государствами, Австрией, Англией, Голландией, Италией, Францией тоже развивались по разным сценариям.

Вплоть до начала XVIII века острые противоречия в Европе имелись у России только с Речью Посполитой и Швецией. Эти две страны, в свою очередь, являлись противниками и представляли разные если не цивилизационные, то культурно-идеологические модели, которые условно можно назвать католической и протестантской. Первая модель ассоциировалась у жителей Московской Руси с образом «ляха», а вторая – с образом «немца», причем последний из этих этнонимов имеет хождение только в русском языке и происходит от слова «немой», в смысле «не умеющий изъясняться на понятном языке»[2].

Петр I в юношеские годы

Детские и юношеские годы родившегося 30 мая 1672 года царевича Петра Алексеевича складывались таким образом, что, с одной стороны, он должен был испытывать неприязнь к традиционному старомосковскому укладу дворцовой жизни, а с другой – проникнуться симпатией к европейским обычаям и нравам в их «протестантском», «немецком» варианте.

Случай Петра вообще весьма нетипичен, поскольку процесс воспитания вероятного наследника Московского престола предполагал формирование у него приверженности традициям, а также повышенной самооценки и значимости собственной личности. Однако после кончины в 1676 году его отца – Алексея Михайловича (1629–1676; правил с 1645 г.) ни воспитанием, ни образованием Петра никто всерьез не занимался, так что вплоть до конца жизни он писал с многочисленными ошибками.

Детство Петра пришлось на правление его сводного брата – Федора Алексеевича (1661–1682), политика которого была проникнута идеей сближения с Европой.

Воспитатель Федора Алексеевича – просветитель, уроженец Белоруссии монах Симеон Полоцкий (1629–1680), прививший своему питомцу интерес к польской культуре. По мнению ряда исследователей, царь, хотя и не афишировал, но умел читать и писать по латыни, входившей в обязательную программу хорошо образованного польского шляхтича. На заседаниях Боярской думы ему и другим участникам совещаний зачитывали обзоры западной прессы. Более того, борьба с Турцией и Крымским ханством на Украине способствовала тому, что Московское царство примкнуло к антиосманской коалиции в составе Австрийской империи, Речи Посполитой, Венеции, Папского государства. По сути, это первый в отечественной истории случай, когда Россия на основании нескольких международных договоров стала полноценным участником международного альянса.

Царь Федор Алексеевич

Ближайшими сподвижниками царя были слывшие полонофилами постельничий Федор Максимович Языков и стольник Алексей Тимофеевич Лихачев. С их подачи царь Федор первым из русских царей стал брить лицо и запретил появляться при Дворе в традиционных охабнях и однорядках. Именно Языков и Лихачев устроили его брак с дочерью кашинского воеводы Агафьей Семеновной Грушецкой, которую государь увидел во время крестного хода. После этого, в соответствии с обычаем, организовали смотр невест с заранее определенным результатом. Представители клана Милославских попытались оклеветать Грушецкую, обвинив ее в добрачных связях, но их интригу вскрыли именно благодаря Языкову.

В результате царь Федор женился на незнатной дворянке, которую к тому же называли «полячкой» (дело в том, что ее отец, хотя и будучи русским по крови, до переезда из Смоленска в Москву состоял на польской службе). Царственные супруги по-настоящему любили друг друга, однако царевна Агафья и рожденный ею сын Илья умерли при родах. Второй брак Федор заключил с Марфой Матвеевной Апраксиной (сестрой будущего сподвижника Петра I генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина), но умер через два месяца после свадьбы.

А.С. Матвеев

В первые месяцы царствования Федора Алексеевича ведущую роль в делах управления играл боярин Артамон Сергеевич Матвеев (1625–1682), которого часто называют «первым российским западником». Ему принадлежит честь создания придворного театра, первой в Москве аптеки и типографии при Посольском приказе. Дом этого вельможи отражал его тягу к европейскому бытовому укладу – интерьеры оформлены на европейские манер, с разрисованным потолком, зеркалами и картинами немецких художников, тематика которых, впрочем, ограничивалась сюжетами из библейской истории. Супруга боярина, вопреки «домостроевским» нравам, часто появлялась в мужском обществе, а его сын Андрей (1666–1728) получил образование европейского типа, позволившее ему впоследствии с успехом выступать на дипломатическом поприще. Кругозор самого Артамона Сергеевича внушал уважение современникам: ему принадлежит авторство «Истории русских государей, славных в ратных победах, в лицах» и «Истории избрания и венчания на царство Михаила Федоровича», а также составление и редактирование «Царского титулярника», представлявшего собой своего рода справочник по монархам и первым лицам мировой политики[3].

Ставшего жертвой дворцовых интриг Матвеева отправили в ссылку, но вернули ко Двору сразу после кончины Федора Алексеевича, когда у власти на недолгое время оказался клан Нарышкиных, к которому принадлежала и мать Петра I царица Наталья Кирилловна.

Князь В.В. Голицын

Противники Нарышкиных сгруппировались вокруг дочери Алексея Михайловича от первого брака и сводной сестры Петра царевны Софьи. Спровоцированный ими стрелецкий бунт привел к тому, что царская резиденция оказалась захвачена мятежниками, а наиболее видные сторонники Натальи Кирилловны, включая боярина Матвеева, убиты.

Достигнутый затем формальный компромисс предусматривал занятие престола сразу двумя монархами – Петром I и его старшим, но слабоумным братом Иваном. Реальная же власть досталась царевне Софье и ее фавориту князю Василию Васильевичу Голицыну (1643–1714), также имевшему репутацию «западника».

Правда, в отличие от Матвеева, позитивно воспринимавшего Европу и в католическом, и в протестантском ее вариантах, Голицын явно тяготел к католикам и их «боевому авангарду» – ордену иезуитов. Ориентиром для него были Италия и Речь Посполитая, но, разумеется, не их политическая система, а культура и уклад жизни. С.М. Соловьев приводит воспоминания одного из иностранных дипломатов, побывавшего в гостях у богатого и образованного вельможи: «Я думал, что нахожусь при дворе какого-нибудь италиянского государя. Разговор шел на латинском языке обо всем, что происходило важного тогда в Европе; Голицын хотел знать мое мнение о войне, которую император и столько других государей вели против Франции, и особенно об английской революции; он велел мне поднести всякого сорта водок и вин, советуя в то же время не пить их. Голицын хотел населить пустыни, обогатить нищих, дикарей, сделать их людьми, трусов сделать храбрыми, пастушеские шалаши превратить в каменные палаты. Дом Голицына был один из великолепнейших в Европе»[4].

В правление Софьи и Голицына (1682–1689 гг.) Россия продолжила и попыталась активизировать свое участие в антитурецкой коалиции, что, впрочем, объяснялось не только стремлением развивать политические связи с Европой, но и самой логикой борьбы с Османской империей, предпринявшей последнюю и едва ли не самую масштабную попытку расширить свою сферу влияния в Европе. Поход на Вену в 1683 году едва не закончился падением австрийской столицы, однако своевременное прибытие польской армии, возглавляемой королем Яном III Собесским (1629–1696; правил с 1674 г.), не просто изменило ход кампании, но и привело к поражению, положившему предел турецкой экспансии.

Россия в этот период не смогла внести сколь-нибудь заметную лепту в борьбу с турками, а два предпринятых Голицыным похода в Крым (1687 и 1689 гг.) закончились неудачами.

Таким образом, личность Петра I сформировалась под влиянием тенденций, отражавших новые внутри– и внешнеполитические реалии Московского государства. Стрелецкий бунт 1682 года имел продолжение в последующих попытках стрельцов выступать в роли своего рода «преторианской гвардии», по своему усмотрению возводящей и ниспровергающей монархов с престола, что свидетельствовало о кризисе существующей государственной системы и падении авторитета царской власти. Для Петра эти стрелецкие мятежи стали глубоким потрясением, что, в общем, не удивительно, поскольку на его глазах восставшие убивали его приближенных и родственников, да и его собственной жизни не раз угрожала вполне конкретная и осязаемая опасность.

Царевна Софья

Сумев в августе 1689 года отстранить царевну Софью от власти, царь, бесспорно, должен был задуматься и об изменениях в системе управлении, и о подавлении боярско-аристократической оппозиции, и о создании войска, на преданность которого он мог положиться. Однако реальное и очень активное участие Петра I в делах управления началось только с 1695 года, т. е. с кончины его матери Натальи Кирилловны (1651–1694). Шесть лет, прошедшие между этими двумя датами, он провел, ведя достаточно вольный образ жизни и приобщаясь к западной европейской культуре, посещая московскую Немецкую слободу, именуемую по протекавшему в тех местах ручью Кукуем.

Интересную версию происхождения этого названия дал германский дипломат XVII века Адам Олеарий: «Когда, бывало, жившие там жены немецких солдат увидят что-либо странное в проходящих случайно русских, то говорили обыкновенно между собою „Kuck, Kucke sie!“ – „Глянь, глянь сюда!“ Что русские повернули в срамное слово: „Немчин, мчись на…“ Немцы жаловались царским дьякам на позорное поношение, те хватали, кнутобойничали, но охальники не переводились»[5].

При Василии III (правил в 1505–1533 гг.) приезжие иностранцы селились в Наливках, где вели очень закрытый образ жизни. После разорения Москвы в 1571 году крымскими татарами царь Иван Грозный выделил иностранцам новый участок, причем первыми поселенцами на Кукуе были немецкие и прибалтийские пленники, захваченные в период Ливонской войны (1558–1583 гг.).

Впрочем, история первого Кукуя оказалась короткой. Местное русское население стало жаловаться, что иноземцы спаивают православных и занимаются ростовщичеством, после чего слободу сожгли, а ее жители, по свидетельству французского путешественника Маржерета, были «зимой изгнаны нагими, в чем мать родила»[6].

При Борисе Годунове (правил в 1598–1605 гг.) слобода возродилась, затем снова была сожжена и вторично возродилась уже в царствование первого царя из династии Романовых Михаила Федоровича (1613–1645).

При этом царе и его сыне (отце Петра I) население Кукуя значительно увеличилось за счет не только торговцев, но и иностранных специалистов, среди последних преобладали военные. Еще в 1630 году, в период подготовки очередной войны с Польшей, преимущественно из иностранных наемников было сформировано два полка «иноземного строя», экипированные и обученные по европейским лекалам.

Эти соединения продемонстрировали высокую боеспособность, и на протяжении последующих пяти десятилетий в «полки иноземного строя» постепенно переформировывались другие соединения, укомплектовывавшиеся в том числе российскими дворянами и казаками. Более того, мужское население целых деревень, находившихся в государственной собственности, поголовно записывалось в рейтары, драгуны или гусары.

В ходе начавшейся в 1654 году войны с Польшей в полки иноземного строя набрали не менее 100 тысяч человек, из которых на службе к 1663 году находилось 50–60 тысяч человек в 55 солдатских полках. В мирное время численность полков иноземного строя сократилась, затем снова выросла в период войны с Турцией[7].

В 1681 году в русской армии имелось 33 солдатских (61 тыс. чел.) и 25 драгунских и рейтарских (29 тыс. чел.), что вместе с гусарскими поселенными полками составляло более половины всего русского войска.

Эта огромная сила могла успешно противостоять ненадежным стрелецким полкам и вполне естественно, что именно полки иноземного строя стали той основой, на которой Петр I вскоре приступил к созданию регулярной русской армии, комплектовавшейся системой рекрутских наборов.

Командные должности в полках «иноземного строя» в значительной степени занимали именно иностранные профессионалы, чуждые русской аристократии и ориентирующиеся на волю монарха, образец такого профессионала – Патрик Гордон (1635–1699), ставший главным исполнителем военной реформы.

Естественно, что после стрелецких бунтов, пытаясь найти надежную вооруженную опору престола, Петр I искал поддержки именно среди иностранных офицеров, карьеры которых, в свою очередь, зависели от его личного расположения.

С ними царь и общался во время своих посещений Немецкой слободы, хотя, разумеется, эти визиты объяснялись не одними только политическими расчетами.

Жизнь на Кукуе сильно отличалась от жестко регламентированной жизни царского двора, с правилами которого Петр I был вынужден до поры до времени считаться. Здесь он мог познакомиться с совершенно иным, достаточно привлекательным и менее официозным образом жизни, испытать приятные приключения (вроде романа с Анной Монс) и устроить веселую гулянку.

А. Монс

Бурлящая в молодом царе энергия выплескивалась в шалости – вроде устройства «Всешутейшего, Всепьянейшего и Сумасброднейшего собора» с введением должности «патриарха Московского, Кокуйского и всея Яузы». Однако распространяемый недоброжелателями вывод о том, что подобные шалости свидетельствовали об отсутствии у Петра I патриотизма, неприязни к православию и тайной приверженности к лютеранству, является сильно преувеличенным. Отношение царя к вере предков сходно с простонародным, что объясняется пробелами в его образовании. Он слабо разбирался в догматах и не испытывал особого почтения к конкретным представителям церковной иерархии, многие из которых также не блистали интеллектом и нравственными добродетелями, но при этом не мыслил себя вне православия, являвшегося основой и духовной скрепой его мировоззрения[8].

В широко известном фильме Владимира Петрова «Петр Первый» (1937–1938 гг.) весьма драматично показан эпизод из начального периода Северной войны, когда после утраты под Нарвой большей части артиллерии было принято решение переплавить на пушки некоторое количество колоколов православных храмов.

Этот эпизод трактуется авторами как патриотический акт, совершаемый, однако, с демонстративным пренебрежением к мнению Церкви. За кадрами остается принципиально важный момент: из колоколов действительно отлили 100 больших и 143 малых пушек, 12 мортир и 13 гаубиц. Но колокольная медь оказалась непригодной, и оставшиеся колокола остались невостребованными и были возвращены в храмы. Более того, в конце Северной войны понесенный церквами ущерб царь возместил с лихвой как новыми колоколами, так и финансовыми пожертвованиями[9].

При Петре I возвели достаточно много новых храмов, он соблюдал церковные праздники, хотя не слишком соблюдал пост, ссылаясь на состояние здоровья или на то, что находится в путешествии. Но подобные с «хитрецой» отношения с Церковью вообще характерны для людей его времени[10].

Самым важным и судьбоносным мероприятием царя в этой сфере стало последовавшее в 1700 году фактическое упразднение поста главы Православной церкви – патриарха. В качестве административной структуры, отвечавшей за религиозную жизнь страны, учрежден Святейший Синод, представлявший собой коллегиальный орган из высших иерархов и контролируемый назначаемым государем чиновником – обер-прокурором. Таким образом, Церковь окончательно утратила роль своеобразного арбитра, способного своим нравственным авторитетом воздействовать на светскую власть. Но данный факт следует учитывать не как свидетельство пресловутой «стихийной антирелигиозности» Петра I, а рассматривать в контексте общих для всей Европы абсолютистских тенденции, выразившихся в постепенном усилении влияния государства на Церковь.

Показательно, что факт упразднения патриаршества официально не афишировался, и основная масса населения просто не обратила внимания, что после кончины патриарха Адриана его преемник так и не был назначен, а все решения стали приниматься неким Святейшим Синодом. Когда смысл случившегося стал очевиден, с устоявшимся порядком вещей все уже смирились[11].

В начале петровского царствования новым и раздражающим многих русских явлением становится возведение иноверческих протестантских храмов, но такой шаг был логично продиктован стремлением крепче привязать иностранных специалистов.

Но эти специалисты ни в коем случае не единственная опора государя. Будучи трезвым реалистом, Петр I понимал, что приверженные лично ему иностранцы ни в коем случае не могут стать главной опорой престола, и, гуляя в Немецкой слободе, не забывал работать над формированием собственной «команды» из молодых соотечественников. Структурой, в которой формировалась такая команда, стали два гвардейских полка – Преображенский и Семеновский, сформированные из товарищей царя по детским играм, носивших название «потешных».

Именно из превратившихся в гвардейцев «потешных», почти исключительно русских по национальности, и вышли все основные деятели петровского царствования, причем большинство из «потешных», в свою очередь, принадлежали к старейшим родам России.

Находясь в явном противостоянии со старой аристократией, Петр I опирался не столько на иноземцев, сколько на своих более молодых соотечественников, представлявших самые разные сословия, не исключая и боярство.

Взяв после кончины матери бразды правления в свои руки, молодой царь, даже при всех явных пробелах в образовании, оказался хорошо подготовлен и к своей ответственной миссии, и к осуществлению уже назревших преобразований. Как писал В.О. Ключевский: «Реформа Петра сама собою вышла из насущных нужд государства и народа, инстинктивно почувствованных властным человеком с чутким умом и сильным характером, талантами… Реформа, совершенная Петром Великим, не имела своей прямой целью перестраивать ни политического, ни общественного, ни нравственного порядка, установившегося в этом государстве, не направлялась задачей поставить русскую жизнь на непривычные ей западноевропейские основы, ввести в нее новые заимствованные начала, а ограничивалась стремлением вооружить Русское государство и народ готовыми западноевропейскими средствами, умственными и материальными, и тем поставить государство в уровень с завоеванным им положением в Европе… Начатая и введенная верховной властью, привычной руководительницей народа, она усвоила характер и приемы насильственного переворота, своего рода революции. Она была революцией не по своим целям и результатам, а только по своим приемам и по впечатлению, какое произвела на умы и нервы современников»[12].

Осуществляя назревшие преобразования, Петр должен был иметь некую модель для подражания, и вполне естественно, что эту модель он позаимствовал именно из христианской Европы, а не из какого-либо азиатского царства вроде Турции или Китая. Другое дело, что все заимствования производились Петром достаточно критично и осмысленно. Более того, хорошо ознакомившись с европейской жизнью в ее искаженном кукуевском варианте, царь решил ознакомиться с первоисточниками, осуществив такое невиданное в русской истории дело, как путешествие за границу.

Ф.Я. Лефорт

В составе отправившегося в марте 1697 года Великого посольства Петр I следовал инкогнито, под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова. Факт этот не представлял особой тайны, но и не афишировался, что должно было, с одной стороны, обеспечить подобающее внимание принимающих, а с другой – избавить царя от излишнего внимания публики. Официально в порядке старшинства посольство возглавляли ближайший приятель монарха швейцарец Франц Яковлевич Лефорт (1655–1699), один из самых приближенных к нему аристократов Федор Алексеевич Головин (1650–1706) и, пожалуй, самый опытный из российских дипломатов того времени дьяк Прокофий Богданович Возницын (? – после 1699). Официальной целью миссии указывалось укрепление существующего антитурецкого альянса, хотя всем было понятно, что в данном случае можно обойтись без снаряжения такой многочисленной и представительной делегации. Известный дипломат Петр Павлович Шафиров (16691739) указывал, что действительные цели царя были иными. «1). Видеть политическую жизнь Европы, поскольку ни он сам, ни его предки не видели. 2). По примеру европейских стран устроить свое государство в политическом, особенно в воинском порядке. 3). Своим примером побудить подданных к путешествиям в чужие края, чтобы воспринять там добрые нравы и знания языков»[13].

Ф.А. Головин

П.П. Шафиров

Весьма убедительной представляется и прагматично-патриотичная трактовка Великого посольства, данная историком Н.Н. Молчановым: «Западная Европа была, да и остается сейчас, в неоплатном долгу перед нашей Родиной. Отправляясь с Великим посольством в Европу, Петр хотел что-то получить по этому долгу, хотя бы ничтожную компенсацию в виде освоения некоторых технических достижений Европы. Петр не создавал заново русскую цивилизацию, она существовала до него. Он стремился возродить ее на новой основе. Верно, что Петр ехал учиться. Но ехал с чувством собственного достоинства. Он знал историю (читал Нестора!) и понимал, что отсталость страны, как и ее прогресс, – преходящие исторические состояния, результат естественной неравномерности развития стран и народов. У него не было оснований для какого-то чувства извечной национальной неполноценности. И уж, конечно, ни в коем случае гений Петра не был подражательным. В этом легко убедиться, бросив взгляд на то, что представляла собой Европа во время Великого посольства и что именно брал Петр у Европы, точнее не брал, а покупал, и притом за очень дорогую цену»[14].

Первая продолжительная остановка Великого посольства имела место в Риге, где комендант города отказал Петру I в просьбе осмотреть фортификационные сооружения. Не без оснований считается, что этот эпизод укрепил царя в его антишведских настроениях, хотя, разумеется, сам по себе никак не мог послужить поводом для будущий войны со Швецией.

В Кенигсберге он встречался с прусским курфюрстом (будущим королем) Фридрихом III и в ходе неофициальных переговоров обозначил интересы России в Прибалтике и Германии, положив начало русско-прусскому партнерству, пускай и со сбоями, но действовавшему до самого объединения Германии в 1870 году. Тогда же им были разработаны конкретные мероприятия, способствовавшие избранию на польский престол саксонского курфюрста Августа II.

Показательно, что, впервые очутившись за границей, Петр I отнюдь не пребывал в эйфории и не демонстрировал никакого преклонения перед европейцами, а внимательно изучал их, обращая внимание именно на те аспекты, которые представляли особый интерес при выстраивании отношений с конкретной державой. Больше всего царя интересовали Голландия и Англия как страны, где можно приобрести опыт и нанять специалистов, разбирающихся в судостроении, мореходстве, заводском деле. Соответствующим образом Петр I выстраивал программу своего пребывания в Амстердаме, Саардаме, Зандаме, Утрехте, Лондоне, Портсмуте, Вуличе.

В.О. Ключевский по этому поводу заметил: «По-видимому, у Петра не было ни охоты, ни досуга всматриваться в политический и общественный порядок Западной Европы, в отношения и понятия людей западного мира. Попав в Западную Европу, он прежде всего забежал в мастерскую ее цивилизации и не хотел идти никуда дальше, по крайней мере, оставался рассеянным, безучастным зрителем, когда ему показывали другие стороны западноевропейской жизни. Когда он в августе 1698 года возвращался в отечество с собранными за полтора года путешествия впечатлениями, Западная Европа должна была представляться ему в виде шумной и дымной мастерской с ее машинами, молотками, фабриками, пушками, кораблями и т. д.»[15].

На самом деле, путешествуя по Европе, Петр I концентрировался на вещах, которые считал самыми насущными для ликвидации технического и экономического отставания России от Европы. Еще до появления таких понятий, как «базис» и «надстройка», он интуитивно понимал, что ликвидация культурного отставания в ситуации, в которой оказалась его страна на исходе XVII столетия, не является делом приоритетным. Относительно же политических реформ царь вообще пребывал в глубоком убеждении, что самодержавие в тех исторических условиях является наиболее эффективной формой управления такой гигантской страной, как Россия, позволяя оперативно концентрировать все имеющиеся ресурсы для реализации масштабных проектов и обеспечения безопасности государства.

Таковы в общих чертах геополитические воззрения Петра и его стратегия, но в ходе путешествия Петр решал прежде всего вполне конкретные прикладные задачи как дипломатического, так и финансового характера. Решал их, зачастую руководствуясь сиюминутными соображениями, а потому многие его действия дают сегодня повод для критики историкам как «западнического», так и «славянофильского» толка.

Но здесь надо учитывать, что царь-реформатор прежде всего думал о дне сегодняшнем и завтрашнем, где самые насущные заботы – усиление армии, создание флота и наполнение государственной казны.

В этом контексте понятен, например, радостный энтузиазм, с которым Петр I сообщил из Амстердама в Лондон о договоре, согласно которому одному из английских предпринимателей предоставлялась монополия на продажу табака в России. С финансовой точки зрения полученный от этой сделки аванс в 12 тысяч фунтов стерлингов стал для Великого посольства настоящим спасением. Наем специалистов и различные закупки истощили казну дипломатической миссии. Не удивительно, что в письме, посвященном удачной сделке, Петр I советовал им выпить по три больших кубка вина, что они охотно и сделали[16]. О сомнительной «прогрессивности» поступившего в Россию продукта, за потребление которого при Иване Грозном сажали на кол, и автор письма, и адресат предпочитали не задумываться.

Решение денежных проблем было задачей более насущной, нежели опасения по поводу здоровья нации, которой, как считал царь, еще предстояло бороться за свое право на самостоятельное государственное существование. Поэтому никаких терзаний в связи с необходимостью отменить запрещающие курение статьи Уложения 1649 года он не испытывал и даже совсем наоборот – собственным примером способствовал распространению в России никотинового зелья.

Однако, будучи прагматиком, ориентированным на решение текущих задач, Петр I оставался, по крайней мере, в начале своей заграничной поездки, еще и немного идеалистом по отношению к Западу. Весьма характерным в этом отношении был его приезд в Вену в июне 1699 года. Узнав о том, что австрийцы без учета интересов России уже договорились с турками о заключении мира, он в совершенно секретной дипломатической переписке пытался апеллировать к аргументам нравственного порядка, что вызывало у партнеров искреннее недоумение.

Впрочем, правильно оценив ситуацию, в дальнейшей своей дипломатической деятельности царь обращался к аргументам нравственного порядка только для официальных заявлений откровенно пропагандистского характера. По части же различного рода закулисных комбинаций он если и не превосходил, то, во всяком случае, не уступал своим европейским партнерам и соперникам.

Поездка по Европе была прервана после получения известий об очередном стрелецком мятеже. Вернувшись в Россию, Петр I осуществил масштабные репрессии, стоившие жизни примерно 2 тысячам мятежников (пятерым стрельцам царь отрубил головы лично). Однако, несмотря на жестокость расправы, никакого особого резонанса в соседних государствах она не вызвала. В Европе назревала очередная война, да и вообще подобные мятежи подавлялись в те времена с предельной жестокостью.

Гораздо большее впечатление на соотечественников и современников царя-реформатора произвели переход в 1700 году на новую систему летоисчисления («от Рождества Христова» вместо принятого ранее «от сотворения мира») и изданный в декабре 1701 года указ «О ношении всякого чина людям Немецкого платья и обуви и об употреблении в верховой езде немецких седел», а также конкретные мероприятия по его выполнению, прежде всего демонстративное стрижение бород боярам.

Повседневный и праздничный костюмы являются важнейшими атрибутами самоидентификации как конкретных людей, так и целых наций. И то, что если не вся нация, то практически вся ее элита облачилась в новые костюмы, по сути, изменило и общий образ России в глазах Европы.

Имел значение еще один важный момент. Замена национального платья обычно происходила вследствие внешних завоеваний. В данном же случае платье менялось по инициативе российского самодержца. Внешне это выглядело необъяснимо. Не удивительно, что в народе получили хождение слухи, будто царя во время заграничной поездки подменили. Впрочем, высказывать такие предположения слишком громко боялись. Учиненная оппозиции бойня на ближайшие годы обеспечила внутри государства определенную стабильность.

В любом случае, демонстративные действия Петра I по внедрению иноземного платья были вполне рациональными, хотя и не слишком просчитанными. Вот мнение современного историка. «Исследования позволяют выявить личную мотивацию запретов царя на национальную одежду. В них содержится не только стремление навязать свою волю ненавистному боярству, но – и это главное – сознательная государственная политика, направленная на укрепление и развитие России… Платье поднимало простолюдина не только в собственных глазах, но и в общественном сознании. Принудительно изменив форму выражения сословной принадлежности, Петр вовсе не ставил задачи отказаться от понятия „свой – чужой“ (в значении национальный), что, в сущности, является одной из основных функций костюма. В известном смысле это произошло стихийно, так как за первоначальный образец были выбраны голландский, немецкий и французский костюмы, а не известное на Руси еще с XVI века и потому уже обрусевшее польское и венгерское платье»[17].

Костюм традиционно является еще и своего рода подтверждением определенного социального статуса. Петр I не требовал брить бород от крестьян, составлявших подавляющее большинство населения России, а также от духовенства, однако все другие сословия, и прежде всего чиновничество и боярство, должны были кардинально изменить свою внешность, хотя и могли сохранить свою бороду при уплате специального налога.

Сходные по сути цели преследовали и «ассамблеи» – своего рода светские вечеринки, призванные приучить элиту и сословия, из которой ее ряды могли пополняться, к новому образу жизни.

Идя от внешнего к внутреннему, царь настойчиво внедрял западные традиции, преследуя цели сугубо патриотические, заключающиеся в укреплении мощи России.

Его упорство и последовательность в проведении, на первый взгляд, второстепенных мероприятий зачастую давали позднейшим историкам почву для толков о едва ли не органической неприязни ко всему русскому, и в этом отношении историки, представители академической науки, могут до странности напоминать старообрядцев петровской эпохи, считавших царя Антихристом.

В то же время буйный темперамент царя отнюдь не всегда позволял ему выдерживать рациональную линию поведения. Его плохо контролируемые вспышки гнева могли наводить ужас на окружающих, а многие вполне разумные распоряжения выглядели капризами тирана.

Практика искусственного насаждения западного образа жизни зачастую выглядела ошибочной и вызывала вполне резонную критику со стороны тех, кто считал царя-реформатора человеком, сбившим Россию с ее естественного пути развития. Подобной точки зрения придерживались даже исследователи, далекие от славянофилов. Вот мнение В.О. Ключевского: «Реформа Петра была борьбой деспотизма с народом, с его косностью. Он надеялся грозою власти вызвать самодеятельность в порабощенном обществе и через рабовладельческое дворянство водворить в России европейскую науку… хотел, чтобы раб, оставаясь рабом, действовал сознательно и свободно»[18].

Тем не менее, несмотря на внутреннюю противоречивость подобных действий, нужного эффекта они достигали. «В самых экстравагантных поступках и прихотях царя было свое рациональное зерно, свои логика и глубокий смысл. Расставшись с бородой и длиннополым азиатским платьем, русские легче смогут преодолеть психологический барьер, резко отделявший их от европейцев. Русский должен был осознать себя таким же человеком, как и немец, т. е. любой иностранец-европеец. Ведь вскоре предстояло воевать с ними и побеждать их. Для этого необходимо овладеть европейской культурой и особенно техникой, чего нельзя сделать, не разрушив ксенофобию, закоренелую неприязнь к иноземцам, порожденную татарско-византийскими восточными традициями. Сонная, закоренелая в предрассудках, боярская Русь как бы перемещается во времени и пространстве»[19].

С.М. Соловьев отмечал, что «различие взглядов происходило от громадности дела, совершенного Петром, продолжительности влияния этого дела. Чем значительнее какое-нибудь явление, тем более разноречивых взглядов и мнений порождает оно и тем долее толкуют о нем, чем долее ощущают на себе его влияние»[20].

Показательно, что европейскими авторами эффективность реформ Петра I признается практически единодушно, хотя оценки личности царя весьма противоречивы. Взять хотя бы суждение близкого к нашему времени шведского писателя Августа Стриндберга: «Варвар, цивилизовавший свою Россию; он, который строил города, а сам в них жить не хотел; он, который наказывал кнутом свою супругу и предоставил женщине широкую свободу – его жизнь была великой, богатой и полезной в общественном плане, в частном же плане такой, какой получалась»[21].

В значительной степени такая оценка объясняется тем, что создаваемая Петром I Россия по сравнению с прежней Московской Русью в гораздо большей степени соответствовала представлениям европейцев о цивилизованном государстве. Разумеется, это не значит, что западная модель цивилизации является безальтернативной, но в ту эпоху она в большей степени соответствовала потребностям общественного прогресса.

Интуитивно правоту Петра чувствовали и большинство подданных Петра I. Во всяком случае, успех проведенных им преобразований объясняется именно их назревшей необходимостью, и внешне чуждая форма реформ не отпугивала народ до такой степени, чтобы в стране возникла широкая оппозиция его деятельности. Приведем еще одно мнение В.О. Ключевского: «Необходимость движения на новую дорогу была осознана; обязанности при этом определились: народ поднялся и собрался в дорогу; но кого-то ждали; ждали вождя; вождь явился»[22].

Показательно, что самое сильное вооруженное сопротивление внутри страны царю было оказано восставшими астраханскими стрельцами в 1705–1706 годах и казаками Кондратия Булавина в 1707–1708 годах, хотя причины, вызвавшие эти движения, в общем можно объяснить и наследием, доставшимся Петру I от эпохи отца царя Алексея Михайловича и царевны Софьи.

Впрочем, практически все основные направления как внешней, так и внутренней политики также достались ему от предшественников, включая и главное дело его жизни – Cеверную войну со Швецией, позволившую России выйти к Балтийскому морю.

Именно в ходе этой войны Россия полноценно и на равных стала принимать участие в делах Европы, выйдя по своему влиянию на один уровень с Францией, Англией, Австрией и заняв в «клубе великих держав» место Швеции.

Однако путь к этому оказался достаточно долгим и тяжелым, и, проходя его, Петру I не раз приходилось совершать действия, которые внешне казались если не откровенно противоречащими интересам России, то направленными, скорее, на удовлетворение капризов ее сомнительных союзников. Однако, идя тем же союзникам навстречу и зачастую жертвуя ради них жизнями своих соотечественников, царь все же всегда имел в виду серьезную стратегическую перспективу, так что в конечном счете каждая из принесенных им жертв оказывалась оправданной, по крайней мере, с позиций макиавеллиевского принципа: «Цель оправдывает средства».

Чтобы убедиться в этом, достаточно бросить взгляд на основные события Северной войны, в которую Петр I вступил, только обзаведясь предварительно союзниками – королем Дании Фредериком IV и курфюрстом Саксонии, королем Польши Августом Сильным. Момент был выбран исключительно точно еще и потому, что самые сильные державы Европы – Англия, Франция, Австрия – оказались скованы войной за испанское наследство (1701–1714 гг.).

Договариваясь с союзниками, Петр I четко заявил, что Россия присоединится к борьбе против Швеции только после заключения мира с Турцией.

И хотя боевые действия Август Сильный начал досрочно, русский царь поступил именно так, как и было оговорено. Однако катастрофическое поражение под Нарвой привело к падению и без того не слишком значительного авторитета Московии на международной арене, хотя, как показали дальнейшие события, имело и позитивные последствия.

Именно после Нарвы, убедившись в слабости России, Карл XII вторгся в Саксонию и Польшу, предоставив Петру время, необходимое для воссоздания армии и строительства полноценного флота. Таким образом, началась сложная и запутанная дипломатическая игра, растянувшаяся почти до конца XVIII века и характерная частой сменой союзников и противников. Аналогичным образом выстраивалась и политика других великих держав, так что известное изречение британского политика Уильяма Питта-старшего (1708–1778): «У Англии нет вечных врагов и вечных друзей, а есть только постоянные интересы» – относилось и к другим великим державам. Впрочем, определенное постоянство в друзьях и партнерах все же сохранялось, хотя и не носило характер догмы. На фоне борьбы России со Швецией происходило формирование официально неоформленного, но существовавшего как факт альянса между Романовыми и Габсбургами, который базировался на трех факторах:

– идеологической близости и схожести типа устройства многонационального государства;

– отсутствии серьезных противоречий по зонам влияния;

– наличии общих противников.

Впоследствии Романовых чаще всего обвиняли в том, что на внешнеполитической арене они обслуживали интересы Австрии, ввязываясь из-за нее в конфликты с поляками, французами, англичанами, за что, разумеется, получали черную неблагодарность. И все равно, по мнению ряда историков, с достойным лучшего применения упорством российские монархи наступали на одни и те же грабли, прощая ненадежного союзника и ввязываясь из-за него в новые неприятности.

В реальности никаких особых иллюзий по поводу «австрийских партнеров» российские монархи и их верные дипломаты никогда не испытывали и никогда на поводу у Габсбургов не шли, если это не объяснялось вполне прагматичными соображениями. Более того, Романовы избегали чрезмерного сближения с Габсбургами. Характерно, что лишь один раз и то очень ненадолго дипломатический альянс двух венценосных семейств был подкреплен и альянсом династическим. Но об этом позже.

«Первое знакомство» (заочное) Габсбургов и Романовых произошло еще в 1670 году и объяснялось естественным стремлением к сближению, вызванным турецкой угрозой. Фактор Османской империи играл серьезное значение вплоть до конца XVIII века, когда после побед П.А. Румянцева, А.В Суворова, Ф.Ф. Ушакова Турция не превратилась из «великой державы» в «больного человека Европы». Необходимость заботиться о безопасности своих южных рубежей примерно в равной степени тревожила и Романовых, и Габсбургов, сковывая их активность в других регионах. Таким образом, заинтересованность была обоюдной.

Конкретно на рубеже XVII–XVIII веков Австрия заинтересована в расширении своего влияния в Германии и удачном решении испанского вопроса, а Россия – в борьбе против Швеции. Занимаясь решением этих проблем и не сковывая себя взаимными обязательствами, Москва и Вена стремились поддерживать дружелюбные контакты на случай необходимости совместного отпора турецкой агрессии. Петр I, помня о двурушнической позиции Австрии в 16981699 годах, разумеется, не испытывал никаких иллюзий по поводу надежности партнера, но понимая, что обиды в дипломатии бессмысленны, первым инициировал очередное сближение. Произошло это как раз вскоре после неудачного сражения под Нарвой, и не удивительно, что прибывший в Вену в качестве российского представителя князь Петр Алексеевич Голицын встретил в Вене прием холодный и пренебрежительный.

Искусство дипломатов, не подкрепленное силой, стоило немногого. Тот же Голицын писал царю: «Всякими способами надо домогаться получить над неприятелем победу… Хотя и вечный мир заключим, а вечный стыд чем загладить? Непременно нужна нашему государю хотя малая виктория, которой бы имя его по-прежнему во всей Европе славилось: тогда можно и мир заключить. А то теперь войскам нашим и войсковому управлению только смеются. Никак не могу видеть министров, сколько не ухаживаю за ними: все бегают от меня и не хотят говорить»[23].

Голицыну хотелось поговорить о возможности австрийского посредничества в целях заключения мира со Швецией. Имперские дипломаты мягко спустили этот вопрос на тормозах, но на всякий случай поддерживали вялый диалог с Москвой и даже обсуждали матримониальные планы. Летом 1701 года от имени императрицы Элеоноры-Магдалены объявлено о намерении обсудить возможность заключения брака эрцгерцога (наследника престола) с одной из русских царевен. Из России прислали портреты трех царевен, дочерей покойного брата-соправителя Петра Ивана V – Екатерины (11 лет), Анны (9 лет) и Прасковьи (7 лет).

Кроме того, обсуждалась возможность прислать в Вену на воспитание сына и наследника реформатора – царевича Алексея. Все эти проекты так и не были реализованы, зато имели продолжение, когда военная фортуна склонилась в сторону русских.

Здесь интересен тот факт, что ранее Романовы никогда не заключали браков с представителями и представительницами иностранных правящих домов и даже гипотетическая возможность подобных союзов ранее практически не обсуждалась. Тем более в принципе не рассматривалась возможность воспитания наследника Российского престола при иностранном дворе, хотя, как видно, Петр I задумал организовать для своего сына некое подобие образовательной поездки, вроде той, которую он сам предпринял в ходе Великого посольства. И хотя план этот так и не был реализован, именно царевич Алексей стал первым представителем Романовых, вступившим в брак с иностранной принцессой.

Правда, прежде чем это случилось, произошло множество событий, кардинально изменивших и ход Северной войны, и положение России в Европе.

Воспользовавшись тем, что Карл XII сосредоточился на борьбе с Августом Сильным, Петр I в 1701–1706 годах спокойно строил флот и методично вытеснял слабые шведские силы с южного побережья Финского залива, Эстляндии и Лифляндии. В упрек царю обычно указывают на два факта: во-первых, для продолжения борьбы курфюрсту выплачивалась астрономическая субсидия около 150 тысяч рублей ежегодно, во-вторых, на помощь ненадежному союзнику периодически отправлялись крупные воинские контингенты, зачастую используемые в качестве «пушечного мяса».

Так, в битве при Фрауерштадте 2 (13) февраля 1706 года саксонцы бежали с поля сражения, что привело к окружению и разгрому четырех русских полков и гренадерского батальона. Победители учинили жестокую расправу над пленными: «Россияне також многие побиты, а которые из солдат взяты были в полон, и с теми неприятель зело немилосердно поступил, по выданному об них прежде королевскому указу, дабы им пардона (или пощады) не давать, и ругателски положа человека по 2 и по 3 один на другого кололи их копьями и багинетами. Таким варварским способом шведы истребили 4 тыс. обезоруженных русских пленных после боя»[24].

Самый именитый историк сталинского времени Е.В. Тарле определил количество убитых в четыре тысячи. Возможно, данное число завышено, однако сам факт столь жестокой расправы, с одной стороны, лег кровавым пятном на репутацию шведской армии, а с другой – характеризует отношение позиционирующих себя в качестве «цивилизованных» европейских народов к «русским варварам»[25].

Весьма характерным можно признать и отношение «саксонцев», которые, кажется, считали себя совершенно свободными от каких-либо моральных обязательств перед союзниками. Тональность здесь задавал сам Август Сильный, чей цинизм еще с большей наглядностью был продемонстрирован в следующем крупном сражении – битве при Калише (18 (29) октября 1706 г.).

Вместо разбитого вспомогательного корпуса Петр I прислал корпус А.Д. Меншикова, не зная, что его союзник уже заключил сепаратный мир со шведами. Царский любимец настоял, чтобы саксонцы помогли ему напасть на части генерала Мардерфельда (7 тыс. шведов и 20 тыс. поляков). Август II не рискнул отказаться.

Войско Меншикова (17 тыс. русских и 15 тыс. саксонцев) успешно атаковало и захватило лагерь противника. Только в плен попало 1,8 тысячи шведов, в том числе и сам Мардерфельд. Потери русских составили около 400 человек убитыми и ранеными. В письме царю Меншиков делился радостью: «…такая была баталия, что радостно было смотреть, как с обоих сторон регулярно бились, и зело чудесно видеть, как все поле устлано мертвыми телами»[26].

Август Сильный, отделившись от Меншикова, вернул шведскому королю с извинениями всех пленников, а русскому корпусу пришлось срочно отходить в Белоруссию. И в завершение всего курфюрст выдал Карлу XII специального представителя царя и бывшего шведского подданного Иоганна Рейнгольда Паткуля, который как государственный изменник был предан мучительной казни – колесованию.

Однако все эти подлости и предательства, которые Петр I претерпел от Августа Сильного, по большому счету компенсированы выигрышем во времени. Боевые действия в Саксонии и Польше потребовали от России значительных человеческих и финансовых жертв, однако, начнись вражеское вторжение не в 1708 году, а двумя-тремя-четырьмя годами ранее, исход его мог бы оказаться трагическим для России. И разумеется, количество жертв оказалось бы большим; ведь каждый выигранный перед решающей схваткой год позволял набрать дополнительные обороты создающейся русской промышленности, позволял ввести в строй новые корабли, давал сухопутным войскам дополнительную возможность «потренироваться» на сильном, но не слишком многочисленном противнике, в условиях, когда даже поражение не грозило катастрофическими последствиями.

Победа при Полтаве в 1709 году волшебным образом изменила и положение России, и отношение к ней со стороны европейских соперников и партнеров. Разгромленные и заключившие сепаратные миры со Швецией Фредерик IV и Август Сильный снова бросили вызов Карлу XII.

Впечатление от исхода битвы было столь оглушительным, что даже проигранная Петром война с турками (1711 г.) почти не поколебала резко возросший авторитет русского монарха.

Неудача в Прутском походе – следствие плохой подготовки, которая, в свою очередь, объяснялась стремлением царя к развитию успехов. Понесенное поражение стало для него своего рода охлаждающим душем, и в дальнейшем в своих внешнеполитических и военных акциях Петр действовал с гораздо большей осторожностью.

К счастью, в своей осторожности царь не ударился в противоположную крайность. Едва восстановив армию после Прутского похода, он тут же развернул наступательные кампании в Карело-Финском регионе и в Померании. При этом в Германии в 1713 году Петр лично руководил боевыми действиями, понимая, что разворачивающиеся события заметно влияют на расстановку сил в масштабах Европы.

По ходу Померанской кампании русская армия познакомилась с северогерманским театром боевых действий, а в плане дипломатическом Россия не только обзавелась новым партнером в лице Пруссии, но и основательно погрузилась в дела раздробленной на множество мелких государств Священной Римской империи.

Борьба за преобладание в германских землях традиционно велась между великими державами Европы, пытавшимися даже не столько установить свою гегемонию, сколько испортить жизнь Габсбургам, традиционно восседавшим на имперском престоле.

Россия, ставшая серьезным игроком в Северной Германии, связанная союзами с двумя другими влиятельными игроками – датским королем и саксонским курфюрстом, – тоже получала дополнительный рычаг влияния на Вену и даже педалировала свои возможности, заигрывая, например, с лидером антиавстрийского восстания в Венгрии Ференцем II Ракоци[27].

Завершение войны за испанское наследство (1701–1714 гг.) не слишком изменило ситуацию. С одной стороны, Россия стала полноценным участником европейского «концерта» великих держав, с другой – сложная дипломатическая игра, основанная на выстраивании кратковременных альянсов, предполагала и решение стратегических задач, определяющих политику России в долговременной перспективе.

Но эти задачи еще следовало сформулировать, а вектора движения – нащупать. Конкретно в начале XVIII века альянс с Австрией выглядел особенно перспективно, поскольку речь шла именно о сильном соседе, не претендовавшем на вещи, принципиально важные для России.

Средством закрепления подобных альянсов всегда являлись междинастические браки, и к этой идее Петр I с удовольствием вернулся. Речь шла о том, чтобы женить своего сына и наследника царевича Алексея на одной из представительниц рода Габсбургов. И здесь самое время вглядеться в противоречивую натуру сына и антипода царя-реформатора, с которого чисто русская кровь Романовых начала разбавляться немецкой кровью…

Родился Алексей 18 (28) февраля 1690 года в подмосковном селе Преображенском, когда Петр еще состоял в браке с его матерью – представительницей старого боярского рода Лопухиных Евдокией Федоровной. Когда мальчику было восемь лет, родительницу постригли в монастырь, а Петр зажил холостяком, пустившись во все тяжкие, пока в 1712 году официально не узаконил свои отношения с «метрессой» Екатериной Скавронской – простой крестьянкой, попавшей в плен к русским в 1702 году при взятии Мариенбурга[28]. Отсюда многие историки делают вывод, что Алексей не мог простить отцу расправы над матерью, что, впрочем, не находит никаких подтверждений. Во-первых, времени привязаться к ней у него в общем-то не было, поскольку до пяти лет он воспитывался бабушкой, а с восьми лет угодил под опеку тетушки Натальи Алексеевны, причем и та и другая никак не могли настраивать его против батюшки, а совсем напротив – были заинтересованы сглаживать все имевшиеся между ними шероховатости. И, видимо, им это удавалось. Во всяком случае, никто из иностранцев, бывавших в начале XVIII века в России, не отмечал, что сын недоволен отцовскими реформами и находится к ним в какой-то оппозиции. Грянувший в 1716 году скандал стал для европейцев полным сюрпризом.

Правда, образование Алексея оставляло желать лучшего. Первого своего наставника Никифора Вяземского он частенько поколачивал, а духовника Якова Игнатьева драл за «честную браду». Однако никакой аллергии к Европе не испытывал, хотя тяготел больше не к протестантским Англии и Голландии, а к католическим Австрии и Италии. Но все же это не боязнь реформ и желание забиться за печку, какие ему приписывают. Да и с образованием дело пошло на лад, когда место наставника занял барон Гюйссен, под началом которого он занимался немецким и французским языками, изучал «четыре части цифири», твердил склонения и падежи, писал атлас и читал историю. Правда, живя до 1709 года в основном в подмосковном селе Преображенском, наследник престола окружил себя попами и монахами, которые к петровским реформам относились не слишком позитивно.

Царевич Алексей

В то же время в 13-летнем возрасте, пускай и формально, но как солдат бомбардирской роты царевич участвовал в осадах Ниеншанца и Нарвы. Затем получил нагоняй от отца, узнавшего, что сын переписывается с матерью, и был отправлен проветриться с инспекциями сначала в Смоленск, затем в Первопрестольную. И судя по отсутствию письменных нагоняев, выполнил задание вполне достойно.

После Полтавкой битвы, видимо, озаботившись монастырским окружением, царь отправил своего сына в Дрезден заниматься наукой, учиться европейским манерам и одновременно подготовиться к браку с европейской принцессой.

Связь Романовых с Габсбургами должна была укрепить женитьба царевича на принцессе Шарлотте Кристине Софии Брауншвейг-Вольфенбюттельской (1694–1715), являвшейся родной сестрой супруги наследника австрийского престола. Любопытно, что брачный договор утвердили 19 апреля 1711 года – через день после кончины императора Иосифа I, преемником которого и стал Карл VI – новый родственник российского государя.

Принцесса Шарлотта Кристина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская

Показательно, что по условиям брачного договора принцесса имела право на сохранение лютеранского вероисповедания, причем царь обещал даже построить ей персональную церковь. В дальнейшем переход в православную веру был обязательным условием вступления в брак с представителем Дома Романовых.

В связи с состоявшимся бракосочетанием английский посланник Витворт сообщил из Москвы, что народ «втихомолку ропщет и не может скрыть своего неудовольствия по поводу вероисповедания новобрачной»[29].

Первые два года супруги провели в Европе, причем зачастую вдали друг от друга, поскольку царевич Алексей выполнял поручения своего родителя, касающиеся снабжения русских войск в Померании. Прибыв в Россию, она первые месяцы тоже не видела своего супруга, который отправился наблюдать за постройкой судов на Ладоге.

Вообще, если судить по придворным журналам, вплоть до ссоры с отцом царевич Алексей достаточно деятельно участвовал в государственном управлении, что, правда, негативно отражалось на его семейной жизни. Тем не менее один за другим на свет у супругов появились двое детей – дочь Наталья (1714–1728) и сын Петр (1715–1730). Это первые представители семейства Романовых, в жилах, которых текло 50 % немецкой крови.

Возможно, если бы не кончина принцессы, умершей при родах сына, история России могла бы пойти по-другому.

Царевич Алексей не был принципиальным противником курса на вестернизацию, хотя, в отличие от родителя, ориентировался на Европу не в протестантском (англо-голландском) ее варианте, а, скорее, в католическом (австроитальянском). Здесь многое зависело от личного опыта, поскольку, как показывает практика, россиянам свойственно больше симпатизировать той стране, с которой у них связан первый вояж за границу. Царевича Алексея привязывало к католическому миру и его родство с Габсбургами (через супругу), предполагавшее наличие определенных взаимных политических обязательств.

Частной, но в определенной степени характерной деталью можно считать то, что любовница Алексея Петровича, фактически ставшая после кончины принцессы его гражданской супругой, некая Ефросинья Федорова, упоминается в источниках как крещенная «чухонка», т. е. финка по национальности. Скорее всего, она происходила из угнанных в Россию в ходе боевых действий подданных Шведского королевства, и в этом ее судьба схожа с судьбой Екатерины Скавронской, которая тоже была шведской подданной, хотя и не ясно – эстонкой, латышкой, литовкой или полячкой по национальности.

Поневоле закрадывается подозрение, что царевич Алексей пытался подражать отцу и старался быть ему соратником. Вполне вероятно, что супружеская жизнь с немецкой принцессой не только придала бы ему степенности, но и упрочила положение при Дворе, поскольку в глазах окружающих он обладал тем главным и основным преимуществом, что являлся законным наследником царя-реформатора.

Однако неуравновешенность Петра и интриги мачехи Екатерины Алексеевны, мечтавшей избавиться от пасынка, чтобы протолкнуть на престол своего новорожденного сына Петра Петровича, нервировали царевича, и он стал допускать ошибки, которые постепенно расширяли пропасть между ним и родителем.

Слушая не только Екатерину, но и таких ориентировавшихся на нее придворных, как Меншиков, царь начинал видеть в Алексее не просто противника своих преобразований, но и лидера до поры до времени затаившейся консервативной оппозиции.

В день похорон Шарлотты царь публично вручил сыну письмо, в котором отчитал его за то, что он «не выказывает склонности государственным делам», убеждал исправиться и грозился в противном случае отстранить от наследования престола с перспективой пострижения в монахи[30].

Царевич вполне логично увидел в этом письме-ультиматуме свидетельство триумфа своих возглавляемых Екатериной противников и вместо дальнейшей борьбы предпочел бежать вместе с Ефросиньей в Австрию.

Габсбурги в этот период по ряду причин были заинтересованы в ослаблении России и вполне могли попытаться разыграть карту с беглым царевичем. Однако геополитическая ситуация менялась быстро, и первоначальный энтузиазм у австрийцев быстро угас. Алексея, впрочем, приняли с почетом, но до поры до времени сплавили в Неаполь.

Петр между тем забил тревогу, и вскоре в Австрии появились его эмиссары Петр Толстой и Александр Румянцев (отец будущего полководца). От греха подальше царевича перевели сначала в замок Эренберг в Тироле, а затем – в неаполитанский замок Сент-Эльмо, где его и настигли отцовские эмиссары.

Организовать похищение цесаревича по причине технических сложностей они не рискнули, зато применили психологический прессинг. Алексея убеждали, что Карл VI уже согласен выдать его России, что помощи он ни от кого не дождется. В отчаянии Алексей обратился к шведскому королю Карлу XII, который обещал ему военную помощь. Правда, сам Карл после Полтавы все еще укрывался в Турции и помочь мог только в весьма отдаленном будущем. Да и обнадеживающий ответ его уже не застал адресата.

К решению вернуться в Россию Алексея подтолкнула Ефросинья. Забеременев, она беспокоилась и за будущего ребенка, и за собственную судьбу, тем более что перспективы Толстой рисовал ей весьма мрачные. О выдаче в Россию он говорил как о деле решенном, настаивая, что лучше самим принести повинную голову, обещая прощение, спокойную и обеспеченную жизнь обоим влюбленным сразу, а уж Ефросинье гарантированно. В общем, не устояв перед ее слезами, Алексей решил ехать на родину.

Сначала казалось, что это решение правильное. Царь принял Алексея вполне милостиво, и хотя лишил прав на престол, но объявил прощение, правда, оговорив, что для начала следует признаться во всех ранее имевшихся злодейских замыслах[31].

Алексей рассказал, что действительно многие мечтали о его воцарении, и назвал несколько имен, что привело к открытию двух, говоря по-современному, уголовных дел. По ходу «Суздальского розыска» выяснилось, что об этом мечтала жившая в монахинях бывшая царица Евдокия (инокиня Елена), которая к тому же сожительствовала с приставленным охранять ее майором Глебовым. Майора жестко казнили, хотя собственно к государственной измене все это отношения не имело.

«Московский розыск» установил нечто более серьезное – роль влиятельного чиновника Александра Васильевича Кикина как своего рода вдохновителя кружка, мечтавшего (но далее разговоров не двигавшегося) свергнуть Петра и поскорее посадить на его место Алексея.

Но главный поворот произошел после того, как Ефросинья поведала о замыслах Алексея усесться на престол с помощью австрийцев. На очной ставке царевич, хотя и с оговорками, признал справедливость обвинений. При этом никаких документов о том, что до очной ставки их пытали, не существует. Известно лишь, что Ефросинью до этого допрашивал сам Петр, а царевич мог согласиться с ее показаниями, боясь за возлюбленную, которая к тому же находилась в положении.

В любом случае, самого Алексея после очной ставки решили бить кнутом, что, вероятно, и послужило причиной его смерти, последовавшей 26 июня 1718 года. При этом суд вынес Алексею смертный приговор, который Петр I мог как отменить, так и привести в исполнение[32].

Судьба Ефросиньи Федоровой неизвестна. По одной версии, ее постригли в монахини, по другой – выдали замуж за офицера драгуна. Неизвестна и судьба рожденного ею от Алексея ребенка.

Таким образом расчищался путь к престолу для детей Петра I и Екатерины Скавронской, которые, учитывая происхождение царицы, были русскими только наполовину.

Россия в этот период находилась на пике своего могущества. Весной 1714 года войска князя Михаила Михайловича Голицына (1675–1730) разбили шведов при Лапполе, что открыло дорогу к скорому завоеванию всей Финляндии. В августе еще более значимая победа одержана при Гангуте, где русский галерный флот под непосредственным командованием Петра I и Ф.М. Апраксина уничтожил эскадру шведского контр-адмирала Эреншельда у Гангута. Это сражение считается первой крупной победой в истории Русского флота.

В 1719 году отряд капитана Наума Акимовича Сенявина (?-1738) у острова Эзель выиграл бой против отряда капитан-командора Врангеля. В качестве трофея русским досталось три вражеских корабля.

И наконец, в августе 1720 года у острова Гренгам воевавший на море столь же успешно, как и на суше, М.М. Голицын добился еще одной крупной «виктории», разбив эскадру К.Г. Шеблада. Шведы потеряли 1 линейный корабль, 4 фрегата, 3 галеры и 6 небольших судов. Показательно, что битва происходила на виду у расположившейся неподалеку британской эскадры, которая своим присутствием должна была демонстрировать русским мощь британского флота и как бы «страховать» шведов. Однако присутствие англичан ничего не изменило.

Военное превосходство армии и флота Петра I над противником было очевидным, а если учесть еще и колоссальную разницу в экономическом и демографическом потенциалах, становится очевидным, что война для Швеции абсолютно бесперспективна.

В Стокгольме это понимали, и Карл XII пошел на мирные переговоры с Россией, рассчитывая ценой отказа от Прибалтики и Приневья заключить с Петром Великим союз, после чего получить территориальные компенсации за счет датчан, поляков и немцев.

Идея была весьма перспективной, но внезапная гибель шведского монарха при осаде норвежской крепости Фридрихсгамн спутала все карты.

Сменившая его на престоле сестра Ульрика Элеонора (1688–1741) и ее муж принц Фридрих Гессенский (16761751) пытались продолжить войну и признали свое поражение только после того, как на побережье Швеции начали высаживаться русские десанты.

30 августа (10 сентября) 1721 года подписан Ништадтский мир, по условиям которого Россия получала Восточную Карелию, Приневье, южный берег Финского залива, Эстляндию и Лифляндию. За потерю этих земель Швеции выплачивалась компенсация в 2 миллиона ефимков (1,3 млн руб.), а также предоставлялось право закупать в России беспошлинно на 50 тысяч рублей хлеба ежегодно.

Подчеркивая значение этой победы, 22 октября (2 ноября) 1721 года Петр I провозгласил Россию империей.

Задача получения выхода к Балтийскому морю успешно решена, и по логике императору следовало заняться решением черноморской проблемы. Однако воспоминания о неудачном прусском походе заставили его скептически отнестись к идее новой войны с Турцией. Поэтому вектор экспансии в южном направлении сместили в сторону Персии с перспективой выхода к Индии.

Еще в 1714 году организовали экспедицию князя Александра Бековича-Черкасского (16?? – 1717) против Хивинского ханства. Однако после первых военных успехов русский отряд был заманен в ловушку и предательски уничтожен.

В 1722 году Петр I организовал и лично возглавил Персидский поход, результатом которого явилось покорение зависимых от Персии ханств западного (территория Дагестана и современного Азербайджана) и южного побережья Каспийского моря. По условиям заключенного 12 (23) сентября 1723 года в Петербурге мирного договора в состав империи вошли города Дербент, Баку, Решт, а также провинции Ширван, Гилян, Мазендаран и Астрабад. Это последний крупный военный успех петровского царствования.

Между тем главной проблемой, терзавшей Петра в этот период, стала проблема престолонаследия. Судьба сыграла с ним и его супругой злую шутку. Их сын Петр Петрович, ради которого затевалась вся история с устранением царевича Алексея, умер в 4-летнем возрасте, спустя год после смерти своего сводного брата. Прожив менее суток, умер и еще один сын Павел (1717). Сошли в могилу в младенческом возрасте дочери Екатерина (1707–1708), Наталья (1713–1715), Маргарита (1714–1715) и еще одна Наталья (1718–1725). Ранней смерти избежали лишь две дочери – Анна (1798–1728) и Елизавета (1709–1762).

Принцесса Екатерина Иоанновна

Однако шансы обеспечить им корону выглядели минимальными, поскольку, учитывая и традиции, и масштаб стоявших перед страной задач, очевидно, что идея женского правления не будет с пониманием воспринята подданными. К тому же, если уж на престол стали бы претендовать женщины, гораздо больше прав было у трех дочерей покойного сводного брата и соправителя Петра I Ивана V – Екатерины (16911733), Анны (1693–1740) и Прасковьи (1694–1731), все-таки они старше дочерей Петра и, в отличие от Анны и Елизаветы, рождены в законном браке.

Не имея детей, которым он бы мог передать власть хоть с какой-нибудь легитимностью, и находясь в состоянии тяжелого душевного кризиса, Петр I в 1722 году, уже будучи императором, издал новый закон о престолонаследии, согласно которому царь сам мог подобрать себе преемника, причем не обязательно даже принадлежащего к династии Романовых.

Осознавая ограниченность отпущенного ему судьбой срока, царь-реформатор пытался понять, кто мог бы продолжить его дело, и, не обнаруживая подходящих кандидатур, все больше впадал в отчаяние.

Однако эта личная драма не мешала Петру I вполне рационально подходить к использованию имеющихся у него ресурсов в лице юных царевен, устраивая новые междинастические браки.

В Доме Романовых подобная практика ограничивалась случаем с царевичем Алексеем и принцессой Шарлоттой. Дом Рюриковичей давал в этом отношении больше примеров, последний из которых относился ко временам Ивана Грозного (1530–1584; правил с 1538 г.), когда двоюродная племянница царя княгиня Мария Владимировна Старицкая (1560–1597) в 1573 году вышла замуж за датского принца Магнуса (1540–1583). Этот брак позволил российскому монарху обзавестись союзником в Ливонской войне (1558–1583 гг.), которая, как и война Северная, велась именно за утверждение России на берегах Балтийского моря.

Однако теперь Петр I делал ставку не на Датский королевский дом, доставивший ему немало хлопот в качестве союзника, а на мелкие немецкие княжества.

Подобный подход имел ряд преимуществ, поскольку правители таких княжеств не отягощены чрезмерными амбициями и были покладисты в межконфессиональных вопросах, а родство с ними означало и родство с более влиятельными европейскими династиями.

Первой список вышедших за иностранцев невест открыла вторая по возрасту из русских царевен Анна Иоанновна. В 17 лет ее выдали замуж за герцога Курляндского Фридриха III Вильгельма (1692–1711). Он был старше ее всего на один год, и брак имел все основания стать счастливыми, если бы чрезмерные возлияния на состоявшейся в Санкт-Петербурге свадьбе не подорвали здоровье жениха и он не скончался, немного не доехав до своего дома.

Петр I не слишком переживал из-за случившегося, поскольку Анна Иоанновна стала номинальной правительницей Курляндского княжества, а реальная власть сосредоточилась в руках находившегося при ней в качестве резидента Петра Михайловича Бестужева-Рюмина (1664–1743)[33].

В 1716 году настал черед старшей из царевен Екатерины Иоанновны (1691–1733), супругом которой стал герцог Карл Леопольд Мекленбург-Шверинский (1678–1747). Для него это был уже третий брак, причем ранее молодожен служил Карлу XII, а теперь пытался переориентироваться на русского царя, чтобы усмирить собственное дворянство. Петр I получил то, что хотел, – договор, позволявший ему размещать войска в княжестве Мекленбург-Шверин. Убедившись в ненадежности своего родственника, российский монарх принял сторону местного дворянства и взявшего его под свое покровительство австрийского императора, который в 1719 году отстранил герцога от власти[34].

До 1727 года Мекленбург-Шверин с санкции императора управлялся королем Пруссии Фридрихом Вильгельмом I и ганноверским курфюрстом, королем Англии (с 1714 г.) Георгом I (1660–1727).

Петра I такое положение устраивало, поскольку отношения и с Австрией, и с Пруссией, и с Англией были в указанный период вполне благожелательными, а необходимость держать на севере Германии войска с окончанием Северной войны попросту отпала.

Екатерина, рассорившаяся со своим буйным супругом, в 1727 году вернулась в Россию, где и провела остаток жизни.

Особые планы Петр I связывал с браком своей дочери Анны и герцога Карла Фридриха Гольштейн-Готторпского (1700–1739).

Вместе с Курляндией и Мекленбургом Голштинское герцогство создавало своеобразное (хотя и не сплошное) полукольцо, огибавшее Балтику на юго-востоке и одновременно нависавшее с севера над таким ненадежным союзником, как Речь Посполитая. Кроме того, Голштинское герцогство имело стратегическое значение, находясь между Германией и Данией. Дания же, в свою очередь, контролировала проливы из Северного моря в Балтийское, а также являлась противовесом и вечным соперником Швеции.

Кроме того, Карл Фридрих приходился племянником Карлу XII и его правившей с 1718 года в Швеции сестре Ульрике Элеоноре, что делало его вполне вероятным претендентом на шведскую корону.

Брак состоялся вскоре после окончания Северной войны (1721 г.) и отражал тенденцию к установлению добрососедских русско-шведских отношений. С другой стороны, такой зять стал для Петра I козырной картой, которой он мог крыть ходы своих противников и в Швеции, и в Дании, и в Германии[35].

Естественно, таким зятем царь дорожил, предпочитая игнорировать прохладные отношения между супругами и введя герцога в круг ближайших своих приближенных. В сущности, своими междинастическими браками Петр I обозначил контуры внешней политики, ориентированной на достижение Россией гегемонии в Балтийском регионе, однако последовавшая 28 января (8 февраля) 1725 года смерть царя-реформатора привела к тому, что воплощать эту политику в жизнь довелось уже его преемникам и преемницам.

Петр I превратил Московское царство в Российскую империю. Изменилось не только название государства, изменились его внутренняя суть, идеология и содержание.

Территориально страна расширилась за счет земель Приневья и южного побережья Финского залива, Восточной Карелии и Карельского перешейка, Прибалтики (включая территории нынешней Эстонии и Латвии, без Курляндии), а также территории западного и южного побережья Каспия. Решающее значение имело закрепление на берегах Балтийского моря и, соответственно, обретение возможности развивать полноценные торговые связи с Европой. Закрепление на Каспии могло иметь значение только в перспективе, как возможность проложить своего рода транзитный путь из стран Среднего Востока в Европу. На фоне очевидных внешнеполитических успехов нерешенной оказалась проблема получения выхода к Черному морю, что сохраняло зависимость России от расположения Турции.

Управленческие, административные структуры переоформили в соответствии с принятыми на Западе образцами. Новая система административного деления страны на губернии копировала шведскую систему, включая названия административных единиц (губернии) и должности лиц, их возглавлявших (губернаторы). Система коллегий, пришедшая на смену устаревшей приказной системе, с большей четкостью распределяла полномочия между конкретными ведомствами и с большей эффективностью осваивала выделяемые ресурсы.

В стране благодаря увеличению государственных заказов началось бурное развитие промышленности. Появились новые города, хозяйственные центры. Петербург стал новой столицей империи вместо Москвы, что упростило Петру I задачу по отстранению старой боярской знати от рычагов власти.

Произошло своего рода «освежение» элиты благодаря притоку свежей крови из представителей самых различных слоев общества. Дворянство вотчинное и дворянство поместное, располагавшие, соответственно, наследственными и предоставляемыми за службу земельными владениями, слились в единое сословие, представители которого должны были в обязательном порядке нести военную и гражданскую службу.

«Табель о рангах» дал шанс выходцам из низов обрести личное и потомственное дворянство. Еще одним источником пополнение элиты стали приглашенные на русскую службу иностранные специалисты, а также немецкое (остзейское) дворянство из присоединенных к России Прибалтийских провинций.

Были кардинально реорганизованы вооруженные силы государства. Сухопутная армия стала профессиональной, поскольку личный состав в нее фактически набирался пожизненно, без возможности смены деятельности. В то же время создание такой армии можно считать одним из видов «социального лифта». Некоторые нижние чины выбивались в офицеры, т. е. пополняли собой ряды дворянства. Для «солдатских детей» шансы проделать аналогичный путь выглядели еще более высокими.

Аналогичный и даже с большим успехом путь можно было проделать на морской службе. Флот, созданный Петром I, кардинально изменил расклад сил как минимум на севере Европы. Соответственно, изменилась и роль России в геополитике. Начавшаяся еще при Иоанне Грозном борьба между Московским царством, Швецией и Речью Посполитой за гегемонию на Балтике завершилась однозначной победой России. Более того, Россия начала активно участвовать в немецких делах и, по сути, определять судьбу Европы наряду с такими «великими державами», как Австрия, Франция и Великобритания. Что касается Швеции и Речи Посполитой, то после Северной войны их правильнее бы называть «экс-великими державами», подобными Испании.

Огромные изменения произошли в повседневной, бытовой сфере, а также в сфере культуры. Не только дворянство, но и купечество, мещанство даже на внешнем уровне (одежда, дома, досуг) стали более европейскими. Основная масса населения страны – крестьянство – оказалась слабо затронута этими переменами, но хотя бы через помещиков и чиновников тоже почувствовалоа идущие из-за границы новые веяния.

В царствование Петра I основано около 100 городов и поселений, многие из которых стали важными военными базами, промышленными и экономическими центрами. В культурной и хозяйственной жизни стали играть роль архитекторы, инженеры, ученые.

Одним из последних знаковых распоряжений императора можно считать указ правительствующего Сената от 28 января (8 февраля) 1724 года о создании в Петербурге Академии наук, ставшей главным в стране центром фундаментальной науки.

В целом произошедшие при Петре Великом изменения оказались настолько глубокими и серьезными, что определили весь дальнейший путь развития России.

После событий, которые с определенной натяжкой можно назвать дворцовым переворотом, на престол вступила вдова покойного Екатерина I, которая не была русской по крови и принадлежала к Романовым только через брак с покойным императором.

Пресловутый дворцовый переворот прошел абсолютно бескровно, благодаря тому что поддерживавшему новую государыню петербургскому генерал-губернатору и главнокомандующему гвардией князю Александру Даниловичу Меншикову (1673–1729) удалось сосредоточить верные ему войска в нужное время и в нужном месте, а именно около здания Сената, где решался вопрос о новом монархе.

Боролись две партии. Побежденные объединяли представителей старых дворянских родов, недовольных засильем во властной элите незнатных выдвиженцев и иностранных специалистов, а также слишком стремительным темпом вестернизации. Победители, возглавляемые Меншиковым, на сохранении прежних темпов реформ не настаивали, но вовсе не собирались уступать родовитым аристократам занятые во властной элите позиции.

Вопрос о полном отказе от курса на интеграцию в Европу, собственно, не стоял, хотя характер этой интеграции конкретные представители элиты видели по-разному.

Екатерина I лучше многих других кандидатов подходила для того, чтобы, не свертывая реформы, дать стране и народу передохнуть от измучивших их преобразований. Весьма деятельная по натуре, к концу жизни она страдала от многочисленных болезней и не склонна была слишком интересоваться государственными делами, передоверив их А.Д. Меншикову.

Екатерина I

Князь А.Д. Меншиков

Организованная «светлейшим» расправа над не симпатичными ему сановниками в лице Петра Андреевича Толстого (1645–1729) и Антона Эммануиловича Девиера (1682?-1725) с точки зрения расстановки политических сил также не имела значения, поскольку не затрагивала интересов ни «старой», ни «новой» знати.

Скудные данные, которые подданные имели о новой государыне, при очевидной нехватке у нее легитимности, были, скорее, на пользу императрице. За свое двухлетнее правление она не успела наделать особых ошибок, которые подорвали бы престиж России на международной арене, но зато заключила ставший во многом судьбоносным союзный договор с Австрией, известный под названием Венского (6 августа 1726 г.).

Обсуждение этого договора началось еще в 1724 году при жизни Петра Великого, а главным его лоббистом стал вице-канцлер Андрей Иванович Остерман (1687–1747), после Ништадтского мира фактически «руливший» дипломатическим ведомством.

Вице-канцлер А.И. Остерман

«1-я статья договора провозглашала вечную дружбу двух стран, готовых совместно бороться за поддержание мира в Европе.

Во 2-й статье говорилось о присоединении России к испано-австрийскому союзу и обязательстве оказывать помощь Австрии против агрессоров: „…наступательную войну объявить и против оного с общего согласия оружием выступить, и с ним мира не учинить и не заключить, разве по поправлению обид и вреда и с совершенного соизволения Его Цесарского Католического Величества“.

3-я статья возлагала аналогичные обязательства на Австрию, причем Карл VI Габсбург и его преемники брали на себя „гарантию всех государств, провинций и областей, от Ея Величества Всероссийской в Европе владеемых“.

4-я статья впервые в дипломатической практике устанавливала правило взаимных консультаций послов союзников при иностранных дворах.

5-я статья обязывала стороны не укрывать мятежников, что было актуально для России в свете истории царевича Алексея, а для Австрии – в свете тех заигрываний, которые Петр I на протяжении ряда лет вел с Ференцем Ракоши.

6-я статья определяла численность вспомогательных корпусов, которые следовало отсылать на помощь союзнику, – по 20 000 пехоты и 10 000 кавалерии с обеих сторон.

7-я статья предусматривала создание общего военного совета в случае ведения совместных боевых действий.

8-я статья оговаривала размещение российского флота во всех портах и гаванях Австрии и Испании.

Статьи с 9-й по 12-ю касались перспектив присоединения к договору Речи Посполитой или Саксонии, управляемых Августом II, мира между Швецией и Речью Посполитой, а также поддержки прав опекаемого Россией герцога Голштинского»[36].

Российско-австрийский альянс, с небольшими изменениями и перерывами просуществовавший до Крымской войны (1853–1856 гг.), является объектом критики со стороны многих историков и публицистов, причисляющих себя к патриотам, поскольку, по их мнению, заставил Россию неоднократно проливать кровь за абсолютно чуждые ей интересы. Для оспаривания этого тезиса имеет смысл хронологически пройти вперед, подведя своего рода баланс этого союза.

Отметим основные моменты:

– В 1733–1735 годы Россия и Австрия совместными усилиями разгромили поддерживаемого Францией претендента на польский престол Станислава Лещинского и укрепили свое влияние в Речи Посполитой. Баланс, одинаково выгодный обеим державам.

– В 1735–1739 годы Россия совместно с Австрией вела борьбу против Турции. После ряда поражений Австрия заключила сепаратный мир, уступив противнику Турцию. Россия, оставшись в одиночестве, также заключила мир в Белграде, получив небольшой выход к Азовскому морю, что не соответствовало принесенным жертвам, но все же свидетельствовало о победе. Таким образом, Австрия в любом случае оттянула на себя часть вражеских сил, так что баланс можно признать, скорее, положительным для России.

– В 1741–1743 годы, ведя войну с Францией, Австрия помешала Парижу оказать помощь своим шведским союзникам. В результате к России присоединена значительная часть Финляндии.

– В 1747 году русский корпус В.А. Репнина совершил поход на Рейн на помощь австрийцам. Прибытие русского корпуса склонило Францию к заключению Ахенского мира. В боевых действиях корпус не участвовал, но сам факт того, что русские войска продвинулись до западных границ Германии, способствовал укреплению престижа державы Романовых. Баланс, одинаково выгодный для обеих империй.

– В 1757–1761 годы Россия в союзе с Австрией участвовала в войне против Пруссии. Несмотря на одержанные победы, территориальных приращений Россия не получила. Хотя винить в этом следует не Австрию, а добровольно отказавшегося от всех завоеваний Петра III. При этом, по итогам войны, Россия смогла позиционировать себя в качестве желательного союзника как перед Австрией, так и перед Пруссией, что впоследствии дало хорошую возможность играть на австро-прусских противоречиях. Австрия, со своей стороны, благодаря союзу с Россией ограничила территориальные амбиции Пруссии. Так что баланс, тоже одинаково выгодный для обеих империй.

– В 1787–1790 годы Австрия совместно с Россией вела еще одну войну против Турции. Для Австрии эта война закончилась незначительными территориальными приращениями, для России – окончательным утверждением в Северном Причерноморье. Баланс с очевидным преимуществом для России.

– В 1772, 1793 и 1795 годы Россия и Австрия участвовали в трех разделах Речи Посполитой, получив примерно равные территориальные приращения. Баланс, одинаково выгодный для обеих империй.

– В 1799 году русская армия очистила от французов большую часть Италии, но пользу от этих побед получила именно Австрия, фактически подставившая войска Суворова под удар неприятеля в Швейцарии. Возмущенный Павел I разорвал альянс с Австрией и начал сближение с Наполеоном. Баланс в пользу Австрии.

– В 1805 году Россия в союзе с Австрией вступила в войну с Наполеоном, закончившуюся поражением при Аустерлице. Баланс нейтральный, поскольку оба союзника проиграли противнику на поле боя. Альянс прекратил свое существование до 1813 года.

– В 1813–1815 годы Россия и Австрия вели совместную вооруженную борьбу против наполеоновской Франции и тайную дипломатическую борьбу друг с другом. Территориальная и политическая прибыль, полученная Австрией, несколько превышала прибыль, полученную Россией.

– В 1815–1849 годы Россия и Австрия совместно с Пруссией находились в геополитическом противостоянии с Францией и Англией, по отдельным вопросам предавая союзников и сближаясь с противниками. Такое недружелюбное партнерство тем не менее способствовало внешне– и внутриполитической стабильности обеих империй.

Подводя общие итоги, можно сказать, что союз двух империй в XVIII веке в большей степени выгоден России, которая еще только утверждалась в статусе великой державы. В следующем столетии, когда этот статус уже не подвергался никакому сомнению, а империя Габсбургов дряхлела из-за внутренних противоречий, в альянсе с Санкт-Петербургом были больше заинтересованы венские политики. Так или иначе, русско-австрийский союз обеспечивал определенную стабильность в Европе и сам по себе был относительно стабильным на фоне других стремительно создававшихся и столь же стремительно распадавшихся альянсов.

Подводя итоги краткого правления Екатерины I, стоит отметить, что во внутренней политике наибольшее значение имело учреждение в 1726 году Верховного тайного совета. Само по себе это событие административной истории можно считать начальным пунктом в растянувшемся на десятилетия процессе добровольной передачи части управленческих функций от самодержца имперской бюрократии.

Передоверив «верховникам» дела управления, императрица довольно активно продолжала петровские начинания только в сфере, касающейся его любимого детища – флота. По инициативе Екатерины I организована и знаменитая экспедиция Витуса Беринга (1681–1741), сыгравшая огромную роль в освоении Сибири и Дальнего Востока[37]. Кончина Екатерины I, последовавшая 6 (17) мая 1727 года, также не изменила выбранный еще Петром I курс в сторону большей интеграции с Европой, однако по ряду чисто субъективных причин привела к событиям, которые поставили этот курс под сомнение. И главной из этих причин можно считать снова вставший на повестку дня вопрос о престолонаследии.

Особа без роду и племени, но обладавшая вполне здравым женским умом, Екатерина I ни по своим знаниям, ни по интеллекту, ни по кругозору не подходила для роли правительницы огромного государства. Ее появление на престоле – результат чистой случайности, временного компромисса соперничавших партий, заинтересованных в сохранении проложенного царем-преобразователем курса.

Сопровождая супруга в поездках и походах, будучи на бытовом, семейном уровне самым близким к нему человеком, она была в курсе его дел, но не имела никаких собственных взглядов на политические, административные, экономические вопросы.

И вполне естественно, что, взойдя на престол, она передоверила решение этих вопросов соратникам покойного мужа, которые тоже действовали в русле петровских заветов.

Самой Екатерине оставалась лишь скромная роль арбитра, призванного урегулировать конфликты между петровскими соратниками, и с этой задачей она относительно успешно справлялась.

Проводя почти все свое время в развлечениях, вдовствующая императрица словно пыталась заполнить душевную пустоту, образовавшуюся с кончиной супруга, а само пребывание на престоле являлось лучшей гарантией ее собственной личной безопасности.

По сути, все правление Екатерины I – лишь своего рода тайм-аут, краткая передышка, необходимая для того, чтобы народ и элита могли передохнуть и осознать место России в изменившемся мире, осознать сложность задач, взваленных на себя вместе с имперским бременем.

Эта передышка была не топтанием на месте. Россия закрепляла свои позиции в Европе, как продолжая расширять сферы влияния (Курляндский конфликт), так и зафиксировав определенные геополитические приоритеты своим альянсом с Австрией.

Ориентация на Запад не означала отказа от расширения и продвижения на Востоке, что подтверждается экспедицией Беринга.

Француз Маньян писал: «…кончина царицы заставляет проливать слезы единственно ее детей. Всеобщей скорби она не вызвала».

Народ действительно не успел толком узнать государыню, которой повиновался без малого в течение двух лет и деяния которой почти не отразились на его повседневной жизни, если не считать, что чрезвычайные повинности и войны как-то незаметно ушли в прошлое. Страна словно передохнула и оглянулась, перед тем как продолжить движение по предназначенной ей дороге.

Перед самой своей кончиной министр находившегося в Петербурге и являвшегося членом Верховного тайного совета герцога Карла Фридриха Голштинского, его главный министр и секретарь Геннинг Фридрих Бассевич (1680–1749) составил завещание, подписанное от имени тяжело больной царицы ее дочерью Елизаветой Петровной. Интересно, что содержание завещания противоречило интересам и самой Елизаветы Петровны, и патрона Бассевича герцога Голштинского, которые также имели определенные виды на трон Российской империи. Ведь и Елизавета Петровна, и ее сестра Анна, супруга герцога Голштинского, – дочери Петра Великого и Екатерины I. Однако престол умирающая решила оставить не им, а Петру – сыну царевича Алексея[38].

Подобное решение представляет интерес не только с исторической, но и с психологической точки зрения, поскольку главным его инициатором стал «полудержавный властелин» А.Д. Меншиков, вместе с Екатериной сыгравший не последнюю роль в событиях, приведших к гибели царевича Алексея.

Вероятно, Меншиков убедил Екатерину, что таким образом она, стоя на пороге вечности, хотя бы частично искупит вину перед загубленным пасынком. Сам же Меншиков, помимо искупления вины, руководствовался и чисто меркантильным интересом, добившись включения пункта, по которому Елизавета и Анна, а также «правительство администрации» должны способствовать заключению брака между будущим императором и одной из дочерей «светлейшего».

Разумеется, корыстный интерес Меншикова слишком очевиден, чтобы умирающая императрица его не заметила, однако напоминание о несчастном царевиче все же сыграло решающее значение. Относительно же «светлейшего» Екатерина I, стоя на пороге вечности, могла исходить из того, что он должен сам разбираться со своими плутнями.

Так или иначе, при некотором недоумении придворных партий, но при очевидном одобрении «старой знати» на престол вступил 11-летний царевич, выглядевший в глазах окружающих как представитель консервативной допетровской традиции. А тот факт, что по крови он наполовину немец, не имел в их глазах никакого значения.

Петр II

Имя, полученное при восшествии на престол – Петр II, – казалось, должно подчеркивать преемственность политического курса, однако в глазах окружающих новый монарх словно бы воплощал те старорусские традиции, ради которых, как считалось, погиб его батюшка.

Образование Петра II было весьма поверхностным, поскольку он рос без родителей, а воспитатели не имели ни возможности, ни желания противодействовать его капризам. Среди воспитателей особым влиянием пользовался уже упоминавшийся дипломат Андрей Иванович Остерман, личность которого на протяжении последующих 14 лет в глазах русских сановников будет воплощать пресловутое «засилье» немцев в государственном управлении. Уроженец Вестфалии, он начинал службу секретарем у известного флотоводца датчанина Корнелия Крюйса (1655–1727), позже перешел на работу в Посольскую канцелярию и как дипломат отлично проявил себя на Аландском (1718–1719 гг.) и Ништадтском (1721 г.) мирных конгрессах. С 1725 года занимал пост вице-канцлера. Современники дружно отмечали его «искушенность» в интригах и его привычку заболевать во время очередного политического кризиса.

Именно как человек «искушенный», Остерман избежал соблазна использовать свое влияние для борьбы с самым могущественным на тот момент политиком – Меншиковым, хотя и старался очень аккуратно настраивать молодого императора соответствующим образом.

Князь И.А. Долгорукий

Избалованный и капризный юный монарх сам двигался в нужном направлении, поскольку тяготился опекой «светлейшего» и окружал себя враждебными к нему представителями «старой знати». Отсутствие семейного тепла Петр II пытался компенсировать в дружеской компании, а самым главным его другом стал князь Иван Алексеевич Долгорукий (1708–1739), который был старше юного монарха на шесть лет. Родственники фаворита не преминули просветить Петра насчет прав на трон, а также относительно виновников трагической смерти его родителя[39].

Некоторое время при Дворе активно обсуждалась возможность женитьбы царя на собственной тетке Елизавете Петровне, что, как многим казалось, могло бы способствовать примирению стоявших за ними представителей «старой» и «новой» знати. Однако, помимо того, что она на шесть лет старше своего жениха, подобный брак между близкими родственниками не мог быть благословлен Православной церковью.

Став императором, Петр II поселился в доме Меншикова и 25 мая 1727 года обручился с его дочерью, получившей титул «Ее императорское высочество» и годовое содержание в 34 тысячи рублей. При этом «светлейший» подготовил два указа, расположивших подданных в пользу государя – о прощении недоимок и освобождении сосланных на каторгу за неуплату налогов. Также незначительно смягчилось Уложение о наказаниях, отменена подать с каждого прибывшего воза, хотя потерянная казной сумма вернулась за счет малозаметного повышения налогов с продажи спиртного.

Гораздо больше порадовала крестьян практика взимания недоимок, производившаяся теперь с помещиков, а также управляющих казенными поместьями.

Купцы были довольны снижением пошлины на вывоз товаров за границу и полной отменой сибирского пушного торга.

Но основной поток милостей пролился на представителей элиты. Звания фельдмаршала получили представители «старой знати» Иван Юрьевич Трубецкой (1667–1750) и Василий Владимирович Долгорукий (1667–1746), а также чуждый аристократии наемник Бурхардт Христофор Миних (1683–1767), который в последующие 13 лет будет играть в армии столь же заметную роль, что и Остерман в дипломатии, Меншиков же получил высшее в русской армии звание генералиссимуса.

Получив со вступлением на престол возможность проводить время на балах и охотах, за четыре месяца Петр II только один раз побывал на заседании Верховного тайного совета. Однако противники «светлейшего» через Ивана Долгорукого постоянно доводили до него сведения о злоупотреблениях Александра Даниловича.

Летом 1727 года произошел небольшой вооруженный конфликт, получивший громкое название войны за курляндское наследство. Этот конфликт вызван не столько соперничеством великих держав, сколько личными амбициями Меншикова и Морица Саксонского (1696–1750).

Толчком к кризису стало предложение руки и сердца, сделанное герцогине Курляндской Анне Иоанновне внебрачным сыном короля Польши и курфюрста Саксонии Августа Сильного (1670–1733) графом Морицем Саксонским (16961750). Герцогиня и ландтаг выразили согласие, однако Россия, Австрия и Пруссия усмотрели в происходящем происки французского короля, на службе которого находился жених.

Впрочем, возможно, планы Морица и увенчались бы успехом, если бы силовое противодействие им не оказал Меншиков, сам мечтавший о герцогском титуле, хотя, вероятно, и не совсем продумавший механизм его получения. В результате Курляндию заняли русские войска под командованием генерала Петра Петровича Ласси (1678–1751), а граф Мориц был вынужден не просто отказаться от своих замыслов, но и спасаться бегством. Ситуация вернулась к исходной точке, когда политика Курляндии определялась в Петербурге, хотя и с учетом пожеланий Берлина, Вены, а иногда и Варшавы[40].

Меншиков, независимо от мотивов, которыми он руководствовался, объективно все же поработал на благо своей Родины, поскольку утверждение графа Морица на герцогском престоле в наибольшей степени было выгодно враждебной на тот момент Франции. Более того, как человек достаточно честолюбивый, Мориц, даже независимо от рекомендаций из Парижа, постарался бы усилить в Курляндии польское влияние, что в свете последующих русско-польских конфликтов могло иметь самые неблагоприятные последствия[41].

Тем не менее при Дворе многие оценили случившееся как вредную авантюру, внушив такое же мнение императору. Отношения Петра II и Меншикова испортились окончательно, после того как «светлейший» стал слишком назойливо контролировать личные расходы государя, а также из-за нежелания царя жениться на дочери генералиссимуса.

В результате в начале сентября 1727 года Меншиков попал в опалу, лишен всех званий, имущества и отправлен в Сибирь вместе со всем семейством.

Начался второй период краткого правления Петра II, в котором многие историки видят некую попытку свертывания петровских преобразований. Подобная оценка, в сущности, базируется на одном факте переезда Двора и государственных органов из Санкт-Петербурга в Москву, что, впрочем, изначально объяснялось необходимостью проведения коронации в Первопрестольной.

Еще одним подтверждением могут служить изменения в составе Верховного тайного совета. После опалы П.А. Толстого и А.Д. Меншикова, отъезда в 1728 году на родину герцога Голштинского и кончины генерал-адмирала Федора Матвеевича Апраксина (1661–1728) вакантные места заняли отец и дядя царского фаворита Алексей Григорьевич Долгоруков (?-1734), фельдмаршал В.В. Долгоруков, еще один представитель клана Василий Лукич Долгоруков (1670–1739)и представитель другого именитого семейства фельдмаршал Михаил Михайлович Голицын (1675–1730)[42].

Альянс Голицыных и Долгоруковых давал преимущество родовитой старомосковской аристократии, но все перечисленные ее представители в той или иной степени тоже являлись «птенцами гнезда Петрова», людьми прагматичными и понимали невозможность полного отказа от петровских реформ.

Фельдмаршал М.М. Голицын

Даже освобождение из монастырского заключения первой нелюбимой жены Петра Великого Евдокии Лопухиной (1669–1731) не столько политический жест юного государя, сколько обычный человеческий жест внука, позаботившегося о своей бабушке.

Петр II просто не имел четкой политической программы по причине юного возраста, и этот факт следует учитывать, говоря о событиях его царствования.

25 марта 1728 года в Успенском соборе Московского Кремля состоялась первая в истории императорской России коронация, ставшая образцом для последующих аналогичных церемоний. И здесь же, в Москве, Петра II постигла тяжелая утрата: умерла его любимая сестра Наталья (1714–1728).

Тем временем из утратившего свой столичный статус Петербурга разбегались жители, строительство новых судов прекратилось, а старые корабли гнили у причалов.

Участились разбои на больших дорогах. Утратили всякий страх взяточники и казнокрады.

Саксонский посланник Лефорт сравнивал Россию с кораблем, который носится по воле ветров, а капитан и экипаж спят или пьянствуют: «Непостижимо, как такой обширный механизм может действовать без всякой помощи и усилий со стороны. Всякий стремится только свалить с себя тяжесть, никто не хочет принять на себя ни малейшей ответственности, все жмутся в сторонке… Огромная машина пущена наудачу; никто не думает о будущем; экипаж ждет, кажется, первого урагана, чтобы поделить между собой добычу после кораблекрушения»[43].

На этом фоне наблюдалось нечто, напоминавшее либерализацию самодержавия. В недавно отвоеванной у шведов Лифляндии восстановлен Сейм, Украина, управлявшаяся после ареста в 1724 году заподозренного в измене Павла Леонтьевича Полуботка (1660–1724) Малороссийской коллегией, снова получила собственного гетмана – им стал Данила Павлович Апостол (1654–1734). Медленно, но снижались объемы денежных повинностей и количество пожизненно призываемых под ружье рекрутов.

В апреле 1729 года ликвидирован Преображенский приказ, аналог тайной полиции, выполнявший также функции и карательного органа. Этот шаг, видимо, связан с тем, что именно Преображенский приказ в 1717–1718 годах занимался делом царевича Алексея.

Список общегосударственных ведомств также сократился из-за упразднения курировавшего городское самоуправление Главного магистрата, замененного на располагавшую меньшими полномочиями Ратушу.

Во внешней политике Россия продолжала выступать как великая держава.

Приверженность союзу с Австрией объяснялась тем, что по материнской линии Петр II – племянник императора Карла VI Габсбурга (1685–1740; правил с 1711 г.). Отношения с Францией и Англией оставались прохладными, а отношения с Речью Посполитой были испорчены пресловутой войной за курляндское наследство.

Отношения с Данией, напротив, значительно потеплели, что объяснялось воинственными реваншистскими настроениями, господствовавшими во враждебном обоим государствам Стокгольме.

На Востоке велись постоянные споры с Китайской империей Цин, правительство которой претендовало на обладание всей южной частью Сибири, вплоть до Тобольска.

Однако заключенный 21 октября 1727 года опытным дипломатом Саввой Лукичем Рагузинским (1669–1738) Кяхтинский договор способствовал урегулированию конфликтов.

В 1729 году завершилась Первая Камчатская экспедиция Витуса Беринга, обследовавшая побережье Охотского моря.

Обозревая все эти события, легко убедиться, что не происходило никакого свертывания петровских реформ и никакого подстраивания российской внешней политики под чуждые стране интересы. Определенная стратегия в действиях монарха могла обозначиться позже, пока же 14-летний император проводил большую часть своего времени на балах и охотах. Избавившись от Марии Меншиковой (1711–1729), юный император увлекся 17-летней сестрой своего фаворита Екатериной (1712–1747), которая вскоре и стала именоваться царской невестой. Однако внутри клана Долгоруковых не было единства, а самый влиятельный из сановников А.И. Остерман и любимая тетка Елизавета Петровна пытались открыть императору глаза на их злоупотребления[44].

Тем не менее 30 ноября 1729 года состоялась помолвка Петра II и Екатерины Долгорукой. Их бракосочетание назначили на 19 января 1730 года.

Е. Долгорукова

За две недели до этого император принимал парад, посвященный водоосвящению на Москве-реке. По возвращении домой у него начался жар, вызванный оспой. В первом часу ночи с 18 на 19 января 1730 года (как раз в день своей запланированной свадьбы) Петр II скончался. Пытаясь спасти позиции своего клана, Иван Долгорукий составил фальшивое завещание, согласно которому покойный якобы передавал престол своей невесте. Выскочил на улицу с кликом: «Виват императрица Екатерина II Алексеевна!», и его немедленно арестовали. По иронии истории через 32 года в России появится императрица, носящая точно такое же имя. Но в январе 1730 года, по причине отсутствия официально назначенного наследника престола, Верховному тайному совету пришлось озаботиться поиском подходящих кандидатов и кандидаток. В результате выбор «верховников» пал на герцогиню Курляндскую Анну Иоанновну, на правление которой, как считается, и пришелся пик пресловутого «немецкого засилья».

После кончины Петра Великого казалось, что у России имеется два возможных сценария развития – дальнейшая вестернизация и интеграция в Европу либо возврат к изоляционизму.

На самом деле эта альтернатива была кажущейся. Даже возврат к практикам бывшего Московского царства означал бы одновременно и возврат к методам времен Алексея Михайловича и Федора Алексеевича, т. е. не к изоляционизму как таковому, а к более осторожным и медленным темпам вестернизации с несколько иными приоритетами, когда экономические и административные инновации заимствовались не у самых передовых стран Европы (Англии и Голландии), а у такого аутсайдера, как Речь Посполитая или у известной своим консерватизмом Австрии.

Петр II является самой загадочной фигурой, если говорить о его предпочтениях по отношению к внешнему миру и вопросам модернизации. Вообще, о политических предпочтениях этого самодержца можно судить только по одному акту его царствования – переносу столицы из Санкт-Петербурга в Москву, – что в глазах современников действительно воспринималось как разворот в сторону прежней Старой Руси. С другой стороны, нельзя просто отмахнуться от того факта, что именно Петр II – первый царь, в жилах которого русская кровь смешалась с иноземной немецкой; кровь Романовых с кровью Габсбургов.

Все его краткое правление наполнено борьбой придворных партий, и тот же переезд столицы в Москву вполне можно трактовать как ситуативное решение, проведенное кланом Долгоруких с вполне конкретной целью – вернуть центр государственного управления в город, где старая русская аристократия чувствовала себя более уверенно и комфортно.

В любом случае, подлинные замыслы Петра II должны были проявиться позже, только с достижением им совершеннолетия, не говоря уж о том, что до этого момента они могли постоянно меняться и корректироваться. Судьба распорядилась так, что до совершеннолетия он не дожил, а все рассуждения о его возможном политическом курсе обречены оставаться в сослагательном наклонении.

Великий русский прозаик, поэт, драматург и очень сильно недооцененный историк Александр Сергеевич Пушкин писал: «По смерти Петра I движение, переданное сильным человеком, все еще продолжалось в огромных составах государства преобразованного. Связи древнего порядка вещей были прерваны навеки; воспоминания старины мало-помалу исчезали. Народ, упорным постоянством удержав бороду и русский кафтан, доволен был своей победою и смотрел уже равнодушно на немецкий образ жизни обритых бояр. Новое поколение, воспитанное под влиянием европейским, час от часу более привыкало к выгодам просвещения. Гражданские и военные чиновники более и более умножались; иностранцы, в то время столь нужные, пользовались прежними правами; схоластический педантизм по-прежнему приносил свою неприметную пользу. Отечественные таланты стали нередко появляться и щедро были награждаемы. Ничтожные наследники северного исполина, изумленные блеском его величия, с суеверной точностию, подражали ему во всем, что только не требовало нового вдохновения. Таким образом, действия правительства были выше собственной его образованности и добро производилось не нарочно, между тем как азиатское невежество обитало при дворе»[45].

Пожалуй, в наибольшей степени это суждение относится к 10-летнему царствованию императрицы Анны Иоанновны, которое в работах некоторых историков предстает чуть ли не временем массового террора, символом которого стали слова, произносимые при аресте лица, заподозренного в государственном преступлении: «Слово и дело». В то же время народ в повседневной жизни не имел причин считать эту государыню более суровой по сравнению с преемниками и предшественниками. Несмотря на обилие немцев у трона, внешняя политика Анны Иоанновны была вполне национально ориентированной и способствовала укреплению международного положения российской державы.

Овдовев и оставшись в Курляндии, Анна вечно нуждалась в деньгах, получая финансовую помощь из Петербурга. После пресловутой войны за курляндское наследство (1727 г.) денежное содержание урезали, а находившегося при ней на положении не только посланника, но и гражданского мужа П.М. Бестужева-Рюмина отозвали на родину.

Его место занял 28-летний курляндский дворянин Эрнст Иоганн Бирон (1690–1772), девятью годами ранее поступивший на службу в канцелярию Анны Иоанновны, а затем управлявший одним из ее имений. По одной из версий, от этой связи появился на свет Карл Эрнст – законный сын фаворита.

Судьба Анны резко изменилась после смерти Петра II, когда из номинальной правительницы скромного прибалтийского герцогства она превратилась в самодержавную правительницу обширной империи…

Судьба Российского престола решалась 19 января 1730 года на заседании Верховного тайного совета с участием Г.И. Головкина, двух братьев Голицыных и четырех представителей клана Долгоруких, остановившихся, в конце концов, на Анне[46].

В пользу такого решения говорили два довода. Во-первых, она принадлежала к старшей, по отношению к потомству Петра Великого, ветви династии, во-вторых, не имела в России и за ее пределами никакой реальной опоры, а потому полностью зависела от воли «верховников», рассчитывавших ограничить власть монарха в свою пользу.

Фактически речь шла об установлении аристократического правления, базировавшегося на хрупком единстве представителей «старой знати».

В качестве гарантии сохранения своей власти члены Верховного тайного совета составили т. н. «Кондиции», подписание которых было обязательным условием вступления Анны Иоанновны на престол.

До ее прибытия в Первопрестольной состоялись собрания членов Сената, Синода, генералитета и высшего чиновничества, по ходу которых большая часть участников выступали за сохранение самодержавия, что объяснялось боязнью усиления родовитой аристократии. Наряду с этим оглашались проекты создания парламента по английскому или шведскому образцу, выборов монарха, как в Речи Посполитой.

364 человека высказались за создание выборного «Вышнего правительства» из 21 человека с введением выборности сенаторов, губернаторов и президентов коллегий.

При этом сторонники столь либерального проекта выступали за ликвидацию Верховного тайного совета, что фактически означало раскол среди противников самодержавия.

Сторонники абсолютизма, напротив, консолидировались, организовав целый ряд делегаций, которые посетили прибывшую в Москву Анну Иоанновну и заверили ее, что «Кондиции» ни в коей степени не отражают чаяний российского дворянства.

Императрица Анна Иоанновна

25 февраля 1730 года в Лефортовском дворце в присутствии членов Верховного тайного совета представители дворянской делегации из 800 человек зачитали Анне Иоанновне прошение, в котором говорилось, что в Кондициях «…заключаются обстоятельства, заставляющие опасаться впредь для народа событий неприятных, которыми враги Отечества могут воспользоваться».

Тотчас прибыла еще одна делегация с просьбой «соизволить собраться всему генералитету, офицерам и шляхетству по одному или по два от фамилий, рассмотреть и все обстоятельства исследовать, согласно мнениям по большим голосам форму правления государственного сочинить». Сторонники «верховников» из числа гвардейских офицеров стали угрожать делегатам расправой, после чего Антиох Кантемир (1708–1744) зачитал еще один документ с просьбой: «…всемилостивейше принять самодержавство таково, каково ваши славные и достохвальные предки имели, а присланные к Вашему Императорскому Величеству от Верховного совета и подписанные Вашего Величества рукою пункты уничтожить»[47].

Статский советник Маслов принес Анне Иоанновне «Кондиции», которые она публично разорвала, а на следующий день приняла присягу как самодержавная правительница.

Кары, обрушившиеся на главного радетеля аристократического правления Дмитрия Михайловича Голицына (16651737) и клан Долгоруких стали прологом к репрессиям, которым на протяжении своего царствования Анна Иоанновна подвергала тех, кто дерзал как-то ограничить ее полномочия.

События, связанные с восшествием на престол Анны Иоанновны, некоторые исследователи и публицисты трактуют как предпринятую аристократией попытку ограничения самодержавия, которая, в случае успеха, в перспективе могла бы привести к трансформации монархии абсолютной в монархию конституционную.

Анна Иоанновна разрывает «Кондиции»

Обоснованность подобных утверждений нельзя считать бесспорной, поскольку борьба между монархом и аристократией отнюдь не всегда вела к торжеству конституционализма, вырождаясь, например, в случае Польши, в анархию, заканчивающуюся распадом государственности.

Однако весьма неоднозначные результаты самодержавного правления Анны Иоанновны создают почву для рассуждений об «утраченном историческом шансе»…

Разорвав «Кондиции», императрица занялась укреплением самодержавной власти, упразднив Верховный тайный совет. Ведение текущих государственных дел возложили на новую структуру – Кабинет министров, в который вошли два более осторожных «верховника» Г.И. Головкин и А.И. Остерман, а также А.М. Черкасский и Президент Военной коллегии фельдмаршал Б.Х. Миних.

Наиболее влиятельным человеком при Дворе стал фаворит императрицы Э.И. Бирон, без согласования с которым не принималось ни одно важное решение. На ответственные должности все чаще назначались немцы из числа уроженцев остзейских (прибалтийских) губерний и Финляндии.

Э.И. Бирон

Несмотря на закрепившуюся за Анной Иоанновной репутацию жестокой правительницы, репрессии, имевшие место в ее царствование, почти не отражались на повседневной жизни народа и били в основном по представителям высших слоев элиты. Иностранные мемуаристы описывали ее, скорее, доброжелательно. Характерен отзыв испанского дипломата герцога де Лириа: «Императрица Анна толста, смугловата, и лицо у нее более мужское, нежели женское. В обхождении она приятна, ласкова и чрезвычайно внимательна. Щедра до расточительности, любит пышность чрезмерно, отчего ее двор великолепием превосходит все прочие европейские. Она строго требует повиновения себе и желает знать все, что делается в ее государстве, не забывает услуг, ей оказанных, но вместе с тем хорошо помнит и нанесенные ей оскорбления. Говорят, что у нее нежное сердце, и я этому верю, хотя она и скрывает тщательно свои поступки. Вообще могу сказать, что она совершенная государыня…»[48].

Тем не менее мрачным символом эпохи стала созданная в 1730 году Канцелярия тайных розыскных дел, ставшая своеобразной преемницей Преображенского приказа. Легкомысленные слова или даже жесты давали доносчикам повод произнести страшное: «Слово и дело», после чего обвиненный попадал в застенки, из которых лишь очень немногие могли вырваться на свободу.

Общее число казненных за десять лет царствования определяется примерно в одну тысячу человек, число сосланных – примерно в двадцать тысяч.

В какой-то степени суровый характер царствования способствовал снижению уровня злоупотреблений, во всяком случае, Россия перестала напоминать носящийся по воле волн корабль.

В 1731 году отменен указ о единонаследии, запрещавший раздробление дворянских имений, а обязательная бессрочная служба дворян ограничена 25 годами[49].

Во многих вопросах императрица явно следовала стопами Петра Великого.

Осенью 1731 года в Санкт-Петербург возвратилась гвардия, а 15 января 1732 года прибыла и сама императрица, и на следующий день устроили торжественный въезд. Парадное шествие двигалось по Артиллерийской улице (ныне – Литейный пр.), Невскому проспекту и завершилось в Исаакиевском соборе, у Адмиралтейства.

Любимое детище Петра Великого вернуло, таким образом, свой столичный статус.

21 июля 1730 года издан именной указ «О содержании галерного и корабельного флотов по регламентам и уставам», предусматривавший строительство новых судов.

В 1732 году корабли начали регулярно выходить в море на учения, дабы «иметь сие и людям обучение, и кораблям подлинной осмотр, ибо в гавани такелаж и прочее повреждение невозможно так осмотреть, как корабль в движении». Тогда же под председательством вице-канцлера А.И. Остермана учреждена Воинская морская комиссия, сформулировавшая первую военно-морскую доктрину России, реорганизовавшая управление и принявшая решение о восстановлении закрытого в 1722 году Архангельского порта с созданием для строительства военных судов Соломбальской верфи.

Не оказалась забыта и армия. Для подготовки офицерских кадров в 1732 году открыт Сухопутный шляхетский корпус. Гвардия пополнилась двумя новыми полками – пехотным Измайловским и лейб-гвардии Конным.

Суровый Миних, бывший главным инициатором военных реформ, успешно занимался укреплением южных границ России, страдавших от набегов крымских татар.

В 1733 году грянула т. н. война за польское наследство (1733–1735 гг.), причиной которой стало стремление действовавших в унисон России и Австрии посадить на польский престол сына недавно умершего Августа Сильного курфюрста Саксонии Августа III. Франция выдвинула собственного кандидата – Станислава Лещинского, в 1704–1709 годах уже занимавшего польский престол, на который он был возведен с помощью шведской армии Карла XII[50].

Старый недруг России закрепился в Данциге (современный Гданьск), осажденном в феврале 1734 года русскими войсками под началом П.П. Ласси. Осада протекала вяло, и командование передали Б.Х. Миниху, который предпринял неудачный штурм, стоивший русским почти 700 человек убитыми и 1,5 тысячи ранеными, потери противника – в два раза меньшие.

В мае французский король Людовик XV (женатый на дочери Станислава Лещинского Марии) послал к Данцигу эскадру, на борту которой находился двухтысячный десантный отряд во главе с бригадиром де Ла-Мотом. Подойдя к устью Вислы и оценив позиции войск Миниха, эскадра ретировалась в Копенгаген. Здесь к ней присоединился французский посланник в Дании граф Плело, который принял на себя общее командование, настояв на новой экспедиции к Данцигу.

Б.Х. Миних

Французские суда вторично подошли к данцигскому рейду и высадили десант, который с ходу атаковал передовое укрепление русских. Приступ был отбит. Нападавшие потеряли около 200 человек, а сам Плело погиб одним из первых, «не успев раскаяться в результатах своей предускорительности»[51]. Десант отступил к морю и переправился на пустынный островок недалеко от побережья. Вскоре на данцигский рейд вошел русский флот. Используя фактор внезапности, французская эскадра захватила фрегат «Митава» и ретировалась, оставив своих соотечественников на произвол судьбы. После этого 17 июня 1734 года остатки отряда Плело (около 1,8 тыс. чел.) сложили оружие и были вывезены в Россию до окончания военных действий. Так успешно для русских закончился первый, очень скромный по масштабам, военный конфликт с Францией. 28 июня Данциг капитулировал, а в декабре 1734 года на голову Августа III в Кракове возложена польская корона.

На фоне этой войны обострились отношения с Османской империей, в противовес которой Петербург решил укреплять отношения с Персией. Еще в январе 1732 года заключен Рештский договор, согласно которому Россия отказывалось от провинций вдоль южного берега Каспия, удержание которых, по мнению А.И. Остермана, требовало слишком больших расходов.

Выполняя союзный договор с правителем Персии Надир-шахом, в июне 1733 года разбили при Горанчи крымских татар, пытавшихся прорваться на помощь осажденному персами Багдаду.

В марте 1735 года заключен Ганджинский договор, согласно которому Персия получала еще и восточное побережье Каспия (нынешний Азербайджан) в обмен на право беспошлинной торговли и обещание не заключать сепаратного мира с Турцией.

Обещание было нарушено в 1736 году, как раз когда Россия и Австрия начали против Османской империи боевые действия.

Армия Миниха штурмом взяла Перекоп. Впервые в истории Крымского ханства вражеские войска вторглись на его территорию, обращая в прах взятые города, в том числе и столицу – Бахчисарай. Правда, несмотря на огромный внешнеполитический эффект, реальная польза от этого похода была немногим больше вреда, поскольку во время обратного марша из-за бескормицы и болезней войска Миниха потеряли почти половину своего состава. Тем временем армия Ласси взяла Азов, а состоявшие на царской службе калмыки нанесли поражение союзным крымским татарам ногайцам[52].

В 1737 году Миних захватил Очаков и успешно отбил попытку турок вернуть крепость. Ласси взял Азов и совершил успешный рейд в Крым, нанеся значительный урон неприятелю.

А вот кампания 1738 года оказалась провальной. Поход Миниха за Днестр закончился отступлением через безводную степь, сопряженным с большими потерями. Потери из-за жары и бескормицы понесла и армия Ласси, совершив рейд по уже опустошенным годом ранее крымским маршрутам.

Зато кампанию 1739 года Миних завершил блестящей победой при Ставучанах и взятием Хотина. Однако австрийцы, потерпев целую серию поражений, заключили сепаратный мир. И русское правительство решило последовать примеру союзников. Ценой несоразмерных жертв империя получила Азов и небольшой участок побережья, но не могла иметь на Черном море военный и торговый флот, а также строить порты и крепости.

За Уральским хребтом продолжалось освоение сибирских земель, началась Вторая Камчатская экспедиция Витуса Беринга. Протекторат Российской империи установился над племенами Младшего Жуза, что стало первым шагом к включению казахских земель в состав России[53].

В целом внешняя политика правительства Анны Иоанновны не была достаточно эффективной, но, во всяком случае, и не привела к падению авторитета России на европейской арене. По большому счету такой же оказалась и ее внутренняя политика.

Сама Анна Иоанновна, подобно Екатерине I и Елизавете Петровне, не проявляла тяги к государственным делам, отдавая предпочтение разнообразным увеселениям. Не случайно самым, вероятно, знаковым событием ее царствования стала свадьбы шута-аристократа князя М.А. Голицына (по прозвищу Квасник) и придворной калмычки Бужениновой. Между Зимним дворцом и Адмиралтейством построили огромный дом из ледяных плит, внутреннее убранство которого (вплоть до мебели, посуды и даже дров в камине) также изготавливалось изо льда.

Собравшуюся публику развлекали демонстрацией через ледяные стекла «смешных картин», а также в ночное время стрельбой огнем из ледяных пушек (зарядами служила изготовленная из нефти зажигательная смесь).

Празднество имело некоторое образовательное значение, поскольку сопровождалось своеобразной этнографической выставкой, на которую в качестве живых экспонатов выписали «по три и по две пары мужеска и женска пола… собою не очень гнусных» и представлявших различные народы, населяющие империю. Все эти пары были наряжены в свои национальные костюмы и имели при себе оружие и музыкальные инструменты, «какие у них употребляются»[54].

Ледяной дом

Ледяной дом растаял в апреле 1740 года, после чего грянуло т. н. «дело Волынского». Главный фигурант кабинет-секретарь императрицы А.П. Волынский пытался выступить в роли борца с немецким засильем и добиться отстранения от власти Бирона. Потерпев неудачу, он вместе со своими единомышленниками литератором А.Ф. Хрущевым и выдающимся архитектором П.М. Еропкиным обвинен в государственной измене и казнен 27 июня 1740 года.

«Дело Волынского» фактически обозначило финал царствования, поскольку 5 октября Анна Иоанновна слегла с приступом мочекаменной болезни. Никто уже не сомневался в скорой смерти императрицы, но вопрос о престолонаследии выглядел решенным.

У самой Анны детей (во всяком случае законных) не было, зато у ее сестры Екатерины Иоанновны, герцогини Мекленбургской, в 1718 году родилась дочь Анна. В 1722 году герцогиня Мекленбургская вернулась в Россию, не выдержав дурного обращения своего супруга. После кончины Петра II ее кандидатура в качестве возможной российской императрицы также обсуждалась «верховниками», но отклонена, прежде всего из-за опасения, что ее супруг попытается вмешиваться в дела России. Учитывая, что герцог Мекленбургский был изгнан собственными подданными и весьма неугоден Австрии, сама перспектива появления подобного персонажа на политическом горизонте должна напугать любого рационально мыслящего политика.

В 1733 году Екатерина Иоанновна скончалась, и государыня взяла под опеку ее дочь Анну Леопольдовну. Однако, опасаясь претензий все того же Леопольда Мекленбургского, вместо того чтобы провозгласить наследницей престола свою племянницу, императрица заявила о намерении передать престол ее еще не родившемуся и даже еще не зачатому ребенку[55].

Этот ребенок – сын Иоанн – появится на свет в августе 1740 года.

16 октября того же года, предчувствуя кончину, государыня подписала указ, передававший регентство при новорожденном императоре Э.И. Бирону, и на следующий день скончалась. Последние ее слова были обращены к Б.Х. Миниху: «Прощай, фельдмаршал».

Анна Иоанновна выступила как продолжательница проводимого Петром Великим курса вестернизации, причем этот политический курс был для нее самой абсолютно логичным и естественным. Стопроцентно русская по крови, как личность она сформировалась в атмосфере немецкой культуры, причем в самом захолустном, провинциальном (курляндском) варианте.

Именно эта провинциальность мышления во многом объясняет вторичность и эпигонство той политической линии, которая проводилась при Анне Иоанновне, – поддержание и сохранение основ самодержавия во внутренней политике и ориентированность на активное участие в европейских делах в политике внешней.

Стремясь контролировать все механизмы государственного управления, но при этом не перегружать себя текущей работой, Анна Иоанновна создала Кабинет министров, занимавшийся текущими делами, но не располагавший полномочиями, достаточными для проявления какой-либо инициативы. Контроль за работой этого органа осуществлялся через Бирона, Остермана и Волынского – деятелей, соперничавших за близость к государыне, а потому контролировавших друг друга. Попытка Волынского стать ведущей фигурой на политическом Олимпе, сама по себе опасная для сохранения основ самодержавия и к тому же облаченная в одеяния борьбы против «немецкого засилья», вполне естественно привела к падению и гибели этого яркого, но не обладающего даром стратегического мышления государственного деятеля.

Возвращение столицы на берега Невы стало не только декларацией преданности петровскому курсу, но и вполне логичным шагом, подтверждавшим, что в европейской атмосфере Анна Иоанновна чувствовала себя комфортней, чем в старомосковской.

Приоритетным внешнеполитическим направлением для нее оставалась Европа, с правящими домами которой она к тому же была связана и династическими, родственными узами.

Первым серьезным внешнеполитическим испытанием для императрицы стала война за польское наследство, завершившаяся успехом и закрепившая сложившееся еще при Петре Великом положение Польши как своего рода «клиента» России и Австрии.

Верность альянсу с Австрией сохранялась, тем более что этот альянс был актуален в условиях, когда вопрос выхода к Черному морю оставался не решенным. Не удалось решить его и в ходе очередной русско-турецкой войны, продемонстрировавшей, с одной стороны, военную мощь империи, а с другой – неспособность этой же империи интегрировать захваченные территории в условиях военного противостояния.

Здесь давала о себе знать экономическая отсталость России, а также слабость транспортной и торговой инфраструктуры, что еще более ярко продемонстрировал отказ от кавказских завоеваний, на который пришлось пойти во имя эфемерного и ненадежного союза с Ираном.

Тем не менее в чисто территориальном отношении владения империи несколько расширились за счет стратегически важного клочка земли с крепостью Азов, ставшего своего рода плацдармом для дальнейшего расширения земель в Причерноморье. Экспедиции в Северном Ледовитом и Тихом океанах стали очередными вехами в процессе освоения и закрепления России на Дальнем Востоке.

Начало экспансии в Средней Азии, сорвавшейся при Петре Великом, также связано с правлением Анны Иоанновны, при которой была организована Оренбургская экспедиция и сделаны первые шаги к установлению протектората над казахскими племенами.

Для прикрытия южных границ России от набегов крымских татар велось строительство новой серии оборонительных укреплений, давшее мощный импульс дальнейшему хозяйственному освоению южных земель России.

Развитию экономики России способствовало повышение общего благосостояния населения, определявшееся, в свою очередь, разумной податной политикой. Именно совершенствование налоговой системы позволило оздоровить финансы страны, что стало важнейшим фактором, определившим успехи последующих правителей.

Если Анна Иоанновна по крови стопроцентная русская, то в жилах Ивана VI русская кровь составляла всего лишь двадцать пять процентов против семидесяти пяти немецкой.

Его мать принцесса Анна Леопольдовна в июле 1739 года вышла замуж за принца Антона Ульриха Брауншвейг-Беверн-Люнебургского (1715–1774), находившегося в тесном родстве с Королевскими домами Пруссии и Дании.

Прибыв в Россию в качестве жениха Анны Леопольдовны, принц поступил на службу в кирасирский полк в звании полковника. Сражаясь под началом Миниха, участвовал в осаде Очакова. Полученный им боевой опыт дал формальное основание для того, чтобы воинские звания сыпались на принца в ускоренном темпе, в 25 лет он уже генерал-аншеф.

Отношения его с супругой были далеко не идеальными, что, впрочем, не помешало появлению на свет сына, названного в честь ближайшего церковного праздника (дня усекновения Иоанна Предтечи), а также в память прадеда по материнской линии – царя Иоанна V.

С кончиной Анны Иоанновны младенец, не достигший трехмесячного возраста, стал императором при регенте Э.И. Бироне. Между тем с гораздо большим основанием на пост регентов претендовали родители Иоанна VI – Антон Ульрих Брауншвейгский и Анна Леопольдовна.

Правление Бирона продолжалось менее двух недель – с 28 октября по 9 ноября 1740 года – и вряд ли могло длиться больше, поскольку, будучи окружен прихлебателями, он никогда не имел собственной партии, и практически все считали его выскочкой.

Свержение регента организовал фельдмаршал Миних, которого попросила об этой любезности Анна Леопольдовна. Вечером исторического дня прославленный воин в сопровождении своего адъютанта Манштейна и 80 гвардейцев прибыл ко дворцу Бирона в Летнем саду и отдал короткий приказ: «Действуйте!»

Принцесса Анна Леопольдовна

Принц Антон Ульрих

Когда гвардейцы ворвались в его покои, Бирон сначала пытался укрыться под кроватью, а затем бросился на них с кулаками. Регента свалили ударом приклада, засунули в рот платок, связали руки шарфом и поволокли в карету. Герцогиня бежала за ними следом, пока один из солдат не сгреб ее в охапку и не бросил в сугроб[56].

Бирона судили, но вменить ему в вину было, в общем-то, нечего. Временщика, впрочем, приговорили к четвертованию, но тут же помиловали, отправив в ссылку в сибирский город Пелым.

Новой регентшей стала Анна Леопольдовна, которая не пожелала разделить этот титул с супругом (дав ему в качестве компенсации звание генералиссимуса), а также отправила в отставку Миниха, опекой которого явно тяготилась.

Будучи по отцу немкой, новая правительница сохранила положение, сложившееся в предыдущее царствование, когда многие высшие должности в армии и при Дворе замещались иностранными выходцами. По-прежнему оттесненные от кормила правления, представители русской аристократии заговорили о патриотизме и начали группироваться вокруг дочери Петра I цесаревны Елизаветы.

Между тем 4 августа 1741 года войну России объявила Швеция, мечтавшая о возвращении земель, утерянных при Петре Великом.

Пытаясь параллельно с настоящей развернуть и своего рода информационную войну, шведский главнокомандующий генерал Левенгаупт в своих прокламациях объяснял, что его целью является «.. избавить достохвальную русскую нацию для ее собственной безопасности от тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании и представить ей свободное избрание законного и справедливого правительства». Правда, никакого влияния на обстановку эти прокламации не оказали[57].

Русские сухопутные войска фельдмаршала П.П. Ласси с самого начала кампании перехватили стратегическую инициативу, нанеся поражение противнику под Вильманстрандом (современная Лаппеенранта). Вражеская крепость была сожжена и разграблена. В плен попало 1257 неприятельских солдат и офицеров, в том числе командующий корпусом генерал Врангель.

С наступлением осени боевые действия прекратились. Между тем в Санкт-Петербурге дочь Петра Великого Елизавета всерьез готовилась к овладению престолом. Окружение цесаревны активно вербовало сторонников в армии и при Дворе. Особенно много сделала для этого жена петербургского генерал-полицмейстера В.Ф. Салтыкова Мария Алексеевна (урожд. Голицына). По свидетельству Екатерины II, она «…пленяла целые семьи. Она делала больше. Она была красива и вела себя так странно, что лучше было бы, если бы ее поведение не стало известно потомству. Она ходила с одной из своих служанок в казармы, отдавалась солдатам, напивалась с ними, играла, проигрывала, давала им выигрывать… Все триста гренадеров, сопровождавших ее величество, были ее любовниками»[58].

Однако для вербовки новых сторонников цесаревна располагала еще и деньгами, которыми ее обильно снабжал французский посланник маркиз Жак-Иоахим Шетарди. При этом Шетарди активно лоббировал шведские интересы и убеждал Елизавету отказаться от завоеваний Петра Великого.

Цесаревна, в свою очередь, давала весьма растяжимые обещания, не сковывая себя конкретными обязательствами. Толчком к решающим событиям стал указ Анны Леопольдовны от 23 ноября 1743 года, посылающий гвардию на войну со Швецией. Поскольку именно на гвардию рассчитывали опереться сторонники Елизаветы, медлить дальше стало невозможно. Той же ночью во дворце цесаревны собрались те, кому она доверяла. Там находились И. Лесток, Н. Шварц, А. Разумовский, братья А. и П. Шуваловы, принц Л. Гессен-Гомбургский с женой, В.Ф. Салтыков, дяди Елизаветы К. и Ф. Скавронские, С. Гендриков и М. Ефимовский. Цесаревна колебалась, но Лесток положил перед ней игральную карту; на одной ее стороне Елизавета была изображена в царской мантии, на другой – в монашеском клобуке. В этот момент цесаревна решилась действовать.

Прибыв на санях в казармы преображенцев, она объявила им о своем намерении захватить престол. Большинство гвардейцев тут же «изъявили ей свою преданность».

Оттуда вместе со свитой и лейб-гренадерами Преображенского полка (308 чел.) Елизавета отправилась по Невскому проспекту к Зимнему дворцу. У Адмиралтейства отряд остановился. Вперед вышли восемь преображенцев. Под видом ночного патруля они подошли к четырем часовым, охранявшим дворец, и быстро их обезоружили. После этого заговорщики ворвались в Зимний и без сопротивления арестовали Брауншвейгское семейство.

Первоначально она планировала выслать Анну Леопольдовну, Антона Ульриха Брауншвейгского и их сына Иоанна VI за границу. Однако вскоре императрица решила, что бывший монарх, несмотря на свой возраст, представляет для нее потенциальную опасность. Семью поселили в окрестностях Риги под строгой охраной, в 1744 году отправили в Ораниенбург, а затем в Холмогоры, где 5-летний Иоанн был полностью изолирован от родителей, хотя и находился с ними в одном доме.

В 1746 году Анна Леопольдовна скончалась, успев родить своему мужу еще четырех детей – Екатерину, Елизавету, Петра и Алексея.

Екатерина II, придя к власти, согласилась предоставить принцу свободу при условии, что его дети останутся в Холмогорах. Антон Ульрих отказался[59].

О военных и государственных талантах принца историки судить не берутся, однако отмечают его личную скромность, доброту и порядочность.

После смерти Антона Ульриха его детей отпустили в Данию, где правили родственники Брауншвейгского дома. Все они скончались, не оставив после себя потомства.

Между тем Иоанна VI в 1756 году заключили в одиночной камере Шлиссельбургской крепости, где он жил в полной изоляции, но, вероятно, имея какие-то сведения о своем происхождении. В 1762 году его навестил Петр III, заявивший о намерении облегчить судьбу узника, но сам вскоре погиб.

5 июля 1764 года поручик В.Я. Мирович, несший со своим подразделением караульную службу, попытался освободить узника, рассчитывая организовать дворцовый переворот и добиться его восстановления на престоле.

Однако двое тюремщиков, имевшие соответствующий приказ Екатерины II, убили Иоанна Антоновича, ставшего жертвой той борьбы за власть, в которой он даже не смог принять участия.

Как и предшественницы (Екатерина I и Анна Иоанновна), по своему воспитанию Анна Леопольдовна не была подготовлена к бремени правления доставшейся ей по наследству огромной империи.

Унаследовав от Анны Иоанновны «команду» государственных деятелей, она устранила Бирона в жесткой и Миниха в мягкой форме, поскольку, подобно предшественнице, желала править самостоятельно, через полностью зависящих от нее фаворитов. Из аналогичных соображений она держала на расстоянии и пыталась всячески умалить влияние собственного супруга принца Антона Ульриха Брауншвейгского.

Очевидно, что, несмотря на свои скромные государственные дарования, Анна Леопольдовна обладала властолюбием и была способна на решительные шаги, замаскированные камуфляжем искренности и простодушия. И опять-таки, руководствуясь властолюбием, эта немецкая принцесса демонстрировала готовность твердо отстаивать интересы вверенной ей судьбой страны, что было продемонстрировано событиями начального этапа войны против Швеции.

Судьба и деятельность того же Петра Великого показывают, что, сумев удержать власть, со временем она вполне могла набраться достаточного политического опыта, чтобы достойно нести бремя правления. Однако клеймо иноземки и наличие сильной соперницы в лице Елизаветы Петровны предопределили ее поражение.

Что же касается Иоанна VI, то тезис об отсутствии у него государственных дарований носит исключительно умозрительный характер, поскольку такие дарования не могли у него ни сформироваться, ни развиться.

Свержение Брауншвейгского семейства, по крайней мере, в Петербурге и Москве, было встречено с радостью. Никто не мог бы сказать, в чем именно правившие Россией немцы предавали российские интересы, однако огромное количество иностранных фамилий среди руководителей и начальников разного уровня действительно задевало чувства титульной нации.

Елизавета, которая была русской лишь наполовину, чувствовала, что общественное сознание в своем отношении к ней как к «дщери Петра Великого» вспоминает не столько о проевропейских устремлениях царя-реформатора и его пристрастии к иностранцам, сколько о его успехах на пути превращения России в великую державу.

Чтобы закрепить свою репутацию национально ориентированной правительницы, в числе первых мер она постаралась избавиться от наиболее одиозных иноземных сановников – прежде всего Миниха и Остермана, ассоциировавшихся с иностранным засильем в армии и дипломатии.

Миниха арестовали и обвинили в том, что он:

1) убеждал Бирона добиваться поста регента;

2) во время антибироновского переворота «обманно» убеждал солдат, будто действует в пользу Елизаветы Петровны;

3) во время своих военных кампаний принимал решения, не советуясь с генералитетом, и занижал число потерь;

4) подвергал офицеров телесным наказаниям.

Показательно, что коррупция и казнокрадство в списке обвинений не фигурировали. Судя по всему, в этом отношении Миних был чист.

Список прегрешений Остермана иной:

1) подписав завещание Екатерины I, предусматривавшее передачу престола Петру II, и присягнув исполнить его, он изменил присяге;

2) он дважды участвовал в устранении Елизаветы от престола, поддержав сначала Анну Иоанновну, а потом Иоанна VI;

3) сочинил манифест о назначении наследником престола принца Иоанна Брауншвейгского;

4) советовал Анне Леопольдовне выдать Елизавету Петровну замуж за иностранного «убогого» принца;

5) раздавал государственные места чужестранцам и преследовал русских;

6) делал Елизавете Петровне «разные оскорбления» и т. п.[60]

Подсудимых приговорили к четвертованию, но Елизавета, давшая в ночь переворота клятву, что в случае восшествия на престол не подпишет ни одного смертного приговора, заменила казнь на ссылку. Помилование огласили в последнюю минуту. На церемонию казни собралась огромная толпа народа. «Первым подвели к эшафоту Миниха. Он шел с высоко поднятой головой, твердой походкой, чисто выбритый, в сверкающих ботфортах и красном фельдмаршальском плаще. Офицеры стражи, шедшие с ним, вспоминали, что старый фельдмаршал рассказывал им о сражениях, в которых довелось ему побывать, был спокоен и даже улыбался. Миних быстро и твердо взошел на эшафот и без тени страха подошел к плахе с воткнутым в нее топором. Ему прочитали приговор о четвертовании, но потом, после недолгой паузы, сообщили, что смертная казнь заменяется вечной ссылкой. Фельдмаршал, не переменяясь в лице, выслушал это и спокойно сошел с эшафота, чтобы отправиться обратно в Петропавловскую крепость»[61].

Императрица Елизавета Петровна

Из столицы Миниха отправили в Пелым, причем жить ему предписали в том самом доме, который он в свое время самолично спроектировал для ссыльного Бирона. Бирона же перевели в Казань. На сибирской дороге сани Миниха встретились с санями экс-регента. Бывшие враги холодно раскланялись и разъехались в разные стороны. Отправленный в Березов Остерман из ссылки уже не вернулся.

Царствование Елизаветы Петровны, не отмеченное бурными преобразованиями в стиле ее отца, было спокойным и созидательным, позволив стране оправиться от борьбы между различными политическими группировками и бесконечными дворцовыми переворотами.

Хотя, учитывая происхождение матери, Елизавета – русская лишь наполовину, в восприятии общества новая государыня олицетворяла национальную идею, а число иностранных выходцев в ее окружении резко уменьшилось.

Едва ли не единственным исключением стал лейб-медик государыни Иоганн Герман Лесток (1692–1767) – немецкий уроженец из рода французских гугенотов. Он был своего рода «мотором» ноябрьского переворота 1741 года и в первые годы елизаветинского царствования оказывал заметное влияние на дела государственного управления.

И.Г. Лесток

Энергично лоббируя интересы Франции, Лесток способствовал сближению Елизаветы с французским посланником маркизом Жак-Иоахимом Шетарди, мечтавшим расколоть альянс России и Австрии, назойливо напоминавшим об оказанной императрице финансовой помощи и убеждавшим ее пойти на уступки Швеции. Ответ Елизаветы по этому поводу весьма показателен: «Пусть сам король будет судьей: что скажет народ, увидя, что иностранная принцесса, мало заботившаяся о пользе России и ставшая случайно правительницей, предпочла, однако, войну стыду уступить что-нибудь, а дочь Петра I для прекращения войны соглашается на условия, противоречащие благу Отечества»[62]. Боевые действия между русскими и шведскими войсками возобновились весной 1742 года. Последовательно пали шведские крепости Фридрихсгам (Хамина), Нейшлот (Савонлинна), Борго (Порво), Тавастгус (Хямеэнлинна), Або (Турку). Под Гельсингфорсом (современный Хельсинки) войска Ласси окружили 17-тысячную армию противника и, несмотря на численное превосходство всего в 500 человек, заставили неприятеля сложить оружие, 10 финских полков (7 тыс.) были разоружены и распущены по домам, еще 16 полков, состоявших из шведов, по условиям капитуляции вернулись на родину.

Что касается боевых действий на море, то они в эту войну не отличались особой активностью. Более или менее значительные события разыгрались только в мае-июне 1743 года. Русский корабельный флот под командованием Н.Ф. Головина вступил в перестрелку со шведами у Гангута, дав тем самым возможность галерной эскадре Я. Кейта проскочить к Аландским островам. 15 мая у острова Корпо наши галеры наткнулись на противника и затеяли с ним артиллерийскую дуэль, вынудив врага к отступлению[63].

Обосновавшись на Аландских островах, П.П. Ласси начал готовить десанты для высадки в самой Швеции. Показательно, что во времена Петра I отряды под командованием того же П.П. Ласси уже осуществляли подобные операции. Перспектива увидеть русских (и особенно нашу иррегулярную конницу) на подступах к Стокгольму выглядела настолько ужасно, что шведское правительство решило как можно быстрее покончить с войной.

10 июля 1743 года заключили перемирие, а 18 августа в Або русский представитель генерал-аншеф А.И. Румянцев подписал мирный договор, по которому Россия не только сохраняла все свои земли, но и получала территорию по реке Кюмень, включенную в состав созданной вскоре Выборгской губернии (или так называемой Старой Финляндии).

Последующие 13 лет стали самым продолжительным мирным периодом в истории России XVIII века.

П.П. Ласси

Лесток и Шетарди пытались заступиться за «несчастную Швецию» и увлеклись интригами против вице-канцлера А.П. Бестужева-Рюмина, который, однако, переиграл их, сумев доказать пагубность профранцузского курса. Шетарди выслали из России, а Лесток утратил прежнее влияние на Елизавету. Его попытки продолжить интриги закончились арестом. После пыток в Тайной канцелярии приговорен к смерти как политический преступник, но помилован и сослан в 1750 году в Углич, а затем – в Великий Устюг. Вступивший на престол в 1762 году Петр III вернул ему чины и состояние, но не возможность участвовать в государственной деятельности.

Второй видный иностранец в русской элите – крупный военачальник Петр Петрович Ласси (1678–1751), еще при Анне Иоанновне снискавший большой авторитет в русской армии и благодаря бережному отношению к солдатским жизням выгодно смотревшийся на фоне «живодера» Миниха.

Блестящие успехи в войне со Швецией, а также удаленность Ласси от придворных интриг сделали его положение в армии почти непоколебимым. Под покровительством Ласси служили еще два видных иностранца – Балтазар фон Кампенгаузен (1689–1758) и Джеймс (Яков) Кейт (1696–1758), однако, отлично проявив себя в войне со Швецией, они так и не смогли закрепиться в армейской элите. Вероятно, поняв тенденции времени, Кампенгаузен перешел на шведскую, а Кейт – на прусскую службу, где оба они сделали блестящую карьеру. Кампенгаузен стал бароном, а Кейт – генерал-фельдмаршалом (погиб во время Семилетней войны в битве с союзниками русских австрийцами при Гохкирхе)[64].

Продвигавшая на первые роли именно русских Елизавета – в полной мере дочь европейской культуры, что объяснялось и особенностями ее биографии.

Имея весьма поверхностное образование, она с детства освоила французский язык, поскольку отец рассчитывал выдать ее за юного короля Людовика XV. Не в последнюю очередь именно благодаря «дщери Петра Великого» французский язык начал превращаться в язык российской правящей элиты.

Правда, Людовик XV от предложения брачного союза отказался, а последующие попытки выдать красавицу замуж терпели крах по самым разнообразным и неожиданным причинам. Диапазон потенциальных женихов был на редкость велик, начиная от умершего буквально накануне свадьбы принца Карла-Августа Голштинского (с двоюродным братом которого состояла в браке сестра Елизаветы Анна) и заканчивая персидским принцем, кандидатура которого была отвергнута по соображениям конфессионального характера.

При этом Елизавета не испытывала недостатка в поклонниках. Героем ее первого любовного романа стал красавец-гвардеец Александр Борисович Бутурлин (1694–1767). Со сменившим его певчим придворного малороссийского хора Алексеем Григорьевичем Разумовским (1709–1771) она, уже став императрицей, по непроверенным данным, свяжет себя узами тайного брака. В последние же годы жизни Елизаветы ее фаворитом станет Иван Иванович Шувалов (17271797), приобретший известность как покровитель искусств и просветитель[65].

Однако ставшей императрицей «дщери Петра Великого» приходилось задумываться над вопросом престолонаследия, и она решила его, назначив цесаревичем своего племянника, Петра Ульриха Голштинского (1728–1768), принявшего православие и получившего имя Петра Федоровича[66].

Петр Ульрих Голштинский

Это решение имело огромные внешнеполитические последствия, поскольку Петр Ульрих приходился внуком сразу двум великим монархам и «закадычным врагам» – Карлу XII и Петру I. Правда, королю Швеции он был внуком не родным, а двоюродным: дед мальчика Фридрих Карл Голштинский женился на старшей сестре Карла XII – Хедвиге Софии и погиб смертью храбрых в битве с саксонцами при Клишове (1702 г.). После себя он оставил сына – Карла Фридриха, который и женился на дочери Петра Великого Анне. От этого-то брака в 1728 году и появился на свет новый наследный принц Голштинский, названный в честь двух великих дедушек Карлом Петром[67]. Несколько неожиданно для окружающих, выяснилось, что новорожденный может рассчитывать не только на престол крохотного отцовского герцогства, но и на короны двух сильнейших держав Европы – Швеции и России.

В случае со Швецией дело заключалось в том, что погибший в 1718 году от шальной пули король Карл XII не оставил наследника, поскольку, как полагал Вольтер, «отказался от женщин из тщеславия, – быть единственным государем, победившим страсть, так трудно поборимую». В результате после его смерти вся реальная власть в стране перешла к риксдагу (парламенту), корона же досталась младшей сестре покойного – Ульрике Элеоноре. Впоследствии она вышла замуж за принца Гессенского, вошедшего в список шведских королей под именем Фредерика I. Детей у супругов не было…

С началом войны (1741–1743 гг.) внимание и русских, и шведов обратилось к живущему в Киле 13-летнему герцогу Карлу Петру Голштинскому. Возникшая перед противниками дилемма выглядела следующим образом: либо в Швеции будет король, имеющий право претендовать на Российский престол, либо в России наследником престола будет человек, имеющий права на шведскую корону. Разумеется, для Елизаветы, второй вариант во всех отношениях предпочтительнее. Ситуация облегчалась тем, что опекуны юного герцога, да и он сам, отдавали предпочтение России.

Из Петербурга в столицу Голштинии отправился доверенный человек Елизаветы и ее дальний родственник (по матери) майор Николай Андреевич Корф (1710–1766). Миссия его завершилась полным успехом, и уже 5 февраля 1742 года Карл Петр Голштинский стоял перед своей тетушкой[68].

Одно время в окружении Елизаветы возник план: отрезать от шведского королевства все Великое княжество Финляндское и либо включить его в состав империи, либо создать вассальное государство во главе с Петром Голштинским.

Финнов даже начали готовить к подобному обороту событий, давая понять, что от них самих в данном случае и должна исходить инициатива.

Российская пропаганда даже имела определенный отклик. Многие финны были обозлены на шведское правительство, которое, по их мнению, затеяло абсолютно ненужную войну и при этом не смогло защитить страну от неприятеля. Да и сам герцог Голштинский имел на престол Финляндии, и даже всей Швеции, права большие, нежели находившиеся в Стокгольме король и королева.

Именно рассчитывая посадить своего племянника на финский престол, Елизавета медлила провозглашать его наследником престола российского. Более того, прибыв в Россию, он даже не был крещен в православие и по-прежнему оставался лютеранином.

Когда в сентябре 1742 года начались мирные переговоры со шведами, императрица в инструкции русскому посланнику Александру Ивановичу Румянцеву (1680–1749) писала, что готова поддержать независимость Финляндии, если тамошние жители хорошенько ее попросят. Впрочем, добавляла она, было бы еще лучше, если вместо полной независимости они захотели бы ограничиться автономией в составе Российской империи.

Именно в этом духе давались разъяснения делегатам, прибывавшим от отдельных общин и населенных пунктов. Финны, в свою очередь, постоянно поднимали вопрос о Карле Петре Голштинском, однако выражали надежду, что он станет правителем не одной только Финляндии, но и всего Шведского королевства.

И лишь 18 октября в Або (Турку) состоялось собрание представителей от двух округов (Абосского и Бьернеборгского), участники которого постановили послать делегацию в Петербург с просьбой возвести на финский престол герцога Голштинского. Однако просьба неожиданно не встретила понимания. Русский генерал-губернатор Джеймс Кейт запретил делегатам ехать к императрице и распустил собрание.

Чуть позже было разъяснено, что поскольку русские войска завоевали Финляндию силой оружия, без какого-либо содействия местных жителей, рассчитывать на независимость им не стоит[69].

Дело объяснялось тем, что в Швеции риксдаг как раз избирал наследника престола. Рассматривалась и кандидатура Карла Петра Голштинского, но выбор пал на его двоюродного дядю епископа Любекского Адольфа Фредерика. Родной брат этого немецкого правителя – принц Карл Август – в свое время являлся женихом Елизаветы Петровны и скончался чуть ли не накануне свадьбы. Ностальгия об умершем, видимо, застила императрице глаза, и она искренне считала Адольфа Фредерика другом России. Так что, когда епископа Любекского объявили шведским наследным принцем, в Петербурге это восприняли как большую дипломатическую победу.

Все проекты, связанные с идеей провозгласить герцога Голштинского королем Финляндии или Швеции, оказались закрыты. Карла Петра срочно крестили в православие, назвали Петром Федоровичем и присвоили титул великого князя. Так что теперь ему оставался только один, зато самый внушительный престол – российский.

В 1744 году он женился на принцессе Ангальт-Цербстской, нареченной после перехода в православие Екатериной Алексеевной. В 1754 году у супругов родился сын Павел, что, казалось, на ближайшие годы, если не десятилетия, решило вопрос престолонаследия.

Искренняя и глубокая религиозность – характерная черта Елизаветы. Проводя Первопрестольной много времени, она часто совершала пешие паломничества по подмосковным обителям, хотя паломничества эти были обставлены со всем возможным комфортом. Так, не дойдя несколько верст до удобного ночлега, государыня могла доехать до него в карете, а на следующее утро вернуться к месту, где прервала свое пешее путешествие.

Особой благосклонностью императрицы пользовались Саввино-Сторожевский, Ново-Иерусалимский и Троице-Сергиевский монастыри, причем последний из них именно при Елизавете получил статус Лавры.

Большую роль при Дворе играл духовник царицы отец Федор Дубянский. Повысилось значение Синода. В 1751 году вышел новый перевод Библии на церковно-славянский язык, вплоть до сего дня использующийся в церковных богослужениях.

К другим конфессиям Елизавета не проявляла особой терпимости. Были приняты указы о высылке из страны всех лиц иудейского вероисповедания, ограничивалось строительство мечетей. В то же время право свободной проповеди своей религии имели буддисты, а ламаистское духовенство освобождалось от уплаты налогов. Впрочем, религиозные преследования носили чисто бюрократический характер и никак не были связаны с физическим насилием.

Свойственные Елизавете великодушие и жизнерадостность могли иногда омрачаться вспышками гнева. Она могла жестоко отругать служанку или по относительно ничтожному поводу лишить своей благосклонности придворного, что, в свою очередь, иногда приводило к самым неожиданным поворотам в пускай и затухшей, но все же продолжающейся борьбе между различными группировками элиты.

При этом, не блистая талантами и не имея никакой склонности заниматься повседневными делами империи, государыня умела находить себе помощников, руководивших соответствующими сферами государственной жизни.

Устранив с политической сцены Лестока, Бестужев-Рюмин успешно руководил внешней политикой империи, но в 1757 году также попал в опалу по подозрению в чрезмерном лоббировании английских интересов и интригах, связанных с вопросом престолонаследия.

Более ровно складывалась карьера других сановников. Двоюродный брат фаворита императрицы Петр Иванович Шувалов (1711–1762) курировал промышленность и фактически руководил всей российской экономикой. В 1754 году по его инициативе упразднены внутренние таможенные пошлины, что привело к более тесной интеграции между регионами империи. Предпринятые им усилия позволили русской артиллерии по уровню технического оснащения выйти на первое место в Европе.

П.И. Шувалов

Его брат Александр Иванович Шувалов (1710–1771) в 1746 году сменил Андрея Ивановича Ушакова (16721747) на посту главы Тайной канцелярии, занимавшейся пресечением антигосударственной деятельности. Михаил Илларионович Воронцов (1714–1767) сменил Бестужева-Рюмина в качестве главы внешнеполитического ведомства. Генерал-полицмейстер Санкт-Петербурга Алексей Данилович Татищев (16971760) не только возглавлял полицейские органы, но и держал под контролем столицу Российской империи, а также отвечал за организацию придворных празднеств и увеселений. Большим влиянием пользовался брат еще одного фаворита Кирилл Григорьевич Разумовский (1728–1803), более полувека (1746–1798 гг.) руководивший Академией наук, а в 1750–1764 годах занимавший еще и пост Малороссийского гетмана.

При этом история русской науки елизаветинского времени связана с событиями, которые многие историки трактуют как борьбу ученых-патриотов опять-таки с «немецким засильем». Речь идет о серии конфликтов, инициатором которых был выдающийся русский ученый Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765), пытавшийся ослабить влияние секретаря Академии наук Иоганна Даниэля Шумахера (16901761). В реальности речь шла о контроле за финансово-хозяйственной деятельностью главного научного учреждения России, которую Шумахер выстраивал таким образом, чтобы быть полезным своим родственникам и хорошим знакомым.

М.В. Ломоносов

В этой борьбе соратниками Ломоносова оказывались опять-таки преимущественно «иноземцы», в том числе создатель норманнской теории Герхардт Фридрих Миллер (1705–1783), по той простой и очевидной причине, что число ученых русского происхождения было весьма незначительным. Пользуясь покровительством И.И. Шувалова, «отец русской науки» сумел реализовать ряд проектов, однако сводить его борьбу с «кликой Шумахера» исключительно на национальную почву несправедливо. Позже, когда из русской среды выйдут другие ученые, позиции немцев действительно будут потеснены, но произойдет это естественным путем, без серьезного административного вмешательства. Проведенные Елизаветой изменения в структуре государственных органов выглядели как возвращение к традициям Петра Великого.

Кабинет министров упразднили, но восстановили Берги Мануфактур-коллегии, а также Главный магистрат, повысилось значение Сената, снова получившего право Законодательной инициативы.

В 1744–1747 годах прошла вторая перепись податного населения, что позволило получить информацию, необходимую для проведения реформы налогообложения. Повышение сборов, взимаемых при заключении внешнеторговых сделок до 13 копеек с 1 рубля (вместо ранее взимаемых 5 коп.), а также налогов на соль и вино существенно пополнило государственный бюджет, но почти не отразилось на уровне жизни населения.

И.И. Шувалов

Появились первые в империи банки – Дворянский (Заемный), Купеческий и Медный (Государственный)[70].

При этом Россия оставалась прежде всего дворянский империей, где помещики, хотя формально и не были властны над жизнью своих крепостных, могли телесными наказаниями довести их до смерти или же отослать в Сибирь, что, согласно указу 1760 года, засчитывалось как отдача в рекруты (т. е. приравнивалось к выполнению государственной повинности). В 1755 году заводские крестьяне закреплены в качестве постоянных (посессионных) работников на уральских заводах.

В сфере науки и культуры правление Елизаветы Петровны ассоциируется прежде всего с деятельностью уже упоминавшегося М.В. Ломоносова, оставившего яркий след в физике, химии, истории, литературе. Изыскания Дмитрия Ивановича Виноградова (1720–1758) сделали возможным открытие Порцелиновой мануфактуры под Петербургом, занимавшейся производством русского фарфора.

Одной из вершин русской архитектуры стали объекты, построенные по проектам Бартоломео Франческо Растрелли (1700–1771): новый Зимний дворец, ставший главной резиденцией российских монархов, и Екатерининский дворец в Царском Селе.

Лицо российской культуры в этот период продолжали определять итальянцы и в меньшей степени французы, что, как и в случае с наукой, объяснялось отсутствием русских мастеров, способных работать в традициях европейского искусства.

Необходимость поднять уровень образованности общества осознавалась если не Елизаветой, то ее приближенными. В 1744 году вышел указ о расширении сети начальных школ. Открылись гимназии в Москве и в Казани, а в 1755 году в Первопрестольной основан первый в империи университет, с которого начинается история высшего образования в России.

В 1750 году в Ярославле купец Федор Григорьевич Волков (1729–1763) создал первый профессиональный русский театр, получивший через шесть лет статус императорского. В 1757 году открылась Императорская Академия художеств.

Освоение Сибири и Дальнего Востока выходило на новый уровень, когда изучением природных богатств края занялись ученые.

В августе 1742 года закончилась Вторая Камчатская экспедиция Витуса Беринга, стоившая жизни ее руководителю, но давшая впечатляющие результате в плане изучения дальневосточного побережья.

В Петербурге по результатам своих сибирских исследований выпустили научные работы историк Герхард Фридрих Миллер (1705–1783), географ Степан Петрович Крашенинников (17111755), естествоиспытатель Иоганн Георг Гмеллин (1709–1755).

Освоением земель на юге Урала руководил Иван Иванович Неплюев (1693–1773), заложивший в 1743 году город Оренбург. Продвижение на среднеазиатском направлении способствовало переходу в 1740–1743 годах под протекторат России казахских племен Среднего Жуза.

Внешняя политика Российской империи в Европе по-прежнему базировалась на союзе с Австрией. Свидетельством тому стал факт посылки в 1747 году во время Второй Силезской войны на помощь австрийцам корпуса Василия Аникитича Репнина (1696–1748)[71].

Геополитические соперники России и Австрии в этот период – Франция и Пруссия, однако в начале 1750-х годов Берлин стал сближаться с Лондоном, что, в свою очередь, привело к складыванию австро-французского альянса и, следовательно, потеплению отношений между Парижем и Петербургом.

В 1756 году началась Семилетняя война (1756–1763 гг.), в которую оказались втянуты все великие, или претендовавшие на роль таковых, державы Европы. Коалиции в составе Австрии, Франции, России, Испании, Швеции и Саксонии противостоял альянс Пруссии, Англии и Португалии.

Елизавета втянулась в этот конфликт помимо собственных интересов, увлеченная происками австро-французской дипломатии и встревоженная претензиями Фридриха Великого на роль общегерманского гегемона. С Англией и Португалией Россия даже не находилась в состоянии войны, направив свои вооруженные силы против Пруссии.

В связи с ухудшившимся здоровьем Елизаветы и для оперативного решения срочных вопросов в военное время было создано некое подобие Кабинета министров, официально именовавшийся Конференцией при Высочайшем дворе. Новый орган хотя и считался совещательным, мог действовать от имени императрицы, пользовался правом законодательной инициативы, давал указания и распоряжения Сенату, Синоду, коллегиям и другим центральным учреждениям империи.

На совещании министров 14 марта 1756 года объявили указание Елизаветы Петровны проводить заседания Конференции регулярно, по определенным дням и при постоянном составе участников, каковыми в разное время являлись: С.Ф. Апраксин, М.П. Бестужев-Рюмин, А.Б. Бутурлин, М.И. Воронцов, Р.И. Воронцов, М.М. Голицын-младший, И.И. Неплюев, Н.Ю. Трубецкой, Я.П. Шаховской, А.И. Шувалов, П.И. Шувалов, великий князь Петр Федорович.

Фельдмаршал С.Ф. Апраксин

По мнению историка русской армии А.А. Керсновского: «Конференция сразу попала всецело под австрийское влияние и, командуя армией за тысячу верст от Петербурга, руководилась, казалось, в первую очередь соблюдением интересов венского кабинета»[72]. Однако, помимо военных вопросов, она занималась и делами, связанными с промышленностью, сельским хозяйством, торговлей, финансами.

Военные действия между тем шли своим чередом, причем, в отличие от петровских и более поздних екатерининских времен, главную роль в них играли военачальники русского происхождения. Летом 1757 года в Восточную Пруссию вторглись войска, возглавляемые представителем старого аристократического семейства фельдмаршалом Степаном Федоровичем Апраксиным (1702–1758). При Гросс-Егерсдорфе благодаря энергичным действиям бригады Петра Александровича Румянцева (1725–1796) они нанесли поражение корпусу генерала Левальда, но вместо того чтобы развить наступление, Апраксин приказал отходить в Курляндию. Командующего сняли с должности по подозрению в государственной измене, и он умер, находясь под следствием.

Преемником Степана Федоровича стал генерал Виллим Виллимович Фермор (1702–1771), овладевший в начале 1758 года Кенигсбергом (современный Калининград), а затем и всей Восточной Пруссией, население которой приняло русское подданство.

Генерал В.В. Фермор

В августе 1758 года произошла кровавая битва при Цорндорфе, закончившаяся, скорее, с ничейным результатом, но стоившая Фермору его должности. Хотя этот генерал происходил из старинного шотландского рода, уже более полувека верой и правдой служившего России, недоброжелатели припомнили ему как иноземное происхождение, так и службу в адъютантах у Миниха.

Новым командующим назначили еще одного представителя старой боярской аристократии Петра Семеновича Салтыкова (1700–1772), который оставил своего предшественника при армии и внимательно прислушивался к его советам. 1 августа 1759 года при Кунерсдорфе ему удалось нанести поражение лучшему военачальнику эпохи Фридриху Великому. Оставшись всего с тремя тысячами солдат, «старый Фриц» считал войну проигранной и думал о самоубийстве. Однако русское командование и на этот раз не проявило должной активности, отложив дальнейшие действия до следующего года[73].

Очередной командующий, бывший фаворит Елизаветы Александр Борисович Бутурлин (1694–1767) завяз в маневренной войне с Фридрихом, который бросался то на одного, то на другого из своих многочисленных противников.

Финальной точкой в войне с Пруссией стал кратковременный захват Берлина (28 сентября 1760 г.). Успех этот, впрочем, не означал конца войны, поскольку сравнительно немногочисленный отряд, взяв с города контрибуцию, отступил при приближении основных сил Фридриха Великого. Экспедицией руководил саксонец на русской службе Готтлоб фон Тотлебен (1715–1773), известный своей нечистоплотностью в финансовых делах и амурными похождениями. Будучи принят в армию в чине генерал-майора, за поход на Берлин представлен к очередному званию и ордену Александра Невского, но уже в июне 1761 года оказался арестован по обвинению в связях с неприятелем. После двухлетнего следствия Тотлебена приговорили к смертной казни, но его помиловала Екатерина II и даже снова приняла на русскую службу. Его участие в Русско-турецкой войне (1768–1772 гг.) можно считать относительно удачным, однако распри с союзными грузинскими князьями привели к переводу этого авантюриста в Польшу, на войну с конфедератами. Скончался от горячки и был похоронен в Варшаве, несмотря на свое лютеранское вероисповедание, в православной часовне. Лавры же покорителя Берлина отечественные историки впоследствии предпочитали отдавать заместителю Тотлебена Захару Григорьевичу Чернышову (1722–1784)[74].

Тотлебен – представитель когорты кондотьеров, которые начали поступать в русскую армию еще при Петре Великом, но почти исчезли при Елизавете Петровне. При Екатерине II люди этого типа снова потянутся в страну, где сам по себе статус иностранца зачастую воспринимался как своего рода подтверждение знаний и профессионализма. Однако авантюристы подобного типа часто встречались и в армиях других государств, а сами по себе они своего рода порождение эпохи – авантюристичной и куртуазной одновременно. Эпохи, тональность которой задавали идеи Просвещения, а не служения нации и государству.

Среди русских дворян представители подобного типа практически не встречаются. К концу войны с Пруссией основные командные должности занимали представители старых родовитых семейств, а главной восходящей звездой среди полководцев считался П.А. Румянцев, завершивший кампанию 1761 года взятием сильнейшей прусской крепости Кольберга (современный Колобжег) на побережье Балтийского моря[75].

Здоровье Елизаветы Петровны между тем резко ухудшилось. Еще в августе 1757 года во время очередного паломничества она упала в обморок и несколько дней находилась в критическом состоянии, что спровоцировало в среде элиты интриги, связанные с престолонаследием, сломавшие карьеры А.П. Бестужеву-Рюмину и С.Ф. Апраксину.

Тогда Елизавета оправилась, но в ноябре 1761 года ее состояние снова ухудшилось. Периоды временных облегчений сменялись приступами рвоты и кашля, свидетельствующими о каком-то сильном воспалительном процессе.

12 декабря императрица издала указы об амнистии большого числа заключенных и о снижении пошлины на соль, но ее состояние продолжало ухудшаться, 23 декабря Елизавета исповедовалась и причастилась, а на другой день соборовалась. Около постели умирающей неотлучно находились Петр Федорович и великая княгиня Екатерина.

Скончалась дочь Петра Великого 25 декабря 1761 года (5 января 1762 г. по новому стилю), передавая престол своему племяннику, в жилах которого русской крови будет всего 25 % против 75 % немецкой.

Авторитетный историк В.О. Ключевский вообще высказал мнение, что «с правления царевны Софьи никогда на Руси не жилось так легко, и ни одно царствование до 1762 года не оставляло по себе такого приятного воспоминания», как царствование Елизаветы[76].

Не любя заниматься государственными делами, Елизавета всегда оставалась в курсе происходящего, возлагая текущую работу на способных и доверенных помощников. Живая и обаятельная, она умела окружать себя верными людьми и вполне удачно решала конфликты между различными группировками. Опираясь на дворянство, никогда не забывала об интересах других сословий и следила за благосостоянием подданных, видя в этом свой долг не только императрицы, но и христианки.

Вообще, Россией она управляла как рачительная хозяйка большой усадьбы, стремясь жить в свое удовольствие и возложив текущие заботы на помощников. Которых, впрочем, строго контролировала. И при этом всегда оглядывалась на пример своего великого родителя, воздерживаясь, впрочем, от характерных для него радикальных решений.

Пожалуй, единственным не слишком рациональным шагом Елизаветы Петровны стало вступление в войну с Пруссией. С одной стороны, это вытекало из духа союзнических отношений с Австрией, с другой – Россия вполне могла занять более взвешенную позицию, ограничившись дипломатической поддержкой Габсбургского дома.

Впрочем, негативные последствия оказались смягчены одержанными победами и вполне конкретным призом в виде Восточной Пруссии, так что на общих итогах царствования чреватая в перспективе большими неприятностями ошибка не отразилась. Не удивительно, что в памяти поданных «дщерь Петра Великого» сохранилась как дорогая и разумная правительница, царствование которой ассоциировалась с миром, спокойствием и благополучием.

Среди представителей семейства Романовых Петр III поставил печальный рекорд по краткости своего царствования. Финал его трагичен, а сам он остался в истории с репутацией одного из самых загадочных русских императоров, которого одни историки считают личностью психически неуравновешенной, а другие – политиком, опередившим свое время.

Петр III – первый российский монарх, родившийся не в России, а за границей – в главном городе Голштинии Киле. Его отец герцог Карл Фридрих Гольштейн-Готторп принадлежал к роду, владевшему маленьким Голштинским герцогством, расположенным к югу от Датского королевства, с которым шло постоянное соперничество из-за области Шлезвиг.

Великая княгиня Екатерина Алексеевна с супругом Петром III Федоровичем

Мать мальчика умерла, когда ему был всего один год, в 11 лет он лишился отца, после чего воспитывался в доме своего двоюродного дяди по отцовской линии епископа Адольфа Эйтинского, ставшего впоследствии королем Швеции Адольфом Фредериком[77].

Образование ему дали вполне достойное; он любил музыку и живопись, обожал военное дело, но сам рос болезненным и хилым.

Став в 1742 году наследником Российского престола, Петр получил от императрицы бывшую меншиковскую усадьбу Ораниенбаум (рядом с Петергофом) и 2545 душ крепостных крестьян. Цесаревич не только превратил это поместье в город, но и с энтузиазмом занимался здесь фортификацией, артиллерийским делом, в особенности строевыми эволюциями[78].

Е.Р. Воронцова

21 августа 1745 года Петр Федорович обвенчался с принцессой Софией Фредерикой Августой Ангальт-Цербстской, приходившейся ему троюродной сестрой и получившей при крещении имя Екатерина Алексеевна[79]. Брак оказался неудачным, хотя в 1754 году у великокняжеской четы родился сын Павел.

Сам Петр Федорович увлекся Елизаветой Романовной Воронцовой (1739–1792) – племянницей канцлера М.И. Воронцова, пытавшегося через нее наладить отношения с наследником престола. Среди фаворитов Екатерины стоит выделить секретаря английского посла и будущего последнего короля Польши Станислава Понятовского(1732–1798).

Не ладя с супругой, находясь в вечном подозрении у тетушки – императрицы Елизаветы, и вообще, чувствуя шаткость своих позиций при российском дворе, Петр создал небольшую собственную армию, укомплектованную преимущественно выходцами из родной ему Голштинии.

Цесаревич был противником войны с Пруссией, поскольку относился к Фридриху Великому с огромным пиететом и восхищением. Елизавета наводнила «молодой двор» в Ораниенбауме своими шпионами и разместила по соседству с голштинцами подразделения императорской гвардии.

По-видимому, смерть государыни вызвала у Петра III определенное облегчение и одновременно упоение от открывшихся перед ним возможностей.

Будучи воспитанным в европейской культурной традиции, новый монарх не испытывал к России глубокой привязанности. Но хотя повседневное поведение императора зачастую наводило на мысль о его сумасшествии, большинство проведенных им государственных преобразований оказались весьма разумными и впоследствии были сохранены преемниками. В целом выбранный государем курс лежал вполне в русле «просвещенного абсолютизма», сочетая в себе укрепление институтов центральной власти с постепенной ликвидацией феодальных пережитков.

Едва ли не сразу после вступления на престол он поспешил прекратить боевые действия против Пруссии, обменялся с Фридрихом Великим любезными посланиями и вывел русские войска с занятых территорий. Вскоре заключили союз, предусматривавший совместную военную кампанию против Дании, результатом которой должно было стать возвращение Шлезвига Голштинии[80].

В русском обществе эти действия вызвали негодование, поскольку Восточная Пруссия уже воспринималась как регион Российской империи и законная компенсация за понесенные в ходе войны потери. В то же время война с таким традиционным союзником, как Дания, воспринималась как чуждая национальным интересам и затеянная исключительно ради интересов Голштинского клана.

Более благосклонно встречен Манифест от 4 марта 1762 года, ликвидировавший Тайную канцелярию. Спустя две недели появился указ о создании Главной полицмейстерской части, в задачу которой входило руководство всеми полицейскими органами Российской империи.

Должность Главного директора над всеми полициями император доверил Н.А. Корфу, который в свое время доставил его из Киля в Санкт-Петербург, а во время Семилетней войны был губернатором Восточной Пруссии.

Из ссылки возвратили Б.Х. Миниха, однако непосредственное руководство армией, а также контроль над столицей оказались возложены на двух родственников царя (произведенных им в генерал-фельдмаршалы) принцев Георга Голштинского и Петра Гольштейн-Бекского.

Их возвышение также вызвало раздражение, хотя Петр Август Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Бекский (1696–1775) служил в русской армии с 1734 года. Петру III он приходился шестиюродным дядей. За участие в кампаниях против турок произведен в генерал-майоры, а за войну со шведами – в генерал-поручики.

В 1755 году Елизавета Петровна пожаловала его генерал-аншефом и назначила ревельским губернатором. Кроме того, в 1755–1758 годах он руководил Военной коллегией[81].

Фельдмаршал граф Миних так отзывался о принце Петре Гольштейн-Бекском: «Он средних лет; крепкого и здорового сложения; справедливый и хороший полководец; служит охотно и добрый воин, но не имеет больших дарований; дурно ведет себя; затрудняется командою, не зная русского языка; беден; получает только две тысячи рублей пенсии и полковничье жалованье, которое следует увеличить сверх генерал-майорского оклада»[82].

Показательно, что Екатерина II, взойдя на престол, благосклонно отнеслась к Петру Гольштейн-Бекскому, вернув его на должность ревельского губернатора. В 1774 году он стал правящим герцогом Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Бекским, но умер спустя полгода. Показательно, что похоронили Петра Гольштейн-Бекского в склепе у церкви Нигулисте в Таллине, в городе, которым он руководил на протяжении значительной части своей жизни и где оставил о себе хорошую память.

Принц Георг Людвиг Голштинский

В числе его прямых потомков – нынешние королева Дании Маргрете II, король Норвегии Харальд V, а также наследник британского престола принц Чарльз.

Намного короче оказалась служба в России двоюродного дяди Петра III принца Георга Людвига Голштинского (1719–1763).

Правда, в связи с назначением двоюродного племянника наследником престола принца еще в 1744 году наградили высшими российскими орденами Андрея Первозванного и Александра Невского, но следует учитывать, что, несмотря на высокий статус, они вручались не столько за реальные заслуги, сколько за происхождение.

Сам Георг Голштинский, возможно, послужил бы в русской армии, однако находился в рядах армии Пруссии, поскольку Фридрих II Великий рассматривал его как своего рода заложника, с помощью которого можно было выторговать какие-либо преференции у Романовых. Когда в 1757 году Россия и Пруссия оказались в состоянии войны, никаких репрессий к принцу не применялось, более того, не участвуя в боевых действиях, он время от времени получал очередные звания. Когда до Фридриха дошла весть о тяжелой болезни Елизаветы Петровны, он наконец дал принцу отставку и отпустил в Голштинию, дав на прощание орден Черного орла и чин генерал-майора[83].

Взойдя на престол, Петр III послал в Киль своего флигель-адъютанта подполковника Порошина, приглашая дядю в Россию, а после его приезда в Петербург назначил ему солидное жалованье в 20 тысяч рублей в год, дал титул Высочества и произвел в генерал-фельдмаршалы[84].

Показательно, что от самой границы экипаж, в котором принц следовал со своей супругой, в каждом сколь-нибудь значимом пункте встречали выстроившиеся войска и гремели салюты.

Именно Георгу Голштинскому предстояло вести русскую армию на войну с Данией, и его же император намеревался возвести на престол герцогства Курляндского. Однако до начала похода в его распоряжении имелось только обученное на прусский манер голштинское войско, едва насчитывавшее шесть сотен штыков и сабель.

Зато внешние знаки почета продолжали сыпаться на принца как из рога изобилия: в его честь назвали новый военный корабль, ему подарили два роскошных дома, а иностранные послы тянулись к нему вереницей, видя в нем человека, который скоро будет вершить дела огромной империи[85].

Надо сказать, что принц сохранял достаточно здравого смысла, убеждая племянника не злить собственных подданных ненужной войной с Данией и заменой русских мундиров на форму прусского типа. По мнению Д.Н. Бантыш-Каменского, принц «…имел доброе сердце, был образован, но характер имел чрезвычайно слабый. Давал полезные советы, но сам часто действовал против собственных интересов, оказывая предпочтение уроженцам германских земель»[86].

Так или иначе, но, несмотря на случавшиеся между ними размолвки, Георг Голштинский – один их тех, кто до последнего оставался верен императору, пытаясь отговорить от присяги Екатерине Конногвардейский полк, шефом которого он являлся. Отсидев под арестом, принц затем был вполне милостиво принят новой государыней, которая назначила его наместником, т. е. фактически русским представителем в Голштинии. Впрочем, его наместничество оказалось недолгим. Вернувшись на родину, принц овдовел, а в сентябре 1763 года умер. Один из его сыновей Петр Фридрих Людвиг (1755–1829) стал в 1823 году великим герцогом Ольденбургским, а двое внуков оставили выдающийся след в истории российской благотворительности.

Еще один голштинский родственник Петра III хотя и получил титул российского генерал-фельдмаршала, в России так и не побывал. Речь идет о герцоге Карле Людвиге Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Бекском (1690–1774), который, как и его младший брат Петр Гольшейн-Бекский (тоже российский фельдмаршал), приходился Петру III шестиюродным дядей через датского короля Фредерика I[87].

Правящим герцогом Голштинии он стал в 1757 году, после гибели своего бездетного племянника Фридриха в битве с австрийцами под Прагой. От закончившегося разводом брака с польской графиней Анной Каролиной Ожельской (1707–1769; внебрачная дочь короля Польши, курфюрста Саксонии Августа Сильного) у него имелся единственный сын, не переживший своего родителя. Таким образом, голштинский престол достался уже упоминавшемуся Петру Августу Гольштейн-Бекскому.

Фактически за полугодовое царствование Петра III в российской элите сформировалась довольно заметная по численности «голштинская» команда, в преданности представителей которой император был абсолютно уверен. Другое дело, что, будучи абсолютно чуждыми для России людьми, они оказались в своеобразном вакууме, так что мало могли помочь царю в проведении намеченной им политической линии. О том, что это была за линия, исследователям остается лишь догадываться. Не заручившись поддержкой традиционных элит, Петр III в значительной степени стал жертвой информационной кампании, развернутой против него собственной супругой. Конкретные обвинения, дававшие повод для этой кампании, заключались в пренебрежении русскими обрядами и попытками принизить роль гвардии. Соответствующих действий императора оказалось достаточно для того, чтобы встревожить столичное дворянство, перед которым встал призрак «немецкого засилья» и новой бироновщины. Возвращение из ссылки деятелей, подобных самому Бирону и Миниху, еще больше укрепило тревожные подозрения. Между тем конкретные государственные мероприятия, осуществленные Петром III, были сохранены и развиты его преемниками, что говорит о рациональности политики этого неудачливого императора.

Канцлер М.И. Воронцов

Ведущую роль в окружении царя все же играли русские. Так, главным советником по вопросам государственного управления стал канцлер М.И. Воронцов, а среди секретарей особым доверием пользовался Дмитрий Васильевич Волков (1727–1785), которому молва приписывала авторство изданного 18 февраля 1762 года Манифеста «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству»[88].

Этот документ освобождал дворян от обязательной или военной службы и, как отмечают ряд историков, способствовал появлению в России по-настоящему свободного и финансово обеспеченного класса общества. Правда, класса паразитического, поскольку отказ от службы лишал дворян как людей, не приносящих никакой пользы государству, морального права владеть землей и крепостными крестьянами.

А.С. Пушкин в связи с этим резонно заметил, что: «Памятниками неудачного борения аристократии с деспотизмом остались только два указа Петра III о вольности дворян, указы, коими предки наши столько гордились и коих справедливее должны были бы стыдиться»[89].

21 марта Петр III подписал указ о полной секуляризации недвижимых церковных имуществ с передачей ведавшей их синодальной «Коллегии Экономии» в ведомство Сената. Материальное содержание духовенства фактически возлагалось на правительство. На практике данное решение означало переход церковных владений в собственность государства и лишение Церкви ее экономической независимости.

Исполнение указа на практике породило множество злоупотреблений, что дало Екатерине II возможность, формально дезавуировав этот указ, провести секуляризацию в гораздо более жестком варианте.

Указом от 18 мая 1762 года предполагалось заменить ликвидированную Конференцию при Императорском Дворе Императорским Советом, однако претворение в жизнь этого указа произошло уже в следующее царствование[90].

В конечном счете перегибы секуляризации и демонстративное пренебрежение православными обрядами, заключение крайне невыгодного мира с Пруссией, а также попытка начать ненужную войну с Данией подорвали авторитет императора.

Неуравновешенный характер государя вынуждал многих влиятельных сановников беспокоиться за стабильность своего положения. Наконец, несколькими кадровыми перестановками и отменой ряда традиционных льгот Петр III вызвал недовольство гвардии – силы, уже не раз влиявшей на ход отечественной истории.

Такое положение позволило оппозиционным кругам, группировавшимся вокруг молодой царицы Екатерины Алексеевны, начать подготовку к государственному перевороту[91]. Непосредственными его организаторами стали офицеры-гвардейцы – ее любовник Григорий Григорьевич Орлов (1734–1783) и его брат Алексей Григорьевич Орлов (17371807). Также среди участников заговора фигурировали видный сановник граф Никита Иванович Панин (1718–1783), княгиня Екатерина Романовна Воронцова-Дашкова (17431810) и др. Организаторы могли рассчитывать на 40 офицеров и 10 тысяч солдат гвардии.

27 июня, когда Петр III находился в Петербурге, где провожал отправлявшуюся в Голштинский поход гвардию, был арестован участвовавший в заговоре офицер Пассек. К находящейся в Петергофе Екатерине Алексеевне немедленно отправились братья Орловы, убедившие ее в необходимости немедленных действий.

На следующий день в Ораниенбаум прибыл Петр III и после завтрака отправился в Петергоф к супруге. Но Екатерины там не застал и, заподозрив неладное, послал доверенных лиц узнать о ситуации в столице. Переворот в это время был в самом разгаре.

В Петербурге Измайловский и Семеновский полки присягнули новой императрице. У Казанского собора сторонники Екатерины столкнулись с Преображенским полком. Противостояние едва не закончилось кровопролитием, но соратники по гвардии уговорили преображенцев перейти на их сторону. Толпа солдат вперемешку с жителями города двинулась к Зимнему дворцу. Здесь Екатерину ожидали все высшие чины государства, также поспешившие присягнуть ей на верность. Затем объявили Манифест о вступлении на престол новой государыни.

Получивший известия из Петербурга Петр III начал рассылать курьеров, а затем по совету фельдмаршала Миниха решил отплыть из Петергофа в Кронштадт.

Однако, когда лодки с государем и его свитой приблизились к островной крепости, оттуда сделали несколько предупредительных выстрелов, а затем объявили, что гарнизон поддерживает Екатерину II.

Петр III и его свита вернулись в Ораниенбаум, где находилась их последняя надежда – голштинцы[92].

Однако уже утром 29 июня дюжие русские гвардейцы во главе с Екатериной II выгнали голштинцев с их позиций, даже не прибегая к оружию – пинками и подзатыльниками.

Убедившись в полной несостоятельности своего войска, Петр III дал арестовать себя и был препровожден в свой загородный дворец в Ропше.

Здесь он находился под охраной нескольких гвардейцев во главе с А.Г. Орловым и 17 июля убит ими, вероятно, в результате случайно вспыхнувшей пьяной ссоры. Нельзя исключать и версию о том, что убийство являлось спланированным или произошло при молчаливом попустительстве императрицы. По официальной же версии свергнутый монарх умер от «геморроидальных колик».

В отличие от предшественников, Петра III похоронили не в Петропавловском соборе, а в Александро-Невской лавре.

Вместо 75 %-го немца, свергнутого, по мнению общества, за измену национальным российским интересам, на российский престол вступила 100 %-ная немка Екатерина II, которую можно будет упрекнуть в чем угодно, кроме нехватки твердости в отстаивании интересов страны, ставшей ей новой и единственной Родиной.

Противоречивое царствование внука Петра Великого явно и очевидно несло отпечаток его импульсивной натуры.

В качестве распространенного аргумента, якобы подтверждающего отсутствие у Петра III русского патриотизма, его критики и хулители указывают на срочно свернутую войну с Пруссией. Его увлечение Фридрихом Великими действительно лишило Россию, казалось бы, уже присоединенной Восточной Пруссии. Хотя вопрос о том, в какой степени интеграция этого края в империю была бы успешной, остается открытым.

С одной стороны, восточнопрусское дворянство имело все шансы вполне органично влиться в ряды имперской элиты, заняв столь же заметные позиции, как и остзейские немцы. С другой – Россия могла нажить себе смертельного врага в лице Прусского королевства, и тогда важнейшим фактором общеевропейских процессов стал бы фактор русско-немецкого противостояния. Впрочем, не исключено, что, лишившись своей самой древней провинции, Пруссия Гогенцоллернов вообще не состоялась бы как великая держава и объединительница Германии. Шаг этот действительно свидетельствует, что голштинского в Петре III было больше, чем русского, однако из этого вовсе не вытекает, что интересы империи были ему абсолютно чужды и враждебны.

Оставшись не только по крови, но и по воспитанию, уроженцем небольшого немецкого княжества, Петр III особенно четко видел те застарелые проблемы, которые тормозили развитие России и которые его предшественники игнорировали во имя сохранения внутриполитической стабильности.

Не случайно практически все важнейшие принятые им государственные решения, при очевидной непопулярности как среди элиты, так и в народе, оказались сохранены и претворены в жизнь его более хитрой супругой, преемницей и соперницей. Сам же император расплатился за свои, в общем, правильные и здравые по сути реформы не только популярностью, но и своей жизнью.

Н а знаменитом Медном всаднике, ставшем одним из символов Санкт-Петербурга, выбита надпись по латыни: «Петру Первому Екатерина Вторая».

Слова эти показывают, как именно хотела позиционировать себя Екатерина II в российской истории, и до определенной степени характеризуют ее политику, доведшую до логического финала абсолютистскую идею, сформулированную Петром I.

Самая известная российская императрица – чистокровная немка, если, конечно, не принимать в расчет версию, согласно которой она появилась на свет в результате любовного романа между ее матерью Иоганной Елизаветой Гольштейн-Готторпской (1712–1760) и молодым российским дипломатом Иваном Ивановичем Бецким (1704–1795), являвшимся, в свою очередь, незаконным сыном князя И.Ю. Трубецкого[93].

Родилась будущая государыня 21 мая 1729 года в самом крупном порту Померании Штеттине (современный Щецин). Официальный (и, судя по всему, настоящий) отец ее

Христиан Август Ангальт-Цербстский (1690–1747) состоял на службе прусского короля и в 1742 году получил звание фельдмаршала.

Дядя по материнской линии Адольф-Фридрих (17101771) в 1743 году избран наследником шведского престола, на который вступил в 1751 году под именем Адольфа-Фредерика. Другой дядя, Карл Эйтинский (1706–1727), должен был стать супругом цесаревны Елизаветы, но умер незадолго до свадьбы.

Полное имя будущей российской императрицы – София Августа Фредерика, но в семье ее называли просто Фике (уменьшительное от Фредерики). Она часто играла с мальчишками, была живым, общительным ребенком и при этом получила хорошее домашнее образование: училась английскому, французскому и итальянскому языкам, танцам, музыке, основам истории, географии, богословия.

Елизавету, подбиравшую невесту для Петра Федоровича, судя по всему, устроило скромное положение родителей девушки, для которых подобный брак представлялся пределом мечтаний, а также их родственные связи с прусским, датским и шведским королевскими домами. Возможно, сыграли свою роль и ностальгические воспоминания о женихе, умершем накануне свадьбы.

Прибыв в Россию, будущая императрица продемонстрировала усердие в изучении русского языка, истории, православия, а когда заболела воспалением легких, еще оставаясь лютеранкой, попросила привести к себе православного духовника.

Екатерина II

Высылка матери, пытавшейся интриговать в пользу Пруссии против А.П. Бестужева-Рюмина, никак не отразилась на положении Фике[94]. Став великой княгиней Екатериной Алексеевной, она продолжала прилагать максимум усилий, чтобы узнать страну и завоевать расположение своих будущих подданных.

Однако установить отношения с мужем у нее не получалось. Рождение в 1754 году сына Павла никак не способствовало укреплению брака, причем иностранные дипломаты и все большее число представителей российской элиты начинали воспринимать великую княжну в качестве самостоятельной политической фигуры.

В 1757 году, в период болезни Елизаветы Петровны, А.П. Бестужев-Рюмин организовал заговор, предусматривавший в случае смерти императрицы передачу власти не Петру Федоровичу, а его супруге. Однако великая княжна сумела убедить выздоровевшую Елизавету в своей непричастности к этим замыслам.

Екатерина II устранила супруга и укрепилась на троне, действуя уже не под руководством опытного Бестужева-Рюмина (которого она вернула из ссылки и осыпала наградами), а самостоятельно, используя при этом лихих, но не обладающих государственным умом гвардейских офицеров.

22 сентября 1762 года она короновалась в Москве, причем, как справедливо отметил В.О. Ключевский: «Екатерина совершила двойной захват: отняла власть у мужа и не передала ее сыну, естественному наследнику отца»[95].

А.П. Бестужев-Рюмин

Н.И. Панин

Роль наставника в государственных делах при ней поначалу пытался играть возглавлявший Коллегию иностранных дел опытный сановник Никита Иванович Панин (17181783). Согласно представленному им проекту, 28 декабря 1762 года Екатерина II подписала Манифест об учреждении Императорского совета, состоявшего из руководителей основных коллегий и созывавшегося по воле монарха. Однако мысль Панина о том, что совет должен являться органом постоянным, императрица отвергла, указав, что: «Законом установленный Совет со временем поднимется до значения соправителя, слишком приблизит подданного к государю и может породить желание поделить с ним власть»[96].

С большей последовательностью Екатерина осуществила другой предложенный Н.И. Паниным проект, предусматривавший структурную перестройку работы Сената и повышавшей зависимость этого органа от императора. Стремление к укреплению центральной власти можно увидеть и в лишении Украины-Малороссии последних признаков автономии: в 1764 году упразднена должность гетмана, а его место занял генерал-губернатор.

Будучи воспитателем Павла Петровича и вынашивая замыслы установления в России конституционной монархии, Н.И. Панин рассчитывал, что Екатерина II будет править империей лишь в качестве регентши и только до совершеннолетия сына.

Планы Екатерины II были прямо противоположными, и она их реализовала.

В мемуарах, несколько сгущая краски, императрица так писала о начале своего царствования: «Финансы были истощены. Армия не получала жалованья за 3 месяца. Торговля находилась в упадке, ибо многие ее отрасли были отданы в монополию. Не было правильной системы в государственном хозяйстве. Военное ведомство было погружено в долги; морское едва держалось, находясь в крайнем пренебрежении. Духовенство было недовольно отнятием у него земель. Правосудие продавалось с торгу, и законами руководствовались только в тех случаях, когда они благоприятствовали лицу сильному»[97].

При этом, приняв управление, Екатерина II не отменила основные указы Петра III и даже не стала возобновлять войну против Пруссии. На ведущие государственные должности она расставила своих людей, хотя сама по себе близость к свергнутому императору не становилась непреодолимым препятствием для карьеры. Так, например, Миних оказался осыпан милостями и был допущен в окружение императрицы, Бирон вернулся к управлению герцогством и демонстрировал полное послушание повелениям из Петербурга, а после кончины легендарного временщика в 1767 году престол безболезненно перешел к его столь же лояльному сыну Петру Бирону (1724–1800).

Заметную роль в начале екатерининского правления играли братья Орловы, пользовавшиеся авторитетом в гвардии. Алексей Орлов избавил императрицу не только от Петра III, но и еще от одной соперницы – авантюристки княжны Таракановой (между 1745 и 1753–1773 гг.), выдававшей себя за дочь Елизаветы Петровны и Алексея Разумовского. Периодически возникали самозванцы, выдававшие себя за Петра III.

Екатерина II не могла не учитывать, что по существовавшей в Московской Руси схеме передачи права наследования престола по мужской линии даже Петр III являлся фигурой нелегитимной, поскольку должен был считаться не Романовым, а Гольштейн-Готторпом. Сама же Екатерина не могла сослаться и на петровский закон о престолонаследии, поскольку императрицей она стала в результате переворота, свергнув своего взошедшего на трон супруга.

Однако, обладая более чем сомнительными правами, императрица 34 года крепкой рукой руководила государством, отнюдь не имея репутации женщины жестокой, и при этом сумела удостоиться назваться Великой.

А.С. Пушкин писал, что Екатерина II «любила все роды славы: дым войны и дым Парнасского кадила». В другой работе он констатировал, что ее царствование «.. имело новое и сильное влияние на политическое и нравственное состояние России. Возведенная на престол заговором нескольких мятежников, она обогатила их на счет народа и унизила беспокойное наше дворянство. Если царствовать значит знать слабость души человеческой и ею пользоваться, то в сем отношении Екатерина заслуживает удивление потомства. Ее великолепие ослепляло, приветливость привлекала, щедроты привязывали. Самое сластолюбие сей хитрой женщины утверждало ее владычество. Производя слабый ропот в народе, привыкшем уважать пороки своих властителей, оно возбуждало гнусное соревнование в высших состояниях, ибо не нужно было ума, ни заслуг, ни талантов для достижения второго места в государстве»[98].

Первым заметным внешнеполитическим успехом Екатерины II стало активное участие в возведении в 1764 году на престол Речи Посполитой своего любовника Станислава Понятовского (1732–1798) – человека умного и просвещенного, а также весьма лояльного по отношению к России политика.

Однако основное внимание императрицы было занято внутренними делами.

Самым заметным событием начала ее царствования стал созыв т. н. Уложенной комиссии по образцу созывавшихся ранее комиссий, призванных осуществлять систематизацию законов, исключив и переработав явно устаревшие и приняв новые, соответствующие требованиям времени.

Работа Уложенной комиссии осуществлялась на основе написанного самой императрицей Наказа. Всего было выбрано 564 депутата: 28 от различных государственных учреждений, 161 от дворян, 208 от горожан, 54 от казаков, 79 от крестьян и 34 от иноверцев. Действовали они на основе наказов, полученных от своих избирателей.

Открытие Уложенной комиссии состоялось 31 июня 1767 года. Из трех представленных ей кандидатов на должность председателя (маршала) Екатерина II утвердила Александра Ильича Бибикова (1729–1774). Для разработки отдельных вопросов сформировано несколько профильных комиссий.

Одним из первых постановлений собрание решило поднести государыне титул «Великой, Мудрой Матери Отечества».

В дальнейших выступлениях депутатов поднимались буквально все наиболее важные проблемы жизни России, но в целом деятельность Уложенной комиссии оказалась плохо организована и скоординирована. Законодательный пыл депутатов угасал, количество заседаний сокращалось, и все это в целом оставляло ощущение несерьезности всего мероприятия[99].

С другой стороны, «разочарованию» Екатерины II способствовали и выступления многих депутатов, озвучивавших вопросы, которые выглядели слишком острыми и опасными для существующей власти.

Начавшаяся в 1769 году война с Турцией и необходимость отбытия многих депутатов в армию дала Екатерине II повод свернуть работу Уложенной комиссии. Профильные комиссии продолжали функционировать до 1775 года, причем следы их деятельности видны во многих законодательных актах екатерининского царствования.

С конца 1760-х годов внимание императрицы действительно оказалось переключено на внешнюю политику.

В 1767 году по инициативе короля Станислава Понятовского сейм Речи Посполитой решил уравнять православных и лютеран в правах с католиками. Несогласные магнаты создали Барскую конфедерацию, начавшую борьбу протии королевской власти. Православное население Правобережной Украины, в свою очередь, подняло антипольское восстание, получившее название Колиивщины. В Умани вырезали около 10 тысяч евреев и поляков.

По просьбе Понятовского в Речь Посполитую вошли русские войска. Один из предводителей Колиивщины запорожец Максим Железняк (?-1775) был арестован и отправлен в сибирскую ссылку, другой, Иван Гонта (ок. 1740–1768), как виновник Уманской резни подвергся жестокой казни. Воспользовавшись фактом нападения запорожских казаков на приграничный турецкий город Балту и вводом русских войск в Речь Посполитую, Османская империя объявила войну России[100].

Борьба с Барской конфедерацией хотя и не отличалась масштабностью сражений, затянулась на четыре года. В ходе боевых действий особенно отличился генерал-майор Александр Васильевич Суворов (1730–1800). В мае 1771 года при Ландцкроне он разбил отряд, возглавлявшийся присланным из Франции военным советником Ш.Ф. Дюмурье, в сентябре нанес поражение литовскому гетману М. Огинскому при Столовичах.

Король С. Понятовский

В 1772 году конфедераты, возглавляемые французскими военными советниками, в ходе внезапного нападения овладели Краковским замком, который Суворов после упорной осады сумел отбить обратно[101].

Это событие фактически подвело черту под восстанием. В качестве компенсации за «помощь» Россия, Австрия и Пруссия отобрали у Речи Посполитой часть территорий. Российская империя получила владения в Прибалтике и часть современной Белоруссии с населением в 1 миллион 300 тысяч человек. Значительную часть новых подданных составляли евреи, что привело к установлению в 1791 году т. н. черты оседлости.

Большей масштабностью отличалась Русско-турецкая война 1768–1774 годов, начавшаяся для России не слишком удачно. В 1769 году Екатерина II сняла с должности командующего фельдмаршала Александра Михайловича Голицына (1718–1783), заменив его Петром Александровичем Румянцевым (1725–1796). Голицын, успевший до своего смещения разбить турок при Хотине, прибыл в Петербург в ореоле несправедливо обиженного и был осыпан наградами. Румянцев в июне 1770 года с 25-тысячным войском разбил турок и крымских татар при Ларге, став первым кавалером высшей степени самого почетного российского военного ордена Св. Георгия, но еще до получения этой награды он же разбил превосходящего его по численности в 10 раз противника при Кагуле. В сентябре брат министра граф Петр Иванович Панин (1721–1789) взял сильнейшую крепость Бендеры.

Русская эскадра под командованием А.Г. Орлова, посланная из Балтики в Средиземное море, 24–26 июня 1770 года практически полностью уничтожила турецкую эскадру в Средиземном море.

Однако все эти великолепные победы не позволили закончить войну одним ударом. Правда, в 1771 году генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков (1722–1782) со своими войсками выбил турок из Крыма и установил контроль над полуостровом, но на других участках боевые действия затягивались. Лишь в 1774 году после победы А.В. Суворова и Михаила Федотовича Каменского (1738–1809) при Козлуджи Османская империя признала свое поражение, заключив Кючук-Кайнарджийский мирный договор, по которому Россия получала право на строительство Черноморского военного флота и участки побережья с крепостями Керчь, Ени-Кале, Кинбурн. Крымское ханство и кубанские татары получали полную независимость от Турции[102]. Российская империя обрела право покровительствовать православным подданным султана, что давало хорошие поводы для вмешательства в дела Турции и ознаменовало начало нового этапа борьбы – теперь уже за выход к Средиземному морю.

В 1773 году, в самый разгар Русско-турецкой войны (1768–1774 гг.), зафиксировано решение т. н. Готторпского вопроса. Суть его заключалась в том, что наследник Российского престола цесаревич Павел Петрович имел право на занятие Гольштейн-Готторпского престола, что очень нервировало Данию, которая боялась, как бы могучая Россия не попыталась отобрать у нее «отжатые» ранее голштинские области. Еще в 1767 году Екатерина II заключила с Данией союз, окончательно же спорные вопросы снял Царскосельский трактат[103].

Согласно заключенному от его имени договору Павел Петрович отказывался в пользу Дании от готторпского наследства в обмен на графства Ольденбург и Дальменхорст в Северной Германии, правителем которых стал Фридрих Август I Ольденбургский (1711–1785). Поскольку тот был дядей Екатерины II по матери и одновременно братом шведского короля Адольфа Фредерика, такое решение имело целый ряд преимуществ. Во-первых, Гольштейн-Готторп вошел в состав Дании, что укрепляло русско-датский альянс, являвшийся своего рода гарантией от реваншистских устремлений Швеции. Во-вторых, он не задевал непосредственно интересов Швеции, и следовательно, не мог спровоцировать ее на агрессивные действия. В-третьих, Россия сохраняла в орбите своего влияния и фактически вассальные владения в Северной Германии, а следовательно, и возможность влиять на дела Священной Римской империи.

Фактически размен владений между Готторпским домом и Данией стал одним из самых крупных обменов территориями в Европе XVIII века.

Внешнеполитические успехи Екатерины II омрачались внутренними неурядицами, в июле 1771 года с применением оружия пришлось подавлять Кижское восстание государственных крестьян, приписанных к Олонецким заводам. В сентябре того же года вспыхнул Чумной бунт в Москве, настоящей причиной которого стало бездействие властей перед лицом массовой эпидемии. Поводом же для бунта стало распоряжение архиепископа Амвросия Зертис-Каменского (1708–1771) во избежание распространения эпидемии ограничить доступ к чудотворной иконе.

Архиепископа растерзала толпа, для разгона которой пришлось задействовать воинские подразделения. Четверых зачинщиков повесили, что нарушило негласный мораторий на исполнение смертных приговоров, введенный при Елизавете Петровне.

В 1772 году на Яике (Урал) местные казаки, боровшиеся за свои вольности, в ответ на репрессии против жалобщиков, убили председателя следственной комиссии генерала Траубенберга. Восстание также было подавлено, но лишившиеся своих льгот казаки, затаили обиду и в следующем году поддержали беглого донского казака Емельяна Ивановича Пугачева (1742–1775), выдававшего себя за спасшегося императора Петра III.

Взяв несколько маленьких приграничных крепостей, мятежники осадили Оренбург и в ноябре 1773 года нанесли поражение посланному на помощь городу корпусу генерал-майора Василия Алексеевича Кара (1730–1806). К казакам присоединились представители малых народов (прежде всего башкиры), а также рабочие южноуральских горных заводов.

Новый командующий правительственными войсками А.И. Бибиков сумел снять осаду Оренбурга и нанести пугачевцам ряд поражений. В ходе их преследования особо отличился отряд Ивана Ивановича Михельсона (1740–1807).

Г.А. Потемкин

Пугачев начал отступать на северо-восток, поднимая крестьян против помещиков. Воинство его, потеряв в качественном составе, увеличилось численно и 12 июля 1774 года овладело большей частью Казани. Подход Михельсона вынудил Пугачева продолжить «бегство, которое напоминало нашествие»[104]. Все Поволжье оказалось охвачено крестьянскими выступлениями, в ходе которых погибли около 3 тысяч дворян и представителей власти. Но все эти разрозненные вспышки гасились карательными экспедициями. 15 сентября 1774 года предавшие Пугачева бывшие соратники доставили его к командующему правительственными войсками П.И. Панину. Казнь Пугачева состоялась в Москве на Болотной площади 10 января 1775 года.

В 1774 году Григорий Александрович Потемкин (1739–1791) сменил Г.Г. Орлова в качестве официального фаворита императрицы. В дальнейшем Екатерина II часто меняла любовников, многие из них, получив «отставку», награждались не только орденами и поместьями, но и занимали высокие должности. Тем не менее ни один из них не смог потеснить у руля государства этого человека, достигшего почти тех же вершин, что и Меншиков, также удостоенного титула «светлейшего князя» и закончившего свои дни не в ссылке, а в почете и уважении.

Главной его заслугой стало освоение примыкающих к Черному морю пустынных пространств – Новороссии, однако буквально все важнейшие мероприятия последующих 17 лет в той или иной степени являлись детищами Потемкина.

Седьмого ноября 1775 года принято «Учреждение для управления губерний Всероссийской империи», согласно которому 23 губернии преобразовывались в 50, примерно по 300–400 тысяч душ мужского пола в каждой. Несколько губерний подчинялись генерал-губернатору, в ведении которого находились не только местные администрации, но и расположенные на соответствующей территории воинские контингенты. Подобная схема позволяла с большим успехом унифицировать национальные территории под общеимперский стандарт.

Изменилась структура местных администраций, где появились новые ведомства, такие как занимающийся социальной сферой Приказ общественного призрения или сословные учреждения для дворян (уездный суд), для горожан (городской магистрат) и для государственных крестьян (нижняя расправа).

Восстание Пугачева хотя и заставило правительство обратить внимание на положение крестьян (составлявших 95 % населения империи), не слишком облегчило их положение. Еще в начале царствования Екатерина II устроила процесс над убивавшей и мучившей крепостных помещицей Дарьей Салтыковой. Однако, по мнению ряда историков, положение крепостных в этот период было наихудшим за всю историю России. Как отмечал В.О. Ключевский, помещики «превратили свои деревни в рабовладельческие плантации, которые трудно отличить от североамериканских плантаций до освобождения негров»[105].

За 34 года правления Екатерина II поставила своеобразный рекорд, раздарив дворянам более 800 тысяч крепостных, хотя в подавляющем большинстве это были не государственные крестьяне, а крестьяне с новоприобретенных территорий.

Господство феодализма замедляло темпы развития сельского хозяйства, поскольку земледельцы не были заинтересованы в результатах своего труда, а пропаганда передовых достижений аграрной науки воспринималась только незначительной частью помещиков.

Крепостное право лишало промышленность необходимых рабочих рук за исключением тех случаев, когда речь шла об открытии казенных заводов, обслуживавшихся приписными государственными крестьянами.

Не удивительно, что доля городского населения при Екатерине II практически не увеличилась, составляя около 4 %. В то же время благодаря крупным военным заказам в ускоренном темпе развивались отдельные сектора промышленности, например, производство оружия или полотна для морских судов. По выплавке чугуна Россия вообще вышла на первое место в мире, обогнав Англию.

Объем экспорта страны увеличился с 13,9 миллиона рублей в 1760 году до 39,6 миллиона рублей в 1790 году, но здесь следует учитывать и масштабы инфляции, и то, что на экспорт шло либо сырье, либо полуфабрикаты. В импорте же, напротив, до 90 % составляли именно промышленные изделия.

Несмотря на определенные меры государственного регулирования, при Екатерине II наметился плавный переход от протекционизма к либерализации внешней торговли. Одним из следствий этого стал, например, рост объема экспорта зерна, при том что многие регионы России страдали от неурожаев. Мало заботясь о своих крестьянах, помещики были готовы лишить их хлеба, продав который, закупали предметы роскоши.

Именно при Екатерине II в 1769 году в оборот оказались запущены бумажные деньги – ассигнации, номинальная стоимость которых не имела достаточного золотого, серебряного или даже товарного обеспечения, результат – рост инфляции и значительные финансовые трудности, для преодоления которых приходилось прибегать к займам.

Не добившись заметных успехов в экономике, Екатерина II умела показать себя перед Европой просвещенной правительницей, делающей все возможное для своих подданных. Она переписывалась с такими кумирами европейской интеллектуальной элиты, как Франсуа Мари Аруэ Вольтер (16941778) и Денни Дидро (1713–1784).

Система российского образования действительно получила определенное развитие благодаря деятельности знаменитого благотворителя и просветителя И.И. Бецкого. В 1764 году открылся Смольный институт благородных девиц, что положило начало женскому образованию в России. В 1768 году создана сеть городских школ, основанных на классно-урочной системе. Появились обсерватория, физический кабинет, анатомический театр, ботанический сад. Именно с просвещением и повышением грамотности населения императрица связывала «улучшение нравов» народа, заявив в 1782 году своему секретарю Храповицкому: «В 60 лет все расколы исчезнут; сколь скоро заведутся народные школы, то невежество истребится само собою, тут насилья не надобно»[106].

Значительными оказались успехи в области здравоохранения. Масштабы эпидемий удалось сократить благодаря системе пограничных и портовых карантинов. Было введено обязательное оспопрививание, причем Екатерина лично подала пример, одной из первых сделав себе такую прививку. Открывались больницы и приюты.

Однако просветительные порывы императрицы имели свои границы. Распространение масонства внушало императрице тревогу, поскольку она видела в этой силе оппозицию монархической власти. Попытки поднимать острые политические вопросы вызывали у нее негодование. В 1770 году именно по этой причине закрыли издававшийся Николаем Ивановичем Новиковым (1744–1818) журнал «Трутень», в 1792 году попал в Шлиссельбургскую крепость и сам издатель. Автор антикрепостнической книги «Путешествие из Петербурга в Москву» Александр Николаевич Радищев (17491802) удостоился от императрицы определения «бунтовщик хуже Пугачева» и отправился в ссылку. Критиковать дозволялось только частных лиц и отдельные недостатки, но не саму систему, что отчетливо видно по творчеству таких авторов, как драматург Денис Иванович Фонвизин (1745–1792) и подвизавшийся на чиновничьей ниве поэт Гавриил Романович Державин (1743–1816).

Постепенно Екатерины II пришла к убеждению в том, что такая огромная страна, как Россия, может успешно развиваться только при абсолютной монархии. Ей принадлежат слова: «Величие и пространство Российской империи требует, чтобы государь ее был самодержавен»[107].

Во многом такое убеждение проистекало из ее размышлений на геополитические вопросы: «Екатерина обладала исключительной памятью, завидной работоспособностью, редкой усидчивостью и методическим умом, стремящимся все привести в систему. Ее постоянные занятия русской историей не были пустой тратой времени, носили вполне профессиональных характер и не прерывались даже во время войны. В противовес модному остроумию, склонному лишь к изящным и милым, но поверхностным шуточкам, Екатерина стремилась найти причины исторических событий, фактически используя в своих умозаключениях понятие большого времени в истории, длительной временной протяженности… Она не только постоянно занималась извлечением уроков из истории, но и разработала историософскую концепцию, носившую оригинальный характер и опередившую свое время.

Российская история – это процесс постоянного усиления страны вопреки ее врагам. К такому выводу пришла Екатерина II 26 января 1791 года. Исходя именно из таких представлений о российской истории, императрица и самодержица всероссийская самостоятельно руководила внешней политикой. Война не страшила Екатерину Алексеевну. Она полагала, что все испытания, которым подвергало Россию в прошлом, служили лишь к вящей славе империи; страна, вынужденная напрягать свои необъятные силы, с победой выходила из труднейших ситуаций, неуклонно расширяя пространство покоренной и сохраненной земли. Так будет и впредь, лишь бы государь на престоле не оказался слабым»[108].

Екатерина II всегда отличалась удивительной прагматичностью, которая и объясняет видимое противоречие между «реакционными» и «либеральными» мероприятиями ее царствования.

Однако, укрепляя центральную власть и опираясь прежде всего на дворянство, она правильно оценивала и перспективы «третьего сословия» – буржуазии.

Изданная в 1785 году «Грамота на права, вольности и преимущества благородного дворянства», в сущности, лишь подтверждала ранее уже полученные привилегии «благородного» сословия, а одновременно появившаяся «Жалованная грамота городам» даровала также серьезные льготы купцам и промышленникам, ставя высший слой предпринимателей фактически на один уровень с дворянством.

В том же духе составлены и другие законодательные акты, явно ориентированные на интересы «третьего сословия» и постепенную ликвидацию социальных перегородок: соответствующие идеи можно углядеть и в «Уставе благочиния или полицейском» (1782), и в «Уставе о народных училищах» (1786), и даже в «Уставе о повивальных бабках» (1789).

Редкую прагматичность Екатерина II продолжала проявлять и во внешней политике.

Вот мнение британского историка: «Во второй половине XVIII века в Европе насчитывалось пять великих держав. Две из них – Великобритания и Франция – являлись заклятыми врагами; то же самое касалось Австрии и Пруссии. Россия была единственной из пяти великих держав, не имевшей ненавистного противника, и это обстоятельство существенным образом играло в ее пользу. В целом Россия приняла сторону Великобритании в конфликте последней с Францией. Так случилось прежде всего потому, что Франция традиционно оказывала покровительство шведам, полякам и туркам, которые являлись ближайшими соседями и противниками России…

Еще большую пользу Россия могла извлечь из австро-прусского соперничества. Урок, вынесенный Габсбургами и Гогенцоллернами из событий Семилетней войны, состоял в том, что их безопасность, не говоря уже о будущей экспансии, зависели от доброй воли России. Екатерина II умело провела своеобразный аукцион на получение поддержки России. К 1770-м годам она пришла к правильному выводу о том, что наибольшие территориальные приращения ожидали Россию на южном направлении – в борьбе против Османской империи. С этой точки зрения Австрия представляла для России гораздо больший интерес, чем Пруссия. Тогда императрица милостиво позволила Вене выиграть аукцион на получение поддержки России. В обмен на нее австрийцам пришлось заплатить высокую цену. В 1788 году они оказались втянутыми в дорогостоящую войну против Османской империи, которая отвечала русским, а не австрийским интересам»[109].

Неофициальный альянс с той же Англией никогда не заставлял Екатерину II забывать о собственных интересах. В 1779 году по ее инициативе Россия, Дания и Швеция выступили с совместным заявлением о том, что будут силой пресекать любые попытки английского флота захватить их суда с целью пресечения торговли с врагами Британской империи. К разработанной позже Декларации вооруженного нейтралитета либо присоединились, либо согласились считаться с ее положениями все европейские страны, кроме «владычицы морей» Англии.

В 1783 году после подавления выступлений крымских татар в состав Российской империи включен Крымский полуостров. Тогда же царь Картли и Кахети Ираклий II (17201798) подписал Георгиевский трактат, признав протекторат России в обмен на военную защиту от персов и турок.

Тлеющий конфликт с Османской империей постепенно раздувался при участии европейских держав, однако Екатерина II и сама была заинтересована в том, чтобы расширить позиции России в Причерноморье и даже попытаться установить контроль над проливами, связывавшими Черное море со Средиземным. Реализация этой задачи облекалась в форму т. н. «Греческого проекта», предусматривавшего восстановление Византийской империи с представителем Дома Романовых на престоле. В качестве кандидата на эту роль рассматривался второй внук государыни Константин (1779–1831), названный так не только в честь соответствующего святого, но и в память последнего византийского императора, павшего на улицах Константинополя в бою с турками. Впрочем, идея овладения Константинополем – Стамбулом все же рассматривалась как программа-максимум.

5 июля 1786 года Екатерина II записала в своем дневнике «Граница не кончена, потребно время для исполнения большого предприятия. Граница будет Черное море»[110].

Ограничив привычные траты, императрица к 1787 году накопила для войны с Турцией 15 миллионов рублей, однако считала, что для полноценной подготовки требуется еще два года и 55–60 миллионов рублей.

Турки ей этого времени не дали, причем отчасти на конфликт их спровоцировала сама Екатерина II, совершившая в январе-июле 1787 года путешествие на юг России, по ходу которого оценила успехи Потемкина в освоении края, а также мощь Черноморского флота. При встрече с императором Австрии Иосифом II (1741–1790) была достигнута договоренность о совместных действиях против Османской империи.

Именно после этой вызвавшей общеевропейский резонанс поездки турки решили атаковать первыми, однако высаженный ими при открытии боевых действий десант на Кинбурнской косе был разбит Суворовым. В следующем 1788 году Г.А. Потемкин захватил крепость Очаков. В ходе тяжелой многомесячной осады в Днепровском лимане происходили морские сражения, в которых успешно действовали суда создающегося Черноморского флота под началом двух поступивших на русскую службу иностранцев – принца Карла Генриха Нассау-Зигена (1743–1808) и прославившегося во время войны за независимость США Джона Поля Джонса (1747–1792). В том же 1792 года турецкий флот потерпел поражение у острова Фидониси от корабельной эскадры под командованием Марко Ивановича Войновича (1750–1807) и Федора Федоровича Ушакова (1745–1817)[111].

В 1789 году Суворов одержал победы при Фокшанах и Рымнике, а в 1790 году взял Измаил. На море список успехов русского флота пополнили битвы в Керченском проливе и у мыса Тендра. Завершили войну победы Николая Васильевича Репнина (1734–1801) у Мачина и Ф.Ф. Ушакова при Калиакрии.

По условиям Ясского мирного договора 1791 года Россия закрепила за собой территории в Северном Причерноморье, а также получила земли между Южным Бугом и Днестром, упрочила позиции на Балканах и Кавказе.

Императрица испытывала удовольствие от того, что смогла разгромить империю, оказавшуюся не по зубам самому Петру Великому. На портрете государыни кисти талантливого живописца Федора Степановича Рокотова (1730-е – 1808) она изображена с высшей военной наградой – орденом Св. Георгия I степени и рядом с бюстом Петра I, над которым начертан девиз «Начатое свершает».

Пришлось ей столкнуться и с другим традиционным противником.

В 1788 году, воспользовавшись тем, что большая часть Российских вооруженных сил была занята на юге, шведский король Густав III также открыл боевые действия, которые на суше свелись к серии локальных боев. Первая крупная битва на море, у острова Гогланд, закончилась, скорее, с ничейным результатом. В 1789 году русская галерная эскадра принца Нассау-Зигена наголову разбила шведов при Роченсальме. В мае 1790 года противник попытался двинуться к Кронштадту, но его отбила эскадра Александра Ивановича Круза (1731–1799) в сражении у Красной Горки. После этого корабли Круза соединились с вышедшими из Ревеля главными силами Балтийского флота под командованием Василия Яковлевича Чичагова (1726–1809)[112].

Т. Костюшко

Шведский флот блокировали в Выборгском заливе, откуда он сумел вырваться с огромными потерями. Густав III склонялся к тому, чтобы признать свое поражение. Все изменила вторая битва при Роченсальме, в ходе которой из-за внезапно начавшегося шторма галерная эскадра Нассау-Зигена оказалась практически полностью уничтоженной.

Возможностей успешно продолжать борьбу у России было гораздо больше, чем у Швеции, однако занятая еще и войной с Турцией Екатерина II решила проявить миролюбие. 14 августа 1790 года в Вереле подписан мир, по которому границы России и Швеции остались неизменными.

С началом Великой французской революции императрица приложила большие усилия для сколачивания антифранцузской коалиции, однако пока ее партнеры – австрийцы и пруссаки – пытались дойти до Парижа, сама Екатерина II занялась польским вопросом. В 1791 году в Речи Посполитой была принята достаточно либеральная Конституция, что вызвало вмешательство России и Пруссии. Военная кампания 1792 года завершилась быстрым успехом и привела ко Второму разделу Речи Посполитой, в соответствии с которым Россия получила белорусские земли до линии Динабург – Пинск – Збруч, восточную часть Полесья, Волынь и Подолию.

В ответ в марте 1794 года вспыхнуло восстание под руководством Тадеуша Костюшко (1746–1817), которое началось с внезапного нападения на русский гарнизон в Варшаве. Екатерина II направила против поляков лучшего своего полководца А.В. Суворова, который нанес противнику серию поражений. В октябре в ходе кровопролитного штурма его войска овладели предместьем польской столицы Прагой, после чего варшавяне поднесли ему ключи от города. Сам Костюшко был разбит и пленен еще раньше генералом Иваном Евстафьевичем Ферзеном (1739–1800) при Мацейовицах.

По итогам Третьего раздела, стершего с карты Европы Речь Посполитую, Россия получила Литву, Волынь и Западную Белоруссию с общей численностью населения в 1,2 миллиона человек, а также в состав России включено и упраздненное герцогство Курляндское[113].

Последним крупным внешнеполитическим мероприятием стала война против Персии, вызванная борьбой за сферы влияния в Закавказье и нападением персов на дружественную Грузию.

Войска под командованием Валериана Александровича Зубова (1771–1804) овладели Баку и Дербентом, однако прервали дальнейшее наступление после получения вести о смерти императрицы.

Екатерина II скончалась 6 ноября 1796 года в Зимнем дворце в Петербурге.

Хотя в целом внешние итоги ее царствования выглядели блестящими, за ярким фасадом прятались проблемы, решать которые предстояло новому императору Павлу I.

В.О. Ключевский, пытаясь сжато подвести итоги царствования Екатерины II, резюмировал: «Армия со 162 тыс. человек усилена до 312 тыс., флот, в 1757 г. состоявший из 21 линейного корабля и 6 фрегатов, в 1790 г. считал в своем составе 67 линейных кораблей и 40 фрегатов и 300 гребных судов, сумма государственных доходов с 16 млн руб. поднялась до 69 млн, т. е. увеличилась более чем вчетверо, успехи внешней торговли: балтийской – в увеличении ввоза и вывоза, с 9 млн до 44 млн руб., черноморской, Екатериной и созданной, – с 390 тыс. в 1776 г. до 1 млн 900 тыс. руб. в 1796 г., рост внутреннего оборота обозначился выпуском монеты в 34 года царствования на 148 млн руб., тогда как в 62 предшествовавших года ее выпущено было только на 97 млн»[114].

Добавим, что население империи выросло с 23,2 до 37,4 миллионов подданных, хотя обеспечивался этот рост главным образом новоприсоединенными территориями.

Таковы чисто математические итоги екатерининского правления, но помимо них надо учитывать, каким образом изменилось положение России в Европе и в мире. Великой державой страна стала еще при Петре I, но в восприятии европейцев она считалась еще полуварварской – менее варварской, чем Оттоманская Порта, но более варварской, чем Речь Посполитая.

Нельзя сказать, что это «полуварварское» клеймо стерла Екатерина II, но сама она считалась одной из самых просвещенных правительниц своего времени, что, конечно, меняло в лучшую сторону взгляд европейцев на подвластную ей империю.

Наличие крепостного права, конечно, вредило имиджу России за рубежом, хотя, например, в Австрии, этот средневековый закон отменили в 1780-х годах, а во Франции положение формально свободных крестьян вплоть до Великой французской революции не слишком отличалось от положения их русских собратьев.

Екатерина II была мастером информационной войны, умея не только донести свою позицию до европейской аудитории, но и внушить соседям мысль о своем всемогуществе.

Еще в 1791 году она сказала Г.Р. Державину: «Ежели бы я прожила 200 лет, то бы, конечно, вся Европа подвержена была бы Российскому скипетру. Я не умру без того, пока не выгоню Турков из Европы, не усмирю гордость Китая и с Индией не освою торговлю»[115].

Заявлять можно было что угодно, поскольку на 200 лет жизни ни одному человеку рассчитывать не приходится.

Турок так и не выгнали из Европы, отношения с Китаем топтались на месте, а торговля с Индией не наладилась.

Впрочем, это обещание демонстрирует правильное понимание Екатериной II геополитических интересов страны, и, в общем, нельзя винить ее в том, что не удалось сделать.

Закрепление России на берегах Черного моря, с присоединением Северного Причерноморья и Крыма, стало главным внешнеполитическим достижением императрицы. Успешной была и ее политика в Восточной Европе. Правда, ликвидация Речи Посполитой, помимо расширения территории, принесла России и дополнительные проблемы, но их не слишком удачное разрешение все-таки следует поставить в вину более поздним правителям.

Эта стопроцентная немка служила России добросовестно и умело, демонстрируя государственный ум и масштабность мышления, но робея в тех случаях, когда требовалось решать болезненные внутренние вопросы, и откладывая их до лучших времен, а точнее, в наследство своим преемникам.

Император с 1/8 русской крови снискал столь же противоречивые отзывы современников и потомков, как и его отец – Петр III. И в значительной степени повторил судьбу родителя…

Сын великого князя Петра Федоровича и его супруги Екатерины Алексеевны родился 20 сентября 1754 года в Летнем дворце в Санкт-Петербурге. Имя Павел ему дали по воле императрицы Елизаветы, которая таким образом, вероятно, хотела отдать должное второму, наряду с апостолом Петром, небесному покровителю своего отца и града Санкт-Петербурга.

Принцесса Вильгельмина Гессен-Дармштадтская

Изначально родителей фактически отстранили от воспитания сына, а сам он оказался окружен многочисленными няньками и учителями. С 1760 года на должность главного его наставника Елизавета назначила дипломата Н.И. Панина, вынашивавшего планы введения в стране конституции.

Мальчику исполнилось всего 7 лет, когда матерью был свергнут и убит его отец, и, судя по всему, несмотря на малый возраст, это потрясение оказало огромное влияние на формирование характера цесаревича.

Конституционные идеи явно не захватывали его; он был убежден, что отвечающий за свое государство монарх ни с кем не должен делиться властью, но при этом добавил к российской самодержавной идее особый своеобразный штрих – идею рыцарского служения. В 1773 году Павел Петрович женился на принцессе Вильгельмине Гессен-Дармштадтской (1755–1776), получившей при переходе в православие имя Натальи Алексеевны.

Княжество Гессен-Дармштадт образовалось в 1567 году в результате раздела ландграфства Гессен, произведенного между сыновьями его почившего правителя Филиппа I. На протяжении последующих двух с лишним столетий Дармштадтская ветвь династии не без успеха пыталась консолидировать семейные владения.

В плане стратегическом расположенное в южной части германских земель герцогство не представляло для России особого интереса. В сущности, единственным аргументом в пользу кандидатуры Вильгельмины стал ее возраст, по мнению Екатерины II, наиболее подходящий для вступления в брак с ее сыном.

Об истинном отношении императрицы к потенциальной невесте можно судить по ее отзыву в письме русскому посланнику Ассебургу: «Принцессу Вильгельмину Дармштадтскую мне описывают, особенно со стороны доброты сердца, как совершенство природы; но помимо того, что совершенства, как мне известно, в мире не существует, вы говорите, что у нее опрометчивый ум, склонный к раздору. Это в соединении с умом ее сударя-батюшки и с большим количеством сестер и братьев, частью уже пристроенных, а частью еще ожидающих, чтобы их пристроили, побуждает меня в этом отношении к осторожности. Однако я прошу вас взять на себя труд возобновить ваши наблюдения…»[116].

При этом Вильгельмине еще пришлось выдержать конкуренцию со стороны двух своих сестер – старшей Амалии (1754–1832), ставшей впоследствии супругой великого герцога Баденского, и младшей Луизы (1757–1830), вышедшей замуж за великого герцога Саксен-Веймар-Эйзенахского.

Выбор в пользу средней сестры сделал сам Павел Петрович, и выбор оказался на редкость неудачным. Наталья Алексеевна, судя по всему, своего супруга не любила, но, как писал британский посланник Д. Харрис, «управляла мужем деспотически, не давая себе даже труда выказать малейшей к нему привязанности»[117].

Сам наследник, впрочем, был доволен супругой, а хуже всего то, что великая княгиня не только не выказывала никакой готовности выстроить отношения со свекровью, но проявляла склонность к политике, да еще высказывалась в чрезмерно либеральном духе – чуть ли не ратуя за отмену крепостного права.

Екатерина II отзывалась о невестке с иронией, за которой, впрочем, чувствовалась озабоченность: «Опасаясь злых, мы не доверяем целой земле. Не слушаем ни хороших, ни худых советов. До сих пор нет ни добродушия, ни осторожности, ни благоразумия во всем этом, и Бог знает, что из этого будет, так как никого не слушают и все хотят делать по-своему. Спустя полтора года и более мы еще не говорим по-русски, хотим, чтобы нас учили, но не хотим быть прилежными. Долгов у нас вдвое больше, чем состояния, а едва ли кто в Европе столько получает»[118].

Смерть цесаревны, умершей при родах, императрица встретила без особой скорби и явно не сочувствовала сыну, явно испытавшему глубокое потрясение. Тоску по покойной жене она решила вытеснить весьма своеобразным способом, предъявив ее любовную переписку с другом Павла Петровича князем Андреем Кирилловичем Разумовским (1752–1836). Лекарство оказалось горьким, но сильнодействующим. В конце 1776 года, едва отбыв положенный траур по покойной супруге, Павел Петрович отбыл в Берлин знакомиться с новой супругой принцессой Софией Марией Доротеей Августой Луизой Вюртембергской (1759–1826).

Новая невестка компенсировала Екатерине II все неприятности, связанные с невесткой предыдущей. Она была умна, обаятельна, миловидна, исправно рожала детей и не противоречила свекрови. Можно предположить, что императрица видела в ней свою молодость и то, что она сама не смогла получить в браке с великим князем Петром Федоровичем.

Очевидные параллели начинались с того факта, что, как и принцесса Фике, София Доротея родилась в Штеттинском замке, где ее отец Фридрих Евгений (1732–1797) служил комендантом (подобно отцу Екатерины II). Он стал правящим герцогом Вюртемберга всего за два года до смерти и оставил многочисленное потомство из восьми сыновей и четырех дочерей, многие из которых оставили заметный след и в истории России.

Главным и вполне устраивавшим российскую государыню отличием стало то, что при всем своем уме принцесса Вюртембергская воздерживалась от участия в политике. Показательна сделанная ею запись: «…нехорошо, по многим причинам, чтобы женщина приобретала слишком обширные познания. Воспитывать в добрых нравах детей, вести хозяйство, иметь наблюдение за прислугой, блюсти в расходах бережливость – вот в чем должно состоять ее учение и философия»[119].

Перейдя в православие, принцесса приняла имя Марии Федоровны. Польский историк Казимир Валишевский с изрядной долей язвительности констатировал: «На этот раз среди немецких принцесс, из которых по традиции поставлялись невесты во все европейские дворы и которые были соответственно вышколены с этой целью, Екатерина сумела выбрать в своем роде совершенство. Едва прошло несколько недель после помолвки, как София-Доротея прислала Павлу собственноручное письмо на русском языке: при первом же свидании, зная о его серьезных вкусах, она завела с ним речь о геометрии, и на следующий день описывала великого князя своей подруге, г-же Оберкирх, в самых лестных выражениях и признавалась, что „любит его до безумия“. При этом, выйдя за него замуж, она чуть ли не каждый год дарила ему по ребенку»[120].

Интересно, что и этот брак, и брак Павла Петровича с его первой супругой, и брак самой Екатерины II организовывал один и тот же монарх – Фридрих II Великий. Для этого ему даже пришлось приложить усилия и расторгнуть помолвку принцессы с принцем Людвигом Гессенским (1753–1830; впоследствии первый великий герцог Гессенский).

При этом король Пруссии, разумеется, рассчитывал, что все эти браки будут работать на его интересы, и до определенной степени ожидания оказались оправданными.

Екатерина II еще в бытность великой княгиней не являлась сторонницей участия России в Семилетней войне и не разорвала заключенный свергнутым супругом мир, вызвавший серьезное недовольство его подданных.

Очевидно, что в течение всего екатерининского правления империя Романовых и королевство Гогенцоллернов избегали серьезных конфликтов и координировали свои действия, свидетельством чему стала направленная против Англии декларация о вооруженном нейтралитете 1780 года.

Однако необходимо учитывать, что герцогство Вюртемберг также находилось в южной Германии и не слишком сильно зависело от Пруссии; во всяком случае, не в большей степени, чем от Австрии. С другой стороны, в этой коллизии обнаружилась тяга Екатерины II к поиску определенной альтернативы, не перечеркивающей традиционный альянс с Австрией, но позволяющей приобрести дополнительный инструмент влияния на Вену и даже выступать в качестве арбитра при возникновении австро-прусских конфликтов по вопросам преобладания в германских землях.

В любом случае, в личном плане брак великого князя Павла Петровича и Марии Федоровны оказался достаточно счастливым и на редкость плодовитым: в нем родились десять детей – четыре мальчика (Александр, Константин, Николай, Михаил) и шесть девочек (Александра, Елена, Мария, Екатерина, Ольга, Анна).

В 1781–1782 годах великокняжеская чета совершила вояж по Европе, путешествуя инкогнито под именем графа и графини Северных. Следует отметить, что это была первая поездка представителя российского царствующего дома со времен Петра I. Напомним, что и великий реформатор во время Великого посольства также путешествовал инкогнито, что существенно расширяло возможности в плане выстраивания маршрута путешествия.

Великий князь Павел Петрович с Марией Федоровной побывали в Польше и Священной Римской империи, посетили различные итальянские государства, Францию.

Две недели супруги гостили у жены великого князя в сельском имении под Монбильяров в герцогстве Вюртембергском. «За время этого заграничного путешествия великий князь лично узнал всех правящих монархов вышеперечисленных государств и единственный из правящих Романовых встречался с Папой Римским! Помимо императора, королей, герцогов, их министров и военачальников Павел Петрович познакомился с самыми яркими представителями эпохи Просвещения конца XVIII века – учеными, художниками и музыкантами. До 1917 года – года свержения династии Романовых – ни один из ее представителей, особенно будущий царь, не повторил подобного вояжа!»[121]

Наследник Российского престола везде вызывал живой интерес и воспринимался в романтическом ореоле. Его часто называли «русским Гамлетом», имея в виду и трагическую смерть отца и то, что он оказался отодвинут от престола. Мать не испытывала желания привлекать его к делам государственного управления, что способствовало взаимному охлаждению. Покойного же отца Павел, естественно, был склонен романтизировать и явно настраивался продолжать его дело, что нашло отражение в том числе и в чрезмерном расположении ко всему прусскому.

По возвращении Павел Петрович по-прежнему не получил при Дворе никакого влияния. Сравнительно скудное денежное содержание предопределило аскетичный образ жизни цесаревича, а его увлечение военным делом, помимо наследственной тяги, могло объясняться и простым стремлением обзавестись, на случай какого-либо конфликта с матерью, хотя бы небольшим, но надежным собственным войском.

Базировалась эта небольшая, примерно двухтысячная армия в личной резиденции Павла Петровича в Гатчине. По мнению А.А. Керсновского: «Сюда шли все недовольные и неудачники „большой“ армии, а также ее „сор“»[122]. Это суждение грешит излишней категоричностью, но содержит в себе изрядную долю правды. Служить в Гатчину шли те, кто по причине отсутствия связей или дарований не мог рассчитывать на карьеру в «большой» армии, зато надеялся, что преданность опальному великому князю будет вознаграждена, после того как тот станет императором.

Его час настал в ноябре 1796 года.

Существуют свидетельства, что Екатерина II составила завещание о передаче престола не сыну, а старшему из внуков – Александру, но эту бумагу сжег после смерти императрицы кабинет-секретарь Александр Андреевич Безбородко (1747–1799), вскоре получивший звание канцлера[123].

Одновременно с погребением Екатерины II прах Петра III перенесли из Александро-Невской лавры в Петропавловский собор и похоронили рядом с супругой. Главную роль в торжественной церемонии император отвел А.Ф. Орлову и другим оставшимся в живых участникам переворота 1762 года и цареубийства, что, видимо, расценивалось как своеобразное моральное наказание.

Коронация императора состоялась 5 апреля 1797 года, в первый день Пасхи, причем это – первое в российской истории совместное коронование императора и императрицы. В этот же день Павел I публично прочел новый закон о престолонаследии, возвращавший практику передачи власти от отца к сыну или, в случае отсутствия сына, к старшему в роду наследнику мужского пола[124]. Тем самым подведена черта под эпохой дворцовых переворотов и женского правления в Российской империи.

Император Павел I

Став императором, Павел I во многих своих действиях руководствовался не столько рациональным расчетом, сколько стремлением действовать вопреки воле покойной матушки. Наиболее ярко это проявилось в таких показательных жестах, как освобождение из Петропавловской крепости Т. Костюшко и других пленных поляков, а также возвращение из сибирской ссылки А.Н. Радищева. Между тем никакой либерализации при Павле I не было и не планировалось.

Напротив, речь шла о том, чтобы «подтянуть» страну, и прежде всего элиту, погрязшую в роскоши и злоупотреблениях. Поскольку дисциплина в стране должна стать, как в армии, именно в вооруженных силах и начались наиболее радикальные преобразования. Войска стали преобразовываться на прусский манер, что отражалось и на форме, и на характере занятий, когда преувеличенное внимание уделялось «шагистике», т. е. парадам и строевым занятиям, в ущерб боевой подготовке. А.В. Суворова и некоторых других военачальников, протестовавших против такого подхода, отправили в отставку.

Императрица Мария Федоровна

В то же время, как отмечал А.А. Керсновский: «Павловская муштра имела до некоторой степени положительное воспитательное значение. Она сильно подтянула блестящую, но не распущенную армию, особенно же Гвардию конца царствования Екатерины. Щеголям и сибаритам, манкировавшим своими обязанностями, смотревшим на службу как на приятную синекуру и считавшим, что „дело не медведь – в лес не убежит“, дано понять (и почувствовать), что служба есть, прежде всего, служба»[125]. Кроме того, наведение порядка в армии позитивно отразилось на повседневной жизни нижних чинов, страдавших от хищений и злоупотреблений своих командиров. Многие павловские указы затрагивали привилегии дворянства. Так, он отменил статью Жалованной грамоты, запрещавшую применять телесные наказания к дворянам, введя соответствующие кары за убийство, разбои, разврат, пьянство. В 1799 году упразднены губернские дворянские собрания. Благородному сословию пришлось выплачивать некоторые ранее упраздненные повинности, уклоняющиеся от службы стали подвергаться преследованиям.

Положение крестьян, напротив, облегчилось. Специальный манифест ограничил право помещиков принуждать крестьян к барщине (принудительным работам) тремя днями в неделю. Ужесточился чиновничий контроль над взаимоотношениями крестьян и помещиков, была прощена недоимка подушной подати, отменена разорительная хлебная повинность, снизились цены на хлеб благодаря распродаже зерна из государственных запасов. Облегчилась процедура перехода государственных крестьян в купеческое и мещанское сословие.

Старообрядцы получали право на отправление своих богослужений. В бывших польских губерниях прекратились преследования католической церкви.

Тяжелую руку Павла I чувствовали прежде всего в столице люди, причисляющие себя к элите. И больше всего они страдали от неопределенности.

Опалы, постигавшие многих любимцев императора, зачастую представляются явлениями совершенно необъяснимыми. Во многих случаях Павел I действовал под влиянием импульса: малейший повод, незначительный служебный промах или недостаточная ретивость «при исполнении высочайших повелений» наказывались самым суровым образом. В глазах же окружающих подобная суровость выглядела «произволом» и многократно умножала число врагов государя.

Между тем присущая императору привычка рубить с плеча не раз заставляла его жалеть о принятых решениях и отменять собственные приказы. Так, согласно легенде, узнав о том, что один из извозчиков задавил прохожего, император приказал изгнать из Петербурга всех извозчиков до единого. Правда, уже на следующий день распоряжение было отменено. Еще более известен другой эпизод, когда император отправил прямо в Сибирь плохо маршировавший по плацу полк. И мало кто уточнил, что ни сам царь, ни его подчиненные не восприняли этот приказ буквально.

При этом административные преобразования Павла I были достаточно взвешены: он уточнил полномочия Сената, возродил некоторые коллегии, провел реформу столичной администрации, повысив роль выборного самоуправления.

Яркой, хотя и неоднозначной страницей павловского царствования стало участие России в войне против Французской республики. Русско-австрийские войска, посланные освобождать Италию, возглавил Суворов, возвращенный из ссылки и получивший от Павла I напутствия: «Воюй, как знаешь» и «Вы будете бить французов, а мы Вам будем бить в ладоши»[126].

В апреле 1799 года великий полководец разбил на реке Адде Жана Виктора Моро (1763–1813), а к концу мая освободил от противника практически всю Северную Италию. В июне русские и австрийцы разбили на реке Требии армию Жака Макдональда (1765–1840).

Решающее сражение произошло 4 августа 1799 года при Нови, закончившись гибелью вражеского командующего генерала Бартелеми Жубера (1769–1799) и фактической потерей французами Италии.

Тем временем русско-турецкий флот под командованием Ф.Ф. Ушакова высадил десант и овладел мощной крепостью на острове Корфу, что привело к освобождению всего Ионического архипелага[127].

Высадившись затем в Италии, русские, турецкие и английские отряды заняли Рим и Неаполь. Однако триумфально разворачивавшаяся кампания закончилась разрывом с союзниками. Опасаясь закрепления русских в Италии, австрийский Имперский военный совет настоял на походе Суворова в Швейцарию. Не сдержав своих обещаний и не пытаясь координировать действия с русскими союзниками, австрийцы поставили их в тяжелое, практически безнадежное положение.

Находившийся в Швейцарии корпус Александра Михайловича Римского-Корсакова (1753–1840) разбил генерал Андре Массен. Рвавшийся к нему на соединение Суворов совершил со своими войсками невероятный переход через Альпы, нанеся противнику поражения на перевале Сен-Готард, Чертовом мосту, в Муттенской долине, за которые получил звание генералиссимуса. Последние дни Суворова оказались омрачены внезапной и труднообъяснимой опалой, причиной которой, видимо, стали интриги людей из окружения полководца, пытавшихся подтолкнуть его к военному перевороту.

Казачий атаман М.И. Платов

Вернувшись в Петербург, генералиссимус умер, так и не встретившись с императором, а его похороны собрали огромные толпы народа и едва не вылились в своеобразную антиправительственную манифестацию.

Независимо от отношения царя к Суворову союз с Австрией был разорван, трещал по швам и союз с Британской империей.

Англичане в Италии нарушили договоренности с русским командованием, предусматривавшие помилование сдавшихся итальянских революционеров. Неудачей закончилась попытка высадки на побережье Голландии англо-русского десанта под командованием герцога Йоркского, причем промахи были допущены англичанами, а основная тяжесть этой операции и основные потери пришлись на долю русских.

Но больше Павла I рассердила ситуация с Мальтой, находившейся ранее во владении ордена Мальтийских рыцарей. Направляясь в 1798 году в Египет, Наполеон по дороге захватил остров, а покинувшие его рыцари, в поисках сильного покровителя, выбрали своим магистром российского императора.

В 1800 году Нельсон выбил французов с острова, однако учитывать мнение Павла I при определении дальнейшей судьбы Мальты союзники не собирались. В качестве ответной меры Павел I издал указ о наложении секвестра на все английские суда во всех российских портах, а также о приостановлении платежей всем английским купцам впредь до расчетов их по долговым обязательствам в России. Дипломатические отношения между странами были прерваны.

П.А. Пален

С.Р. Воронцов

Тем временем к власти во Франции в результате переворота пришел популярный генерал Наполеон Бонапарт, который провозгласил себя первым консулом и начал делать России дружественные предложения. Дело шло к заключению русско-французского союза, а знаменитый казачий атаман Матвей Иванович Платов (1751–1818) повел несколько казачьих полков по направлению к Индии, где они предположительно должны были соединиться с французами, чтобы совместно отобрать у Британской империи ее лучшую «жемчужину».

В декабре 1800 года Россия, Пруссия, Швеция и Дания заявили о вооруженном нейтралитете, что означало их готовность силой отразить попытки англичан контролировать морскую торговлю. Англичане, в свою очередь, направили на Балтику мощную эскадру и начали финансировать тех, кто готов был принять участие в свержении Павла I.

Заговор против императора начал оформляться еще в начале 1800 года, причем главным и практически единственным его организатором стал петербургский генерал-губернатор Петр Алексеевич Пален (1745–1826), пользовавшийся исключительным доверием Павла I.

И.М. Муравьев-Апостол

Более или менее в курсе его рискованной игры были лишь дипломаты Семен Романович Воронцов (17441832) и Иван Матвеевич Муравьев-Апостол (1762–1851), а также последний фаворит Екатерины Великой Платон Александрович Зубов (1767–1822) вместе со своими братьями Николаем (1763–1805), Валерианом и сестрой Ольгой Жеребцовой (1766–1849). Главную ставку Пален делал на потенциальных участников заговора, тех, кто был настолько недоволен императором, чтобы считать гарантированным их участие в момент решающего выступления.

Постепенно генерал-губернатор сумел испортить отношения между Павлом I и великим князем Александром Павловичем. Отца он убеждал в том, что наследник готовится сплотить вокруг себя оппозицию и возглавить дворцовый переворот, сына – в том, что отец готовится отстранить его от престола. При этом, с учетом «либеральных» настроений цесаревича, основной упор делался на благотворные последствия переворота для России, «измученной павловской тиранией»[128].

9 марта 1801 года, опасаясь измены, император высказал намерение арестовать свою супругу Марию Федоровну и двоих сыновей – Александра и Константина. Для Палена это был лишний козырь, с которым он сумел убедить наследника согласиться на свержение отца (при условии сохранения ему жизни)[129].

Генерал Л.Л. Беннигсен

Вечером 11 марта все действующие и потенциальные участники заговора (около 150–200 человек) собрались на ужин в доме командира лейб-гвардии Преображенского полка. Разгоряченная спиртным и пылкими речами публика с энтузиазмом восприняла призыв немедленно избавиться от «тирана». Две группы, возглавляемые Паленом и генералом Леонтием Леонтьевичем Беннигсеном (17451826), направились к новой резиденции царя в Михайловском замке.

По прибытии на место группа Палена «заблудилась» в коридорах. Заговорщики из второй группы ворвались в спальню Павла I и, пока сам Беннигсен «рассматривал картины», вытащили спрятавшегося государя из-за ширмы. После короткого препирательства с перепуганным монархом несколько человек навалились на него, «таким образом император был удушен и задавлен». Кто именно убил Павла, остается неизвестным: чаще всего эту сомнительную честь приписывали Николаю Зубову, нанесшему государю удар табакеркой в висок[130].

Утром 12 марта 1801 года Пален и Беннигсен посетили Александра Павловича, сообщив ему о смерти отца.

В соседней комнате собрались придворные, и когда новый император попытался расплакаться, то ли Пален, то ли Беннигсен легонько подтолкнул его к двери со словами: «Довольно ребячиться, государь. Ступайте царствовать».

В территориальном плане Россия в правление Павла I никак не расширила свои границы, хотя и проводила весьма активную внешнюю политику.

Император постоянно демонстрировал, что его интересует не внешняя экспансия как таковая, а восстановление порядка во взбаламученной Французской революцией Европе.

В то же время, при всей своей темпераментности и внешней непоследовательности, Павел I продолжал усилия предшественников по продвижению в южном направлении. Претензии на Мальту, которые обычно объясняются интересом царя к рыцарской символике и традициям, имели вполне рациональный подтекст, заключающийся в стремлении получить морскую базу в Средиземноморье. Браться за такую задачу, не решив вопрос с Босфором и Дарданеллами, было несколько авантюристично, но попробовать все же стоило в силу удачно складывающейся внешней конъюнктуры. Правда, противодействие англичан так и не позволило закрепиться на Мальте, однако компенсацией неудачи стало фактическое установление контроля над Ионическими островами, давшее России возможность играть более активную роль в стратегически важном регионе.

Не был авантюрой и поход в Индию, имевший реальные шансы на успех, но вызвавший недовольство главным образом по причине внезапности всего предприятия. Но и внезапность – рациональная, поскольку объяснялась разочарованием Павла I в своих союзниках – Англии и Австрии. Эгоистичность этих держав толкнула его к переориентации внешней политики, исходя из перспективы создания франко-российского альянса. Выглядел подобный союз вполне многообещающе, что признавали даже политики, недолюбливавшие Наполеона Бонапарта.

Сама гибель Павла I явилась результатом английских интриг, а потому может считаться следствием патриотичной внешней политики государя. Другое дело, что не меньшую роль в успехе заговора сыграли допущенные царем ошибки и перегибы, когда он пытался ломать дворянство «через колено» и явно недооценивал опасность со стороны тех, из кого, собственно, и состояла элита российского общества.

Однако внешне неудачное царствование Павла I имело и два важных положительных результата. Во-первых, оно заставило дворян, что называется, подтянуться и несколько умерить собственные эгоистические амбиции. А во-вторых, многому научило его преемников, приступивших, что называется, к «переформатированию» элиты из чисто дворянской в бюрократическую. Собственно говоря, этот процесс был запущен еще при Петре I, но как-то заглох к концу XVIII столетия. «Бедный Павел» придал ему новый импульс. Хотя и ценой своей жизни.

Короткое царствование Павла I привело к колоссальным изменениям в семействе Романовых. И дело заключалось не только в законе о престолонаследии. Более того, родство с Вюртембергским правящим семейством намного прочнее интегрировало Российский правящий дом в систему межсемейных династических отношений правящих домов Европы.

Сама Мария Федоровна заняла в Доме Романовых совершенно особое место не только как вдовствующая императрица, но и как мать двух последовательно сменивших друг друга монархов – Александра I и Николая I.

Воздерживаясь от активного участия в государственных делах, она оставляла за собой роль арбитра в межсемейных конфликтах и нашла сферу деятельности, способствовавшую росту ее личной популярности. Речь идет о благотворительности. Сразу же после восшествия на престол Мария Федоровна стала «начальствовать над воспитательным обществом благородных девиц», активно занявшись привлечением пожертвований и его преобразованием (12 ноября 1796 г.). Государыня, высказываясь против раннего поступления девиц в общество (с 5 лет), старалась не допускать в него мещанок. 5 мая 1797 года под покровительство Марии Федоровны перешел Воспитательный дом со всеми его учреждениями[131].

По мнению Е. Лихачевой, составленные императрицей правила приема служат «…ясным подтверждением того, что цель Екатерины II при основании общества – смягчение нравов путем воспитания и образования русского юношества – была оставлена тотчас после ее смерти, а государственная, общественная идея, руководившая Екатериной II, была заменена целями сословными и благотворительными»[132].

С таким выводом можно согласиться, но следует уточнить, что благотворительность, направленная на низшие сословия, от такого подхода не пострадала. Мария Федоровна активнее занялась предназначенными для сирот воспитательными домами, видя причину их бедственного положения в том, что размеры финансирования не соответствовали количеству воспитанников.

В ноябре 1797 года издано распоряжение, предписывавшее ограничить число принятых детей (500) в петербургском и (500) в московском воспитательных домах, прочих младенцев предписывалось отдавать в семьи государственных крестьян, где они должны были воспитываться (мальчики до 18-летнего, а девочки до 15-летнего возраста).

Для управления Смольным, а также петербургским и московским воспитательными домами Мария Федоровна организовала специальную канцелярию, осуществлявшую кураторство над всеми благотворительными проектами[133].

Помимо императрицы достойный след в истории оставили и двое ее появившихся в России родственников.

Брат государыни герцог Александр Фридрих Карл Вюртембергский (1771–1833) уже в 11-летнем возрасте авансом получил от Екатерины II офицерское звание. Правда, реальную службу он начал в австрийской армии в 1793 году в чине полковника. В 1799 году его военные способности оценил А.В. Суворов. Прибыв в Россию в мае 1800 года, произведен в чин генерал-лейтенанта с назначением шефом кирасирского своего имени полка (позже – Рижский драгунский полк). Уже в 1800 году, помимо обширных земельных владений, Александр Вюртембергский получил звание генерала от кавалерии, однако никаких значимых должностей не занимал вплоть до 1811 года, когда стал белорусским военным губернатором, а также губернатором витебским и могилевским.

В кампании 1812 года герцог поначалу просто состоял при штабе 1-й Западной армии, приняв участие в битвах под Витебском и Смоленском.

В критический момент Бородинского сражения он сменил тяжело раненного Петра Ивановича Багратиона (1765–1812), но почти сразу же передал командование прибывшему к месту событий Дмитрию Сергеевичу Дохтурову (1756–1816), пользовавшемуся доверием главнокомандующего Михаила Илларионовича Кутузова (1745–1813). Хотя за Бородинское сражение Александр Вюртембергский получил золотую шпагу с алмазами «За храбрость», этот эпизод оставил в его душе неприятный осадок, и в дальнейшем он примкнул к группе генералов, критиковавшей Кутузова.

При этом он храбро и распорядительно действовал в битвах при Тарутино (награжден орденом Св. Георгия III степени), под Малоярославцем, Вязьмой и Красным.

В апреле-августе 1813 года герцог осаждал Данциг (современный Гданьск), причем поначалу силы его корпуса почти вдвое уступали гарнизону под командованием способного и энергичного генерала Жана Раппа (1771–1821).

Тем не менее, с успехом отражая вылазки и овладев рядом неприятельских укреплений, он смог принудить своего противника к капитуляции, получив орден Св. Георгия II степени и золотую шпагу, украшенную бриллиантами и лавровыми ветвями, с надписью: «За покорение Данцига». Действовавшие под его началом отряды Санкт-Петербургского ополчения также поднесли ему золотую медаль с надписью: «Его королевскому высочеству герцогу Александру Вюртембергскому, благодетельному своему начальнику, признательное Санкт-Петербургское ополчение»[134].

После окончания наполеоновских войн герцог вновь занял пост белорусского военного губернатора, а в 1822 году стал начальником Главного управления путей сообщения. Как администратор он сыграл огромную роль в становлении военно-инженерного ведомства, реорганизовав управление Корпуса инженеров путей сообщения и основав в Петербурге Училище гражданских инженеров.

Жители Петербурга обязаны герцогу строительством шести мостов. Под его руководством осуществлялись работы по реконструкции Вышневолоцкой, Мариинской, Тихвинской, Огинской и Березинской водных систем, продолжалось строительство петербургско-московского шоссе и началось строительство шоссе через Динабург (современный Даугавпилс) на Ковно (современный Каунас).

При нем запланировали несколько новых каналов, включая Августовский, который при нем же и закончили. Еще одна завершенная при активном участии герцога искусственная водная артерия получила его имя. Речь идет о канале, соединившем приток Северной Двины Сухону с Шексной и входящем в Мариинскую водную систему.

Благодаря широкой образованности и знаниям Александр Вюртембергский стал членом Петербургской академии наук, Московского общества испытателей природы, Петербургского Минералогического общества и других научных организаций. Последние месяцы жизни он провел у себя на родине и похоронен в княжеской усыпальнице в городе Готе.

В браке с Антуанеттой Эрнестиной Амалией Саксен-Кобург-Заальфельдской (1779–1824) у него родились дочь и четверо сыновей, двое из которых умерли в младенчестве. Младший из сыновей Александр Вюртембергский (1804–1881) тоже начинал службу в российской армии и хорошо проявил себя во время кампании против турок (1828–1829 гг.) и при подавлении польского восстания (1831 г.). Однако затем он вышел в отставку и сошел с исторической сцены. Такому повороту событий, вероятно, способствовал не слишком удачный брак с французской принцессой из Орлеанского дома Марией Кристиной Каролиной Аделаидой Франсуазой Леопольдиной (1813–1839). Рано угаснув от чахотки, она оставила после себя ряд живописных и скульптурных работ, хранящихся в известных музеях.

Что касается дочери Александра Вюртембергского Марии Антонии (1799–1860), то ее супругом стал герцог Эрнст I Саксен-Кобург-Готский (1784–1844), храбро сражавшийся против французов в 1813–1814 годы и даже награжденный орденом Св. Георгия IV степени. Удачно правя своим княжеством, вместе с супругой они вошли в историю прежде всего как родители принца Альберта (1819–1861) – супруга знаменитой британской королевы Виктории (1837–1901).

Герцог А.Ф.К. Вюртембергский

Теперь перейдем к племяннику Марии Федоровны и Александра Вюртембергского принцу Евгению Вюртембергскому (1788–1857).

Его отец герцог Евгений Фридрих Генрих (1758–1822) женился на Луизе цу Стольберг-Гедерн (1764–1834) из графского рода Штольбергов.

Уже в восьмилетнем возрасте по протекции тетки принца зачислили на русскую службу в чине полковника лейб-гвардии Конного полка. Любопытно, что Павел I отрицательно относился к укоренившейся с давних времен практике, когда отпрыски знатных семейств с младенческого возраста записывались в гвардейские полки и, числясь в «отпуске», исправно получали очередные звания, так что реально на службу поступали уже офицерами. Спустя несколько месяцев всех таких формально числившихся младенцев и отроков разжалуют, но Евгения Вюртембергского это не коснется. Более того, в 11 лет он станет генерал-майором, причем даже не покинув родную Силезию.

Императорскому двору юноша будет представлен в 13-летнем возрасте, всего за два месяца до гибели Павла I, едва не разрушившей столь многообещающую карьеру. Поняв, что в ближайшее время ни на что особо рассчитывать не приходится, родители забрали его обратно в Силезию.

Лишь в 1806 году принц Евгений реально начал служить в армии, причем не в русской, а в прусской, которая как раз в это время терпела поражения от Наполеона. Уцелевшие прусские части присоединились к русским войскам, и уже в феврале 1807 года родственника Романовых наградили орденом Св. Георгия IV степени: «В воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении против французских войск 14 декабря под Пултуском, где, находясь при генерале от кавалерии бароне Бенигсене, по собственному желанию был послан в самые опасные места с поручениями, которые выполнил под неприятельскими выстрелами с усердием и неустр ашимостию»[135].

Возможно, начальство и преувеличивало заслуги царского родственника, но не чрезмерно, потому что никакие связи без реальных достижений не могли бы принести ему всего за год без малого такие боевые награды, как орден Св. Анны I степени (за битву при Прейсиш-Эйлау) и золотую шпагу с надписью «За храбрость» (за Фридланд). От пуль и ядер он не прятался, подтверждением чему стала контузия в ногу, а подтверждением присущего ему аналитического ума стала составленная им записка «О Наполеоне и образе ведения войны против него».

Отечественную войну 1812 года принц встретил в должности командира 4-й пехотной дивизии. Лично поведя под Смоленском в атаку 4-й егерский полк, он заслужил орден Св. Владимира II степени, а после Бородинской битвы стал кавалером ордена Св. Георгия III степени. Эполеты генерал-лейтенанта он также получил за вполне конкретную заслугу – удачное прикрытие отступления арьергарда 1-й Западной армии 7 августа у Гедеонова.

Имя Евгения Вюртембергского исключительно в положительном контексте звучит в описании всех крупных сражений (1812–1814 гг.), причем зачастую он не просто добросовестно исполнял свой долг, но выправлял ситуацию на кризисных участках и подменял своих раненых и убитых начальников. Так, например, произошло в битве при Тарутине, где он занял место погибшего от шального ядра командира 2-го пехотного корпуса Карла Федоровича Багговута (1761–1812), и при Лютцене, где он сменил самого командующего прусскими войсками Гебхарда Блюхера (1742–1819).

Именно принц вынес вместе со своими войсками основную тяжесть битвы при Кульме, поражение в которой могло привести к распаду всей антифранцузской коалиции[136]. За «битву народов» под Лейпигом этот немецкий Романов получил орден Св. Георгия II степени, а среди прочих его боевых наград стоит упомянуть ордена Св. Владимира I степени, вторую золотую шпагу «За храбрость», прусские ордена Красного орла I степени и Черного орла I степени, австрийский Марии-Терезии III степени, баварский военный Максимилиана-Иосифа II степени, родные вюртембергские «За военные заслуги» и Золотого орла, саксен-веймарский Белого сокола, французский Св. Людовика.

После взятия Парижа, где он также сыграл не последнюю роль, принц стал самым молодым генералом от инфантерии в русской армии.

Принц Евгений Вюртембергский

Перед Евгением Вюртембергским открывалась прямая дорога к высшему званию генерал-фельдмаршала, и можно с достаточной долей уверенности предположить, что, останься он на русской службе, и, скорее всего, ему, а не Петру Христиановичу Витгенштейну (1768–1843) и Ивану Ивановичу Дибичу (1783–1831) пришлось бы командовать русскими войсками в войнах с Турцией и Польшей. И можно с достаточной долей уверенности предположить, что он справился бы.

Однако Александр I совершенно явно «задвигал» своего двоюродного брата на задний план, вероятно, ревнуя к его слишком очевидным полководческим дарованиям, которых самому государю, по общему мнению, недоставало.

Раздраженный таким неродственным отношением, принц взял бессрочный отпуск и удалился в родную Силезию. Однако его по-прежнему тянуло в Россию, и сразу после кончины Александра I он снова появился в Петербурге и даже сыграл заметную роль в событиях 14 декабря 1825 года, организовав охрану Зимнего дворца.

Николай I присвоил его имя Таврическому гренадерскому полку, наградил орденом Св. апостола Андрея Первозванного, а в 1827 году поручил составить план намечавшейся кампании против Турции. Однако, когда война грянула, царь по-прежнему не назначал его на командные должности, держа при себе и руководствуясь, вероятно, теми же соображениями, что и предшественник. Принц, в свою очередь, рвался в бой, в одном из сражений получил ранение в ногу, а единственный раз, когда ему доверили командование крупным соединением, нанес противнику поражение при Камчике.

После конфликта с командующим И.И. Дибичем принц отбыл сначала в Санкт-Петербург, а потом в Силезию, получив на прощание бриллиантовые знаки к ордену Андрея Первозванного. Не принимая участие ни в политике, ни в войнах, он проживал в своих силезских поместьях, время от времени навещая Россию, писал мемуары, а также хорошие симфонические и камерные сочинения.

В браке с первой супругой Матильдой Вальдек-Пирмонтской (1801–1825) у него родились дочь Мария (1818–1888) и сын Евгений Александр Эрдман (1820–1875). Мария вышла замуж за ландграфа Карла II Гессен-Филипстальского, лишившегося своего владения после франко-прусской войны 1866 года.

Овдовев, он вступил во второй брак с Еленой Гогенлоэ-Ланденбургской (1807–1880). Из их детей наибольшую известность приобрела Паулина Луиза Агнесса Вюртембергская (1835–1886), писавшая романы под псевдонимом Агнесса Гогенштейн.

Последний представитель Вюртембергской династии, тесно связанный с Россией, – герцог Адам Карл Вильгельм Станислав Евгений Павел Людвиг Вюртембергский (17921847); еще один племянник императрицы Марии Федоровны – сын принца Людвига Вюртембергского (1756–1817) и его первой супруги княжны Марии Анны Чарторыйской (1768–1854), внебрачной дочери последнего короля Речи Посполитой Станислава Понятовского. Через свою мать он приходился двоюродным братом бывшему другу Александра I и будущему лидеру Польского восстания 1831 года князю Адаму Чарторыйскому, хотя родство было лишь формальным, учитывая, что биологические отцы у него и у князя Адама не соответствовали официальным.

Официальный отец в 1792 году считался командующим литовской армией Речи Посполитой, но, не желая сражаться против русских войск, просто покинул службу. Его мать, в свою очередь, руководствуясь патриотическими соображениями, развелась с супругом и стала монахиней.

Будучи стопроцентным немцем по происхождению, принц Адам оказался связан родственными узами и с Польшей, и с Россией, что определило его последующую биографию.

Военную службу начал в 1813 году в рядах вюртембергской армии, которая как раз примкнула к антинаполеоновской коалиции. После создания автономного Царства Польского он перешел на польскую службу, но, в отличие от дяди, не примкнул в 1830–1831 годах к мятежникам, а, напротив, весьма энергично с ними сражался. В марте 1831 года, будучи изгнан из родового гнезда Чарторыйских в Пулавском дворце, он приказал обстрелять его из артиллерийских орудий.

За свою верность принц произведен в генерал-лейтенанты, состоял в свите Николая I, а в 1840 году вышел в отставку и удалился в Германию, где и скончался[137].

Служение России стопроцентных немцев из Вюртембергской династии весьма впечатляющее и вряд ли могло вызывать нарекания со стороны подданных династии Романовых.

Но отнюдь не все подданные столь же однозначно позитивно оценивали царствование их государя Александра I – русского на 1/16.

Свое правление этот царь начал со слов: «При мне все будет как при бабушке».

Независимо от того, насколько он был искренен, этот государь остался в истории отнюдь не как эпигон Екатерины Великой, А.С. Пушкин отозвался о нем предельно резко:

Попытка официальной пропаганды приклеить к нему эпитет «Благословенного» вряд ли может считаться успешной, но и никакого другого прозвища за ним не закрепилось. И вовсе не потому, что Александр Павлович не имел собственного лица как политик. Просто любезное лицо его оказалось лишено резких черт, которые помогли бы составить четкое представление относительного того, чего он хотел, к чему стремился.

«Нечаянно пригретый славой» родился 12 декабря 1777 года, став первым ребенком в браке Павла Петровича и Марии Федоровны. Имя ему подобрали, вероятно, по ассоциации с Александром Македонским – властителем самой обширной из античных империй, и, разумеется, имея в виду небесного покровителя семейства Романовых Александра Невского.

Цесаревич Александр Павлович

Если Елизавета с детства фактически отняла своего внучатого племянника Павла у родителей, то аналогичная ситуация повторилась и с Александром Павловичем.

Бабушка заботливо опекала старшего внука, пытаясь, вероятно, компенсировать совершенно разладившиеся отношения с собственным сыном.

Александр старался быть одинаково любящим сыном и внуком, что, надо полагать, с детства приучило его к искусству дипломатии, мастером которой он впоследствии являлся.

Главным другом великого князя считался брат Константин, а позже одна из сестер – Екатерина. Из воспитателей наибольшее влияние оказал швейцарец Цезарь Лагарп (1754–1838), прививший своему питомцу взгляды настолько республиканские, насколько это вообще было возможно для будущего самодержавного повелителя огромной империи[139]. Впрочем, приверженность подобным взглядам носила, скорее, демонстративный характер, поскольку, взойдя на престол, Александр не сделал никаких шагов к республике и лишь осторожными, почти незаметными шажками двигался к конституционной монархии. Самого Лагарпа выслали из России после его заявлений в поддержку Французской революции, но связь с воспитанником он сохранил до конца жизни и даже успешно ее использовал, став впоследствии одним из руководителей Швейцарской конфедерации.

В сентябре 1793 года великого князя женили на дочери маркграфа Баденского Луизе Марии Августе, принявшей имя Елизаветы Алексеевны (1779–1826)[140].

Молодожены производили впечатление идеальной пары; окружающие часто называли их двумя «ангелами», однако в дальнейшем отношения супругов расстроились, общих детей у них не было, а внебрачные умерли, не достигнув совершеннолетия. Впрочем, на публике Александр и Елизавета сохраняли видимость благополучного брака.

До самой смерти Екатерины II старший из внуков – ее главный любимец. Однако, побаиваясь отца, он сначала по необходимости, а затем и по собственному желанию принимал участие в жизни Гатчинского двора с его бесконечными парадами и маневрами. Как отмечали современники, «от сильного гула пушек» на учениях у него развилась глухота левого уха.

Поскольку Александр знал о готовящемся против отца заговоре и в душе, видимо, понимал, что в живых Павла I не оставят, воспоминания о страшной ночи с 11 на 12 марта 1801 года служили для него источником постоянных терзаний.

Император Александр I и императрица Елизавета Алексеевна

Сознавая собственную вину, он не подверг убийц наказанию, однако либо передвинул их на второстепенные должности, либо отправил в отставку. Только один из заговорщиков, Л.Л. Беннигсен, хотя и находился в немилости, сделал блестящую карьеру, что объяснялось его выдающимися военными способностями. Зато успешную карьеру сделали многие не слишком даровитые, но преданные сподвижники отца, а один из них, Алексей Андреевич Аракчеев (1769–1834), в отдельные периоды будет считаться самым влиятельным среди сановников.

Во внешней политике Александр I постарался спрямить последствия слишком импульсивных действий родителя, восстановив дипломатические отношения с Англией и Австрией и одновременно заключив мир с Францией (чего отец сделать так и не удосужился).

Впрочем, подобным маневрам способствовала и общая ситуация в Европе, которая в 1801 году вступила в период краткой мирной передышки. Территориально границы несколько расширились в Закавказье, где в состав империи «полудобровольно» включена Грузия, большая часть которой еще со времен Екатерины II находилась под протекторатом России.

Граф П.А. Строганов

Граф В.П. Кочубей

Свои основные усилия Александр I сосредоточил на сфере внутренней политики, причем осуществленные им преобразования носили либеральных характер. Дворянство порадовали восстановлением во всей силе екатерининской Жалованной грамоты, а также упразднением Тайной канцелярии.

Как аккуратное движение в сторону всеобщей отмены крепостного права можно расценить плавную отмену крепостной зависимости в прибалтийских губерниях, закон о запрете разлучать крестьянские семьи при их продаже и т. н. Указ «о вольных хлебопашцах», разрешавший дворянам давать личную свободу своим крестьянам, что выглядело как приглашение помещикам решить крепостную проблему по взаимному согласию.

Практически все либеральные начинания Александр I обдумывал с узким кругом своих «молодых друзей», получившим название Негласного комитета. В этот неформальный комитет помимо самого царя входили граф Павел Александрович Строганов (1772–1817), граф Виктор Павлович Кочубей (1768–1834), князь Адам Чарторыйский (1770–1861) и Николай Николаевич Новосильцев (1761–1838).

Князь А. Чарторыйский

Н.Н. Новосильцев

Александр I постоянно декларировал намерение править не по собственному произволу, а исходя из существующих законодательных норм. Но поскольку русское законодательство представляло собой абсолютно не систематизированную массу императорских указов, законов, ведомственных распоряжений, на повестку дня встал вопрос о ревизии всех имеющихся законодательных и нормативных актов и составлении полного Свода законов Российской империи. К этой задаче Александр I подступался неоднократно, но решить ее ему оказалось не под силу.

С гораздо большим успехом осуществлялась реформа высших органов государственного управления, причем новая система, пускай с небольшими реорганизациями, просуществовала до 1917 года.

Созданный при Екатерине II и созывавшийся по воле государыни Императорский совет в апреле 1801 года преобразован в постоянно действующий Непременный совет, занимавшийся рассмотрением государственных постановлений из 12 высших сановников.

Восьмого февраля 1802 года подписан именной указ «О правах и обязанностях Сената», определявший место

Сената как верховного органа, сосредотачивающего высшую административную, судебную и контролирующую власть в империи с правом не только законодательной инициативы, но и корректировки принимаемых законов.

Тем не менее сложившаяся практика была такова, что в своей повседневной работе сенаторы обладали меньшим влиянием, чем члены Непременного совета или руководители конкретных ведомств.

Деятельность Синода стала определяться прежде всего обер-прокурором, в то время как влияние высшего духовенства значительно снизилось.

Огромное воздействие на систему высшего управления оказала Министерская реформа, начавшаяся в феврале 1802 года и предусматривавшая создание вместо коллегий восьми министерств – иностранных дел, военных сухопутных сил, морских сил, внутренних дел, финансов, юстиции, коммерции, народного просвещения[141].

Министры имели заместителей (товарищей министра), за документооборот отвечала ведомственная канцелярия, а за конкретные направления работы – соответствующие департаменты[142].

В 1803 году издано новое положение об устройстве учебных заведений, предусматривавшее бесплатность образования на низших его ступенях и отказ от учета сословного происхождения при поступлении в учебные заведения высшего и среднего уровня.

Были образованы шесть учебных округов, подчинявшихся Главному управлению училищ. В 1802–1804 годах основаны Дерптский, Виленский, Харьковский и Казанский университеты, Петербургский педагогический институт (также преобразованный в 1819 г. в университет). Цензура оказалась возложена на формировавшиеся из профессуры цензурные комитеты, что способствовало развитию гласности. В 1811 году открыт Царскосельский Александровский лицей, ставший своеобразной кузницей кадров имперской элиты[143].

Плавные, но последовательно проводимые внутренние преобразования с 1804 года прервались из-за осложнения внешнеполитической ситуации.

Командующий русскими войсками на Кавказе князь Павел Дмитриевич Цицианов (1754–1806) силой присоединил к империи Гянджинское ханство, что привело к войне с Персией. Еще более масштабные потрясения произошли в Европе, после того как короновавший себя императором Франции Наполеон (1769–1821) устроил бессудную и несправедливую расправу над одним из представителей свергнутой династии Бурбонов принцем Луи Антуаном Энгиенским (1772–1804). В ответе на присланное ему Александром I увещевательное письмо Бонапарт напомнил русскому императору об обстоятельствах смерти Павла I. Негодование царя оказалось столь велико, что он поспешил примкнуть к созданной Англией и Австрией антинаполеоновской коалиции.

Еще до прибытия русских союзников большая часть австрийской армии капитулировала при Ульме (октябрь 1805 г.). Шедшие на соединение войска М.И. Кутузова оказались в тяжелейшем положении, но благодаря своему командующего и героизму войск сумели провести блестящее отступление от Браунау к Ольмюцу и даже нанести противнику ощутимые контрудары (при Ламбахе, Амштетене, Кремсе, Шенграбене). После соединения с Резервной армией Федора Федоровича Буксгевдена (1750–1811) и остатками союзных австрийских войск Кутузов предлагал блокировать и взять измором армию Наполеона, однако вмешательство Александра I в командование войсками привело к разгрому под Аустерлицем (20 ноября) и проигрышу всей кампании[144].

Австрия вышла из войны, а ее место заняла Пруссия, армия которой в 1806 году потерпела сокрушительные поражения при Иене и Ауэрштедте. Спасая нового союзника, русские вступили в Восточную Пруссию. В декабре 1806 года, отразив со своим корпусом противника при Пултуске, Л.Л. Беннигсен получил звание главнокомандующего. В конце января 1807 года произошло кровопролитное сражение при Прейсиш-Эйлау, закончившееся с ничейным результатом. Однако в июне при Фридланде русские потерпели сокрушительное поражение. Александру I пришлось начать переговоры с Наполеоном.

Встреча двух императоров состоялась около местечка Тильзит (современный Советск), на плоту посреди Немана. Мир, подписанный по итогам встречи, не только не был сопряжен с территориальными потерями, но и принес России ранее принадлежавший Пруссии Белостокский округ.

Сама Пруссия, расчленение которой входило в планы Наполеона, сохранила независимость, а из отобранных у нее польских земель было создано герцогство Варшавское. Россия присоединялась к континентальной блокаде и, как все другие страны покоренной Наполеоном Европы, прерывала торговые связи с Англией.

Такой внешне почетный мир вызвал у большей части российской элиты раздражение, поскольку бил по экономическим интересам дворянства и означал противоестественный союз между самодержавной Россией и проникнутой революционным духом Францией.

Однако Александр I постарался использовать этот альянс в своих геополитических играх.

В феврале 1808 года русская армия под командованием Ф.Ф. Буксгевдена вторглась в принадлежавшую Швеции Финляндию. Буквально в течение одного месяца была занята вся южная часть страны и Аландские острова. В мае капитулировала крепость Свеаборг, прозванная «северным Гибралтаром».

Однако летом шведский командующий генерал Мориц Клингспор (1742–1820) развернул с севера успешное контрнаступление. Противнику удалось отбить Аландские острова. Кроме того, по всей Финляндии вспыхнуло партизанское движение.

В сентябре генерал-поручик Николай Михайлович Каменский (1776–1811) нанес шведско-финским войскам поражение при Оровайсе. Народное восстание затихло, и шведы, заключив перемирие, оставили Финляндию.

В марте 1809 года корпус Михаила Богдановича Барклая де Толли (1761–1818) перешел по льду пролив Кваркен и появился на побережье Швеции. Корпус Багратиона совершил аналогичный переход через Ботнический залив, овладев Аландскими островами. Корпус Павла Андреевича Шувалова (1776–1823) вторгся в Швецию с севера.

Военные неудачи привели к свержению короля Густава IV (1778–1837), вместо которого престол занял его брат – бездетный Карл XIII (1748–1818). Завершили войну новые победы Н.М. Каменского в районе Умео[145].

Маршал Ж.Б. Бернадотт

По условиям подписанного в сентябре 1809 года Фридрихсгамского мира в состав Российской империи включалась Финляндия. В марте – июле прошел сейм в Борго (современный Порвоо), на котором финские депутаты признали Александра I своим законным государем. Тот, в свою очередь, пообещал сохранить конституционные свободы. Великое княжество Финляндское вошло в состав Российской империи на правах автономии, а в 1812 году даже расширило территорию за счет включения Выборгской губернии, образованной из ранее отобранных у Швеции финских земель[146].

Еще одним результатом войны стало избрание наследником шведского престола бывшего наполеоновского маршала Жана Батиста Бернадотта (17631844), который, будучи давним соперником Бонапарта, неожиданно взял курс на сближение с Россией. Сам Наполеон обещал Александру I помощь в войне со Швецией, которая на практике свелась к чисто символическим жестам. Столь же символичной оказалась и помощь, которую Александр I оказал Бонапарту в 1809 году во время войны Франции с Австрией. Два императора хитрили и не собирались сдерживать свои взаимные союзнические обещания. Россия, не афишируя, продолжала торговать с Англией и никак не способствовала налаживанию диалога между Парижем и Лондоном. Наполеоновская дипломатия, в свою очередь, лицемерно мирила, а на практике разжигала конфликт между Россией и Турцией[147].

Очередная война с Османской империей началась в 1806 году. Русская армия оккупировала Дунайские княжества – Молдову и Валахию. Дальнейшая борьба затянулась, чему в немалой степени способствовала и частая смена командующих. В этой должности последовательно побывали Иван Иванович Михельсон (1740–1807), Александр Александрович Прозоровский (1733–1809), П.И. Багратион, Н.М. Каменский. На море еще в 1807 году эскадра Дмитрия Николаевича Сенявина (17631831) одержала победы в Афонском и Дарданелльском морских сражениях. Однако на суше решающий удар был нанесен лишь в октябре 1811 года М.И. Кутузовым, который сумел блокировать турецкую армию при Рущуке[148].

В преддверии решающей борьбы с Наполеоном русское правительство проявило умеренность, ограничившись, по условиям Бухарестского мира, присоединением Бессарабии и незначительными территориальными приобретениями на Кавказе.

М.М. Сперанский

Еще более долгой оказалась война с персами, которых удалось склонить к миру только после блестящей победы Петра Степановича Котляревского (1782–1851) при Асландузе (октябрь 1812 г.) и взятия Ленкорани (январь 1813 г.). По условиям Гюлистанского договора (1813 г.) в состав России вошла территория современного Азербайджана.

Несмотря на эти конфликты (1807–1812 гг.), Александр I пытался продолжать внутренние преобразования, осуществлявшиеся по планам «светила российской бюрократии» Михаила Михайловича Сперанского (1772–1839). Непременный совет был преобразован в Государственный совет, призванный обеспечить единообразие юридических норм и покончить с противоречиями в законах (1810 г.).

Приняты меры к упорядочению финансов, что оказалось сопряжено с увеличением налогов. Однако гораздо более масштабные проекты, предусматривавшие создание новых структур местного самоуправления и трансформацию в сторону конституционной монархии, оказались перечеркнуты в марте 1812 года внезапной опалой М.М. Сперанского, ложно обвиненного в связях с Наполеоном.

Отношения с Францией к этому времени испортились до предела.

12 июня 1812 года «Великая армия» Наполеона вторглась в границы России, и началась война, получившая славное наименование Отечественной.

Александр I издал манифест, завершающийся словами: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем».

Однако, несмотря на такой решительный настрой, русские войска отступали перед превосходящими силами противника. По настоянию советников, император оставил армию, чтобы не сковывать своим присутствием командующих. В августе 1812 года в Або (современный Турку) состоялась его встреча с Бернадоттом, который пообещал, что Швеция не нападет на Россию, а в случае ее успеха присоединится к борьбе против Наполеона. В качестве компенсации за потерянную Финляндию бывший наполеоновский маршал просил всего лишь отобрать у датского короля Норвегию, что, конечно же, было ему обещано.

Между тем Наполеон пытался разбить по отдельности 1-ю Западную армию М.Б. Барклая де Толли и 2-ю Западную армию П.И. Багратиона, однако благодаря мастерству своих командующих они благополучно соединились в Смоленске (август). Последовавшая затем битва за Смоленск завершилась оставлением города, что было логично с учетом сохранявшегося численного превосходства неприятеля[149].

Император Наполеон

Тем временем 3-я Западная армия Александра Петровича Тормасова (1752–1819) успешно сражалась с противником в Украине и Белоруссии. Корпус П.Х. Витгенштейна нанес поражение маршалу Никола Удино (1767–1847) при Клястицах (июль) и выдержал битву при Полоцке (август), обеспечив безопасность Петербурга.

Между тем Барклай де Толли был заменен М.И. Кутузовым, который 26 августа дал Наполеону Бородинское сражение, закончившееся фактически с ничейным результатом. Вопреки общему мнению, русский командующий решил не возобновлять баталию и уступить Москву противнику.

Заняв Первопрестольную, «Великая армия» Наполеона оказалась в блокаде. В огромном опустевшем городе французы занялись грабежами, что привело к полной деморализации дисциплины. Вдобавок посланный «наблюдать» за русскими корпус маршала Мюрата был разбит Беннигсеном у Тарутина. В стране началась партизанская война против захватчиков[150].

Так и не получив предложений о мире, Бонапарт оставил Москву и начал отступление к границе. Преследовавшая его по пятам русская армия серьезно потрепала противника у Малоярославца, Вязьмы и Красного. На подступах к реке Березине действовавшие с востока, севера и юго-запада армии М.И. Кутузова, П.Х. Витгенштейна и Павла Васильевича Чичагова (1767–1849) едва не взяли Наполеона в кольцо, однако, понеся значительные потери, французский император сумел выскользнуть из ловушки.

М.Б. Барклай де Толли

В декабре 1812 года три русские армии соединились под началом Кутузова, заставив неприятеля покинуть пределы Российской империи[151]. Великолепная оборонительная стратегия Кутузова привела к тому, что 1812 год завершился удивительной победой. Самая многочисленная из тех армий, что когда-либо появлялись на страницах истории, практически полностью уничтожена слабейшим по численности противником. Зимой-весной 1813 года русские войска очистили от французов значительную часть Германии и Польши. Пруссия вступила в войну с Наполеоном, доверив свою армию командованию Кутузова. Но 16 апреля в зените своей славы фельдмаршал скончался от простуды. «Казалось, что с ним счастие на некоторое время оставило знамена наши»[152].

Битвы при Лютцене и Баутцене (апрель-май 1813 г.) выиграли французы, хотя потери победителей превосходили потери побежденных. Стремясь к передышке, противники заключили перемирие, которое Александр I использовал с большей пользой, убедив присоединиться к антинаполеоновской коалиции Австрию и Швецию.

Однако по окончании перемирия Главная (Богемская) армия союзников была разбита Наполеоном при Дрездене (август) и начала отступление через горы – в Богемию.

Французский император бросил наперерез корпус Вандамма, который был наголову разбит союзниками при Кульме. Затем Силезская армия Блюхера нанесла поражение маршалу Макдональду при Кацбахе. Бернадот со своей Северной армией разбил сначала Удино при Гросс-Беерене, а затем Мишеля Нея (1769–1815) при Деневице.

М.И. Кутузов

Александр I в этот период – душа и фактически руководитель антинаполеоновской коалиции. В «битве народов» при Лейпциге (16–19 октября) в критический момент он даже взял на себя непосредственное руководство войсками, сумев отбить атаку французской кавалерии на ставку союзников[153].

После Лейпцига Наполеон отвел остатки своих войск за Рейн, через который 1 января 1814 года переправились и части союзников. Последовала серия сражений, в которых Бонапарт продемонстрировал свое тактическое мастерство, по отдельности громя союзные армии. Но Александр I переиграл его стратегически, настояв на том, чтобы с главными силами двигаться прямиком к столице Франции.

19 марта 1814 года союзные войска вступили в Париж. Так далеко на Запад русская армия никогда больше не заходила.

Наполеон подписал отречение и отправился на остров Эльба, а союзники посадили на трон Франции Людовика XVIII (1755–1824), брата казненного в 1793 году революционерами Людовика XVI (1754–1793).

Отечественная война 1812 года и Заграничные походы в 1813–1814 годах стали высшим жизненным взлетом императора Александра I, проявившего себя в этих событиях искренним патриотом России. Однако впереди – еще одно внешне блестящее, в реальности же на редкость тяжелое испытание, в котором он проявил свои качества дипломата.

Венский конгресс как минимум на сорок лет, а в определенной степени на столетие вперед определил судьбы Европы, поэтому на нем стоит остановиться поподробнее. Дополнительным стимулом к тому служит укоренившееся у многих историков мнение, что на этом конгрессе Александр I не слишком настойчиво отстаивал интересы России, принося их в жертву абстрактным идеям монархической солидарности.

На самом деле ситуация сложилась такая, что подведение итогов наполеоновских войн могло превратиться в дележ сфер влияния, перетекающий в открытое военное столкновение между вчерашними союзниками. И в том, что такой сценарий не воплотился в реальность, главная заслуга принадлежит именно царю, который не жертвовал российскими интересами, а всего лишь помнил, что политика есть искусство возможного.

Сложность заключалась в том, что особых перспектив у создававшейся в Вене новой системы европейского равновесия, казалось бы, не было. Конгресс проходил в обстановке легкомысленного веселья и ожесточенных интриг, по ходу которых победители Наполеона кроили карту Европы и точили ножи, готовясь всадить их в спину партнерам.

Впрочем, интриги происходили за кулисами, а на авансцене творилось веселье с бесконечными балами, маскарадами и светскими раутами. Не случайно известный острослов принц Шарль Жозеф де Линь (1735–1814) назвал этот конгресс «танцующим», и еще в высшем свете шутили: «Русский император за всех любит, король Дании за всех пьет, король Вюртемберга за всех ест, король Пруссии за всех думает, король Баварии за всех говорит, король Австрии за всех платит»[154]. В реальности роли распределились несколько иным образом.

Австрия действительно финансово оплачивала банкеты с необычной для Габсбургов щедростью, но рассчитывала с лихвой отбить сделанные вложения. Хитроумный глава внешнеполитического ведомства Клеменс фон Меттерних (1773–1859) руководил своим императором Францем I (17681835) и выстраивал альянс с Англией, очень боявшейся, что роль гегемона Европы перейдет от разгромленной Франции к усилившейся России.

Британский министр иностранных дел лорд Роберт Кэстлри (1769–1822) благосклонно отвечал на его ухаживания, но поскольку, будучи хозяином на море, «коварный Альбион» все равно оставался при своих колониях и флоте, пытался выступать в роли нейтрального арбитра.

Император Александр I, который «всех любит», пользуясь своим успехом у дам, в свою очередь, использовал их чары для получения конфиденциальной информации о противнике. Наибольшую пользу ему принесли две княгини, две светских «львицы» – сестра будущего шефа жандармов Александра Христофровича Бенкендорфа (1782–1844) Дарья Ливен (1785–1857) и вдова погибшего героя 1812 года Екатерина Багратион (урожд. Скавронская; 1783–1857), добывавшая сведения прямо в постели Меттерниха. Плохо было то, что ситуация зачастую менялась слишком стремительно, и ее просто не удавалось отслеживать.

«Думающий за всех» король Пруссии Фридрих-Вильгельм III (1770–1840) думал, в сущности, об одном – о присоединении Саксонии, хотя был не против получить еще и пару кусочков Польши, которую Наполеон пытался возродить в форме герцогства Варшавского и которая теперь снова подлежала уничтожению.

Прочие монархи особой роли не играли, хотя при наличии навыков не без успеха ловили в мутной воде своих маленьких золотых и серебряных рыбок. Среди них стоит выделить только наследного принца Швеции и фактического правителя страны бывшего наполеоновского маршала Жана-Батиста Бернадота, однако никаких особых пожеланий у него не имелось. Еще до начала конгресса он отобрал у союзников Франции датчан Норвегию и заручился поддержкой Александра I в обмен на обещание, что шведы, в свою очередь, никогда не будут досаждать России претензиями на отобранные у них финские земли. Этого оказалось достаточно, поскольку другие «великие державы» Скандинавией не интересовались, и скорби датчан их до поры до времени не волновали.

Присутствовал еще, впрочем, представитель побежденной Франции – министр иностранных дел Шарль Морис Талейран (1754–1838), ранее служивший Наполеону, затем предавший своего повелителя и теперь отстаивавший интересы его преемника короля Людовика XVIII.

Франции грех было жаловаться на судьбу, поскольку, войдя в Париж и обрадовавшись избавлению от утомившего всех Наполеона, союзники предложили побежденным на редкость великодушные условия мира. Страна возвращалась к границам, существовавшим на 1 января 1792 года (т. е. к периоду до начала революционных и наполеоновских войн), удержав, однако, небольшие кусочки земли в Италии, Германии и на границах с Нидерландами. Правда, небольшими они были только относительно недавних событий, когда упразднялись королевства и даже империи, а, например, в XVIII веке за эти клочки земли велись многолетние упорные войны.

Но Талейран хотел не просто территориальных преференций, а возвращения Франции в число держав, с которыми считаются и к мнению которых прислушиваются. А для этого требовалось выбраться из отведенного провинившейся стране угла и вписаться в новые дипломатические альянсы[155].

Кто не присутствовал на конгрессе, так это представители турецкого султана. Османская империя еще не считалась «смертельно больным человеком Европы», но наличие у нее серьезных хворей было всем очевидно. Однако попытки России расширить за ее счет свое влияние на Балканах встречались в штыки другими участниками конгресса и, в общем, не имели серьезных оснований, поскольку в 1812 году туркам уже пришлось отдать Александру I изрядный клочок своей территории, примерно совпадающей с границами нынешней Молдовы. Эта коллизия отражала основную причину, по которой другие великие державы с ожесточением противостояли российским претензиям или, во всяком случае, никак их не поддерживали.

За пять лет дружбы с Наполеоном (1807–1812 гг.) Александр I существенно расширил границы своей империи за счет той же Молдовы и Финляндии, отобранного у Пруссии Белостока и отрезанной у Австрии Тернопольской области (да еще и отвоевал у Персии Северный Азербайджан, что, впрочем, к делам Европы особого отношения не имело). Теперь же русский царь резонно указывал, что, понеся наибольшие потери и внеся основной вклад в разгром Наполеона, Россия имеет право на вознаграждение.

Европейский пасьянс ложился таким образом, что это вознаграждение могло быть сделано только за счет подлежащего уничтожению герцогства Варшавского. Но здесь с собственными претензиями выступили Австрия и Пруссия.

Многое в этих раскладах зависело от личных отношений между участниками конгресса. Прусский король еще в 1805 году вместе с Александром I дал взаимную клятву в вечной дружбе, причем дал ее не где-нибудь, а стоя над гробом Фридриха Великого. Позже русский царь замолвил перед Наполеоном словечко, и тот, даже разгромив Пруссию, не стал ликвидировать ее государственность. В 1812 году прусские войска участвовали в походе на Россию, а уже в 1813-м с энтузиазмом громили французов, мстя за все предыдущие обиды и унижения. В общем, опыт прошлого вкупе с религиозным чувством подсказывали Фридриху-Вильгельму III, что смотреть ему стоит именно в сторону Санкт-Петербурга. Тем более что имелся еще один немаловажный момент – австрийские Габсбурги и прусские Гогенцоллерны остро соперничали за гегемонию в раздробленной на мелкие государства Германии.

Несколько упрощая ситуацию, можно сказать, что дуэт России и Пруссии противостоял на конгрессе тандему Австрии и Британии, хотя высокий строй мыслей монархов не исключал возможность взаимных подстав и предательств.

Свои интересы стороны прикрывали завесой красивых слов, рассуждая о легитимности и свободе. Претендуя почти на все герцогство Варшавское, Александр I заявил, что таким образом польские земли будут объединены под его скипетром и в качестве автономного Царства Польского получат собственные парламент и армию.

Ход был сильным, и претендовавшей на роль самой свободной нации Англии (в лице Кэстлри) оставалось лишь кулуарно выразить опасение, что также владевшие польскими землями Австрия с Пруссией будут недовольны, а следовательно, спокойствие Европы нарушится. Но прусский король, перед носом которого русский царь тряс «саксонской морковкой», дал понять, что в польских землях его страна не нуждается, особенно если получит в качестве компенсации не самое мелкое немецкое княжество.

В конце ноября 1814 года русские войска выведены из Саксонии, а командовавший ими князь Николай Григорьевич Репнин-Волконский (1778–1845; оставшийся в живых прототип князя Андрея Болконского из «Войны и мира») на прощание напутствовал тамошних бюргеров: «Вас ожидает счастливая будущность. Саксония останется Саксонией; ее пределы будут нерушимы. Либеральная конституция обеспечит ваше политическое существование и благоденствие каждого. Саксония, под могуществом и отеческим покровительством Фридриха-Вильгельма и его преемников, не будет подвержена, как прежде, каждый полувек, бедствиям войны»[156].

Перебивая эти сладостные речи, из Вены раздались возмущенные вопли князя Меттерниха, имевшего на Польшу и Саксонию свои виды. А Талейран хитрыми речами растравливал его раны: «Восстановить Польшу с тем, чтобы всецело отдать ее России и увеличить народонаселение последней в Европе до 44 миллионов, и границы ее распространить до Одера, это значит создать для Европы опасность столь великую и столь близкую, что хотя следует все сделать для сохранения мира, но если исполнение такого плана может быть остановлено только силою оружия, не должно колебаться ни минуты для объявления войны»[157].

Сообразив, что хрупкому русско-прусскому альянсу противостоит теперь уже более монолитный блок Австрии, Англии и Франции, русский царь решил умерить свои претензии, сославшись, разумеется, на свое «бескорыстие». Меттерних, в свою очередь, дал понять, что Австрия не будет возражать против создания Царства Польского, получив дополнительные территориальные преференции, и даже попытался перетянуть на свою сторону Пруссию, предложив ей еще одну «морковку» в виде стратегически важного города Торна.

Прусский канцлер Карл Гарденберг (1750–1822) сделал в этот период предсказание, удивлявшее своей точностью, отметив, что получившее автономию Царство Польское не усилит, а ослабит Россию: «Поляки будут пользоваться привилегиями, каких нет у русских. Скоро дух двух наций станет в совершенной оппозиции; зависть между ними помешает единству, родятся всякого рода затруднения, император русский и вместе король польский будет гораздо менее страшен, чем государь империи Российской, присоединяющий к России большую часть Польши, которую у него не оспаривают как провинцию.»[158].

Аналогичного мнения придерживались, кстати, и ближайшие соратники Александра I – земляк и личный враг Наполеона Шарль Андре Поццо ди Борго (1764–1842) и грек Иоанн Каподистрия (1776–1831). Но царь, что называется, закусил удила, желая не только расширить границы империи, но и непременно осчастливить вливавшихся в ее состав поляков.

К. Меттерних

Меттерних тоже упорствовал, объявив присоединение Саксонии к Пруссии невозможным и потребовав южные польские земли, включая Краков. О конфликте русского царя и австрийского дипломата Талейран с радостью сообщал своему монарху: «Император Александр имел с Меттернихом разговор, в коем, как утверждают, он обращался с этим министром с таким высокомерием и резкостью выражений, какие могли бы показаться чрезвычайными даже в отношении одного из его слуг. Меттерних сказал ему относительно Польши, что если речь идет о создании таковой, то австрийцы сами могли бы сделать это; император не только назвал это замечание неуместным и неприличным, но даже увлекся до того, что сказал, что он, Меттерних, единственный человек в Австрии, который позволял бы себе столь мятежный тон. Дело зашло так далеко, что Меттерних заявил ему, что будет просить своего государя назначить на конгресс вместо себя другого министра»[159].

Не известно, обращался ли Меттерних к своему монарху с такой просьбой, но то, что Александр I сам пытался убедить Франца I отстранить Меттерниха от ведения дипломатических дел, не подлежит сомнению. Однако австрийский император верил в гений своего канцлера, а тот отверг очередной предложенный Россией компромиссный вариант урегулирования польского и саксонского вопроса.

Нервы пруссаков не выдержали, и Гарденберг заявил, что его страна будет отстаивать Саксонию силой оружия. Этот неофициальный ультиматум вызвал взрыв бурных эмоций у противоположной стороны, а лорд Кэстлри пригрозил, что Англия не подчинится ничьим угрозам.

В тот же вечер глава британского МИДа встретился с Талейраном, излив ему свою душу. Французский министр быстро сообразил, что его старания вбить клин между бывшими союзниками могут увенчаться блестящим успехом. Не мешкая, он тут же набросал проект союзной конвенции между Англией, Францией и Австрией. Кэстлри взял документ и отправился к Меттерниху. На следующий день, 3 января 1815 года, все три дипломата, переработав проект в официальный договор, скрепили его своими подписями.

Основную цель данного трактата союзники определили как противодействие непомерным требованиям России и Пруссии. Для достижения этой цели каждая из трех держав обязывалась держать наготове 150-тысячное войско, которое должно было выступать не позднее шести недель после первого требования партнеров.

Талейран чувствовал себя триумфатором, донося Людовику XVIII: «Отныне, Государь, коалиция разрушена и разрушена навсегда. Франция не только не изолирована более в Европе, но Ваше Величество располагаете теперь такою союзной системою, которую не могли бы доставить и 50 лет переговоров. Франция идет теперь в согласии с двумя великими державами, с тремя второстепенными государствами, а в скором времени вокруг нее должны соединиться все державы… Она является истинною главою и душою союза, основанного для защиты принципов, впервые провозглашенных ею»[160].

О факте рождения нового союза его участники решили не распространяться, и Александру I до определенного момента приходилось довольствоваться подозрениями.

Исходя из возможного пессимистичного сценария, противники России наращивали военные приготовления. Австрия собирала большие армии в Богемии и в районе Тешена. Англичане усиливали свои войска в Нидерландах. Французское правительство, несмотря на полное разорение, поставило под ружье 75 тысяч человек. В венских салонах открыто заговорили о новой войне, теперь уже между бывшими союзниками.

Чувствуя опасность, Александр I обратился к оппонентам с официальным заявлением, призвав их вступить в «новое соглашение, основанное на принципах христианской любви и евангельского бескорыстия». А чтобы им легче было согласиться на столь неопределенное предложение, заверил в готовности пойти на дополнительные уступки.

К счастью, этот «проповеднический» призыв совпал с приближающимся открытием английского парламента, члены которого затребовали лорда Кэстлри с отчетом. Тот ясно почувствовал, что только «принципы христианской любви и евангельского бескорыстия» помогут ему вернуться в Лондон хоть с каким-нибудь позитивным достижением, кроме угрозы новой общеевропейской бойни. Отказавшись от роли закулисного интригана, он встал в позицию миротворца.

Под давлением его непобедимого упорства Австрия и Франция вынуждены были согласиться на раздел Саксонии, по которому Пруссии отходила половина саксонской территории с городами Торгау, Виттенбергом, Бауценом и Циттау, а за королем саксонским оставались Дрезден и Лейпциг.

Правда, строптивый король прусский твердо заявил: «Без Лейпцига я не могу возвратиться в Берлин!», но в конце концов удовлетворился городом Торном с округой. Габсбурги умерили свои претензии на польские земли, согласившись на предоставление Кракову статуса «вольного города», находившегося под внешним управлением России, Австрии и Пруссии.

Зато австрийцы отыгрались в Италии, вернув ранее отобранные у них Наполеоном Тироль, Ломбардию, Венецианскую область, Тоскану и Парму. Независимость в этом регионе сохранило только маленькое Пьемонтское королевство.

Немецкие государства объединялись в зыбкую конфедерацию, именовавшуюся Германским союзом и ставшую ареной борьбы между Австрией и Пруссией.

В раздробленной на микроскопические княжества Центральной Италии самой влиятельной силой был Папа Римский, а в Италии Южной восстанавливалась династия Бурбонов.

Испании предоставили самой разбираться с ее сражавшимися за независимость американскими колониями. Бельгия и Голландия объединялись в единое государство – Нидерланды, а Швейцария получала международные гарантии своего нейтралитета. Англия сохраняла отобранные у французов колонии и продолжала «править морями».

В результате почти полугодичных дипломатических «плясок» Россия получила новые территории с населением около 3 миллионов душ, тогда как Австрия пополнилась 10 миллионами новых подданных, а Пруссия – более чем 5 миллионами.

С точки зрения простой арифметики принципы «христианской любви и евангельского бескорыстия», которыми хотя бы на словах руководствовался русский император, принесли ему гораздо меньше выгод, нежели принципиальное отсутствие всяких принципов, практиковавшееся Меттернихом.

К счастью, дальнейшие события предоставили возможность русскому императору воочию убедиться в уязвимости его собственных «принципов» перед тактическими приемами оппонентов. И предоставил ему эту возможность не кто иной, как сам Наполеон, который в начале марта 1815 года покинул остров Эльба и высадился на южном побережье Франции. Уже к концу месяца Бонапарт был в Париже и вступил в королевский дворец, который в полной панике оставил Людовик XVIII. Среди царившего во дворце беспорядка Наполеон обнаружил секретный договор – предмет гордости Талейрана.

В скором времени Александр I получил из Парижа секретный пакет. Царь тут же пригласил к себе Меттерниха и дал канцлеру возможность внимательно изучить содержание собственноручно подписанного им документа. Пока австриец мысленно подбирал оправдания и просчитывал возможные последствия, Александр I заявил: «Меттерних, пока мы оба живы, об этом предмете никогда не должно быть разговора между нами. Теперь нам предстоят другие дела. Наполеон возвратился, и поэтому наш союз должен быть крепче, нежели когда-либо»[161].

Договор бросили в камин, где он и превратился в пепел вместе с теми широкими возможностями для русской дипломатии, которые открывались с его оглаской.

Общая угроза заставила европейских государей забыть об оставшихся разногласиях, возникших при дележе земель, и сплотиться для новой борьбы против Наполеона, который был снова разбит и уже окончательно водворен на далекий остров Святой Елены.

Европа начала жить по Венской системе, которая, впрочем, постоянно корректировалась жизнью. В общем, карта, зафиксированная решениями «танцующего конгресса», достаточно сильно отличалась от того, с чем Европа входила в Первую мировую. Неизменным оставался лишь принцип, согласно которому все основные решения принимались «великими державами» (Россией, Британией, Францией, Австрией, Пруссией-Германией), а все остальные принимали их указания к исполнению. Америка тихо жила в собственном мире, Китай в виде «желтого дракона» спал, никого не тревожа.

В какой-то степени это был тот самый многополярный мир, о котором многие сегодня мечтают.

Александр I после завершения конгресса вступил в новый этап своего правления, характеризующийся странными политическими метаниями, которые, в свою очередь, объяснялись его внутренними духовными поисками. Метания эти привели к тому, что ни один из крупных политических проектов так и не был доведен до благополучного завершения.

Наиболее сложной и, как показало время, так и не решенной проблемой оказалась проблема польская. На перешедших к России землях бывшего герцогства Варшавского император учредил Царство (Королевство) Польское, даровав ему широкую автономию с конституцией, парламентом и собственными вооруженными силами.

Командующим польской армией стал брат царя Константин Павлович (1779–1831), но основу ее составили те, кто еще недавно воевал против русских под знаменами Бонапарта.

В 1818 году в речи на открытии сейма Александр I, хотя и туманно, но высказал готовность распространить польский конституционный опыт на другие регионы империи, что породило определенные надежды в среде российских либералов.

В том же 1818 году Н.Н. Новосильцев действительно разрабатывал проект конституции (Государственной уставной грамоты), а сразу три видных сановника – А.А. Аракчеев, адмирал Николай Семенович Мордвинов (1754–1845) и министр финансов Дмитрий Александрович Гурьев (17511825) – готовили проекты освобождения крестьян от крепостной зависимости.

На этом либеральном фоне уже упоминавшийся Аракчеев создавал т. н. военные поселения. Обитавшие в них казенные крестьяне должны были сочетать службу в армии с обычным сельскохозяйственным трудом, что, с одной стороны, должно было снизить бремя военных расходов, а с другой – отчетливо обозначило перспективу превращения всей России в большую казарму.

Вообще образованная часть общества и широкие слои народа испытывали после наполеоновских войн чувство разочарования, видя, как Александр I, очаровывая французов, немцев, англичан, поляков, почти не думает о собственных подданных.

В 1819 году вспыхнули восстания в Чугуевских военных поселениях, в 1820 году – среди донских казаков.

В октябре 1820 года, возмутившись бесконечной муштрой и придирками своего командира, взбунтовался личный состав элитного лейб-гвардии Семеновского полка, который отправили в Петропавловскую крепость.

Молодые офицеры, мечтавшие об установлении в стране конституционной монархии или даже республики, создали в 1816 году «Союз спасения», трансформировавшийся затем в «Союз благоденствия», в 1821 году на базе «Союза благоденствия» появились «Северное» и «Южное» тайные общества.

Масонские организации, деятельность которых Александр I разрешил в начале своего царствования, согласно указу от 1 августа 1822 года подлежали ликвидации.

Во внешней политике император стал инициатором создания Священного союза, объединявшего европейские монархии в их борьбе с революционным движением. На практике другие участники использовали Священный союз в собственных геополитических интересах, и только Александр I руководствовался идеалистическими и зачастую вредными для России целями. Наиболее явно это проявилось в 1821 году, когда греческое восстание дало Петербургу отличный шанс для усиления собственных позиций на Балканах. Однако вместо помощи братским православным народам царь предпочел осудить тех, кто рискнул бунтовать против своего «законного монарха» – турецкого султана.

В последние годы царствования Александр I метался между различными мистическими и религиозными учениями, между конституционными позывами молодости и личным опытом, толкавшим его в сторону усиления собственной власти. Кажется, сам император больше других устал от этих метаний, жалуясь, что уже отслужил положенные солдату 25 лет и хотел бы уйти в отставку.

Именно усталость и стремление к уединению сблизили его с женой, которая и сопровождала его во время последней поездки к Черному морю.

Александр I скончался в Таганроге 19 ноября 1825 года, оставив после себя мощную империю со многими нерешенными проблемами и очень немногих родственников, которым предстояло решать эти проблемы.

Александр I не имел законных детей, доживших до зрелого возраста. Две дочери, рожденные Елизаветой Алексеевной, Мария (1799–1800) и Елизавета (1806–1808), умерли во младенчестве, причем отцом Елизаветы многие современники считали кавалергарда Алексея Яковлевича Охотникова (1780–1807), сраженного кинжалом не найденного убийцы при выходе из театра.

Число внебрачных детей императора некоторые исследователи доводят до 11, но ни в одном случае столь высокопоставленное отцовство не доказано со стопроцентной уверенностью.

Его отношения с супругой охладели примерно на третьем году брака, но вплоть до 1814 года супруги сохраняли внешне корректные отношения. Императрица поддерживала мужа в самые тяжкие месяцы Отечественной войны, а затем купалась в лучах его славы в период освобождения Европы[162].

Однако начиная с Венского конгресса, когда царь буквально окунулся в омут любовных развлечений, он фактически третировал жену, бросив, например, одному из сделавших ей комплимент придворному слова: «Вы говорите, она прелестна? Я этого вовсе не нахожу!»[163]. Супруги вновь сблизились в последние месяцы жизни Александра I, и даже скончались они с промежутком всего в полгода. В связи с этим в обществе долго ходили слухи о том, что царь и его жена не умерли, а удалились от мирских соблазнов, познать которые им довелось в полной мере.

Во внешнеполитическом плане главным итогом правления императора Александра I стало то, что Россия превратилась в доминирующую державу. Это доминирование не было столь явным, как доминирование наполеоновской Франции, а потому и не привело к сколачиванию антироссийской коалиции. Формально поддерживалась любимая англичанами политика «равновесия», однако в любом случае ни одна великая держава не могла самостоятельно бросить вызов России на суше.

В территориальном плане приобретения начались с Грузии, добровольно вступившей в 1801 году в состав империи. Процесс расширения кавказских владений продолжился за счет ханств Северного Азербайджана и завершился в 1813 году подписанием Гюлистанского мира с Персией. Следующий этап кавказской экспансии начался с назначением на пост наместника А.П. Ермолова, который главную свою задачу видел в усмирении горцев Северного Кавказа и установлении прямых связей с Закавказьем.

На балканском направлении Александр I фактически отказался от курса Екатерины II на создание Греческой империи, что объясняется не столько его личными предпочтениями, сколько необходимостью сосредоточиться на борьбе с Наполеоном. Греческое восстание 1821 года давало императору хороший шанс возобновить активность на Балканах, но он предпочел заниматься возведением песочного замка Священного Союза.

Учитывая затраченные ресурсы, итоги Русско-турецкой войны 1806–1812 годов можно признать относительно скромными, но достойными: Россия получала Прутско-Днестровское междуречье и свободу судоходства по Дунаю, а также незначительные приращения на Кавказе.

Успешная война со Швецией принесла России Финляндию, хотя предоставление автономии и расширение за счет Выборгской губернии несло в себе зародыши будущих конфликтов между центральной властью и финским национальным движением. С другой стороны, учитывая характер развития национальных движений в XIX веке, есть все основания полагать, что предоставление Великому княжеству Финляндскому автономии было наиболее рациональным шагом, позволив сохранить политическую стабильность в крае до конца столетия.

Главным территориальным итогом наполеоновских войн стало присоединение к России большей части польских земель и создание Царства Польского. «Подаренные» ранее России Наполеоном Белостокский и Тернопольский округа после разгрома «узурпатора» были возвращены прежним владельцам – Пруссии и Австрии. Однако в случае с польскими территориями царь не продемонстрировал такой же разумной воздержанности. Его проект создания Царства Польского, по сути, представляет собой попытку интеграции в структуру империи не только чуждой по культуре, но и органически враждебной самодержавию политической системы с перспективой этой самодержавной системы реформирования. Столь сложная задача осложнялась давним русско-польским конфликтом, сгладить который не помогло даже великодушие, проявленное победителем по отношению к побежденному.

Александру I не довелось увидеть краха своего польского проекта, хотя, думается, историческая обреченность затеи была для него вполне очевидной.

Столь же обреченным оказался и другой проект Александра I, но уже касающийся внутренней политики. Кажется, этот монарх самой судьбой был предназначен для того, чтобы решить вопрос с отменой крепостного права, сохранение которого слишком уж очевидно противоречило новой утверждающейся в Европе социально-экономической системе. Однако, сделав первые символические шаги в собственно русских губерниях и отменив крепостное право в губерниях прибалтийских, он так и не решился на шаг, который в его восприятии должен был не только перевернуть империю, но и стоить ему лично престола.

Впрочем, бесспорным достижением Александра I стала проведенная им реформа государственного управления, существенно повысившая эффективность бюрократической машины. В значительной степени именно грамотная административно-хозяйственная деятельность обеспечила быстрое восстановление разоренных вражеским нашествием губерний.

Последние годы царствования Александра I были благополучными по внешнему виду и кризисными по сути. Своим преемникам он оставил вполне зримые успехи и скрытые проблемы, успешное разрешение которых зависело от личных качеств самих преемников.

Само по себе отсутствие у Александра I детей не создавало особых проблем, поскольку закон о престолонаследии предусматривал в таком случае передачу власти старшему из братьев покойного[164].

Однако личность и биография следующего из братьев были таковы, что проблемы все же возникли.

Великий князь Константин Павлович родился 27 апреля 1779 года в Царском Селе. Годом раньше в очередной своей оде, упоминая о Марии Федоровне, Гавриил Романович Державин (1743–1816) предсказал, что она еще одного «носителя шлема даст». После рождения Константина первый поэт России потребовал награды за свою проницательность, но получил отказ на том резонном основании, что подобное предсказание было не так трудно сделать в отношении молодой, здоровой и красивой женщины.

На Державине решили сэкономить, но сами торжества по случаю рождения великого князя влетели казне в копеечку. Имя для младенца выбрали с дальним прицелом на Константинополь и возможную роль повелителя восстановленной Греческой (Византийской) империи.

Можно сказать, что с самого рождения великого князя готовили к миссии всемирно-исторического масштаба, и с самого же начала он не проявлял к этой миссии никакого интереса. Ребенка окружали слуги и воспитатели из числа греков, и уже к пяти годам малыш бойко говорил на языке Древней Эллады, но, пожалуй, на этом его успехи в образовании и завершились. Великий князь рос капризным, ленивым и непослушным, чем невыгодно отличался от своего спокойного и трудолюбивого старшего брата. В послании своему бывшему воспитателю Лагарпу он чистосердечно признавался: «…я такой же невежда, каким был вначале, чего мне нисколько не стыдно. Лишь бы я съел свой хлеб, и я буду очень доволен собой»[165].

Окружающие отмечали, что в великом князе заметны «живость ума и великодушные порывы», но, несмотря на эти достоинства, к 16 годам Константин Павлович выглядел совершенно сложившимся оболтусом, не способным к какой-либо серьезной деятельности. Если он чем и привлекал к себе внимание, то разве что развязной манерой держаться и хулиганскими выходками. В связи с непристойным поведением внука императрица даже высказывала опасения, что «… его где ни есть прибьют к стыду и крайней неприятности»[166].

Великий князь Константин Павлович

Перевоспитать великого князя решили при помощи женитьбы. Под благовидными предлогами потенциальных невест из немецких княжеств с их мамашами стали вызывать в Петербург на смотрины. Пересмотрев 11 кандидаток, Константин Павлович остановил свой выбор на Юлиане-Генриэтте-Ульрике (1781–1860), третьей из дочерей герцога Саксен-Кобургского. Судя по всему, на невесту ее жених произвел не слишком благоприятное впечатление, но желание породниться с Романовыми оказалось слишком велико. К тому же немецкие принцессы всегда слушались родителей, а мать Юлианы говорила так убедительно: «…у него такая прямая душа, столько простоты, столько сочувствия ко всему великому, и в то же время столько скромности…» Когда Константин Павлович делал официальное предложение, невеста плакала, а он держал ее за руку и от чистого сердца рисовал счастливые картины будущей совместной жизни[167].

25 октября 1795 года состоялась помолвка. 2 февраля 1796 года принцесса приняла православие и стала именоваться Анной Федоровной. Через 13 дней состоялась свадьба. Еще через 8 месяцев скончалась императрица Екатерина II.

Отношения с Турцией стали более миролюбивыми, и идея «Греческой империи» отодвинулась в туманную даль, зато великий князь вплотную приблизился к престолу Российской империи. Впрочем, ни тот ни другой престол его особенно не волновали. Гораздо больше Константин интересовался армейскими делами – парадами, строевыми эволюциями, пригонкой обмундирования и всем тем, что «в случае настоящей войны неизбежно отходит на задний план». Настоящую войну великий князь не любил, поскольку она «…портила солдат, пачкала мундиры и подрывала дисциплину».

Юлиана-Генриэтта-Ульрика (Анна Федоровна)

В 1799 году Павел I отправил сына понюхать настоящего пороха в войне с Францией[168]. Поначалу он вмешивался в распоряжения своих более опытных начальников, но Суворов быстро поставил великого князя на место, и под чутким руководством великого полководца он проявил себя дисциплинированным и вполне толковым офицером. Люди с сильными характерами – такие, как Екатерина II, Павел I, барон Будберг (один из воспитателей) или Суворов – умели подчинять себе великого князя, но стоило ему выйти из-под их влияния, и он вновь превращался в избалованного и капризного ребенка.

Вернувшись из похода, Константин Павлович быстро забыл уроки, полученные на настоящей войне, и вновь вернулся к своим парадам и строевым эволюциям.

После смерти отца и восшествия на престол Александра I, ввиду того что брат по-прежнему не имеет наследников, он становится наследником престола и теперь с полным правом носит пожалованный еще родителем титул «цесаревича». Занимает должности начальника военно-учебных заведений и генерал-инспектора кавалерии. Константин Павлович участвует в трех войнах с Францией, но не столько блистает на полях сражений, сколько занимается вопросами организации армии.

Как командир он являлся представителем того типа военных, к которым применим эпитет «дубовый»: его придирки были, как правило, мелочны и несправедливы, налагаемые взыскания – суровы и оскорбительны. Не удивительно, что в армии и обществе великого князя не любили. Не любила своего супруга и Анна Федоровна.

Причины, приведшие супругов к разводу, неизвестны. Ходили глухие слухи о «двух голубых парах» – противоестественной привязанности Александра и Константина Павловичей к своим адъютантам братьям Адаму и Константину Чарторыйским, но вряд ли эти слухи можно признать основательными. Сентиментальную и чувствительную Анну Федоровну шокировала именно «дубовость» мужа – привычка к общению с женой в тоне военных приказов, грубоватые манеры, плоские шутки с милитаристским уклоном. Так, однажды он устроил ночную пушечную пальбу под окнами супружеской спальни. В конце 1801 года великая княгиня отбыла в Германию «на лечение» и больше в Россию уже не вернулась. А Константин Павлович после этого влез в грязную историю с организованным его приближенными похищением француженки госпожи Араужо, которая умерла от последствий группового изнасилования. Историю замяли благодаря тогдашнему генерал-губернатору столицы М.И. Кутузову[169].

Несмотря на свой скверный характер, Константин Павлович искренне стремился создать нормальную семью. Бывая за границей, он часто навещал супругу и уговаривал ее восстановить отношения. Ответом был твердое «нет». Проживая в Европе, она стала матерью двух внебрачных детей. Дочь скончалась в юном возрасте, а сын женился на своей двоюродной сестре и внебрачной дочери герцога Саксен-Кобург-Готского Эрнста I (1784–1841). Следует отметить, что одна из сестер Анны Федоровны Эрнста I Антония (1779–1824) вышла замуж за герцога Александра Вюртембергского, а другая, Виктория (1786–1861), вторым браком вышла замуж за герцога Кентского Эдуарда Августа (1767–1820), став матерью королевы Виктории. Так возникла первая ниточка, связывавшая Романовых с Виндзорской династией.

Что до Константина Павловича, то он начал хлопотать о разводе, что не одобрили ни мать, ни царствующий брат. В 1803 году в качестве возможной невесты он рассматривал Иоанну (на французский манер Жаннету) Четвертинскую, но вступить с ней в брак «матушка и брат не позволили». Жаннета приходилась родной сестрой Марии Антоновне Нарышкиной (1779–1854), официальной фаворитке брата Александра, и в случае, если бы этот брак состоялся, мог бы образоваться весьма взрывоопасный династический коктейль. Четвертинскую выдали замуж за некоего пана Вышковского. Она прожила тихую спокойную жизнь и мирно скончалась в 1854 году.

Вскоре мать и брат намекнули, что согласятся на развод цесаревича, если им будет предоставлена возможность подобрать ему новую невесту. Жениться на еще одной немецкой княжне Константину Павловичу не хотелось, и теперь уже он ответил отказом и даже сочинил песенку, которую впоследствии постоянно напевал: «Избави мя, Боже, от пожара, наводнения и немецкой принцессы»[170].

Ж. Фридрихс с сыном

В 1805 году на одном из придворных балов Константин Павлович познакомился с 20-летней Жозефиной Фридрихс. Родилась она в Париже в семье ремесленников. В 14 лет поступила на службу в модный магазин. Хозяйка и продавщицы ласково называли ее Фифиной. На очаровательного ребенка обратил внимание один из покупателей, некий английский лорд. Заплатив родителям изрядную сумму денег, он увез ее к себе на родину, где дал хорошее образование. Подобно Пигмалиону, эксцентричный британец решил сотворить себе идеальную жену. Фифина представлялась ему подходящим материалом. Но внезапно лорд умер, и его воспитанница осталась без средств к существованию. Началась охота за женихами. Жозефина вышла замуж за служащего российского посольства, именовавшего себя флигель-адъютантом бароном Фридериксом. Оказавшись в России, юная француженка с негодованием узнала, что ее супругом является всего лишь фельдъегерь Фридрихс. Она начала хлопотать о разводе и нашла себе покровителя в лице Константина Павловича.

Вплоть до 1820 года Жозефина Фридрихс являлась гражданской женой цесаревича и даже в 1807 году родила ему сына, известного под именем Павла Константиновича Александрова. Ребенок считался воспитанником Александра I. Впоследствии он поступил в армию, исполнял при своем отце обязанности ординарца, а со временем дослужился до звания генерал-адъютанта.

Где-то в 1810-х годах злополучный фельдъегерь Фридрихс скончался, и его вдова задалась целью вступить с цесаревичем в законные отношения. По ее настоянию Константин Павлович осаждал брата новыми прошениями.

Наконец 8 (20) марта 1820 года император Александр I подписал манифест (официально не публиковавшийся) о расторжении брака цесаревича и Анны Федоровны. А всего двумя неделями ранее госпожа Фридрихс, устав от своего положения вечной любовницы, вышла замуж за полковника Вейсса. Повремени она еще несколько дней – и ее давняя мечта войти в семью Романовых могла воплотиться в реальность. Случившееся стало для новоявленной полковницы Вейсс страшным потрясением, от которого она так и не смогла оправиться. Скончалась экс-фаворитка Константина Павловича в Ницце в марте 1824 года. К тому времени ее бывшей покровитель уже вновь был женат и счастлив.

С 1815 года цесаревич занимал пост главнокомандующего польской армией. Формально Царство Польское входило в состав Российской империи, но при этом имело свой парламент (сейм), свою конституцию, свою армию. Разумеется, имелись в Царстве Польском и прекрасные полячки. Одна из них, Иоанна Четвертинская, в свое время уже покорила сердце цесаревича. Теперь настало время ее тезки.

Как и со всеми своими предыдущими пассиями, с графиней Иоанной Грудзинской (1795–1831) великий князь познакомился на балу. Торжество проходило во дворце польского наместника князя Зайончека[171].

Графиня И. Грудзинская

Родоначальник Грудзинских сражался под знаменами короля Станислава Лещинского против войск Петра I. Владения семейства находились в Познаньском крае, и поэтому после раздела Речи Посполитой Грудзинские стали прусскими подданными, но, естественно, они довольно часто гостили у своих многочисленных родственников в русской части Польши.

Отец Иоанны, Станислав Грудзинский, женился на известной всей Польше красавице Дерновской. Ветреный характер супруги заставлял его постоянно терзаться от ревности (вероятно, не без оснований) и в конце концов привел дело к разводу. Впоследствии он женился вторично и был вполне счастлив в новом браке.

Его бывшая супруга вышла замуж за своего бывшего ухажера – графа Бронница, «человека веселого нрава и отличного собутыльника» (по свидетельству Д.В. Давыдова). От первого брака она имела трех дочерей-красавиц. Старшая, Жозефина, вышла замуж за шталмейстера российского императорского двора графа Венцеслава Гутаковского, средняя, Антуаннета, – за бывшего ординарца Наполеона Хлаповского.

Младшая, Иоанна, получила образование в варшавском пансионе французской эмигрантки мадам Воше. Вместе со своей гувернанткой мисс Коллинз несколько лет прожила в Париже. Несмотря на то что Иоанна пользовалась огромным успехом в свете, ее скромное поведение не давало никаких поводов для сплетен. «Глубокая религиозность и доброта составляли здоровую нравственную основу этой личности».

Константин Павлович с первой же встречи влюбился в стройную, белокурую красавицу с ангельскими голубыми глазами. Целых пять лет он трогательно ухаживал за своей дамой сердца (не разрывая отношений с госпожой Фридрихс), но Иоанна видела себя лишь супругой и ни в коем случае не любовницей великого князя.

За эти пять лет цесаревич совершено потерял голову и сразу же по получении долгожданного развода предложил ей руку и сердце. Разумеется, Иоанна ответила согласием. Однако у Константина Павловича вновь возникли проблемы с родственниками. Брак наследника престола всего лишь с графиней представлялся явным мезальянсом. К тому же эта графиня – полячка и пламенная католичка, наотрез отказывавшаяся перейти в православие. Невольно возникали ассоциации с Мариной Мнишек и Смутным временем. Представить Иоанну Грудзинскую на Российском престоле было просто невозможно.

Однако и цесаревич ни за что не желал отказываться от своих планов. В результате Константину Павловичу пришлось пойти на жертву: он получал право жениться на Иоанне, но при этом отказывался от прав на Российский престол в пользу брата Николая. 16 (28) февраля 1823 года в Царском Селе Александр I издал соответствующий манифест. Как и предыдущий манифест о разводе, этот документ не был опубликован, и в течение последующих двух лет о его содержании знали лишь члены императорской семьи и узкий круг сановников. Большинство же населения России по-прежнему считало наследником престола Константина Павловича и при этом даже не представляло, на ком именно он женат[172].

12 (24) мая 1820 года в Королевском замке Варшавы, сначала в православной, а затем в католической часовнях, прошла церемония венчания великого князя и прекрасной Иоанны. На церемонии присутствовали всего четыре свидетеля. На обратном пути Константин Павлович лично правил одноколкой, в которой сидела новобрачная.

Варшавяне каким-то образом узнали о свадьбе, и толпы горожан заполнили улицы, приветствуя молодоженов. Полячки всегда были известны не только своей красотой, но и патриотизмом, и теперь варшавяне надеялись, что Иоанна сумеет позаботиться об их несчастной родине.

Новая жена, несомненно, оказывала на Константина Павловича самое благотворное влияние. «Лев был побежден голубицею», – говаривали современники по этому поводу. Иоанна (получившая титул княгини Лович) стремилась помочь всем просителям и благодаря своему такту и кротости умело укрощала приступы неконтролируемого гнева, которые были присущи ее супругу. Лишь изредка и в самых крайних случаях она позволяла себе резкости, вроде: «Константин! Надобно прежде подумать, а потом делать, а ты поступаешь совершенно наоборот!». Даже гордые Романовы приняли новую родственницу и регулярно приглашали ее на все официальные церемонии и семейные мероприятия.

При этом в государственные дела она не вмешивалась и даже не пыталась лоббировать перед мужем интересы своих соотечественников. Польские патриоты по-прежнему обожали прекрасную Иоанну, но были несколько разочарованы и окончательно пришли к выводу, что в деле восстановления независимой Речи Посполитой им остается надеяться только на силу.

Но в борьбе с российским самодержавием «ляхов» опередили русские революционеры, причем формальным поводом для их выступления как раз и стала ситуация, сложившаяся именно по милости Константина Павловича.

После кончины Александра I новый наследник престола Николай захотел, чтобы Константин Павлович вторично и уже на всю страну отказался от прав на корону, указав на то, что «Отречение великого князя не есть отречение императора». До получения из Варшавы соответствующих известий сам Николай, армия и чиновники принесли Константину Павловичу присягу как своему законному императору. После того как Константин повторно отрекся от престола и сам присягнул младшему брату, пришлось заново присягать Николаю[173]. Естественно, подобная ситуация породила некоторую неразбериху, которой умело воспользовались декабристы. Под предлогом отстаивания прав Константина они смогли поднять мятеж в нескольких воинских частях петербургского гарнизона. Восставшие солдаты шли на Сенатскую площадь с возгласами «За Константина! За конституцию!», и многие из них (если не большинство) искренне считали Константина и конституцию супругами.

События 14 декабря произвели на великого князя тягостное впечатление. Все чаще он подумывал о том, чтобы выйти в отставку и зажить тихой семейной жизнью в каком-нибудь немецком городке. К подобным размышлениям располагала и все больше накаляющаяся обстановка в Царстве Польском.

После смерти в 1826 году князя Зайончека Константин Павлович не только командовал польской армией, но и выполнял обязанности наместника. Поляки выступали со все более решительными требованиями. «Умеренные» (лидер – Адам Чарторыйский) согласны были остаться в составе России, при условии расширения автономии и включения в состав Царства Польского Литвы, Белоруссии и Западной Украины. «Радикалы» (лидер – Иоахим Лелевель) требовали не только эти территории, но и полной независимости для своей страны. Обе партии постепенно сближались. Одновременно возникали многочисленные молодежные тайные общества, склонные к использованию террористических методов борьбы. Константин Павлович хотя и чувствовал опасность, но несколько переоценивал степень своей популярности у поляков, а потому дальнейшие события явились для него полной неожиданностью.

Вечером 17 (29) ноября 1830 года группа из 18 студентов и офицеров подошла к резиденции великого князя в Бельведерском дворце и разоружила двух стариков-инвалидов, охраняющих ворота. Часть заговорщиков осталась во дворе, а остальные ворвалась в здание. Великий князь в это время дремал в своей спальне. Дожидаясь его пробуждения, в приемной сидели генералы Любовицкий и Жандр. Услышав шум на лестнице и увидев вооруженных людей, они тут же оценили опасность. Любовицкий попытался предупредить великого князя. В тот момент, когда он распахнул дверь в коридор, примыкавший к спальне, на другом конце коридора появился выходивший из своих апартаментов Константин Павлович. Любовицкий успел крикнуть: «Плохо дело, государь!» – и рухнул на пол, сраженный ударами заговорщиков (получив 12 штыковых ран, он все-таки выжил). Камердинер Фризе успел затолкнуть великого князя в спальню, запер дверь на ключ и, игнорируя его возгласы: «Надо спасти княгиню!», через потайной ход вывел своего хозяина в небольшую каморку на чердаке[174].

В это время выскочивший через боковую дверь генерал Жандр наткнулся на оставшихся во дворе заговорщиков. Те приняли его за Константина Павловича и тут же закололи штыками. На шум стала сбегаться прислуга, и обе группы заговорщиков, считая свою миссию выполненной, предпочли ретироваться.

Спустя несколько минут с возгласом: «Ваше высочество! Простите меня, что я полька!» – княгиня Лович повисла на шее у своего чудом спасшегося супруга. Еще через некоторое время во двор прибыл отряд русских войск во главе с сыном великого князя поручиком Павлом Александровым.

Между тем в Варшаве уже началось восстание. Больше половины польских частей и все русские полки сохранили верность присяге – и прояви великий князь чуть больше решительности, мятеж был бы подавлен. Но Константин Павлович очень не хотел кровопролития. Во главе своих войск он сначала оставил Варшаву, а затем, освободив от присяги тех поляков, которые еще сохраняли ему верность, отступил в пределы России.

Разумеется, Николай I не мог простить подобное обращение со своим братом. В январе 1831 года русская армия под командованием фельдмаршала И.И. Дибича двинулась на Варшаву. При армии находился и Константин Павлович. Спустя месяц произошла битва при Грохове. Поляки потерпели поражения и уже готовились к сдаче столицы, но русский командующий так и не решился штурмовать Варшаву. По одной версии, причиной этого была усталость войск и нехватка боеприпасов, по другой – в решающий момент сражения Константин Павлович потребовал от Дибича прекратить «избиение несчастных поляков», и фельдмаршал не решился ослушаться брата императора.

В результате война затянулась, но ее победоносного для русского оружия финала Константин Павлович так и не увидел. 16 (28) июня 1831 года он внезапно умер в Витебске от холеры. Похоронили его в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге. Княгиня Лович в это время жила в Царском Селе. И Николай I, и остальные Романовы относились к ней с максимальной заботой и предупредительностью. Все догадывались, какую драму приходилось переживать женщине, разрывающейся между любовью к мужу и привязанностью к соотечественникам. Известие о смерти супруга сразило княгиню. Она стала тихо угасать и скончалась 17 (29) ноября 1831 года. Ее похоронили в католической церкви Св. Иоанна Крестителя в Царском Селе. Будучи на 16 лет младше великого князя, прекрасная Иоанна пережила его всего на 5 месяцев.

В отличие от жизненного пути Константина Павловича, биография его брата Михаила (1798–1849) проста по своей траектории.

Имя для младшего из сыновей Павла I и Марии Федоровны подбирали, вероятно, ориентируясь на первого из царей династии Романовых. Впрочем, существует и другое свидетельство: «Ходила молва, будто с первого дня царствования государя часовому Летнего дворца было видение Архангела Михаила… При первом известии о чудесном видении часовому император Павел дал обет – в случае, если у него будет еще сын, назвать его Михаилом.»[175].

Перед своими братьями младший из великих князей имел преимущество, будучи «порфирородным», т. е. появившимся на свет, когда его отец уже стал императором. Однако никаких юридических последствий это обстоятельство не имело.

Если по причине небольшой возрастной разницы Александр больше дружил с Константином, то Михаил привязался к Николаю. Даже виды деятельности им подобрали схожие и не предполагавшие особого участия в государственном управлении. Николай продвигался по линии инженерного ведомства, Михаил – по артиллерийской части.

Имея в юности задатки избалованного и капризного ребенка, Михаил Павлович совершил в 1821–1823 годах путешествие по России и загранице, причем в европейском вояже его сопровождал будущий фельдмаршал Иван Федорович Паскевич (1782–1856), сумевший заставить воспитанника с большей ответственностью относиться к своим обязанностям.

В драматические декабрьские дни 1825 года великий князь стал своего рода курьером между Николаем I и находившимся в Варшаве Константином, внеся посильный вклад в разрешение династического кризиса[176].

Будучи, подобно братьям, поклонником шагистики, он тем не менее проявил себя неплохим военачальником, командуя в 1831 году во время подавления польского восстания отборным Гвардейским корпусом.

На пике своей карьеры Михаил Павлович занимал должности главнокомандующего Гвардейскими и Гренадерским корпусами, генерал-фельдцейхмейстера (начальника всей артиллерии и оружейных заводов), генерал-инспектора по инженерной части, почетного президента Императорской военной академии, главного начальника Пажеского и всех сухопутных кадетских корпусов.

Великий князь Михаил Павлович

Его усилиями основывались военные училища и внедрялись новые, более современные виды оружия. Военный министр князь Александр Иванович Чернышев (1785–1857) писал: «Ни одна часть военно-сухопутного управления не подвергалась большим преобразованиям, как артиллерийское ведомство. Почти все новые заграничные изобретения по усовершенствованию вооружения войск и артиллерии были у нас в течение 25 лет, испытываемы, применяемы к нашим войскам и постепенно вводимы, с необходимыми изменениями и улучшениями».

Впрочем, существовала и противоположная точка зрения, высказанная начальником штаба Корпуса жандармов Леонтием Васильевичем Дубельтом (1792–1862): «Воля ваша, а этот человек – беда России. Своим фронтом он сбил с толку и Государя. Генерал-фельдцейхмейстер, генерал-инспектор по инженерной части, он не думает ни об укреплении границ государства, ни об улучшении оружия; отказывает приезжающим к нам иностранцам с предложением новой системы ружей и оставляет армию, вместо ружья, с палками! Он раз даже выразился, что война портит солдата и, по его разумению, достоинство войска состоит только в блистательных парадах. В этой слепоте он умел внушить доброму Государю, что мы-де забросаем всех шапками!»

В личном же плане современники отзывались о великом князе как о человеке добром и великодушном, но абсолютно непримиримом при столкновениях с мелкими нарушениями дисциплины. Рассказывают, что однажды сходный с ним этой чертой Николай I пребывал в веселом расположении духа и, наткнувшись на одетых не по форме гвардейских офицеров, скомандовал: «Бегом марш отсюда! За мной Мишка идет!»

Михаил Павлович был не чужд культуре, хотя в этой сфере отдавал первенство своей супруге.

Принцесса Фредерика Шарлотта Мария (Елена Павловна)

Великокняжеской чете принадлежали в Петербурге Михайловский и Каменноостровский дворцы. Заметную роль сыграли они в развитии своего загородного поместья и примыкающего к нему города Ораниенбаума[177].

В 1824 году Михаил Павлович женился на еще одной представительнице Вюртембергского дома принцессе Фредерике Шарлотте Марии (1806–1871), получившей при переходе в православие имя Елены Павловны[178], она – первенец герцога Фридриха Вильгельма Карла (17541816), который, успев в 1806 году примкнуть к Наполеону, не только расширил свои владения, но и добился королевского статуса. Показательно, что свою сестру Екатерину (1783–1835) этот предусмотрительный политик выдал замуж за брата французского императора Жерома Бонапарта.

В 1813 году он вовремя покинул наполеоновский лагерь, благодаря чему сохранил и владения, и королевский статус. Таким образом, через Елену Павловну Романовы породнились с Бонапартами.

Супруга Михаила Павловича как натура утонченная выглядела его полной противоположностью, так что отношения их были далеки от идиллических. Когда незадолго до кончины подчиненные поздравляли великого князя с 25-летием брака, он пошутил: «Подождите еще немного, скоро будем отмечать Тридцатилетнюю войну». До следующего юбилея Михаил Павлович не дожил.

Великая княжна Елизавета Михайловна

Его вдова занималась благотворительностью еще с 1826 года, когда по завещанию императрицы Марии Федоровны стала управляющей Мариинским и Повивальным институтами. Также она попечительствовала училищу святой Елены, являлась главной попечительницей Елизаветинской детской больницы, основала в память дочерей детские приюты Елизаветы и Марии в подмосковном Павловске. Вместе с терапевтом профессором Эдуардом Эдуардовичем Эйхвальдом (1839–1889) занималась организационной работой по созданию лечебного учреждения – базы для подготовки и повышения квалификации врачей (открыто в 1885 г. как Клинический институт великой княгини Елены Павловны, в настоящее время – Санкт-Петербургская медицинская академия последипломного образования).

Во время Крымской войны великая княгиня выступила одной из основательниц Крестовоздвиженской общины сестер милосердия, с которой начинается история Российского Красного Креста. В распоряжение общины, под склад вещей и медикаментов, предоставили помещения Михайловского замка. Сама великая княгиня также регулярно ездила в больницы и даже перевязывала раны[179].

Как меценат Елена Павловна выделяла средства и оказывала другую помощь художникам Александру Андреевичу Иванову (1806–1858), Карлу Павловичу Брюллову (17991852), Ивану Константиновичу Айвазовскому (1817–1900), композитору Антону Григорьевичу Рубинштейну (1829–1894) и многим другим деятелям науки и культуры, ее стараниями созданы Русское музыкальное общество и Петербургская консерватория.

Еще одним ее призванием стала роль «пресс-секретаря» Дома Романовых. Как хозяйка великосветского салона она умела слушать общественное мнение и впоследствии по справедливости считалась «матерью» крестьянской реформы 1861 года[180].

Вообще по размаху культурной, благотворительной и политической деятельности Елена Павловна превзошла свою тещу Марию Федоровну и осталась в истории как одна из самых безупречных и благородных женщин царствующей династии[181]. По-видимому, формированию столь благородной натуры способствовали перенесенные семейные драмы. И речь идет даже не о напряженных отношениях с супругом. Две дочери Елены Павловны Александра (1831–1832) и Анна (1834–1836) умерли во младенчестве. Старшая из дочерей Мария (1825–1846) скончалась до замужества, и в память ее мать, помимо учреждения детского приюта, содействовала изданию «Детской библиотеки, посвященной Ее Императорскому Высочеству великой княжне Марии Михайловне» (издатель Ам. Н. Очкин).

Следующая дочь Елизавета (1826–1845) стала в 1843 году женой герцога Адольфа Нассауского (1817–1905), причем тот, будучи еще только потенциальным женихом, предпочел великую княжну дочери самого императора Ольге Николаевне.

Однако счастливое супружество оказалось недолгим. Мария Михайловна скончалась в тяжелых родах вместе с новорожденной дочерью. А герцог Адольф Нассауский в 1890 году стал великим герцогом Люксембургским – главой хоть и крохотного, но независимого государства[182].

Долгой и относительно благополучной была жизнь только Екатерины Михайловны, о которой лучше рассказать в разделе, посвященном семейству Мекленбург-Стрелицких.

Помимо четырех сыновей, двое из которых побывали на Российском престоле, в браке Павла I и Марии Федоровны родилось шесть дочерей. Из них только одна Ольга Павловна (1792–1795) умерла в младенчестве. Все остальные успели побывать замужем, причем их браки благодаря разветвленности династических связей фактически завершили процесс интеграции семейства Романовых в ряды европейской правящей элиты.

Старшей из дочерей была Александра (1783–1801), чье появление не слишком порадовало ее бабушку Екатерину Великую, мечтавшую об очередном внуке. Та, в свою очередь, была очень привязана к императрице и со временем вызвала у нее ответные чувства. Это видно, например, по письмам государыни к внучке: «Александра Павловна, приятно мне всегда, что ты умница, не плачешь, но весела; будешь умна, тобою будут довольны. Спасибо, что ты меня любишь, я сама тебя люблю»[183]. Будучи в детстве невзрачной, в юности Александра похорошела, что было опять-таки отмечено бабушкой: «…старшей пора замуж. Она и вторая сестра – красавицы. В них все хорошо, и все находят их очаровательными.

Женихов им придется поискать днем с огнем. Безобразных нам не нужно, дураков – тоже; но бедность – не порок. Хороши они должны быть и телом и душой»[184].

Подходящего жениха нашли в лице молодого шведского короля Густава IV Адольфа (1778–1831), который ради этого даже разорвал помолвку с Луизой Шарлоттой Мекленбург-Шверинской (1779–1801). Однако на другую жертву король не пошел, буквально в последний момент взяв назад обещание не настаивать на переходе невесты в протестантство.

Срыв широко анонсированного матримониального проекта настолько травмировал Екатерину II, что, вероятно, стал одной из причин ее смерти. И дело заключалось не только в династических связях, но и в надежде посредством подобного брака крепче привязать Швецию к российской орбите.

Правда, дополнительные родственные связи все же установились, поскольку Густав IV Адольф женился на родной сестре императрицы Елизаветы Алексеевны принцессе Фредерике Доротее Баденской (1781–1826).

В качестве компенсации Александре достался жених гораздо более именитый – брат австрийского императора эрцгерцог Иосиф Антон Иоганн Габсбург-Лотарингский (1776–1847), занимавший должность палатина (наместника) Венгрии[185].

Этот брачный проект, реализованный в 1799 году, должен был укрепить основанный на совместной борьбе с революционной Францией австро-русский альянс и стать второй ниточкой, напрямую связывающей Романовых с Габсбургами (после брака принцессы Шарлотты и царевича Алексея). Существовали, впрочем, и нити дополнительные. Так, принимая невестку в Вене, австрийский император загрустил, увидев, до какой степени она похожа на его первую почившую жену и свою тетку по матери принцессу Елизавету Вильгельмину Луизу Вюртембергскую (1767–1790).

Великая княгиня Александра Павловна

Эрцгерцог Иосиф Антон Иоганн Габсбург-Лотарингский

Как вспоминал духовник Александры Павловны отец Андрей Самборский (1732–1815): «Воспоминание счастливого с ней сожития привело его (императора) в чрезвычайное смущение духа, которое огорчило сердце императрицы, нынешней его супруги. После сего возгорелось противу невинной жертвы непримиримое мщение…».

Сама Александра не была в восторге от брака с человеком, которого она не видела, и переживала, что навлекла на себя нелюбовь действующей императрицы Марии Терезы Каролины (1772–1807). Вдобавок австрийская государыня припомнила, что Екатерина в свое время отвергла ее кандидатуру в качестве невесты Константина Павловича, назвав потенциальную невесту «уродцем». Женщины такое не прощают и могут отыграться на невиновных[186].

Правда, отношения великой княгини с мужем быстро наладились. Брак вполне мог бы стать счастливым, если бы не постоянное давление на Александру Павловну с требованием сменить веру и не общее ухудшение отношений между Австрийским и Русским дворами.

Самборский напрямую не говорит об отравлении, но утверждает, что и диета, прописанная будущей роженице, и сами роды представляли собой замаскированное убийство. Младенец родился мертвым, а сама Александра Павловна скончалась на девятый день после родов. Ее похоронили в венгерской деревне Ирем, и на ее месте, на средства Александра I, построили церковь во имя мученицы царевны Александры.

Старшая дочь Павла I действительно стала жертвой, принесенной на алтарь династических связей и политических альянсов.

Судьбы ее сестер, к счастью, сложились не столь трагично, хотя тоже не могут считаться благополучными.

Великая княгиня Елена Павловна (1784–1803), в отличие от сестры, сразу снискала расположение своей венценосной бабушки, давшей ей имя в честь Елены Прекрасной. Живой, веселый и добрый ребенок с детства проявил способность к танцам и рисованию. Жениха ей подыскали из не слишком сильного герцогства Шверинского, с правителями которого Романовы породнились еще во времена Петра I (через брак великой княжны Екатерины Ивановны и Карла Леопольда Мекленбург-Шверинского).

Ее жених – принц Фридрих Людвиг (1778–1819), сын великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца I (1756–1837) и принцессы Луизы Саксен-Готской (1756–1808). Граф Федор Васильевич Ростопчин (1763–1826) отзывался о нем как о «человеке жеманном, в сущности простоватом и невежественном, но добром малом.»[187].

С 1800 года молодые супруги зажили в своей резиденции Людвигслюсте, в столице герцогства Шверине, причем родители жениха были весьма расположены к невестке.

Сразу по приезде Елена Павловна стала заниматься благотворительностью, жертвуя большие суммы в кассы помощи бедным.

Несмотря на замужество и беременность, она не оставляла занятий науками, пополняя свое образование. Побывав в столице Пруссии, Елена Павловна покорила берлинцев и подружилась с королевой Луизой (1776–1810), за красоту их называли «четой роз».

Родившийся у нее сын Пауль Фридрих (1800–1842) был назван в честь своих дедов – императора Павла и герцога Фридриха Франца и в 1837 году стал правящим герцогом. Затем на свет появилась дочь Мария-Луиза (1803–1862), которая впоследствии вышла замуж за будущего правящего герцога Георга Саксен-Альтенбургского (1796–1853).

Вторая беременность подорвала здоровье Елены Павловны, и она умерла от чахотки.

Правящий герцог, в память о невестке, приказал возвести уцелевший до нашего времени мавзолей. Другой памятник, выполненный скульптором Иваном Петровичем Мартосом (1754–1835), установили в Павловске, но он не сохранился.

Великая княжна Мария Павловна (1786–1859) воспитывалась вместе с сестрами, но отличалась от них мальчишескими привычками. Из письма Екатерины II: «Вот этой нужно было родиться мальчиком… она сущий драгун, ничего не боится, все ее склонности и игры мужские; не знаю, что из нее выйдет. Любимая ее поза – упереться обоими кулаками в бока, и так она расхаживает»[188].

По мнению известного итальянского композитора и дирижера Джузеппе Сарти (1729–1802), она отличалась незаурядными музыкальными способностями, которые постарались развить, а также много читала. В соответствии со строгой очередностью (по отношению к старшим сестрам), в 1803 году великая княжна вышла замуж за наследного принца Карла Фридриха Саксен-Веймар-Эйзенахского (1783–1853), ставшего в 1828 году правящим герцогом, приходившегося племянником первой супруге Павла I Наталье Алексеевне и двоюродным братом супруге Александра I Наталье Алексеевне. Жених и невеста были четвероюродными братом и сестрой и не рассматривались как близкие родственники. Брак оказался вполне счастливым в чисто личностном плане.

Поселившись в Веймаре, Мария Павловна покровительствовала и дружила с корифеями тогдашней германской литературы Фридрихом Шиллером (1759–1805), Иоганном Вольфгангом Гёте (1749–1832), Кристофом Виландом (1733–1813). Виланд, познакомившись с ней, писал: «Она невыразимо обаятельна и умеет соединить прирожденное величие с необыкновенной любезностью, деликатностью и тактом в обращении. Поведением владетельной она владеет в совершенстве. Нельзя не удивляться, как она в первые же часы после приезда, когда ей были представлены придворные, тактично обращалась с каждым из них. С нее, наверное, начнется новая эпоха Веймара»[189]. Виланд не сильно ошибся. Мария Павловна расширила свои знания под руководством лучших ученых Йенского университета. Став великой герцогиней, она организовала Музей памяти великих литераторов, пригласила в Веймар Ференца Листа (1811–1886), организовала литературный салон и Общество истории.

Великая княгиня

Мария Павловна

Благодаря ее меценатской деятельности университет получал новейшее научное оборудование и средства на проведение исследований. Знаменитая веймарская библиотека регулярно пополняла свои книжные фонды. Жертвовала средства на разбивку парков и зеленые насаждения. Известный ученый Александр Гумбольдт (1769–1859) назвал привезенное ей в подарок из Бразилии растение Paulovnia Imperialis.

В 1806 и 1813 годах из-за боевых действий Мария Павловна ненадолго покидала Веймар. А после окончания наполеоновских войн расширила свою благотворительную деятельность, основывая ссудные кассы для «вспоможения бедным», работные дома для взрослых, различные ремесленные школы. Основала Женское благотворительное общество, организовывавшее родильные отделения при больницах для ухода за бедными женщинами и социальные ясли, оказывавшее бесплатную медицинскую помощь на дому, снабжавшее бедняков лекарствами. Несмотря на свои заботы, она постоянно поддерживала связи с родственниками и часто бывала на родине.

Из четырех ее детей Павел Александр (1805–1806) умер в младенчестве. Мария Луиза (1808–1877) вышла замуж за принца Карла Прусского (1801–1883), прославившегося как полководец в период объединения Германии. Августа (18111890) стала супругой самого объединителя Германии короля и будущего императора Вильгельма I (1797–1888). Таким образом, две дочери Марии Павловны стали важными нитями, связывавшими Дома Романовых и Гогенцоллернов.

Карл Александр (1818–1901) наследовал после отца престол герцогства и при этом женился на своей кузине нидерландской принцессе Вильгельмине Софии (1824–1897).

Пожалуй, самая яркая личность среди дочерей Павла I – великая княжна Екатерина (1788–1819), которую за большие политические амбиции современники даже называли Екатериной III.

Князь Алексей Борисович Куракин (1759–1829) писал: «Она обладает умом и духом, соответствующим ее роду, имеет силу воли, она не создана для тесного круга, робость ей совершенно не свойственна, смелость и совершенство, с которыми она ездит верхом, способны возбудить зависть даже в мужчинах»[190].

В период, когда после Тильзитского мира популярность Александра I в дворянских кругах упала до минимума, шли разговоры даже о том, чтобы, осуществив дворцовый переворот, сделать ее императрицей. До этого не дошло, да и сама Екатерина при всех амбициях сознавала пределы своих возможностей и не могла идти против брата.

Умница и красавица, она не спешила замуж и проявляла интерес к мужчинам ярким, неординарным. Таким в ее понимании был любимец Александра I князь Михаил Петрович Долгоруков (1780–1808), за которого она, несмотря на разницу в происхождении, всерьез собиралась замуж. Князь погиб во время Русско-шведской войны (1808–1809 гг.), и следующим героем ее романа стал отличившийся на этой же войне князь П.И. Багратион.

Полководца отправили на войну с Турцией, а к Екатерине Павловне посватался сам Наполеон Бонапарт, планирующий таким образом породниться с одним из правящих домов Европы и заодно закрепить альянс с Александром I. В планы русского царя закрепление такого альянса не входило, и выдавать любимую сестру замуж за своего бывшего и будущего противника он не собирался[191].

Сама Екатерина тоже выступила против подобного брака, стала супругой принца Георга Ольденбургского (1784–1812). Муж не блистал ни внешностью, ни талантами, но являлся во всех отношениях человеком достойным. Его отец – Петр Фридрих Людвиг Ольденбургский (1755–1829), правивший герцогством с перерывами в 1785–1806, 1807–1810 и 18131823 годах, мать – родная сестра императрицы Марии Федоровны Фредерика Елизавета Амалия Августа Вюртембергская (1765–1785).

Стоит напомнить, что само великое герцогство Ольденбург уступлено в 1773 году королем Дании немецким родственникам Павла Петровича в качестве компенсации за отказ от претензий на Голштинию.

Взбешенный потерей такой завидной невесты, как Екатерина Павловна, Наполеон попросту включил его в состав своей империи, что еще больше ухудшило его отношения с Александром I. Благодаря победам русских войск в 1813 году независимость герцогства была восстановлена. Принц Георг Ольденбургский до этого дня не дожил.

Великая княгиня Екатерина Павловна

Принц Карл Фридрих Саксен-Веймар-Эйзенахский

В 1809 году, в качестве своеобразного «свадебного подарка», его назначили начальником им же и созданной «экспедиции водяных сообщений», ставшей в скором времени управлением, распространившим свою деятельность на сферу сухопутных сообщений. Для подготовки соответствующих специалистов принц учредил Институт Корпуса Инженеров, продолжающий свою деятельность и в наши дни как Институт путей сообщений. Параллельно принц выполнял обязанности тверского наместника, сделав многое для процветания края, причем Тверь в период его пребывания называли «третьей столицей России».

Пользуясь значительным влиянием на царя, он смог продвинуть инициативы, способствовавшие улучшению работы судебных органов и облегчению положения крестьянского населения. Не чужд принц был и культуре. Именно он первым перевел на русский язык «Оды» древнеримского поэта Горация. Выпущенный им сборник «Поэтические попытки» украшен рисунками и арабесками работы великой княгини, что свидетельствует о любви и гармонии между супругами.

Занимаясь вопросами снабжения и подготовки резервов, принц подорвал свое здоровье и умер под самый занавес победоносной кампании 1812 года.

Лишившись любимого супруга, Екатерина Павловна снова сблизилась с царственным братом, сопровождала его в Заграничных походах и оказывала влияние на ход Венского конгресса.

Великая княгиня Екатерина Павловна

Принц Георг Ольденбургский

Организовав брак своей сестры Анны, она в 1816 году вторично вышла замуж за наследного принца Вюртембергского Вильгельма (1781–1864), в том же году вступившего на королевский престол под именем Вильгельма I[192]. В 1812 году он командовал вюртембергским контингентом в составе наполеоновской армии, но, сославшись на болезнь, остался в Вильне, а уже в 1813 году сражался против Наполеона, командуя 7-м армейским корпусом.

Принц Вюртембергский Вильгельм

Став королевой Вюртемберга, Екатерина Павловна занималась образовательными учреждениями, в голодном 1817 году основала благотворительное общества и дома трудолюбия. По ее просьбе король ежегодно выделял на помощь бедным 10 000 флоринов, а ее мать императрица Мария Федоровна стала членом благотворительного общества с ежегодным взносом в 2 тысячи рублей, который потом вносился и Николаем I.

Внезапная кончина Екатерины Павловны от рожи вызвала скорбь и в России, и в Вюртемберге. В первом браке она родила сыновей Фридриха Павла Александра (1810–1829) и Петра Георгиевича (1812–1881), само имя которого стало синонимом понятия «благотворительность». Во втором браке появились две дочери – Мария (1816–1887), вышедшая замуж за графа Альфреда фон Нейперга (1807–1865) и София (1818–1877), вышедшая замуж за короля Нидерландов, Вильгельма III (1817–1890).

Некоторые династические проекты иногда удивляют своей повторяемостью.

Принцесса и королева Нидерландов София повторила судьбу своей тетки, брак был устроен ее матерью. Тетка, о которой идет речь, – младшая дочь Павла I Анна (1795–1865).

В отличие от других сестер, ее появление на свет совсем не обрадовало Екатерину II, сделавшую пессимистичный прогноз: «Много девок, всех замуж не выдадешь». На самом деле внучку не только выдали замуж; ее брак оказался самым удачным, если брать за критерий тот факт, что потомки Анны Петровны и сегодня восседают на нидерландском престоле. Первый, кто вознамерился официально просить руки Анны Павловны, – Наполеон Бонапарт, не сразу отказавшийся от своего плана породниться с Романовыми и решивший, что Анна ничем не хуже Екатерины[193].

Инициатором заключения этого брака выступил французский посол в России Арман де Коленкур (1773–1827), писавший своему повелителю, что потенциальная невеста «высока ростом для своего возраста и более развита, чем обыкновенно бывает в этой стране, так как, по словам лиц, посещавших двор ее матери, она вполне сформирована физически. Рост ее, стан, все указывает на это. У нее прекрасные глаза, нежное выражение лица, любезная и приятная наружность, и хотя она не красавица, но взор ее полон доброты. Нрав ее тих и, как говорят, очень скромен. Доброте ее дают предпочтение перед умом. Она уже умеет держать себя, как подобает принцессе, и обладает тактом и уверенностью, необходимыми при дворе»[194].

Великая княгиня Анна Павловна

Принц Вильгельм Оранский

Когда французский посол начал прощупывать почву, Александр I дал отказ, сославшись на юный возраст своей сестры, которой едва исполнилось 15. Наполеон мог подождать год-два, но предпочел жениться на дочери австрийского императора.

Замуж Анна Павловна вышла в 21 год за наследника нидерландского престола, принца Вильгельма Оранского (1792–1849), вступившего в 1840 году на престол под именем Вильгельма II.

Следует пояснить, что до завоевания в 1795 году французскими войсками Нидерланды были республикой, и хотя пост главы государства – штатгальтера – передавался по наследству в династии Оранских, такая практика – только дань традиции, но не букве закона.

Затем Нидерланды включили в состав Французской империи, а после Венского конгресса независимость была восстановлена, но уже в форме королевства с включением в его состав Бельгии (которая до этого входила в состав сначала Испании, а затем – Священной Римской империи). Трон, опять-таки по традиции, достался династии Оранских.

В восстановлении этого независимого государства были заинтересованы и Великобритания, и Россия, рассчитывавшие при необходимости использовать его как рычаг давления на Францию. Но Александр I предполагал, что, сумев укрепить союз с Нидерландами, он сможет заодно использовать королевство и как рычаг давления на Великобританию. Так возникли и реализовались предпосылки очередного брачного альянса.

Поскольку Нидерланды располагались как раз между Великобританией и Францией, Вильгельм I ничего не имел против того, чтобы породниться с влиятельным и не имеющим к голландцам никаких территориальных претензий российским монархом.

К тому же царь давал за своей сестрой внушительное приданное – 1 миллион рублей, что было совсем не лишним для опустевшей голландской казны.

Перед вступлением в брак Анна Павловна добросовестно изучала язык, историю и культуру Нидерландов, а после прибытия в страну сделала все, чтобы завоевать расположение своих будущих подданных. Ее стараниями в стране учреждено около 50 приютов для детей из бедных семей[195]. По ее указаниям в 1823–1828 годах в Брюсселе построен дворец, ставший резиденцией Оранских в бельгийской части королевства. Однако пользоваться им пришлось недолго. В 1830 году бельгийцы, опираясь на поддержку французов, подняли восстание и добились независимости. Дворец передали в государственное пользование, и в нем разместились Академия наук и изящных искусств, а также другие учреждения.

В период боевых действий против бельгийцев Анна Павловна основала госпиталь и инвалидный дом[196].

О том, что ей удалось завоевать расположение своих подданных, свидетельствует и тот факт, что один из муниципалитетов так и назван в ее честь «Анна-Павловна».

Хотя брак с Вильгельмом II был не безоблачным, в нем появилось пять детей, из которых только четвертый сын

Эрнст-Казимир (1822) умер в младенчестве. Старший сын правил Нидерландами под именем Вильгельма III (1817–1890). Другой сын Александр (1818–1848) умер молодым и не оставил особого следа в истории. Генрих (1820–1879) выполнял обязанности губернатора Люксембурга, тогда еще не являвшегося независимым государством.

София (1824–1897) вышла замуж за своего двоюродного брата Карла Александра Саксен-Веймар-Эйзенахского (18181891), сына великой княгини Марии Павловны.

Подводя итоги, стоит сказать, что дочери Павла I и Марии Федоровны, в полном соответствии с традициями Древней Руси, рассматривались своим венценосным братом прежде всего через призму дополнявших дипломатию матримониальных проектов. Выходя замуж, они должны были стать проводниками российского влияния, и, хотя искренне проникались интересами своей новой Родины, никогда не забывали и свою первую Родину – Россию.

Великий князь Николай Павлович, будущий российский император, родился в Царском Селе и стал последним внуком, порадовавшим своим появлением Екатерину II.

В письме немецкому просветителю Мельхиору Гримму (1723–1807) она сообщала: «Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем. Голос у него – бас, и кричит он удивительно, длиною он аршин без двух вершков, а руки у него немного меньше моих. В жизни моей первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья его окажутся карликами перед этим колоссом»[197].

В этих четырех фразах можно усмотреть интересные наблюдения и даже пророчества. Прежде всего насчет больших рук, которые, уже взойдя на престол, он в геополитическом смысле протягивал и к Балканам, и к Германии, и к Кавказу, и к Средней Азии, и к Дальнему Востоку.

Великий князь Николай Павлович и принцесса Шарлотта Прусская (Александра Федоровна)

Именно Николаю I приписывают ставшую хрестоматийной фразу: «Где раз поднят русский флаг, там он опускаться не должен». Правда, сказана она была в 1850 году, в связи с несанкционированным свыше отторжением у китайцев территорий в Приамурье. Российская империя находилась тогда на пике своего военного могущества.

Однако такой подход грешит излишней прямолинейностью. Торжествующий Николай I 1850 года очень сильно отличался от униженного неудачами Николая I образца 1854–1855 годов, ни на того, ни на другого не был похож Николай I образца 1831 или 1826 года. И уж во всяком случае никто не мог предсказать ему величественную и трагическую судьбу в период детства и юности.

Николай – третий по счету внук Екатерины, после Александра и Константина. Из него с детства готовили командира, пригодного больше не для войны, а для парадов, и будущего главу инженерного ведомства. Во всяком случае, в дальнейшем он не раз демонстрировал хорошие инженерные знания и всегда с большим интересом относился к техническим проектам[198].

Когда Великая армия Наполеона вторглась в Россию, Николаю исполнилось всего 16 лет, он рвался на войну, однако получил от императрицы-матери Марии Федоровны решительный отказ и появился в войсках только в 1814 году, когда они уже приближались к Парижу.

В 1816 году для завершения образования он предпринял путешествие по России, затем побывал в Англии, где проявил большой интерес к промышленным и экономическим достижениям, но полностью проигнорировал все полезное, что можно было бы позаимствовать из государственного устройства.

В 21 год он женился на принцессе Шарлоте Прусской (1798–1860), дочери короля Пруссии Фридриха Вильгельма III, получившей после перехода в православие новое имя – Александра Федоровна[199].

Брак, несмотря на вероятные (хотя документально всерьез не подтвержденные) любовные увлечения Николая Павловича, оказался вполне счастливым: у супругов родилось семеро детей – три девочки и четыре мальчика.

16 августа 1823 года Александр I подписал манифест, согласно которому именно великий князь Николай становился новым наследником престола вместо женившегося на католичке Константина Павловича. Однако этот документ не обнародовали. Несколько экземпляров запечатали в пакеты с надписью: «Хранить до моего востребования, а в случае моей кончины раскрыть прежде всякого другого действия».

После смерти Александра I в Таганроге манифест огласили в Государственном совете, но Николай захотел, чтобы Константин Павлович вторично и уже на всю страну отказался от прав на корону, указав на то, что «Отречение великого князя не есть отречение императора»[200].

До получения из Варшавы соответствующих известей сам Николай, армия и чиновники принесли Константину Павловичу присягу как своему законному императору. После того как Константин повторно отрекся от престола, пришлось заново присягать Николаю. Естественно, подобная ситуация породила некоторую неразбериху, которой умело воспользовались декабристы.

Император Николай I

Последующие события, связанные с подавлением мятежа, естественно, произвели на Николая I тягостное впечатление, тем более что, как выяснило следствие, в планы наиболее решительно настроенных декабристов входило физическое устранение не только самого императора, но и всего Дома Романовых.

Николай I считал подобные замыслы почти святотатственными, поскольку для него было характерно обостренное чувство ответственности, подкрепляемое верой в Божественную волю, вознесшую его на вершину власти.

Даже такой не относящийся к его поклонникам деятель, как Отто фон Бисмарк, писал в своих мемуарах: «По природе он был идеалистом, хотя изолированность русского самодержавия и придала ему черствость, и надо лишь удивляться, как при всех испытанных им впечатлениях, начиная с декабристов, он сумел пронести через всю жизнь свойственный ему идеалистический порыв»[201].

Свои царские обязанности он воспринимал и как служение, и как службу. Служение, поскольку главную свою цель видел в укреплении величия Святой Руси; службу – поскольку к исполнению монарших обязанностей он подходил как военный или как директор крупной корпорации.

Рабочий день его начинался в 7 утра и продолжался по 16–18 часов. Он не чуждался удовольствий, но никогда не окружал себя роскошью. Предпочитал одеваться в простую офицерскую шинель, спал на жесткой кровати.

Херсонский архиепископ Иннокентий (Борисов) (18001857) говорил, что это «такой венценосец, для которого царский трон служил не возглавием к покою, а побуждением к непрестанному труду».

По-другому оценивал его историк В.О. Ключевский, писавший: «Николай поставил себе задачей ничего не переменять, не вводить ничего нового в основаниях, а только поддерживать существующий порядок, восполнять пробелы, чинить обнаружившиеся ветхости с помощью практического законодательства и все это делать без всякого участия общества, даже с подавлением общественной самостоятельности, одними правительственными средствами; но он не снял с очереди тех жгучих вопросов, которые были поставлены в прежнее царствование, и, кажется, понимал их жгучесть еще сильнее, чем его предшественник[202]».

На самом деле Николай I тщательно изучал планы декабристов, пытаясь сделать выводы из их критики самодержавной России. Однако на тяжести вынесенного им приговора это не отразилось: пятеро отправились на виселицу, остальные – на каторгу, в ссылку или воевать с кавказскими горцами.

В любом случае преобразования Николаю I пришлось отложить, занявшись прежде всего внешнеполитическими проблемами.

В июле 1826 года персидские войска вторглись в Закавказье, добились ряда успехов, но в сентябре были разбиты И.Ф. Паскевичем у Елизаветполя (Гянджи). Этот успех дал императору возможность заменить связанного с декабристами кавказского наместника Алексея Петровича Ермолова (1777–1861) на елизаветпольского победителя И.Ф. Паскевича. Тот в 1827 году добился новых успехов, овладев Эриванью (Ереваном) и Тавризом. В феврале 1828 года подписан Туркманчайский мир, по которому Россия получала внушительную контрибуцию и присоединяла Восточную Армению, что создавало предпосылки для возрождения армянской государственности.

П.Х. Витгенштейн

Не являясь абсолютным реакционером, в штыки воспринимающим любую революцию, и рассчитывая расширить сферу влияния на Балканах, Николай I поддержал восставших греков. В октябре 1827 года объединенный англо-франко-русский флот разгромил турок при Наварине. Но если Англия и Франция воздержались от дальнейших активных действий, то Россия начала полномасштабную войну с Османской империей. Армия, возглавляемая П.Х. Витгенштейном, заняла Молдову и Валахию, переправившись через Дунай, овладела рядом вражеских крепостей, но не смогла взять Шумлу и Силистрию. Самым крупным успехом кампании стало падение Варны, в осаде которой участвовал сам Николай I[203].

На Кавказе войска Паскевича штурмом взяли сильнейшие крепости Карс и Ахалцих. Корпус Александра Сергеевича Меншикова (1787–1869) овладел Анапой.

В 1829 году сменивший Витгенштейна И.И. Дибич разбил турок при Кулевчи и, перейдя через Балканы, вышел на подступы к Константинополю. Паскевич занял Эрзерум – самый крупный город Азиатской Турции.

По условиям заключенного в сентябре 1829 года Адрианопольского мира Россия получала восточное побережье Черного моря и право свободного плавания через Босфор, Дарданеллы и по Дунаю, устанавливала контроль над Валахией и Молдовой. Отдельной статьей признавалась автономия Греции.

В 1830 году в результате революции во Франции к власти пришел «король-буржуа» Луи-Филипп Орлеанский (17731850). Одновременно восставшие бельгийцы выразили желание выйти из состава Нидерландов, что вызвало негодование Николая I, связанного с Нидерландским королевским домом родственными узами и усмотревшего в происходящем французские интриги.

Однако назревавший военный конфликт оказался сорван восстанием в Царстве Польском. Великий князь Константин Павлович с русскими войсками оставил мятежную Варшаву, а польский сейм после колебаний объявил о лишении Николая I польского престола[204].

В феврале 1831 года армия И.И. Дибича одержала победу при Грохове, но по не ясным до конца причинам командующий не стал развивать успех и предпринимать штурм Варшавы. Весной мятежники добились ряда успехов, однако в мае потерпели крупное поражение при Остроленке. Дибич внезапно умер от холеры, а сменивший его Паскевич провел хорошо спланированное наступление, завершившееся в день очередной годовщины Бородинского сражения успешным штурмом польской столицы.

Лишившись своей автономии, Царство Польское получило Органический статут и Паскевича в роли наместника, железной рукой удерживавшего спокойствие во вверенном ему крае.

В то же время советы лишить автономии и Великое княжество Финляндское Николай I отвергал, ссылаясь на то, что финны являются единственными его подданными, не доставлявшими ему ни малейшего беспокойства[205].

Вероятно, больше всего беспокойства ему доставляли кавказские горцы, которые вели против Российской империи «газават» (священную борьбу с неверными).

Их лидер Кази-мулла (1795–1832) погиб при взятии аула Гимры войсками Кавказского корпуса барона Григория Владимировича Розена (1782–1841). Сменивший погибшего Шамиль (1797–1871) создал теократическое государство Имамат и развернул масштабную партизанскую войну, время от времени осуществляя крупные операции.

И.И. Дибич

И.Ф. Паскевич

В 1845 году новый кавказский наместник Михаил Семенович Воронцов (1782–1856) провел неудачную Даргинскую экспедицию, после которой сменил тактику, сделав ставку на планомерное вытеснение бунтующих горцев из труднодоступных районов путем вырубки лесов и создания постоянных укрепленных пунктов[206]. Такие действия подорвали мощь Шамиля, хотя полное его поражение стало задачей следующего царствования.

Серьезные попытки расширения владений в Средней Азии ограничились в 1839–1840 годах безрезультатным Хивинским походом Василия Алексеевича Перовского (17951857); экспедиции в 1850–1853 годах под руководством Геннадия Ивановича Невельского (1813–1876), исследовавшие устье Амура и Сахалин, создали хорошие предпосылки для территориального разграничения с Китаем.

На других внешнеполитических направлениях Николай I добился впечатляющих успехов. В 1833 году, оказав помощь турецкому султану в борьбе с мятежным правителем Египта, император вынудил Османскую империю заключить Ункяр-Искелессийский договор, предоставлявший российскому военному флоту право свободного прохода через черноморские проливы. Правда, Лондонскими конвенциями (1840–1841 гг.) право это вновь ограничивалось, что заставило Николая I задуматься о возможности раздела турецких владений с другими европейскими державами.

Противодействуя колониальной экспансии Англии и Франции, император рассматривал в качестве своих главных партнеров австрийского и прусского монархов. Этому сближению способствовала и общая борьба с польским национальным движением, апогеем которой стало пресечение восстания в польских землях и ликвидация особого статуса Вольного города Кракова (1846 г.).

В 1849 году русская армия И.Ф. Паскевича подавила венгерскую революция и спасла империю Габсбургов от гибели. В 1848–1851 годах Россия выступала посредником в австро-прусских конфликтах из-за лидерства в Германии, в связи с чем Фридрих Энгельс (1820–1895) назвал Николая I «жандармом Европы»[207].

Функция стража порядка оказалась близка русскому императору, что ярко проявлялось и в его внутриполитических мероприятиях. В 1831 году, рявкнув «На колени!», он моментально успокоил бунтующую толпу, убивавшую врачей как распространителей холерной эпидемией. Жестко и решительно были подавлены вызванный холерой мятеж в Севастополе, крестьянские выступления и даже крамольные высказывания либеральной интеллигенции. Петра Яковлевича Чаадаева (1794–1856) за его «Философические письма», где он размышлял о причинах отставания России от Европы, объявили сумасшедшим. Участников анархо-социалистического кружка Михаила Васильевича Петрашевского (1821–1866) приговорили к казни, лишь в последний момент объявив о замене расстрела каторгой.

Официальную идеологию царствования сформулировал министр просвещения Сергей Семенович Уваров (1786–1855) в триаде «самодержавие, православие, народность», в то же время император демонстрировал достаточную широту взглядов, покровительствуя Александру Сергеевичу Пушкину (1799–1837) или восхищаясь сатирической комедией «Ревизор» Николая Васильевича Гоголя (1809–1852), в которой практически отсутствовали положительные персонажи и при этом все персонажи принадлежали к чиновничьему миру.

Министр просвещения С.С. Уваров

Вообще, современникам импонировал решительный, энергичный стиль управления Николая I; его ум и готовность вникать в самые незначительные, казалось бы, детали, а также стремление привести в порядок бюрократическую машину.

Одним из символов царствования стало созданное в июле 1826 года Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, занимавшееся функциями политического сыска. Возглавлявшие его Александр Христофорович Бенкендорф (1782–1844) и Александр Федорович Орлов (1787–1862) являлись также шефами корпуса жандармов и входили в число самых доверенных лиц монарха.

Сфера обязанностей других отделений личной императорской канцелярии показывает, какие направления сам государь считал приоритетными.

А.Х. Бенкендорф

А.Ф. Орлов

Первый департамент Собственной императорской канцелярии занимался подготовкой высочайших указов, а также контролем за их исполнением. Перед Вторым отделением, возглавлявшимся возвращенным из ссылки М.М. Сперанским, стояла задача упорядочения и кодификации существующих законов, которая была успешно выполнена, увенчавшись выпуском «Полного свода законов Российской империи» (вышло три издания – 1832, 1842 и 1857 гг.). Четвертое отделение курировало благотворительность. Шестое – вопросы управления Кавказом. Пятое отделение создано в 1835 году для руководства проводимой Павлом Дмитриевичем Киселевым (1788–1872) реформы государственных крестьян, итогом которой стало фактическое обретение представителями этого сословия личной свободы[208]. Исследователи часто ставят в вину Николаю I нежелание или боязнь осуществить полную отмену крепостного права, но здесь следует отметить, что при нем приняли целую серию законов, определявших возможность внесения крестьянами выкупа и ограничивавших власть помещиков над крепостными путем перевода их отношений в правовое поле. Показательно, что общая доля крепостных резко сократилась по отношению ко всему населению Российской империи с 57–58 % в 1811–1817 годах до 35–45 % в 1857–1858 годах, и они перестали составлять большинство населения.

Определенную роль здесь сыграли взлет российской промышленности, выглядевший особо впечатляюще по сравнению со стагнацией, характерной для предыдущего царствования. По мнению американского социолога и философа И. Валлерстайна, именно благодаря Николаю I Россия не пошла по пути стран Азии, Африки и Латинской Америки, твердо став на рельсы индустриального развития. Протекционистские меры способствовали появлению конкурентоспособных предприятий, выпускавших промышленную продукцию не только для внутреннего потребления, но и на экспорт.

Производительность труда на одного рабочего выросла в 1825–1863 годах в три раза. Объем производства хлопчатобумажной продукции в 1819–1859 годах увеличился в 30 раз, а машиностроительной продукции за период 18301860-х годов – в 33 раза.

Началось строительство шоссейных дорог с твердым покрытием: Москва – Петербург, Москва – Иркутск, Москва – Варшава.

В 1837 году открылось движение по первой в стране и шестой в мире железной дороге Петербург – Царское Село. Второй в империи железной дорогой стала Варшавско-Венская (1840 г.), а в 1851 году в эксплуатацию запущена магистраль, соединившая Москву с Санкт-Петербургом.

Всего при Николае I построено около 1000 верст железнодорожного полотна, что дало стимул к развитию собственного машиностроения.

Проведенная в 1839–1843 годах под руководством министра финансов Егора Францевича Канкрина (1774–1845) денежная реформа предусматривала обмен всех ассигнаций на государственные кредитные билеты, обменивающиеся, в свою очередь, на золото и серебро, что позволило стабилизировать финансовую систему, истерзанную необеспеченным печатанием бумажных денег[209].

Министр финансов Е.Ф. Канкрин

Успехи в промышленности и торговле привели к увеличению доли городского населения с 4,5 % в 1825 году до 9,2 % в 1850-м.

Несмотря на социальные и экономические проблемы, а также неискоренимую коррупцию, страна развивалась достаточно успешно, и А.Х. Бенкендорф, вероятно, не очень лицемерил, когда говорил: «Прошлое России великолепно, настоящее ее блистательно, а будущее превосходит самые смелые ожидания».

Однако финал николаевского царствования оказался смазан нежданно грянувшей катастрофой.

Будучи убежден в слабости Османской империи, император попытался договориться с Британией о разделе турецких владений в случае кончины «больного человека Европы». Зная о существующих между англичанами и французами противоречиях по колониальным вопросам, он полагал маловероятным, что Париж и Лондон сумеют скоординировать свои позиции. Однако боязнь еще большего усиления России способствовала устранению имеющихся разногласий, тем более что правивший Францией император Наполеон III (1808–1873) нуждался в победоносной войне для укрепления собственного положения.

В 1852 году чисто дипломатический конфликт по поводу того, какая именно Церковь – православная или католическая – обладает большими правами по контролю над почитаемыми всеми христианами святыми местами Палестины, постепенно стал разрастаться в вопрос о том, до какой степени Россия имеет право вмешиваться во внутренние дела Турции.

Для оказания давления на султанское правительство русские войска оккупировали Молдову и Валахию, что дало туркам повод объявить войну России (4 октября 1853 г.).

18 ноября эскадра под командованием вице-адмирала Павла Степановича Нахимова (1802–1855) наголову разбила турецкий флот, укрывавшийся в гавани Синопа. Части Кавказского корпуса нанесли противнику поражения при Башкадыкларе и Ахалцихе.

Адмирал П.С. Нахимов

При таком начале исход войны не вызывал особых сомнений, и 15 марта 1854 года Франция и Англия объявили войну России.

Армия под командованием И.Ф. Паскевича переправилась через Дунай и приступила к осаде Силистрии. Николай I тем временем пытался заручиться поддержкой или хотя бы дружественным нейтралитетом Австрии и Пруссии. Однако австрийское правительство под угрозой вступления в войну добилось вывода русских войск из Дунайских княжеств[210].

На Кавказе русские войска заняли Баязет, но так и не смогли приступить к осаде Карса.

На Балтике англо-французский флот под командованием Чарльза Нэпира (1786–1860) разорил несколько портовых баз на побережье, затем подошел к Кронштадту, но так и не решился атаковать главную базу русского флота. Затем Нэпир двинулся к крепости Бомарзунд на Аландских островах, которую вынудил капитулировать после недельной бомбардировки.

На Белом море союзники дважды бомбардировали Соловецкий монастырь, но также воздержались от более энергичных действий.

На Тихом океане попытка захватить Петропавловск-Камчатский закончилась разгромом англо-французского десанта.

Однако решающие события разыгрывались на Черном море.

В апреле при бомбардировке Одессы сожжено 9 торговых судов, союзники же потеряли пароходо-фрегат «Тигр», севший на мель и сдавшийся со своим экипажем.

2 сентября 1854 года войска союзников под командованием Армана де Сент-Арно (1796–1854) высадились в Евпатории и через пять дней нанесли поражение армии А.С. Меншикова при Альме[211].

Не рассчитывая выиграть морское сражение, русское командование решило затопить большую часть судов Черноморского флота, преградив вход в гавань Севастополя.

5 октября при бомбардировке Севастополя вражескими судами погиб командующий флотом вице-адмирал Владимир Алексеевич Корнилов (1806–1854).

13 октября произошло сражение под Балаклавой, в котором войска Меншикова потрепали союзников, но не смогли прорваться к осажденному городу.

Вторая попытка помочь Севастополю привела к поражению при Инкермане (5 ноября). Правда, главная база Черноморского флота продолжала держаться благодаря героизму его защитников и мастерству руководивших обороной адмиралов П.С. Нахимова и В.И. Истомина (1810–1855).

Адмирал В.И. Истомин

Тем не менее исход войны не вызывал особых сомнений. Австрия заявила о своей поддержке Англии и Франции, а скромное Сардинское королевство даже присоединилось к вражеской коалиции. Россия оказалась в дипломатической изоляции и в лучшем случае могла рассчитывать на сохранение статус-кво, существовавшего до начала боевых действий.

Николай I осознавал вину в сложившемся положении и тяжело переживал неудачи. Причиной его смерти, последовавшей 18 февраля 1855 года, стала пневмония, подхваченная во время очередного развода. В обществе же циркулировали слухи о самоубийстве, хотя подобный шаг был немыслим для него как верующего христианина. Недостоверны и сведения о последних словах, сказанных им наследнику престола, хотя они, вероятно, точно передают его предсмертное состояние: «В плохом виде я передаю тебе свое хозяйство, Сашка».

Николай I единственный из Романовых, которому пришлось «с боем» вступать на престол, имея в качестве противников не просто сторонников другого претендента, а принципиальных противников самодержавия.

Несмотря на столь драматичное начало царствования, он сумел заручиться поддержкой общества, чему в немалой степени способствовали и внешнеполитические успехи.

А.С. Пушкин выразил витавшие тогда настроения и надежды в стихах:

Николай I честно правил страной до конца своих дней, но связанные с ним надежды постепенно рассыпались. На самом деле Россия последовательно, уверенно и довольно быстро двигалась по пути прогресса. Реформа государственных крестьян фактически предоставила свободу значительной части земледельческого населения. Положение крестьян частновладельческих было облегчено законодательными актами, регулирующими взаимоотношения с помещиками, а также указом о предоставлении свободы крестьянам из разорившихся поместий.

Благодаря грамотным и хорошо продуманным мероприятиям в финансовой сфере удалось стабилизировать бюджетную политику. Активно развивалась внешняя торговля, в основе которой лежал экспорт хлеба.

С появлением первых железных дорог началось качественное изменение транспортной инфраструктуры империи.

Успешно, хотя и не так быстро, как могла бы (при отмене крепостного права), развивалась и промышленность. Царское правительство проводило последовательную протекционистскую политику, что с точки зрения предпринимателей хотя бы частично компенсировало пороки государственной административно-хозяйственной системы, связанные с чрезмерной бюрократизацией и заметным ростом коррупционной составляющей.

Причины же неискоренимости коррупции лежали в пороках самой системы, когда взятка становилась основой для диалога и сотрудничества между предпринимателями и чиновничеством.

При Николае I государственная идеология не только окончательно оформилась на патриотическом базисе, но и внедрилась в массовое сознание, когда представители самых разных сословий и национальностей действительно чувствовали себя гражданами одной большой Родины.

В формировании такой идеологии участвовали многие видные деятели культуры, хотя, возможно, в еще большей степени успех процесса предопределялся внешнеполитическими достижениями.

Н.Н. Муравьев-Амурский

Г.А. Невельский

На Кавказе, несмотря на серию неудач, удалось выработать стратегию, которая в конечном счете вела к победе, поскольку базировалась не только на чисто военных, но и на экономических методах.

Благодаря Н.Н. Муравьеву-Амурскому успешно шло освоение Дальневосточного края, а энергичные действия Г.А. Невельского обеспечили присоединение к России устья Амура. Победы в войнах с Персией и Турцией расширили территорию империи за счет Восточной Армении и Восточного побережья Черного моря, включая Анапу.

Унаследованный от предшественника польский вопрос Николай I разрешил чисто силовым методом, причем при обстоятельствах, позволявших минимизировать влияние от антироссийской пропаганды в пользу «несчастных поляков».

Вполне рациональное вмешательство в ход венгерской революции усилило степень влияния России на Австрию, хотя дальнейшие изменения в мировой политической конъюнктуре обнулили успехи и даже обернули их против самого императора.

Победы России создали предпосылки для возрождения армянской и румынской государственности, а также способствовали провозглашению независимости Греции.

Благодаря вмешательству в турецко-египетский конфликт Николаю I удалось на восемь лет (1833–1841 гг.) решить проблему контроля над средиземноморскими проливами, что, в свою очередь, сильно повлияло на позицию Англии, политика которой с середины 1840-х годов стала носить отчетливо антироссийский характер.

Британские интриги привели к складыванию антироссийского альянса и Крымской войне, победа в которой при сложившемся соотношении сил была априори невозможной.

Трудно сказать, в какой степени подобный невыгодный расклад явился следствием ошибок императора, а в какой был результатом закономерных и неизбежных процессов, но сам царь судил себя по самым строгим критериям.

Николай I всегда стремился выглядеть в глазах своих подданных образцовым семьянином, и, сколь бы ни ходило слухов о его любовных похождениях, семью царя действительно можно признать образцовой, особенно если учесть, что речь идет о семье властелина огромной империи.

Помимо старшего сына и наследника – Александра (18181881) у него было еще трое сыновей и трое дочерей, причем если говорить о сыновьях, то все они оставили яркий след в истории России.

Но поскольку деяния каждого из них проще понять в контексте следующего царствования, то рассказ о детях Николая I лучше начать с его дочерей – Марии (1819–1876), Ольги (1822–1892) и Александры (1825–1844).

Точно так же как появление Анны Павловны не обрадовало Екатерину II, появление на свет Марии Николаевны стало разочарованием для ее отца, который мечтал о втором сыне.

Об этом писала императрица Александра Федоровна: «Рождение маленькой Мари было встречено ее отцом не с особенной радостью: он ожидал сына; впоследствии он часто упрекал себя за это и, конечно, горячо полюбил дочь»[212]. Видимо, именно любовь к дочери помогла Николаю I спокойно воспринять ее решение выйти замуж не из политических соображений, а руководствуясь сердечным чувством. Хотя, если учесть, что супругами великих княжон становились не самые первоочередные немецкие принцы, брак, на котором она настояла, не выглядел совершенно вопиющим мезальянсом.

Избранником великой княжны стал принц славного, но отнюдь не древнего рода. Максимилиан Богарне (1817–1852) – сын одного из лучших полководцев Наполеона Бонапарта, вице-короля Италии Евгения Богарне (1781–1824).

Отец Евгения Богарне, в свою очередь, полководец времен Французской революции виконт Александр Богарне (1760–1794), отправленный революционерами на гильотину. Вдова казненного Жозефина (1763–1814; урожд. Таше де ла Пажери) вторым браком вышла замуж за Наполеона Бонапарта, так что помимо служебных отношений Евгений Богарне приходился великому корсиканцу еще и пасынком. Женившись на дочери короля Баварии принцессе Августе Амалии (1788–1851), он не просто породнился с почтенным правящим семейством баварских герцогов (с 1806 г. – королей) Виттельсбахов, но и, как выяснилось, обеспечил свое будущее.

Великая княгиня Мария Николаевна

Герцог Лейхтенбергский Максимилиан Богарне

Тесть Евгения Богарне король Максимилиан I (1756–1825) благодаря зятю расширил свои владения, а в 1813 году вовремя переметнулся на сторону союзников. В качестве благодарности после падения Наполеона баварский монарх обеспечил своего зятя Евгения Богарне, выкроив ему из собственных владений герцогство Лейхтенбергское. С кончиной Евгения титул герцога Лейхтенбергского перешел к его сыну Августу (1810–1835), который вместо того, чтобы управлять своими владениями, отправился на родину своей жены португальской королевы Марии II (1819–1853). Пиренейский климат через два месяца свел его в могилу, и следующий по очередности брат – Максимилиан Богарне – стал новым герцогом Лейхтенбергским.

В 1837 году по поручению своего дяди и сюзерена баварского короля Людвига I (1786–1868) он отправился в Петербург, чтобы принять участие в кавалерийских маневрах, и познакомился с Марией Николаевной. Молодые люди полюбили друг друга, и Николай I не противился этому браку.

Присутствовавший на бракосочетании известный критик николаевской России Астольф де Кюстин (1790–1857) писал: «Юная невеста полна грации и чистоты. Она белокура, с голубыми глазами, цвет лица нежный, сияющий всеми красками первой молодости. Она и ее сестра, великая княжна Ольга, казались мне самыми красивыми из всех, находившихся в церкви»[213].

Царь настоял, что супруги будут жить в России, а не за границей. Максимилиан, которого приняли на русскую службу в чине генерал-майора, не особенно этому и противился. Специальным указом ему даровали титул Его Императорского Высочества, а дети, рожденные в браке с Марией Николаевной, получали титул и фамилию князей Романовских.

Молодоженам временно отвели покои в Малом Эрмитаже, а позже (в 1845 г.) они переехали в построенный специально для них Мариинский дворец, сыгравший столь значительную роль в истории России.

Брак оказался на редкость плодовитым. В нем родилось семь детей: Александра (1840–1843), Мария (1841–1914), Николай (1843–1891), Евгения (1845–1925), Евгений (1847–1901), Сергей (1849–1877), Георгий (1852–1912).

Супруги занимались благотворительностью и меценатством, и Николай I назначил зятя Президентом Академии художеств. Овдовев, Мария Николаевна унаследовала этот пост от покойного мужа. Однако еще при жизни супруга у нее начались романтические отношения с блестящим офицером-конногвардейцем, красавцем и весельчаком графом Григорием Александровичем Строгановым (1823–1878).

После кончины герцога Лейхтенбергского, выждав годичный траур, влюбленные тайно обвенчались, причем невеста была несравненно выше жениха по происхождению и на четыре года его старше. От Николая I факт этого брака держали втайне, и официально его узаконили только при следующем императоре. Во втором браке на свет появилось еще двое детей – умерший в младенчестве Григорий (1857–1859) и дочь Елена (1861–1908), дважды побывавшая замужем – за командиром императорского конвоя Владимиром Алексеевичем Шереметевым (1847–1893) и офицером Свиты Его Императорского Величества Григорием Никитичем Милашевичем (1860–1918). Красивая и властная, Мария Николаевна стала единственной великой княжной из Дома Романовых, не уехавшей за границу вслед за немецким супругом, а оставшейся на Родине. Впрочем, скромные размеры Лейхтенбергского герцогства и его полная военная и политическая зависимость от Баварии позволяли лейхтенбергцам свободно обходиться и без своего герцога.

А вот следующая дочь Николая I Ольга (1822–1892) вышла замуж за представителя давно уже родственного Романовым Вюртембергского королевства, игравшего гораздо более заметную роль в жизни Германии.

Правда, этому предшествовал долгий период поиска жениха, причем список претендентов оказался на редкость внушительным. Однако для Ольги, в отличие от Марии, суженного подбирали уже исходя не только из личных, но и из политических соображений.

Граф Г.А. Строганов

Ольга получила отличное образование, а с одним из воспитателей знаменитым поэтом Василием Андреевичем Жуковским (1783–1852) до конца жизни состояла в переписке. В свое время он так охарактеризовал свою высокопоставленную ученицу: «Ольга Николаевна очень прилежна. Она раз в неделю занимается уже и со мною и всегда очень, очень внимательна. Слушает прилежно, и что поймет, того не забывает. Жаль мне только того, что не имею более времени: с нею очень приятно учиться»[214].

Голландский дипломат Фридрих Гагерн (1794–1948) так описывал самую завидную невесту в Российской империи: «Вторая великая княжна, Ольга Николаевна, любимица русских; действительно, невозможно представить себе более милого лица, на котором выражались бы в такой степени кротость, доброта и снисходительность. Она очень стройна, с прозрачным цветом лица, и в глазах тот необыкновенный блеск, который поэты и влюбленные называют небесным, но который внушает опасение врачам»[215].

Свой отзыв он оставил в 1839 году, а годом ранее, во время пребывания в Берлине, великая княжна познакомилась с баварским наследным принцем Максимилианом (1811–1864; король с 1848 г.). Однако принц не произвел на нее впечатление, а родственники не настаивали, решив, что для родства с Виттельсбахами достаточно и линии, идущей через герцогов Лейхтенбергских.

Великая княгиня Ольга Николаевна и герцог Карл I

Зато следующий жених ей понравился. Это был эрцгерцог Стефан (1817–1867), сын палатина венгерского Иосифа, супруга рано скончавшейся Александры Павловны. Однако мачеха Стефана Мария Доротея Луиза Вюртембергская (1797–1855) противодействовала этому браку, руководствуясь ревностью, которую она испытывала к давно почившей первой жене своего мужа, и полагая, что Ольга станет своего рода новым воплощением покойной. Определенно, свойственный Габсбургам мистицизм порой толкал их на иррациональные поступки.

Зато жениться на Ольге Николаевне был готов другой, во многих отношениях более достойный представитель Австрийского правящего дома эрцгерцог Альбрехт (1817–1895). Он был старшим сыном одного из лучших полководцев Габсбургской империи эрцгерцога Карла (1771–1847), разбившего Наполеона в 1809 году при Асперне. Сам Альбрехт тоже стал крупным полководцем, однако его военные дарования и другие положительные качества не произвели впечатления на Ольгу Николаевну.

Тетка Елена Павловна сватала ее за своего брата принца Фридриха Вюртембергского (1808–1870), но тот показался великой княжне слишком старым, да и в политическом плане брак – бессмысленный, поскольку Романовы и герцоги Вюртембергские и так уже были связаны несколькими родственными нитями. Имелась и пара других кандидатов, однако решающим оказалось мнение Ольги о том, что жена должна следовать на родину мужа, а не он оставаться в ее Отечестве. Пример, поданный принцем Лейхтенбергским, казался ей недостойным подражания.

В конце концов выбор все же пал на представителя Вюртембергского дома герцога Карла I (1823–1891).

Прибыв в Штутгарт, Ольга Николаевна писала: «Утешительно в минуту разлуки думать, что незабвенная бабушка (Мария Федоровна) родилась в этой земле, где мне суждено жить и где Екатерина Павловна (сестра Николая I) оставила о себе так много воспоминаний. Там любят русское имя, и Вюртемберг соединен с нами многими узами»[216].

По примеру бабушки она также занималась благотворительностью и меценатством, а в 1864 году, после восшествия супруга на трон, стала королевой.

Для награждения женщин, отличившихся при уходе за ранеными, по ее инициативе в 1871 году, после франко-прусской войны (1870–1871 гг.), учрежден орден Ольги, в 1889 году для награждения за аналогичные заслуги мужчин также учреждена медаль Карла и Ольги.

Супруги оставили о себе у подданных хорошую память, но их брак, к сожалению, оказался бездетным.

Великая княгиня Александра Николаевна

Принц Фридрих Вильгельм Гессен-Кассельский

Бездетной осталась и младшая из дочерей Николая I Александра (1825–1844). Родные ласково называли ее Адини. Склонная к уединению, она отличалась своей красотой и легким характером. Окружающие отмечали ее музыкальные способности, для развития которых с ней занимался итальянец Саливи, однако через год занятия пришлось прервать из-за прерывистого дыхания. Врачи предположили у нее заболевание легких.

Выбор Александры Николаевны пал на приехавшего в Петербург принца Фридриха Вильгельма Гессен-Кассельско-го (1820–1884). При довольно эффектной внешности человеком он был простым и бесхитростным, чем и завоевал расположение окружающих.

Николай I дал согласие на брак, причем вопрос пришлось согласовывать с королем Дании Христианом VIII (1786–1848), поскольку принц являлся наследником датского престола.

Незадолго до свадьбы выяснилось, что невеста смертельно больна туберкулезом, но отменять бракосочетание не стали, тем более что она уже была в положении. Через семь месяцев она родила сына Вильгельма, скончавшегося через два дня, за несколько часов до своей матери[217].

Эта трагедия стала, возможно, самым серьезным потрясением в жизни Николая I, расценивавшего случившееся как своего рода кару за кровь, пролитую в день декабристского восстания.

Судьба принца сложилась относительно благополучно. Правда, королем Дании он так и не стал по причине изменения закона о престолонаследии. Вернувшись на родину, экс-зять русского императора после девяти лет вдовства женился на внучке короля Фридриха Вильгельма III принцессе Марии Анне (1836–1918), родившей ему шестерых детей, самым известным из которых стал принц Фридрих Карл (1868–1940), в октябре 1918 года избранный королем Финляндии, но процарствовавший менее месяца и скончавшийся в 1940 году от последствий ранений, полученных в Первую мировую.

Среди членов Дома Романовых эпохи Николая I особое место занимал сын Екатерины Павловны и Георга Ольденбургского принц Петр Ольденбургский (1812–1881).

На свет он появился за несколько дней до Бородинской битвы, получив имя Константин-Фридрих-Петр. Лишившись отца, воспитывался у своей бабушки, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, а после брака матери с принцем Вюртембергским увезен в Штутгарт.

Оставшись в восемь лет круглым сиротой, Петр получил дальнейшее воспитание и образование при Дворе своего деда герцога Петра-Фридриха-Людвига Ольденбургского, причем особое внимание в его образовательной программе уделялось юридическим наукам.

В 1829 году, после обретения Грецией независимости, принц рассматривался в качестве кандидата на престол Эллады, однако, чтобы не обострять отношений с Англией и Францией, император Николай I предпочел отозвать его в Россию.

Петра Георгиевича зачислили в престижный лейб-гвардии Преображенский полк и выделили ему имение в Петергофе. В 1834 году он произведен в генерал-лейтенанты, а еще через два года стал временно исправляющим обязанности начальника военно-учебных заведений.

Свободное время принц посвящал литературным переводам и постоянно пополнял багаж своих юридических знаний. Его уход с военной службы связывают с одним из эпизодов, когда ему довелось присутствовать при телесном наказании женщины. Принц счел подобную экзекуцию варварством и подал в отставку. Царь объяснил подобный порыв идеалистическими побуждениями и определил родственнику новое место службы в Министерстве юстиции.

Решив посвятить себя совершенствованию юридической системы империи, принц учредил Училище правоведения и до конца жизни оставался его попечителем[218].

Став Председателем департамента гражданских и духовных дел Государственного совета, активно участвовал в реформах царствования Александра II. Однако больше всего он прославился на ниве благотворительности и просвещения.

С 1839 года Петр Ольденбургский являлся почетным опекуном в Санкт-Петербургском опекунском совете и членом Советов Воспитательного общества благородных девиц и Училища ордена Св. Екатерины, а также управляющим Санкт-Петербургской Мариинской больницей для бедных. С 1844 года исполнял должность Председательствующего в Санкт-Петербургском опекунском совете. Занимался пересмотром уставов женских учебных заведений, для чего в 1844 году при Четвертой Собственной Его Величества канцелярии учрежден Учебный комитет, позже переформатированный в Главный совет, выполнявший функции своего рода Министерства женского образования в России.

Помимо этого, принц инициировал открытие новых народных училищ, учительской семинарии, а также учредил на личные средства детский приют на 100 детей под наименованием «Приют в память Екатерины и Марии» (с 1871 г. «Детский приют Екатерины, Марии и Георгия»). Много полезного сделал он и для ремесленного училища при Московском воспитательном доме, реорганизованном в Императорское Московское техническое училище[219].

Вклад Петра Ольденбургского в развитие экономики выразился в реформировании Санкт-Петербургского Коммерческого училища и руководстве с 1860 года Императорским Вольным экономическим обществом.

С 1843 года принц руководил и Александровским лицеем, а незадолго до своей смерти создал Русское общество международного права.

В целом деятельность Петра Ольденбургского способствовала развитию правовых механизмов в Российской империи, создав предпосылки для судебной реформы Александра II.

Женившись в 1837 году на герцогине Терезе-Вильгельмине Нассауской (1815–1871), принц обеспечил себе крепкий семейный тыл. Его супруга – старшая дочь герцога Вильгельма Нассауского (1792–1839) и принцессы Луизы-Шарлотты Саксен-Альтенбургской (1794–1825). Рано лишившись матери, она воспитывалась мачехой Паулиной Вюртембергской (1810–1856) и получила отличное образование.

Современники, правда, скептично отзывались относительно ее нравственных качеств. Дочь Николая I Ольга писала, что принцесса была «большая, тонкая, с длинными зубами и дивными волосами, остроумная, ядовитая, всегда знающая, чего хочет, но недобрая…»[220].

Принц П.Г. Ольденбургский

Герцогиня Тереза-Вильгельмина Нассауская

Думается, с такой оценкой не согласились бы те, кто пользовался плодами ее благотворительности. Приехав в Россию, принцесса посвящала массу времени и средств учрежденной на Петроградской стороне школе для бедных девочек, позже преобразованной в Институт принцессы Терезии Ольденбургской, а в 1843 году взяла под свое покровительство два ночных приюта.

Ознакомившись в Варшаве с Общиной сестер милосердия, она основала аналогичную общину в столице Российской империи и привлекала к патронажу двух дочерей Николая I – великих княгинь Марию и Александру.

Своему супругу Тереза-Вильгельмина родила восьмерых детей: будущую жену великого князя Николая Николаевича-старшего Александру Фридерику Вильгельмину (18381900); Николая Фридриха Августа (Николая Петровича, 18401886), который стал достойным помощником своего отца в благотворительной деятельности; умершую в младенчестве Марию Фредерику Цецилию (1842–1843); Александра Фридриха Константина (Александра Петровича, 1844–1932), через которого Ольденбургские породнились с династией Лейхтенбергских; Екатерину Фредерику Паулину (1846–1866); Георга Фридриха Александра (Георгия Петровича, 1848–1871); Константина Фридриха Петра (Константина Петровича, 18501906); Терезию Фредерику Ольгу (Терезию Петровну, 18521883), также вышедшую замуж за герцога Лейхтенбергского[221].

Тесно связанная с герцогами Ольденбургскими ветвь герцогов Лейхтенбергских, князей Романовских могла похвастаться тем, что ее родословная шла не только от дочери Николая I Марии, но и от внука Наполеона I (по его пасынку) герцога Максимилиана Лейхтенбергского.

Правда, никакими великими деяниями эта династия не прославилась, но ее представители оставили о себе память как о людях вполне достойных. Первая дочь Марии и Максимилиана Александра (1840–1843) умерла в младенчестве, словно подтвердив тезис о своего рода проклятии, висевшем над женщинами из царской семьи, носившими это имя.

Княгиня Мария (1841–1914), получив домашнее образование, в 1863 году вышла замуж за принца Вильгельма Баденского, третьего сына великого герцога Леопольда I Баденского и Софии Шведской. Он приходился старшим братом великой княгине Ольге Федоровне, и к тому же супруги были родственниками по общему предку ландграфу Гессен-Дармштадтскому Людвигу VIII.

Переехав в Карлсруэ, княгиня занялась делами благотворительности и постоянно помогла существовавшей в городе православной Крестовоздвиженской церкви.

Она довольно часто бывала в России и во время одного из приездов в 1866 году стала свидетельницей покушения Каракозова на Александра II. В браке у нее родились двое детей: дочь София-Мария (1865–1939), вышедшая замуж за принца Фридриха Анхальтского (1856–1918), и сын Максимилиан (1867–1929).

Скончавшись в феврале 1914 года, она похоронена в крипте Преображенского собора в Баден-Бадене. Эта смерть избавила ее от страданий, наверняка терзавших бы ее при виде борьбы, в которой спустя полгода сошлись Россия и Германия.

Князь Николай Лейхтенбергский

Князь Николай Лейхтенбергский (1843–1891), хотя по традиции, свойственной Романовым, продвигался по военной линии и даже стал генералом от кавалерии, оставил в отечественной истории след прежде всего как выдающийся геолог и минералог, президент Российского Минералогического общества.

О полученном им и братом Георгием строгом воспитании он вспоминал: «Нас далеко не нежили. Во всякую погоду мы выезжали в открытом экипаже, карета разрешалась лишь в случае простуды. Комнаты, в особенности спальня, были холодные (10–12 °C). Спали мы всегда на походных кроватях, летом на тюфяках, набитых сеном, и покрывались лишь одним пикейным одеялом»[222].

Будучи хрупким ребенком, он много и безуспешно лечился за границей, пока на домашнем консилиуме знаменитый хирург Н.И. Пирогов не сделал категоричное заявление: «Если бы это был мой сын, я бросил бы все машины и стал развивать его гимнастикой». Гимнастика помогла, и, сумев избежать инвалидности, Николай Максимилианович стал студентом Санкт-Петербургского университета, где увлекся минералогией.

Вместе с сестрой он также стал свидетелем покушения Д.А. Каракозова, пользовался особым покровительством Александра II и дружил с цесаревичем Александром Александровичем, над головой которого держал свадебный венец во время его бракосочетания с Марией Федоровной.

Числясь с самого рождения в привилегированных лейб-гвардии Преображенском и Гусарском полках, он легко преодолевал ступени армейской карьеры. Но гораздо больше, чем война, его интересовала наука. И здесь он добился больших успехов. Именно ему принадлежит инициатива подробного геологического изучения России и создания новой геологической карты империи. В 1866–1867 годах вместе с профессорами Н.И. Кошкаровым и Н.Н. Зининым Николай Максимилианович участвовал в двух научных экспедициях по центральным губерниям России и Уралу. Им написаны работы по минералогии: «О лейхтенбергите», «Результаты анализов лейхтенбергита», «Демонстрирование вростков горного хрусталя в горном же хрустале», «О кочубеите, кеммерите и пеннине», «Исследование химического состава и свойств кочубеита», «О результате разложения магнитного колчедана из Валлиса», «Кристаллографическое исследование брукита из Атлянской золотоносной россыпи на Урале», «О падающих звездах». Первые две из этих работ как раз и посвящены названому в его честь минералу.

Великий князь утвердил Николае-Максимилиановскую медаль и стипендию, ежегодно присуждавшуюся авторам лучших работ по минералогии, геологии и палеонтологии, выпущенным как в России, так и за границей.

Однако блестящий жизненный путь этого достойного представителя рода Лейхтенбергских едва не оказался сломан его любовной связью с Надеждой Сергеевной Анненковой (1840–1891), носившей по первому мужу фамилию Акинфовой.

Вступив с ней в 1868 году в Баварии в морганатический брак, он вызвал неудовольствие императора и девять лет находился в опале.

С началом Русско-турецкой войны 1877–1878 годов князь прибыл в действующую армию, где командовал крупными кавалерийскими соединениями, отличившись при взятии Казанлыка и сражении при Эски-Загре. Правда, реальные его боевые достижения были сильно преувеличены, но войну он закончил в чине генерал-лейтенанта и с орденом Св. Георгия IV степени. После этого специальным указом император присвоил его супруге титул графини Богарне, а дети Николай (1868–1928) и Георгий (1872–1929) были признаны официально. Однако из-за проблем со здоровьем герцог предпочел проводить большую часть времени за границей и скончался в Париже. Похоронили его, впрочем, в России в присутствии Александра III и со всеми положенными генералу от кавалерии почестями.

Супруга герцога Александра Петровича Ольденбургского светлейшая княжна Евгения Максимилиановна Лейхтенбергская (1845–1925) вместе со своей старшей сестрой Марией воспитывалась двоюродной тетушкой автора «Войны и мира» Елизаветой Андреевной Толстой. Та следующим образом отзывалась о княжне: «Впечатление, оставшееся у меня от Евгении Максимилиановны, такое хорошее, милое, простое и человеческое, и все, что я слышала и слышу о ней, все так подтверждает это впечатление…»[223].

Единственно, Евгения несколько выделялась при Дворе своей экстравагантностью, предпочитая появляться в полу-мужском наряде – костюме от Тайер светло-серого или бежевого цвета.

Вступив в 1866 году в брак с Александром Петровичем Ольденбургским, она родила ему сына Петра (1868–1924), после чего активно занялась общественной деятельностью. Являлась президентом Минералогического общества; почетным членом созданного в 1901 году Благотворительного общества призрения интеллигентных тружениц, помогавшего престарелым гувернанткам и учительницам, «не могущим по старости или болезни своим трудом заработать средства к жизни»; почетным членом Общества вспомощения калекам, обучающимся мастерству и ремеслам в Санкт-Петербурге, и даже почетным членом организованного в 1903 году Императорского Российского автомобильного общества (ИРАО).

Некоторое время занимая пост председателя Императорского общества поощрения художеств, она учредила художественную премию, а также способствовала созданию широкой сети художественных школ в Санкт-Петербурге и его окрестностях[224]. Принимая активное участие в деятельности Красного Креста, создала Общину Св. Евгении, получившую имя в честь ее небесной покровительницы. Эта община большими тиражами выпускала благотворительные открытки с репродукциями картин лучших художников того времени – И.Е. Репина, В.М. Васнецова, А.Н. Бенуа, К.Е. Маковского, Н.К. Рериха.

В числе находившихся под ее покровительством учреждений – Рождественская женская гимназия, Дом Милосердия, Максимилиановская больница. В Русско-японскую войну (1904–1905 гг.) Евгения Максимилиановна возглавила Порт-Артурский Комитет по оказанию помощи раненым солдатам и увековечиванию памяти павших и была удостоена женского ордена «За беспорочную службу Отечеству на ниве благотворительности и просвещения».

Обладая крепкой предпринимательской хваткой, в своем имении Рамонь под Воронежем она реконструировала сахарный завод, переведя его на диффузионную систему, машинную паровую технику, открыла рафинадный цех, построила «паровую фабрику конфет и шоколада», организовала прокладку железнодорожной ветки до станции Графская, перевела земледелие на 8-польный севооборот, открыла конезавод и ковровые мастерские. Заботясь о работниках, содержала образцовую двухэтажную столовую и общежитие для инженеров.

Кроме того, Рамонь обязана ей созданием школы, больницы для бедных и лечебницы. При открытии в октябре 1889 года сельскохозяйственной школы в селе Конь-Колодезь учредила для учащихся стипендию имени «Ея императорского Высочества принцессы Ольденбургской», а также участвовала в создании Воронежского краеведческого музея.

После Февральской революции княгиня вместе с супругом принесла присягу Временному правительству, а во время Гражданской войны, будучи разбита параличом, перевезена во Францию, где провела остаток жизни, на год пережив своего сына, и похоронена любимым супругом.

Еще один внук Николая I и Евгения Богарне – Евгений Максимилианович (1847–1901), с рождения будучи записан в гвардию, к двадцати годам получил чин корнета лейб-гвардии Уланского полка. В 1872 году участвовал в походе на Хиву, где удостоился ордена Св. Георгия IV степени и познакомился с будущим знаменитым полководцем М.Д. Скобелевым. В Русско-турецкую войну 1877–1878 годов командовал легендарным Александрийским гусарским полком, получив ряд орденов и чин генерал-майора. Послевоенная его служба шла вполне гладко, а о размерах состояния свидетельствует наличие такой недвижимости, как Мариинский и Румянцевский дворцы в Санкт-Петербурге и дворец Лейхтенбергских в Сергиевке, под Петергофом.

Вступив в 1869 году во Флоренции в морганатический брак с правнучкой фельдмаршала М.И. Кутузова Дарьей Константиновной Опочининой (1844–1870), он добился для нее титула графини Богарне. Супруга родила ему дочь Дарью.

После того как первая жена скончалась при родах, его выбор пал на сестру М.Д. Скобелева Зинаиду (1856–1899). Таким образом, герцог породнился с двумя русскими полководцами, один из которых громил его деда – пасынка Наполеона.

Закончил свою карьеру Евгений Максимилианович в чине генерала от инфантерии.

Первым представителем Дома Романовых, погибшим на поле брани, стал его брат Сергей Максимилианович (1849–1877). Домашнее образование получил под руководством старшего адъютанта Генерального штаба Владимира Николаевича Зубова (1837–1912).

Проходя службу в лейб-гвардии Конном полку, Сергей Максимилианович добровольцем отправился на войну с турками, состоя в свите цесаревича Александра Александровича. За участие во взятии Тырнова получил чин генерал-майора. 12 октября 1877 года во время разведки под местечком Йофан-Чифтлик сражен пулей в голову, находясь буквально в нескольких десятках метров от цесаревича Александра Александровича (будущего Александра III).

Похоронили великого князя в Петропавловской крепости.

Младший из детей Марии Николаевны и Максимилиана – Георгий (1855–1912), человек, старательно избегавший публичности. Получив, подобно брату Николаю, суровое воспитание, заточенное на военную службу, он в то же время был весьма неплохо и разносторонне образован, за что следует сказать спасибо его домашнему учителю Николаю Федоровичу Дьякову (1836–1898) из 2-й Санкт-Петербургской гимназии. Военную карьеру начал в 1872 году в гвардейской пехоте и, не отметившись никакими военными подвигами, к 1910 году дослужился до звания генерал-лейтенанта[225].

Его первый брак с принцессой Терезией Ольденбургской оказался вполне счастливым и был отмечен появлением на свет сына Александра (1881–1942). После кончины в 1883 году супруги он женился на принцессе Анастасии (Стане) Черногорской – дочери князя Черногории Николая I Негоша, которого Александр III как-то назвал единственным другом России. Брак, собственно, был заключен не по любви, а исключительно по воле императора, и ничем хорошим не закончился. Хотя в нем и появились двое детей – Сергей (1890–1974) и Елена (1892–1971; вышла замуж за графа Стефана Тышкевича (1894–1976)), отношения между супругами не складывались. Георгий Максимилианович часто уезжал за границу, демонстративно показывая, что тяготится обществом супруги, и в конце концов добился своего: Анастасия Николаевна потребовала развода с тем, чтобы выйти замуж за другого представителя Царствующего дома – великого князя Николая Николаевича-младшего.

Вероятно, причиной разрыва была разница в темпераментах супругов. Пылкая балканская кровь постоянно толкала Анастасию к политическим интригам и авантюрам. Достаточно сказать, что именно благодаря ее стараниям ко Двору представлен Григорий Распутин, с которым она потом долго и безуспешно враждовала.

Георгий Максимилианович, напротив, тяготел к спокойной жизни и, получив развод, уехал в Париж, где и скончался в мире и покое. Оба его сына наследников не оставили, так что род герцогов Лейхтенбергских, князей Романовских в 1974 году пресекся.

Принявший у Николая I «хозяйство в плохом состоянии» император Александр II ввел Россию в новую эпоху, заплатив за это своей жизнью. И несмотря на широкую известность, величественная и трагическая фигура царя-реформатора до сих пор по достоинству не оценена потомками.

В управлении огромной империи ему помогали многочисленные родственники, отнюдь не все из которых относились к его единомышленникам. Однако Александру II удалось превратить их в помощников, занятых не столько политическими играми, сколько вполне конкретной созидательной работой в разных сферах государственного управления.

Своеобразие сложившейся к середине XIX века внутри правящего семейства ситуации заключалось в том, что ряды Романовых начали расти в геометрической прогрессии.

Собственно, начало этому процессу положил еще Павел Петрович, однако среди его сыновей значительное число законных наследников оставил только Николай I. Что касается дочерей, то сколь бы их ни любили и сколь бы трепетно ни относились к ним родители, это отношение в той или иной степени все равно определялось русской народной поговоркой: «Долг плачу – отца-мать кормлю, в долг даю – сыновей кормлю, а в воду мечу – дочерей ращу».

Будучи выданы замуж, дочери становились, так сказать, российскими «агентами влияния» при иностранных дворах, способствовали укреплению междинастических и межгосударственных связей, работали на статус России, но все же превращались в иностранок. Редкие исключения оказывались связаны со случаями, когда жених, не обладая сколь-нибудь крупными владениями и состоянием, оставался на родине супруги и оказывался на положении приживальщика.

Примерно в таком положении находились семейства Лейхтенбергских, Ольденбургских, Мекленбург-Стрелицких и частично Вюртембергских. Разумеется, вряд ли кто-нибудь, в том числе из Романовых, рискнул бы назвать их «приживальщиками» даже в кулуарном кругу, но именно так они и воспринимались общественным мнением.

Подобное положение, естественно, очень болезненно воспринималось «приживальщиками», которые стремились вести себя безупречно, проявляя (разумеется, за отдельными исключениями) особое рвение как на служебной, так и на благотворительной ниве. Поскольку и осевшие при Николае I в России немецкие родственники, и собственные его сыновья также оставили значительное потомство, представителей этого нового поколения семейства Романовых также пытались приобщить к делам государственного управления.

Конкретные же механизмы того, как именно следует «рулить» огромным правящим семейством, включающим не только детей правящего монарха, но и многочисленных кузенов и кузин, племянников и племянниц, начали отрабатываться именно при императоре Александре II Освободителе.

До революции 1917 года никто из российских императоров (включая Петра Великого) не мог сравниться с этим императором по количеству установленных ему памятников, поскольку народ, в общем, принял присвоенное ему официальной пропагандой определение – Освободитель.

В то же время именно Александр II стал и первым российским императором, погибшим даже не в результате дворцового заговора, а от руки подданных, отвергавших сам институт монархии; убитым, а не умершим от «геморроидальных колик» или «апоплексического удара», причем убитым после «охоты на коронованного зверя», во время которой огромная государственная машина не смогла противостоять горстке решительно настроенных революционеров-радикалов.

И все же результаты его правления оказались на удивление впечатляющими, поскольку царь-Освободитель сумел решить или хотя бы приступить к решению едва ли не всех проблем, доставшихся ему от предшественников. В сущности, он оставил после себя другую Россию, заплатив за свои великие реформы собственной жизнью.

Цесаревич Александр Николаевич и принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария (Мария Александровна)

Великий князь Александр Николаевич родился 17 апреля 1818 года в Москве, где вся императорская семья в эти дни отмечала главный православный праздник Пасхи. Хотя отец его еще не был наследником престола, по причине отсутствия сыновей у Александра I и Константина Павловича окружающие предполагали, что когда-нибудь этот младенец станет императором, а потому появление новорожденного отметили салютом в 201 пушечный залп.

В трагический день 14 декабря 1825 года, в самый напряженный момент, Николай Павлович объявил, что он либо погибнет, либо станет императором, после чего вынес сына во двор Зимнего дворца и, обратившись к солдатам и офицерам лейб-гвардии Саперного батальона, вверил малыша их защите.

После официального получения титула цесаревича воспитанием Александра занялся выдающийся поэт Василий Андреевич Жуковский (1783–1852), рассматривавший доверенную ему миссию как главное дело своей жизни.

Составленный им план можно рассматривать как квинтэссенцию всех существовавших на тот момент педагогических разработок, ориентированную на одну цель – формирование личности идеального правителя[226]. С учетом отнюдь не всегда идеальных личных качеств великого князя можно сказать, что цель эта была достигнута.

Чтобы не воспитать чрезмерного индивидуализма, но одновременно не сформировать и комплекс неполноценности, ему подобрали двух товарищей: на одного из них (способного и обаятельного Иосифа Виельгорского) он должен был ориентироваться как на идеал, а второй (Александр Паткуль), напротив, оказался в положении вечного отстающего.

Не перечисляя всех учителей, достаточно отметить, что законодательство ему преподавал М.М. Сперанский, финансы – министр финансов Е.Ф. Канкрин, внешнюю политику – дипломат Филипп Иванович Бруннов (1797–1875), а военное дело – боевой офицер Карл Карлович Мердер (1787–1834) и сам Николай I[227].

Особое положение цесаревича и заметная разница в возрасте мешали ему сблизиться с братьями и сестрами. Наиболее доверительные отношения сложились у него с ближайшим по возрасту братом Константином, ставшим вскоре главным либералом в семействе Романовых. Братья Николай и Михаил, напротив, воспримут реформы весьма сдержанно. Сестры Мария, Ольга и Александра, выйдя замуж, не будут играть заметной политической роли.

В 1837 году, окончив курс обучения, наследник совершил поездку по России, посетив 30 губерний. В 1839 году последовал аналогичный вояж за границу, причем в Англии Александр Павлович и юная королева Виктория настолько понравились друг другу, что даже подумывали о браке. Однако идею отклонили из-за трудно просчитываемых политических последствий такого альянса.

Супругой цесаревича в 1841 году стала Гессен-Дармштадтская принцесса Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария (1824–1880), получившая в крещении имя Марии Александровны[228]. В этом браке родились шесть сыновей (Николай, Александр, Владимир, Алексей, Сергей, Павел) и две дочери (Александра и Мария).

За год до свадьбы цесаревич начал участвовать в заседаниях Комитета министров, в 1841-м вошел в состав Государственного совета, а с середины 1840-х годов уже выполнял обязанности главы государства во время отсутствия в столице Николая I.

Являясь постоянным соратником и самым доверенным человеком отца, Александр Николаевич автоматически принял бразды правления хозяйством, которое действительно находилось не в лучшем состоянии.

А.И. Барятинский

1855 год был насыщен кровопролитными сражениями, закончившимися падением в конце августа Севастополя. Частичной компенсацией за эту потерю стало взятие русскими войсками сильнейшей крепости Карс (ноябрь), что фактически означало проигрыш турками кампании на Кавказе.

Тем не менее подписанный в марте 1856 года Парижский мир действительно означал поражение, поскольку Российская империя теряла право иметь на Черном море военный флот и строить крепости, отказывалась от протектората над Дунайскими княжествами, передавая им часть Южной Бессарабии, теряла преимущества в вопросах судоходства по средиземноморским проливам и Дунаю.

Однако проигранная война с Европой помогла выиграть другую – с горцами. Воспользовавшись сосредоточением на Кавказе невиданных ранее в этих местах сил, русское командование решило нанести решающее поражение Имамату Шамиля. Новым кавказским наместником стал Александр Иванович Барятинский (1815–1879), а его правой рукой – опытный ветеран Николай Иванович Евдокимов (1804–1873).

Русские войска вдоль и поперек маршировали по Дагестану и Чечне, тесня Шамиля во все более труднодоступные районы. Имам капитулировал перед Барятинским 25 августа 1859 года в ауле Гуниб. Однако сопротивление в западной части Кавказа продолжалось еще пять лет, так что официальной датой окончания Кавказской войны считается день 21 мая 1864 года, когда, разгромив или вытеснив за границу последние отряды мятежных черкесов, в горном селении Кбаадэ в присутствии кавказского наместника Михаила Николаевича для русских войск был отслужен торжественный молебен[229].

«Россия не молчит – Россия сосредотачивается» – эти слова главы внешнеполитического ведомства Александра Михайловича Горчакова (1798–1883) определили характер первых лет царствования Александра II.

Пленение Шамиля несколько утешило общество относительно состояния военной мощи империи. Но в первую очередь все были озабочены делами внутренними.

Еще в 1855 году будущий министр внутренних дел Петр Александрович Валуев (1815–1890) написал «Думу русского», в которой дал критичный анализ российской действительности. Цензурный гнет ослаб, и в прессе откровенно заговорили о назревших проблемах. Публицисты рассуждали о наступившей «оттепели» и призывали к «гласности». Е.А. Нарышкина вспоминала: «Новое царство открывалось при тяжелых обстоятельствах. Симпатичный образ молодого Государя давал всем надежды на более либеральное течение в правительственных сферах. Еще ничего не было предпринято, но говорилось уже свободнее, указывали на все прорехи, на невозможный архаизм наших учреждений и, прежде всего, на необходимость отмены крепостного права»[230].

Подталкиваемое губернатором Владимиром Ивановичем Назимовым (1802–1874) дворянство Виленского края обратилось к государю с петицией «об устройстве быта» принадлежавших им крестьян. В ответ последовал рескрипт от 20 ноября 1857 года, в котором царь милостиво соглашался начать подготовку к отмене крепостного права. Заодно выпустили циркуляр, предписывавший виленским дворянам учредить Комитет для составления «Положения об улучшении быта крестьян». Рескрипт и министерский циркуляр были разосланы по всей империи.

Я.И. Ростовцев

В.Н. Панин

Ю.Ф. Самарин

В 1859 году посетивший Петербург американский экономист Кэри, проводя явные параллели между ситуацией в России и в Соединенных Штатах, где как раз бурно дискутировались вопросы об отмене рабства, увещевал присутствующих: «„Будем учиться у природы: когда она желает добра человеку, она действует постепенно, она посылает росы, солнечное тепло, дожди. А когда она стремится к разрушению, то действует разом: таковы бури, землетрясения“. На это помещик князь Черкасский возразил: „Женщина беременна в течение девяти месяцев, а разрешается от бремени в течение несколько часов“»[231].

Предложения из регионов стекались в созданную в марте 1859 года Редакционную комиссию (или, как ее еще называли, Комиссию для уничтожения рабства в России), возглавляемую Яковом Ивановичем Ростовцевым (1803–1860), а после его смерти (в феврале 1860 г.) Виктором Никитичем Паниным (1801–1874). Фактическими же разработчиками крестьянской реформы стали сравнительно молодые интеллектуалы Юрий Федорович Самарин (1819–1876), Николай Алексеевич Милютин (1818–1878), Николай Христианович Бунге (1823–1895), братья Петр Петрович (1827–1914; Тянь-Шаньский) и Николай Петрович (1823–1904) Семеновы.

Н.А. Милютин

П.П. Семенов

Александр II

Разработанный ими проект носил компромиссный характер. Крестьян освобождали с условием выкупа у помещиков, но средства на выкуп «взаймы» и на условиях длительной рассрочки выплачивало государство[232]. Помимо личной свободы они получали незначительные земельные наделы, большая же часть земельного фонда оставалась у помещиков, которые, сдавая эти излишки в аренду, в принципе могли продолжать паразитическое существование. Требование справедливого перераспределения земли в пользу тех, кто ее обрабатывает, в дальнейшем стало главным лозунгом крестьянства. Но в 1861 году компромисс был неизбежен, чтобы не загонять в угол класс помещиков, из представителей которого в основном и комплектовалась государственная элита.

19 февраля 1861 года в Петербурге Александр II подписал Манифест об отмене крепостного права и Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости. Обнародовались эти документы в период с 5 марта по 7 апреля, сопровождаясь в губернских центрах праздничными мероприятиями.

В то же время в ряде регионов вспыхнули волнения среди крестьян, решивших, будто «баре утаили настоящую волю». При их подавлении были десятки, если не сотни погибших.

Однако, учитывая масштаб и глубину проблемы, а также проводя параллели с Соединенными Штатами, где уже бушевала война между сторонниками и противниками рабства, следует констатировать, что цена могла быть выше и страшнее.

Отсвет крестьянской реформы задал оптимистичную тональность следующему, 1862 году, который прошел под знаком празднования Тысячелетия российской государственности. Однако атмосферу портили начавшиеся волнения в Царстве Польском, где после кончины И.Ф. Паскевича снова стали раздаваться голоса с требованиями независимости. Одно за другим следовали неудачные покушения на наместника Александра Николаевича Лидерса (1790–1874), его преемника великого князя Константина Николаевича, помощника наместника по гражданской части маркиза А. Велепольского. Попытка властей призвать в армию представителей оппозиционной молодежи стала поводом для очередного восстания, начавшегося 10 января 1863 года и охватившего не только Польшу, но и Литву, Белоруссию.

В отличие от событий 1831 года, восставшим не удалось создать регулярной армии и овладеть хоть сколь-нибудь значительным населенным пунктом. Тем не менее бои с партизанскими отрядами продолжались до весны 1864 года. Усмирение Польши стало заслугой Федора Федоровича Берга (1794–1874), получившего в 1866 году звание фельдмаршала. Усмирением Литвы и Белоруссии занимался Михаил Николаевич Муравьев (1796–1866), награжденный титулом графа и почетной приставкой к фамилии – Виленский (а революционерами заклейменный прозвищем Вешатель)[233].

Крестьянская реформа, проведенная в 1864 году в западных губерниях, в гораздо большей степени оказалась ориентирована на крестьян, что стало одним из решающих факторов в поражении восстания. Однако польские события стали поводом для новых англофранцузских демаршей.

Фельдмаршал Ф.Ф. Берг

Сходные демарши, хотя и по другим поводам, предпринимались в это время и против американского президента Линкольна, что привело к сближению Петербурга и Вашингтона. В 1863–1864 годах с дружескими визитами в Нью-Йорке и Сан-Франциско находились русские эскадры контр-адмиралов Степана Степановича Лесовского (1817–1884) и Андрея Александровича Попова (1821–1898). Другим последствием сближения между Российской империей и США стала состоявшаяся в 1867 году продажа российской Аляски американцам.

Между тем освобождение крестьян дало толчок и другим реформам. В 1863 году последовал указ, резко ограничивающий телесные наказания. С 1 января 1864 года началась Земская реформа, приведшая к созданию выборных структур выборного местного самоуправления в сельской местности. Развитию аналогичных, но уже существующих структур в городах способствовало Городовое положение 1870 года.

Судебный устав 1864 года вводил единую систему судебных учреждений, исходя из формального равенства всех социальных групп перед законом. Судебные заседания предполагали открытость и состязательность сторон, а также допускали использование суда присяжных. Повысилась независимость судебных структур от верховной власти[234].

6 апреля 1865 года вышел указ, существенно смягчавший цензурные правила.

Граф М.Н. Муравьев-Виленский

С 1862-го и до середины 1870-х годов проводилась масштабная военная реформа, цель которой заключалась в переходе к массовой армии нового типа. В стране ввели всеобщую воинскую повинность, от которой освобождались некоторые национальные губернии, а также отдельные слои населения. По окончании службы военнообязанные зачислялись в резерв и до определенного возраста могли быть вторично мобилизованы в армию в случае начала военных действий. Офицерами становились лица с высшим образованием, но выпускники гражданских учебных заведений должны были для этого пройти обязательную военную службу на правах вольноопределяющихся. Принадлежность к дворянскому сословию, по крайней мере в соответствии с буквой закона, не давала здесь никаких преимуществ.

Для организации обучения войск в мирное время, налаживания их снабжения, а также проведения мобилизационных мероприятий в случае войны страна разделялась на военные округа.

Эта реформа, осуществлявшаяся под руководством военного министра Дмитрия Алексеевича Милютина (1816–1912), встретила противодействие военачальников «старой школы», в том числе фельдмаршала А.И. Барятинского. Бесспорно, имела она и свои минусы, поскольку численность вооруженных сил и армейского резерва возрастала за счет качества. Однако альтернативы реформе не было, поскольку на аналогичные схемы переходили и другие европейские государства. На смену матерым суворовским «чудо-богатырям» и наполеоновским «ворчунам» приходил солдат-гражданин, обученный азам военного дела, но не воспринимавший войну как свою профессию[235]. Одновременно производилось перевооружение армии нарезными винтовками и артиллерийскими орудиями. Возглавляемое Константином Николаевичем и считающееся самым передовым Военно-морское министерство заменяло устаревшие парусные корабли судами на паровой тяге. Активно внедрялись новейшие разработки, а в сфере применения минного оружия Россия выбилась в лидеры, сохранив эту позицию до 1917 года[236].

Военный министр Д.А. Милютин

Вопрос подготовки офицерского резерва и потребности экономики предопределили необходимость реформы системы учебных заведений, исходя из задач повышения образовательного уровня не только дворянства, но и других сословий.

Университетский устав для высших учебных заведений вводил частичную автономию университетов с выборностью ректоров и деканов и расширением прав профессорской корпорации.

В 1864 году началось расширение сети начальных народных училищах. Наряду с классическими гимназиями создавались реальные училища, в которых основной упор делался на преподавание математики и естественных наук.

В 1869 году в Москве открылись первые в России высшие женские курсы, что стало решающий вехой, открывшей женщинам путь к получению высшего образования. Более прозрачной стала «черта оседлости» – право свободного расселения по территории империи получили врачи, юристы, выпускники университетов, а также купцы, ремесленники, их семьи и обслуживающий персонал, а также, например, «лица свободных профессий».

Экономическая политика Александра II во многом определялась теми реалиями, которые стали складываться после отмены крепостного права, ведя к оттоку населения из деревни в город. Рост промышленности и торговли способствовал «железнодорожному буму», который носил отчасти искусственный характер, поскольку стимулировался мерами государственной поддержки соответствующего сектора.

В то же время постепенный отказ от протекционизма и переход к либерализации внешней торговли привел в начале 1860-х годов к экономическому кризису и упадку других отраслей, ранее динамично развивавшихся (выплавка чугуна, переработка хлопка). В целом промышленный рост не соответствовал ожиданиям, периодически сменяясь депрессиями.

В сельском хозяйстве урожайность не увеличивалась до 1880-х годов, несмотря на стремительный прогресс в других странах (США, Западная Европа).

Импорт заметно превысил экспорт, что вело к дефициту торгового бюджета, так что в конце 1870-х годов правительство снова повысило ввозные пошлины, что дало позитивные результаты.

Введение в 1859 году в обращение кредитных денег, не привязанных твердым курсом к золоту, вызвало инфляцию, незначительно усмирить которую также удалось лишь к концу александровского царствования.

Министр внутренних дел Николай Павлович Игнатьев (1832–1908) в 1881 году следующим образом охарактеризовал ситуацию в экономике: «Промышленность находится в плачевном состоянии, ремесленные знания не совершенствуются, фабричное дело поставлено в неправильные условия и много страдает от господства теории свободной торговли и случайного покровительства отдельных предприятий»[237].

Не менее резок исследователь Н.А. Рожков, отмечавший, что капиталистическая реальность пореформенной России «отличалась грубо-хищническим характером, расточением живых и вообще производительных сил ради самой элементарной наживы», государство же в этот период «в сущности, служило орудием для обогащения грюндеров, спекулянтов, вообще – хищнической буржуазии»[238]. Коррупция в чиновничьей сфере приняла форму покровительства близким к власти предпринимателям, процветавшим благодаря полученным за «откаты» выгодным казенным подрядам.

Пытаясь бороться с подобным злом, правительство в 1863 году начало реформу системы Государственного контроля, охватившую территорию всей империи и призванную разрушить связи между частным бизнесом и коррумпированными чиновниками.

Воздерживаясь поначалу от активной европейской политики, царское правительство решило расширять территорию империи за счет феодальных княжеств Средней Азии.

Базировавшиеся в Оренбурге войска приступили к операциям на этом направлении в 1864 году. Благодаря победам Михаила Григорьевича Черняева (1828–1898) образована Туркестанская область (1865 г.).

Завоевание Средней Азии продолжил назначенный в 1867 году генерал-губернатором Константин Петрович фон Кауфман (1818–1882). Наиболее заметными событиями его наместничества стали подчинение Бухарского эмирата (1868 г.) и Хивинского ханства (1873 г.), а также ликвидация Кокандского ханства, преобразованного в 1876 году в Ферганскую область[239].

Е.В. Путятин

На Дальнем Востоке выдающийся администратор Николай Николаевич Муравьев-Амурский (1809–1881) многое сделал для хозяйственного освоения края. Ему, а также адмиралу Евфимию Васильевичу Путятину (1803–1883) принадлежит заслуга территориального разграничения с Китаем, осуществленного по Айгунскому (1858 г.) и Пекинскому (1860 г.) договорам, закрепившим за Россией обширные территории Забайкалья, Хабаровского края, значительную часть Маньчжурии, включая Приморье (Уссурийский край)[240].

Еще одним результатом усилий Путятина стало установление дипломатических отношений с Японией и заключение Симодского трактата (1855 г.), основные положения которого были закреплены Санкт-Петербургским договором (1875 г.).

В 1870 году, воспользовавшись франко-прусской войной, Россия объявила о восстановлении своих «державных прав» на Черном море, что означало строительство крепостей и возрождение Черноморского флота. С учетом разгрома Франции и сохранения дружественных российско-немецких отношений другим «великим державам» оставалось только примириться с этим решением. Тем не менее создание на базе Пруссии мощной Германской империи встревожило Петербург, и в 1875 году решительные заявления царского правительства помогли предотвратить новую войну, которая почти наверняка закончилась бы для Франции катастрофой.

Опасаясь Германии и разочаровавшись после Крымской войны в Австрии, Александр II не смог определиться с новыми стратегическими союзниками, что привело к не самым удовлетворительным результатам еще одной войны с Турцией.

Поводом для нее стало жестоко подавленное турками Болгарское восстание 1876 года, а также разгром, учиненный османами вступившейся за братьев-славян Сербии. Турецкие зверства заставили общественное мнение Европы благосклонно отнестись к военному вмешательству России, официальной целью которого являлась помощь угнетенным христианским народам Балканского полуострова.

Правда, в кампанию 1877 года боевые действия поначалу развивались не слишком удачно. Исход борьбы на Кавказе выглядел неопределенным до победы в Аланджинском сражении (октябрь). В следующем месяце пал Карс.

На главном театре войны в Болгарии русские силы, возглавляемые великим князем Николаем Николаевичем, были задержаны осадой Плевны. Однако и шедшая на помощь крепости турецкая армия не смогла прорваться через Шипкинский перевал в Южную Болгарию. В декабре Плевна пала, после чего русские войска перешли через Балканы, нанеся противнику поражение при Шипки-Шейново.

В этих сражениях приобрели известность Иосиф Владимирович Гурко (1828–1901), Михаил Дмитриевич Скобелев (1843–1882), Михаил Тариэлович Лорис-Меликов (1824–1888), Федор Федорович Радецкий (1820–1890), Михаил Иванович Драгомиров (1830–1905).

19 февраля 1878 года подписан Сан-Стефанский мирный договор, обеспечивавший России ведущие позиции на Балканах[241].

Однако встревоженные усилением России правительства Англии и Франции настояли на проведении международного конгресса в Берлине. Русская дипломатия оказалась в изоляции и не смогла сохранить в неприкосновенности плоды военных успехов.

Согласно Берлинскому трактату Россия возвращала Южную Бессарабию, а также присоединяла Карскую область. Болгария фактически получала независимость, формально находясь в вассальной зависимости от турецких султанов. Расширяли свои территории воевавшие против турок Румыния, Сербия и Черногория, но из этих стран только Черногория в своей внешней политике твердо ориентировалась на Россию. Англичане устанавливали контроль над Критом, а австрийцы – над Боснией и Герцеговиной. Такие результаты русское общество восприняло почти как поражение, что, конечно, являлось явным преувеличением.

По окончании войны на первый план для императора снова вышли личные и внутренние проблемы. После смерти супруги в мае 1880 года он вступил в морганатический брак с княжной Екатериной Михайловной Долгоруковой (18471922), родившей ему четырех детей: Георгия (1872–1913), Ольгу (1873–1925), Бориса (1876) и Екатерину (1878–1959), которые, в свою очередь, породнились с представителями старых аристократических родов Пушкиных, Оболенских, Барятинских[242]. «Оттепель» первых лет александровского царствования привела к активизации не только либералов, но и радикалов-революционеров, проникнутых идеями социальной революции.

Княжна Е.М. Долгорукова

В начале 1860-х годов властителями дум молодежи были публицист Николай Александрович Добролюбов (1836–1861) и Николай Гаврилович Чернышевский (1828–1889), написавший своего рода роман-манифест «Что делать?» и объединивший своих сторонников в организацию «Земля и воля». После ареста Чернышевского возникло множество других нелегальных кружков, видевших свою цель в свержении существующего строя.

В 1866 году член кружка Николая Андреевича Ишутина (1840–1879) Дмитрий Владимирович Каракозов (1840–1866) совершил первое неудачное покушение на императора. Петр Никитич Ткачев (1844–1886) и Сергей Геннадьевич Нечаев (1847–1882) сформулировали целую идеологию терроризма, раскритикованную художественными средствами в романе Федора Михайловича Достоевского (1821–1881) «Бесы». Сторонники Михаила Александровича Бакунина (18141876) пропагандировали идеи анархизма, а Петр Лаврович Лавров (1823–1900) создал новую идеологию – народничество, адепты которой пытались опереться на крестьян как на своего рода стихийных носителей социалистического начала. То, что социализм крестьян не привлекал, выяснилось в 1873–1874 годах, когда примерно 2–3 тысячи представителей интеллигенции предприняли «хождение в народ» с целью революционной пропаганды.

Воссозданная в 1876 году «Земля и воля» колебалась между террористическими и пропагандистскими методами.

В.И. Засулич

Ф.Ф. Трепов

Большой политический резонанс вызвало покушение, совершенное Верой Ивановной Засулич (1849–1919) на петербургского градоначальника Федора Федоровича Трепова (1812–1889), поводом для которого стало совершенное по его приказанию избиение одного из заключенных. Суд присяжных оправдал террористку, и, эмигрировав за границу, она стала одной из основательниц организации «Народная воля»[243]. Сторонники пропаганды из числа «землевольцев» создали «Черный передел» (1879), в дальнейшем же трансформировались либо в социал-демократов, либо в эсеров.

В апреле 1879 года в императора стрелял еще один революционер – Александр Константинович Соловьев (1846–1879). Одно за другим следовали удачные и неудачные покушения на высокопоставленных чиновников, что привело к введению в наиболее «взрывоопасных» регионах империи (Санкт-Петербурге, Москве, Одессе, Харькове, Киеве, Варшаве) военного положения и учреждению должностей генерал-губернаторов с чрезвычайными полномочиями.

А.К. Соловьев

С.Н. Халтурин

Террористы же пришли к убеждению, что убийство Александра II может стать катализатором общенародной демократической революции.

В ноябре 1880 года под Москвой взорван царский поезд, государь не пострадал, поскольку ехал в другом составе.

Эта неудача не обескуражила «Народную волю». Один из террористов, Степан Николаевич Халтурин (1856–1882), сумел устроиться в Зимний дворец рабочим и 5 февраля 1880 года взорвал заложенную в подвале мину. Итог – одиннадцать убитых и пятьдесят шесть раненых. Царь снова не пострадал.

После этого царем учреждена Верховная распорядительная комиссия по охране государственного порядка и общественного спокойствия. Ее руководитель М.Т. Лорис-Меликов успешно сочетал обходительность по отношению к населению с неуклонным пресечением «крамолы». Писатель-демократ Н.К. Михайловский в одной из своих статей охарактеризовал такую тактику как политику «волчьего рта и лисьего хвоста»[244].

Министр внутренних дел М.Т. Лорис-Меликов

Кажущаяся успешность его деятельности (с февраля 1880 г. до марта 1881 г. не произошло ни одного покушения на жизнь царя) привела к закрытию Верховной комиссии (6 августа 1880 г.). Однако «диктатура Лорис-Меликова» сохранилась в иной форме – его назначили министром внутренних дел.

В феврале 1881 года он представил Александру II свой окончательный план «умиротворения страны». Предлагалось учредить временные подготовительные комиссии, которые должны были разработать законопроекты о преобразовании губернского управления, о дополнении Положений 19 февраля, о пересмотре земского и городового положений и др. Эти законопроекты затем следовало передать в «общую комиссию» с привлечением в ее состав земских и городских выборных.

Император предложения одобрил. Сын Александра II великий князь Владимир Александрович рассказывал: «В самое утро злополучного дня 1-го марта покойный император, утвердив своей подписью представленный доклад и выждав выхода Лорис-Меликова из кабинета, обратился к присутствовавшим Великим князьям с такими словами: „Я дал свое согласие на это представление, хотя и не скрываю от себя, что мы идем по пути к конституции“»[245].

До опубликования документа император повелел представить его для обсуждения в Совет министров. Через несколько часов после этого Александр II был смертельно ранен группой народовольцев в составе Софьи Львовны Перовской (1853–1881), Николая Ивановича Рысакова (1861–1881), Игнатия Иоахимовича Гриневицкого (1856–1881). Руководитель группы Андрей Иванович Желябов (1851–1881) арестован ранее. Исполнитель покушения Гриневицкий от взрыва погиб на месте.

Смертельно раненного, истекавшего кровью государя отвезли в Зимний дворец, где он и скончался.

Самым впечатляющим памятником Александру II можно считать возведенный на месте его гибели собор Воскресения Христова (Спас на Крови). Снаружи стены храма украшены 20 гранитными досками с изложением основных фактов его биографии и наиболее выдающихся деяний.

Первым в списке этих деяний стоит окончание Восточной (Крымской) войны. Завершить ее действительно удалось с минимальными территориальными потерями в виде небольшого клочка земли, доставшегося даже не Турции, а ее вассальным Дунайским княжествам. Россию больше травмировал запрет содержать флот на Черном море, отказ от которого в 1870 году также увековечен на одной из досок.

Присоединение к России Амурского и Уссурийского края, зафиксированные Айгунским и Пекинским договорами, в сущности, было обеспечено успехами предыдущего периода, но в особую заслугу соратникам Александра II следует поставить то, что, независимо от неудач в Европе, империи удалось сохранить и расширить свои владения в Азиатско-Тихоокеанском регионе.

Отмена крепостного права покончила с давним злом и расчистила дорогу для рывка к капитализму. Мероприятия 1862–1866 годов способствовали оздоровлению финансовой системы, совершенствованию государственного контроля, а также реализации инфраструктурных проектов в сфере железнодорожного дела и телеграфной связи.

Ликвидация сословных привилегий имела целый ряд следствий, включая демократизацию социальной структуры общества и ограниченный допуск буржуазии к управлению государством, хотя бы на местном (земском) уровне. Однако, потеряв свои сословные привилегии в плане законодательном, дворянство монетизировало их в земельные владения, позволявшие вести обеспеченное паразитическое существование и одновременно влиять на политику власти.

Проведение более глубокой крестьянской реформы в Царстве Польском способствовало ликвидации очередного польского восстания и привлечению на сторону власти достаточно широких слоев общества.

В 1859–1864 годах успешно завершилась война на Кавказе, что дало возможность приступить к планомерному хозяйственному освоению края.

Судебная реформа обеспечила фактическую независимость судебной власти от исполнительных органов, что является первым и обязательным условием для создания правового государства.

Мероприятия и законодательные акты 1864–1872 годов привели не только к созданию новых учебных заведений, но и сделали образование доступным для более широких масс населения.

Введение всеобщей воинской повинности (1874 г.) и предшествующие мероприятия ознаменовали переход вооруженных сил на качественно иной уровень массовых армий, более соответствующий требованиям времени.

Победа в войне с Турцией позволила не только вернуть ничтожные, но символически важные территории в Бессарабии и расширить влияние на Кавказе, но и сделать серьезную заявку к упрочению позиций на Балканах. Правда, как продемонстрировали события Берлинского конгресса, Европа ничего не имела против сохранения России в клубе «великих держав» (во имя поддержания равновесия), но совершенно точно собиралась не допустить ее доминирования.

Последним бесспорным достижением стало присоединение к империи Средней Азии – огромных пространств, занимаемых сегодня сразу пятью независимыми государствами (Казахстан, Киргизстан, Таджикистан, Туркменистан, Узбекистан).

Не удостоились увековечивания на гранитных досках те сложные и неоднозначные социально-экономические последствия, которые были вызваны реформами царя-Освободителя, и, объективно работая на развитие буржуазного общества, одновременно вели его к катастрофе.

В силу своего положения супруга царя всегда находилась в центре общественного внимания. В случае с женой Александра II это внимание было особенно пристальным, поскольку личная жизнь государя и многочисленные любовные связи предоставляли обширную почву для сплетен.

Максимилиана-Вильгельмина-Августа-София-Мария (1824–1880) принцесса Гессен-Дармштадтская – дочь великого герцога Людвига II Гессенского и Прирейнского (1777–1848) и принцессы Марии Вильгельмины Баденской (1788–1836). Мать умерла, когда девочке было 12 лет, а отец, вступив на престол в 1830 году, провел большую часть жизни в конфликтах с парламентом (ландтагом), не желавшим платить частные долги своего сюзерена. Кончина избавила его от необходимости решать дополнительные проблемы, вызванные охватившим всю Европу революционным брожением[246].

Стоит отметить, что брат будущей российской императрицы принц Александр (1823–1888), породнившись с династией Баттенбергов, стал дедом королев Испании и Швеции Виктории Евгении (1887–1969) и Луизы Маунтбеттен (1889–1969).

Относительно принцессы Максимиллианы-Вильгельмины, равно как и про ее брата Александра, ходили слухи, что ее настоящим отцом был барон Август Сенарклен де Гранси. Во всяком случае, официальный отец великий герцог Гессенский свел свое общение с детьми к минимуму. Тем не менее, когда в принцессу влюбился путешествующий по Европе наследник Российского престола, правитель Гессена с удовольствием одобрил идею подобного брака. Определенное значение имело и то, что к Гессенскому дому уже принадлежали первая супруга императора Павла I Наталья Алексеевна и жена Александра I Елизавета Алексеевна.

Когда мать пыталась отговорить цесаревича от его планов, он проявил редкую для послушного сына настойчивость, заявив в одном из писем: «Милая Мама, что мне до тайн принцессы Марии! Я люблю ее, и я скорее откажусь от трона, чем от нее. Я женюсь только на ней, вот мое решение!»[247]

После уговоров мужа и сына императрица Александра Федоровна впервые в истории семейства Романовых лично съездила за границу, чтобы посмотреть на будущую невестку, и вернулась вполне удовлетворенной знакомством.

Бракосочетание состоялось в апреле 1841 года. Супруга цесаревича, получившая при переходе в православие имя Мария Александровна, выделялась сдержанным и даже застенчивым характером, редко вмешивалась в государственные дела, но была прекрасно образована, хорошо разбиралась в музыке и литературе. Вместе с великой княгиней Еленой Павловной она стала одной из основательниц Российского Красного Креста. Патронировала 5 больниц, 12 богаделен, 36 приютов, 2 института, 38 гимназий, 156 низших училищ и 5 частных благотворительных обществ. При ее участии началось открытие всесословных женских гимназий. Она ратовала за отмену крепостного права, жертвовала значительные суммы на помощь вдовам, сиротам, больным и раненным воинам.

Императрица Мария Александровна

В период Балканского кризиса, вылившегося в войну с Турцией, императрица считалась сторонницей жесткой линии, высказываясь за более активную помощь южным славянам.

Однако ее возможности влиять на супруга существенно ограничились после того, как Александр II увлекся Екатериной Долгоруковой. Императрица все больше расходилась с супругом буквально по всем вопросам. По словам сестры Александра II Ольги Николаевны: «Как все перешедшие в православие, она придерживалась догматов, и это было точкой, в которой они расходились с Сашей; он, как Мама, любил все радостное и легкое в религиозном чувстве. Если все, что делается, делается из соображений долга, а не из чувства радости, какой грустной и серой становится жизнь!»[248]

Понятно, что именно Ольга Николаевна с ее не безупречным с точки зрения правил Двора поведением приняла сторону брата, но большинство современников, скорее, симпатизировали императрице. Многие из них разделяли мнение Д.А. Милютина, записавшего в своем дневнике, что государыня: «внушила мне чувство благоговейного почтения. Это была святая женщина в нравственном отношении и вместе с тем высокого ума и образования»[249].

В последние годы жизни Мария Александровна тяжело болела и стоически несла крест выпавших на ее долю испытаний.

Родной брат императрицы принц Александр Гессен-Дармштадтский (1823–1888), на котором, точно так же как и на сестре, висело клеймо незаконнорожденного, еще в 1840 году поступил на русскую службу и принял участие в боях против горцев, где даже получил почетные боевые ордена Св. Георгия IV и III степени.

Юлия фон Гауке (графиня Баттенберг) и принц Александр Гессен-Дармштадтский

К окончанию Кавказской войны он дослужился до звания генерала от кавалерии. Однако его вполне успешная карьера оказалась сломана неравным браком с придворной дамой своей сестры Юлией фон Гауке (1825–1895).

Влюбленные бежали из Санкт-Петербурга и тайно обвенчались в главном силезском городе Бреслау (современный Вроцлав). Позже Вюртембергская правящая династия предоставила Юлии титул графини Баттенберг в честь маленького городка, в котором обосновались супруги, выдвинув условие, что они не будут исключены из линии наследования.

У пары родилось пятеро детей, причем старший их сын Александр (1857–1893) как креатура России стал в 1879 году первым князем обретшей независимость Болгарии.

Однако его ориентация на Петербург оказалась не слишком последовательной, что привело к устранению с престола, не принесшему, впрочем, русской политике никаких дивидендов.

Практически все самые значимые реформаторские начинания царствования Александра II в той или иной степени оказывались связаны с фигурой его брата великого князя Константина Николаевича (1827–1892).

Огромное влияние на формирование личности этого недооцененного представителя правящей династии оказали курировавший его воспитание В.А. Жуковский, а также приставленный к нему в качестве наставника известный мореплаватель Федор Петрович Литке (1797–1882).

Константин Николаевич появился на свет в памятном 1827 году, когда русская эскадра вместе с англичанами и французами нанесла сокрушительное поражение турецко-египетской армаде при Наварине. К своей деятельности по усилению Черноморского флота уже приступил главный герой этой битвы адмирал Михаил Петрович Лазарев (1788–1851), и эти события, видимо, повлияли на решение Николая I направить своего второго сына по морской линии.

В 1843 и 1844 годах вместе с двумя своими младшими братьями Николаем и Михаилом он участвовал в учебном плавании по Финскому заливу на люгере «Ораниенбаум», после чего был назначен командиром брига «Улисс». В 1846 году последовало очередное повышение – великий князь, получив звание капитана 1-го ранга, стал командиром фрегата «Паллада»[250].

В 1848 году в связи с женитьбой на своей троюродной сестре Александре Фридерике Генриетте Паулине Марианне Элизабете Саксен-Альтенбургской, получившей в крещении имя Александры Иосифовны (1830–1911), произведен в контр-адмиралы и стал шефом Морского кадетского корпуса.

Следующий, 1849 год оказался отмечен опытом сухопутной войны, связанной с участием в Венгерском походе.

Великий князь Константин Николаевич

Великая княгиня Александра Иосифовна

Интересно, что, на волне антиавстрийских настроений среди потерпевших поражение венгров, одно время была популярна мысль о создании собственного независимого государства путем приглашения на трон Константина Николаевича. Впрочем, верный принципам монархической солидарности, Николай I воздержался от реализации этого рискованного проекта[251].

Являясь с 1850 года руководителем Комитета для пересмотра и дополнения Общего свода Морских законов, Константин Николаевич вовлек в работу по пересмотру уставов самых энергичных флотских офицеров. Его способность к нестандартным решениям была продемонстрирована в период Крымской войны, когда, став главой Военно-морского министерства, он успешно руководил комплексом мероприятий, помешавших планам англо-французов установить контроль над Финским заливом. Большинство этих мероприятий основывались на внедрении инноваций. Речь прежде всего идет о широком использовании минного оружия и рекордном по срокам строительстве флотилии канонерок, которое было организовано благодаря стараниям бывшего чиновника Военно-морского министерства и будущего крупного предпринимателя Николая Ивановича Путилова (1820–1880)[252].

По окончании войны Константин Николаевич продолжал заниматься реформированием флота и внедрением технических инноваций. На смену парусникам пришли паровые суда, и началась эпоха броненосцев. Особое внимание обращалось на кадровую политику. При нем было произведено сокращение наличного состава береговых команд, упрощено делопроизводство, заведены эмеритальные кассы и пенсии отставникам. Существенно улучшилась подготовка офицеров, повышено жалованье, срок службы нижних чинов сократился с 25 до 10 лет, полностью отменили телесные наказания. Все нововведения широко обсуждались на страницах официального «Морского сборника», который, несмотря на свою узкоспециализированную направленность, стал одним из самых читаемых периодических изданий России[253].

В 1857 году Константин Николаевич занял пост председателя Комитета по освобождению крестьян, сыграв огромную роль в отмене крепостного права[254]. Большую роль сыграл он и в судебной реформе, а также в отмене телесных наказаний в армии.

Интересно, что в 1862 году после свержения греческого короля Оттона I (из баварской династии Виттельсбахов) в стране прошел плебисцит относительно кандидатуры нового монарха. По условиям Лондонской конвенции 1832 года Россия, Англия и Франция не имели права выдвигать своих претендентов, но примерно каждый двухсотый из избирателей внес в список имя Константина Николаевича, который, таким образом, занял шестое место – результат вполне достойный, учитывая, что он вообще не баллотировался. Здесь, впрочем, надо учитывать, что таким образом греки не столько голосовали за великого князя, сколько демонстрировали свои симпатии к России, выражать которые им фактически запрещалось.

В июне 1862 – октябре 1863 года великому князю пришлось заниматься выполнением еще одной сложной задачи, связанной с борьбой против активизировавшегося польского национального движения, и здесь он потерпел неудачу. Получив назначение наместника Царства Польского, буквально сразу после прибытия в Варшаву он стал жертвой покушения, совершенного на него портным-подмастерьем Людовиком Ярошинским. Преступника схватили и казнили, а Константин Николаевич отделался легким ранением. Последующие его попытки обеспечить некий компромисс, идя по пути расширения местного самоуправления, наткнулись на агрессивное противодействие сторонников восстановления Речи Посполитой. Вспыхнувшее в январе 1863 года восстание хотя и не приобрело масштабов восстания 1830–1831 годов, все же доставило властям немало хлопот и было подавлено только спустя полтора года.

Трудно признать удачной и предложенную Константином Николаевичем идею продать Аляску Соединенным Штатам, но здесь следует иметь в виду, что в начале 1860-х годов такая идея выглядела вполне рациональной. Отказавшись от отдаленных и не приносящих прибыли малоосвоенных земель, Россия получала столь не хватавшие опустевшей казне деньги, а также партнера в лице Соединенных Штатов.

Константину Николаевичу действительно удалось качественно реформировать русский флот. Результаты его деятельности стали видны в 1870–1871 годах, когда после ноты князя Александра Михайловича Горчакова (1798–1883) Россия снова начала воссоздавать свои морские силы на Черном море. Правда, в войне 1877–1878 годов численное превосходство на море сохранялось за османами, однако русские моряки смогли компенсировать неравенство сил использованием более передовой техники и тактических приемов. Так, именно в 1877 году в ходе боевых действий против турецкой эскадры впервые использовали торпедное оружие.

Великий князь вообще чутко реагировал на технические новинки. Именно благодаря поддержке, оказанной Константином Николаевичем изобретателю дуговой лампы Павлу Николаевичу Яблочкову (1847–1894), в России начала складываться собственная электротехническая промышленность.

В то же время в семье Романовых отношение к руководителю русского флота было неоднозначным. Александр II с раздражением реагировал на речи своего брата о том, что, в отличие от царствующего императора, он сам является «порфирородным» (т. е. появился на свет, когда Николай I уже взошел на престол). При Дворе поговаривали, будто, открыв «охоту» на государя, террористы рассчитывают, что именно Константин Николаевич станет после его смерти главой государства.

В воспоминаниях одной из придворных дам упоминается, что вскоре после взрыва в Зимнем дворце, когда царская семья собралась к завтраку, сын государя Владимир бросил многозначительную реплику: «Ах, дядя Костя сегодня тоже присутствует. Значит, мы можем сегодня спокойно позавтракать»[255].

При таких настроениях в царской семье не удивительно, что Александр III, иронично называвший Константина Николаевича «дядя Коко», отправил генерал-адмирала в отставку.

А.В. Кузнецова

В последние годы жизни высокородный реформатор сосредоточился на семейной жизни, причем семьей у него было две. Отдалившись от законной супруги, он предпочитал проводить время в обществе балерины Мариинского театра и побочной дочери известного трагика Василия Андреевича Каратыгина Анны Васильевны Кузнецовой (1847–1922), родившей ему троих сыновей и двух дочек: Сергея (1873–1873), Марину (1875–1941), Анну (18781920), Измаила (1879–1886) и Льва (1883–1886), получивших фамилию Князевы.

Супруга Константина Николаевича великая княгиня Александра Иосифовна (1830–1911) – младшая, пятая дочь герцога Саксен-Альтенбургского Иосифа-Фридриха (17891868) и его супруги принцессы Вюртембергской Амалии-Терезии (1799–1848).

Как и в случае Александра II и Марии Александровны, брак, оказавшийся несчастливым, был заключен по любви. Константин Николаевич познакомился с будущей супругой, приехав в Германию на свадьбу своей сестры Ольги Николаевны, пылко влюбился и тут же написал родителям: «Она или никто». Родители, в общем, ничего не имели против[256].

Бракосочетание состоялось в Зимнем дворце в сентябре 1848 года, уже после того как отец новобрачной отрекся от престола под давлением революционеров. На положении Александры Иосифовны это не отразилось. Она слыла одной из первых придворных красавиц, выделялась элегантностью, но не блистала особым интеллектом.

Зато в плане человеческих качеств «Тетя Санни» являлась образцом благотворительности: много занималась детьми-бродягами и учредила Столичный совет детских приютов. Николай I предпочитал ее всем другим невесткам, и, возможно, именно он привил ей консервативные взгляды.

Такие взгляды не совпадали с воззрениями ее супруга, который от нее постепенно отдалялся.

Увлеченность спиритическими опытами также не лучшим образом отразилась на психическом здоровье великой княгини, а криминальный скандал с ее сыном Николаем и ранняя смерть от туберкулеза другого сына Вячеслава еще больше усугубили положение.

Однако, искренне любя мужа, она нашла в себе достаточно сил, чтобы ухаживать за ним и выполнять обязанности сиделки, после того как в 1889 году вследствие апоплексического удара у него отнялись правая рука и нога и он почти потерял дар речи.

Последние годы жизни почти утратившая зрение великая княгиня практически безвыездно провела в Мраморном дворце, где и скончалась.

Третий сын императора, названный в его честь Николаем (1831–1891), изначально не рассматривался как возможный наследник престола, поэтому большое внимание оказывалось на образование для будущей военной карьеры.

Соответственно, главным воспитателем великого князя стал генерал Алексей Илларионович Философов (1800–1874), проявивший себя не только храбрым, но и весьма грамотным генералом-артиллеристом. Однако Николая еще больше увлекало инженерное дело, тем более что с самого рождения он оказался зачислен в лейб-гвардии Саперный батальон, в котором и проходил службу.

Великий князь Николай Николаевич

Складывалась любопытная ситуация. Рос и воспитывался великий князь вместе с младшим братом Михаилом, причем сам больше налегал на инженерную сферу, в то время как брат специализировался на артиллерии. Эта коллизия повторяла дуэт Николая и Михаила Павловичей, а учитывая еще и совпадение имен, можно предположить, что порой Николай Николаевич подозревал: возможно, ему, третьему сыну в семье, как и отцу, придется со временем вступить на трон, для которого его не готовили.

История в данном случае все же не повторилась. Николай Николаевич, в отличие от родителя, так и остался только военным, зато в качестве военного он достиг всех мыслимых почестей и регалий.

С самого рождения его назначили шефом лейб-гвардии Уланского полка. В 8 лет великого князя зачислили в 1-й Кадетский корпус, где ему не делалось практически никаких поблажек, что позволило сформировать такие черты, как настойчивость, исполнительность, дисциплинированность. В 13 лет Николай вместе с братьями Константином и Михаилом ознакомился с морским делом, участвуя в учебных плаваниях люгера «Ораниенбаум» по Финскому заливу. Реально его армейская служба началась в 20 лет в лейб-гвардии Конном полку, так что, помимо инженерных войск, Николай испытывал особое пристрастие к кавалерии. Чины, разумеется, присваивались ему в ускоренном темпе. В 21 год он уже стал генерал-майором и командиром бригады в 1-й легкой гвардейской кавалерийской дивизии.

В 1854 году, незадолго до неудачного для русских Инкерманского сражения, Николай и его брат Михаил прибыли к действующей армии и, побывав под огнем, получили почетные боевые ордена Св. Георгия IV степени.

С января 1855 года и до самого падения Севастополя (в сентябре того же года) великий князь участвовал в обороне, руководя всеми инженерными работами и артиллерией на северной стороне города.

Память о боевых делах молодости грела его сердце, а к Крыму Николай Николаевич привязался настолько, что первым среди великих князей приобрел себе на полуострове поместье Гаспра.

С восшествием на престол старшего брата великий князь стал ему надежной опорой. В судьбоносном для России 1861 году он становится командиром размещенного в столице Отдельного гвардейского корпуса, позже, после введения системы военных округов, он же возглавил и все войска Петербургского военного округа (1867 г.).

На прошедшем в 1862 году греческом плебисците не участвовавший в нем Николай Николаевич получил тем не менее около 1 % голосов избирателей и занял четвертое место, обойдя, таким образом, своего брата Константина. Никакого значения для последующей судьбы Греции и самого Николая Николаевича это не имело, но в судьбе Балкан он все же сыграл заметную роль, поскольку в 1877–1878 годах являлся главнокомандующим действовавшей на полуострове русской армии[257].

Его действия как полководца трудно считать безупречными. Форсирование русскими войсками Дуная действительно проведено на отлично, практически без сопротивления удалось захватить Северную Болгарию, однако промедление с взятием Плевны привело к необходимости долго осаждать этот город, за овладение которым пришлось заплатить примерно 40 тысячами убитых и раненых.

Е.Г. Числова

Дальнейшие действия русских войск ознаменовались блистательными победами при Шипки-Шейново и Филиппополе, взятием Софии и Адрианополя с выходом к столице Османской империи. Таким образом, в конечном счете Николай Николаевич оказался реабилитирован как полководец, в целом заслуженно получив высший российский воинский орден Св. Георгия 1-й степени и звание генерал-фельдмаршала[258].

Финал жизни третьего сына Николая I оказался омрачен его тяжелой болезнью. Выявленная в 1880 году злокачественная опухоль десны, по мнению врачей, повлияла на головной мозг, что и привело к психическому заболеванию. Самыми наглядными и скандальными симптомами этого заболевания стали болезненное увлечение женщинами и патологическая расточительность, которая приняла такие масштабы, что новый император Александр III наложил арест на имущество своего дяди.

Скрывать болезнь великого князя стало совершенно невозможно после смерти его любовницы балерины Екатерины Гавриловны Числовой (1846–1889), родившей ему пятерых детей: Ольгу (1868–1950), Владимира (18731942), Екатерину (1874–1940), Николая (1875–1902) и Галину (1877–1878), получивших фамилию Николаевы.

Последние годы жизни некогда знаменитый военачальник находился под домашним наблюдением. Скончался в Алупке, но, учитывая масштаб и политическое значение этой фигуры, его тело перевезли в Санкт-Петербург для захоронения в Петропавловском соборе.

Весьма показателен фрагмент письма, написанного в связи с этим императором Александром III своему сыну Николаю (будущему Николаю II): «Еле успели мы похоронить бедную тетю Ольгу, как опять новая кончина бедного дяди Низи в Алупке, но эта смерть, скорее, была желательна; в таком страшно печальном положении находился он все последнее время, почти в полном идиотизме. И для всех окружающих его это была чистая каторга и тяжелое испытание. Я все еще не могу забыть, в каком грустном состоянии мы его оставили при прощании в августе в Ровно, а потом оно шло все хуже и хуже, и в Алупке он уже не жил, а прозябал»[259].

Супруга Николая Николаевича Александра Фридерика Вильгельмина принцесса Ольденбургская хотя и происходила из рода немецких князей, родилась в Санкт-Петербурге. Ее отец – принц Петр Георгиевич Ольденбургский, имя которого стало практически синонимом самого понятия благотворительности, мать – Терезия Вильгельмина Нассауская (1815–1871), ставшая достойной помощницей своего супруга.

Естественно, не чужда была благотворительность и Александре Петровне, хотя это занятие и не слишком соответствовало воинственным склонностям ее супруга. Приняв православие и выйдя в 1856 году замуж, она использовала свои средства и положение прежде всего для помощи сиротам и больным женщинам. Ее усилиями в Санкт-Петербурге появилась Покровская община сестер милосердия, больница, амбулатория, отделение для девочек-сирот, училище фельдшериц.

В структуре ведомства учреждений императрицы Марии Федоровны она возглавляла Совет детских приютов и смогла аккумулировать капитал, на доходы от которого содержалось 23 приюта на 5 тысяч сирот. В Русско-турецкую войну на собственные средства Александра Петровна снарядила санитарный отряд, отправившийся на Балканы.

Великая княгиня Александра Петровна

Ее брак с Николаем Николаевичем трудно признать удачным, причем один из приближенных великого князя Сергей Дмитриевич Шереметев возлагает вину за это именно на Александру Петровну, считая, что его патрон: «…был достоин лучшей участи, он был достоин большего к нему внимания, большей заботливости, большей сердечной теплоты. Но всего этого не могла дать ему Александра Петровна. С ним она была резка и насмешлива. Отталкивала его резко, холодно непозволительно. Она жаждала деятельности, искала популярности, изображала из себя русскую царевну, не понимая духа Православия, любила суету благотворительности, как спорт, а не влечение сердца. Горделивая, сухая, властная, но и необыкновенно остроумная и саркастическая, она охотно прикидывалась смиренной и простой. Ей по ее честолюбию нужен был муж большого ума и силы воли»[260]. Трудно сказать, насколько подобный взгляд обоснован, но, можно полагать, что, занимаясь делами милосердия, Александра Петровна вряд ли не проявила бы понимания и по отношению к своему мужу.

Трудно, во всяком случае, понять Николая Николаевича, который после 10 лет супружества изгнал жену, публично обвинив ее в неверности со своим духовником – настоятелем домовой церкви Николаевского дворца протоиереем Василием Лебедевым. Александра Петровна удалилась из Санкт-Петербурга и поселилась в Киеве, где в 1891 году после смерти супруга тайно приняла монашеский постриг под именем Анастасии.

Инокиня Анастасия

Основанная ею Покровская община стала женским монастырем, при котором была открыта современная больница для неимущих с единственным в Киеве рентгеновским кабинетом, устроены бесплатная аптека, училище и приют для девочек-сирот, приюты для неизлечимо больных женщин и для слепых. Сама Анастасия жила в обычной келье и все собственные средства расходовала на основанные ею же учреждения. Зачастую она ассистировала хирургам на операциях и ухаживала за больными. В 1897 году, когда возникла угроза эпидемии тифа, инокиня-княгиня организовала еще несколько специализированных больниц. Занималась она и религиозно-просветительской деятельностью, выпуская духовную литературу, а также сама выступала с проповедями. Современникам особенно запомнился эпизод, когда в лоно православия под ее влиянием добровольно вернулась группа сектанток-штундисток. В связи с кончиной инокини Анастасии издали Высочайший манифест, в котором Александр III описывал все ее заслуги на ниве благотворительности и православного просвещения. В 2009 году канонизирована решением Синода Украинской православной церкви (Киевского патриархата) как местночтимая святая Киевской епархии.

Судьба и личность Михаила Николаевича (1832–1909) представляет собой странную параллель и одновременно выглядит контрастом по сравнению с судьбой и личностью его брата Николая. Имя получил в честь своего дяди Михаила Павловича.

Вместе с братьями участвовал в плавании на люгере «Ораниенбаум», но программа учебных занятий была составлена с уклоном на службу по артиллерийской части. Можно сказать, что имя предопределило его назначение в 1852 году на должность генерал-фельдцейхмейстера (шефа артиллерии), каковую занимал и его дядя.

Правда, реально руководили этим родом войск более опытные генералы, а Михаил набирался опыта, в том числе и боевого. Осенью 1854 года, в соответствии с пожеланием отца «Если есть опасность, то не моим детям избегать ее!», он вместе с братом Николаем отправился под Севастополь и принял участие в Инкерманском сражении, за которое получил орден Св. Георгия IV степени[261].

После кончины отца Михаил Николаевич прошел несколько командных ступеней по линии Гвардейского корпуса, пока в 1862 году не сменил А.И. Барятинского в качестве наместника на Кавказе и командующего Кавказским корпусом. Подавив последние очаги сопротивления горцев, он твердо, но не слишком жестко управлял Кавказом, снискав если не восхищение и любовь, то, по крайней мере, уважение как во вверенных ему войсках, так и среди местных жителей. Впоследствии его стараниями началось планомерное изучение истории боев и опыта действий против горцев. Материалы по этим темам публиковались в «Кавказском сборнике».

Во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов Михаил Николаевич осуществлял верховное командование на Кавказе, действуя в соответствии с планом Д.А. Милютина, по которому: «Главные военные операции предполагаются в Европейской Турции; со стороны же Азиатской Турции действия наши должны иметь целью: 1) прикрыть наступлением безопасность наших собственных пределов – для чего казалось бы необходимым овладеть Батумом и Карсом (или Эрзерумом) и 2) по возможности отвлекать турецкие силы от европейского театра и препятствовать их организации»[262].

Исходя из географии региона, войска оказались разбросаны между четырьмя отрядами, что привело к раздроблению сил. Еще более осложнили ситуацию мятежи в Абхазии, Чечне и Дагестане, так что туркам даже удалось занять Черноморское побережье Кавказа. Самым ярким эпизодом первого неудачного этапа войны стала героическая оборона Баязета.

С прибытием 1-й гренадерской дивизии ситуация изменилась. Противник был разбит в битве на Аладжинских высотах, пала сильнейшая крепость Карс, а остатки вражеской армии отступили к Эрзеруму. В 1878 году боевые действия на Кавказе не велись, да в них и не было необходимости.

Михаил Николаевич (как и командовавший войсками на Балканах его брат Николай) награжден орденом Св. Георгия I степени и произведен в генерал-фельдмаршалы.

В день гибели Александра II Михаил Николаевич находился в Петербурге. Более того, около двух часов пополудни вместе с императором он пил чай в Михайловском дворце у своей двоюродной сестры великой княгини Екатерины. Уехав оттуда, царь отправился навстречу своей гибели.

Великий князь прибыл к месту покушения, услышав взрывы; отдавал распоряжения и вообще делал все, что следовало, в той драматической ситуации.

Александр III в целом относил дядю к числу своих единомышленников и потому назначил его председателем Государственного совета, т. е. руководителем высшего Государственного органа, реальная власть которого была, впрочем, не очень значительной.

Великий князь Михаил Николаевич

Великая княгиня Ольга Федоровна

Однако Михаил Николаевич, в общем, и не относился к числу людей, жадных до власти, добросовестно выполняя распоряжения младшего по возрасту главы императорского семейства.

Великий князь хорошо разбирался в хозяйственных вопросах. Ему принадлежали Ново-Михайловский дворец на Дворцовой набережной в Петербурге, именье Михайловка под Петергофом, именье Дудергфское и ряд других владений.

В бурном 1905 году Михаил Николаевич наконец ушел на заслуженный отдых, сохранив пост Почетного председателя Государственного совета, и спустя четыре года тихо скончался, окруженный всеобщим почетом и уважением.

Супруга Михаила Николаевича – урожденная Цецилия Августа, принцесса и маркграфиня Баденская (1839–1891), младшая дочь великого герцога Баденского (с 1830 г.) Леопольда I (1790–1852) и дочери свергнутого со шведского престола короля Густава IV принцессы Софии Вильгельмины (1801–1865).

Современники отмечали, что ее либерально настроенный отец был суров к своим детям, но мягок к подданным, так что девочку воспитывали в строгости, но образование дали либеральное.

Перед вступлением в 1857 году в брак с Михаилом Николаевичем она приняла православие, взяв имя Ольга Федоровна, и на протяжении всей жизни оставалась верной спутницей своему сановному высокопоставленному супругу. Политикой великая княгиня особенно не занималась, но именно ее влиянием объясняют тот факт, что либеральные реформы на Кавказе проводились последовательней, чем в других регионах.

Однако по отношению к собственным семерым детям Ольга Федоровна не была либералом, что приводило к конфликтам. Собственно, и сравнительно ранняя смерть ее вызвана потрясением от известия о самовольном браке ее сына Михаила с графиней Софьей Меренберг[263].

Не занимая никаких государственных должностей, великая княгиня оставила заметный след в истории российской благотворительности, главным образом своей деятельностью на Кавказе. На собственные средства Ольга Федоровна организовала женскую гимназию в Тифлисе, первую осетинскую школу для девочек (известную позже под названием Осетинского Ольгинского приюта), лечебницу в Пятигорске, а уже после переезда в Петербург стала покровительницей новой Александровской мужской больницы.

При Александре II заметную роль в Доме Романовых стали играть герцоги Мекленбург-Стрелицкие. С правящей в России династией они породнились через дочь великого князя Михаила Павловича и Елены Павловны Екатерину Михайловну (1827–1894).

Великая княгиня Екатерина Михайловна

Герцог Георг Август Эрнест Мекленбург-Стрелицкий

Оказавшись единственной из пяти дочерей, доживших до замужества, Екатерина Михайловна получила львиную долю родительской любви и через год после кончины отца вышла замуж за герцога Георга Августа Эрнеста Мекленбург-Стрелицкого (1823–1876). Молодожены поселились вместе с Еленой Павловной в Михайловском дворце, и хотя Екатерина Михайловна любила своего мужа горячо и преданно, отношения супругов были далеки от идиллических.

Жених – второй сын Георга, владетельного великого герцога Мекленбург-Стрелицкого (1779–1860) и Марии Гессен-Кассельской (1796–1860), получил прекрасное общее и военное образование в Пруссии. Будучи ярым монархистом, он не принял конституцию 1848 года, выйдя в отставку и затем возглавив подавление революции в родном герцогстве. Не сменив подданства в 1850 году, герцог Мекленбургский вступил на русскую службу генерал-майором.

В 1851–1859 годах – член артиллерийского отделения Военно-ученого комитета, а во время Крымской войны 18531856 годов находился в составе войск, охранявших побережье Петербургской губернии и Выборгского уезда. За отличие по службе произведен в генерал-лейтенанты, а в 1861 году получил чин генерала от артиллерии.

Помимо чиновничьей работы по артиллерийскому ведомству принц Георг был не чужд конструкторской жилки, предложив в 1853 году проект полевой мортиры, стрелявшей однопудовыми бомбами, обладавшими более высокой ударной и разрывной силой.

20 марта 1856 года новое орудие высочайше утверждено императором под названием «Полевая однопудовая мортира Его Великогерцогского высочества герцога Мекленбург-Стрелицкого», а через семь лет, в связи с отменой полевых мортирных батарей, эти пушки перевели в разряд крепостных орудий.

Не меньший интерес, нежели артиллерия, вызывало у герцога стрелковое оружие.

На протяжении 5 лет (1855–1860 гг.) он возглавлял Комитет об улучшении штуцеров и ружей, с 1860 года стал председателем Оружейной комиссии Временного артиллерийского комитета, с 1868 года занимал должность почетного члена Технического комитета Главного артиллерийского управления и председателя Оружейной комиссии этого Комитета. В 18691870 годах герцог Георг возглавлял Специальную комиссию для пересмотра проекта «Наставления для стрелкового образования пехоты и драгун». В марте 1869 года участвовал в работе Особой комиссии, образованной под руководством великого князя Николая Николаевича-старшего для обсуждения вопросов о перевооружении армии, с 1870 года – почетный член Артиллерийской академии.

Разработал образец 6-линейной дульнозарядной нарезной винтовки образца 1856 года, которая поступила на вооружение стрелковых батальонов. В 1858 году 6-линейная винтовка введена для всей пехоты; в 1859 году введены драгунские, а в 1860 году – казачьи винтовки. Для своего времени русские 6-линейные винтовки являлись самым совершенным, заряжавшимся с дула стрелковым оружием. Герцог Георг Август Мекленбург-Стрелицкий один из тех, кто настойчиво отстаивал и проводил в жизнь создание ружей уменьшенного калибра. Эта прогрессивная идея оправдала себя и в будущем.

Он самостоятельно занимался усовершенствованием пули французского офицера Клода Минье. На сравнительных испытаниях, где были представлены пули штабс-капитана Эрна, оружейного мастера стрелкового полка Императорской фамилии Бартмера – пуля со сферической головкой, и пуля герцога, последняя при всех других равных показателях продемонстрировала лучшие результаты в меткости и была принята на вооружение 31 мая 1857 году. Пуля Минье прочно завоевала винтовку русского солдата, позже ее приняли к казнозарядным скорострельным винтовкам системы Карле и системы Крнка.

После того как в 1863 году по заданию Главного артиллерийского управления мастер оружейной мастерской Оружейной комиссии Труммер создал специальную пулю для борьбы с зарядными и патронными ящиками противника, получившую название «взрывчатой» (т. к. при прямом попадании в ящики с порохом или зарядами происходил взрыв), герцог Георг Мекленбург-Стрелицкий 5 июля, в день объявления приказа, написал отдельный рапорт, в котором впервые была четко выражена мысль о недопустимости применения специальных пуль против человека. Это произошло задолго до принятия международной Санкт-Петербургской декларации 1868 года, запретившей употребление в войсках взрывчатых, разрывных и зажигательных пуль.

Ко времени назначения герцога Инспектором стрелковых батальонов необходимость изучения стрелкового оружия в войсках ясно осознавалась на высшем уровне. Система нарезного казнозарядного оружия могла быть действенной только при условии знания и бережного отношения к ней солдата.

Герцог Г.Г. Мекленбург-Стрелицкий

Герцог Мекленбург-Стрелицкий разработал специальную систему обучения войск, которая предусматривала серьезную и достаточно разностороннюю подготовку солдат.

В помощь командирам стрелковых батальонов издавались различные инструкции и правила по приему оружия и его ремонту, чертежи введенных на вооружение образцов, наставления о сбережении оружия в войсках и обучении стрельбе в цель, другие методические пособия. Многие руководства печатали на средства герцога и бесплатно раздавали в войска. Контроль за обучением в стрелковых батальонах осуществлялся на ежегодных инспекторских смотрах, правила проведения которых также разработал герцог Мекленбургский.

По мере принятия новых, более сложных по конструкции образцов возрастали требования к обучавшимся. Так, введение на вооружение скорострельных винтовок потребовало специальных упражнений в глазомере, а применение дальномеров позволило проводить соревнования по стрельбе в незнакомой пересеченной местности по движущимся и внезапно появляющимся целям. В общую программу обучения вводились вопросы тактики и фортификации. Предъявлялись и повышенные требования к определению грамотности нижних чинов: к категории грамотных относились только те солдаты, которые могли бегло читать и записывать данные глазомера в специально введенных для них «солдатских книжках».

В смотрах проверялась физическая подготовка войск. Особое значение придавалось соревнованию на гимнастических снарядах. Правила проведения смотров включали и поощрительную систему. Командиры, батальоны которых занимали первые места, получали награды, а нижние чины – бессрочные отпуска.

В программе обучения войск важно отметить два момента. Во-первых, придерживаясь соблюдения строгого чинопочитания в войсках (приказ № 6 от 2 августа 1862 г.), герцог Мекленбургский неоднократно подчеркивал, что офицер только своими знаниями и высоконравственным поведением может снискать уважение солдат и добиться их беспрекословного подчинения. Эта позиция получила дальнейшее развитие в концепции военной педагогики в 1880-1890-х годах. Во-вторых, забота об обучении грамоте нижних чинов, какую бы цель она ни преследовала, способствовала распространению просвещения и являлась частью системы доступного всесословного образования в пореформенной России[264].

Герцог Георг Август Мекленбург-Стрелицкий умер в 1876 году в Петербурге. Уже после его смерти (во время Русско-турецкой войны 1877–1878 гг.) военный министр Д.А. Милютин писал из действующей армии 19 июня 1877 года вдове герцога великой княгине Екатерине Михайловне по поручению Александра II: «Плоды его 20-летних добросовестных и разумных забот о систематическом улучшении нашего стрелкового дела армия сознает теперь практически, в открытом бою с неприятелем, ежечасно убеждаясь в полном своем над ним превосходстве»[265].

Дело отца продолжили и два сына герцога.

Георгий Георгиевич (Георг Александр Михаил Фридрих Вильгельм Франц Карл; 1859–1909) получил домашнее воспитание, а также окончил курс в Лейпцигском и Страсбургском университетах.

С 1859 года числился в 1-й Его Императорского Высочества великого князя Михаила Павловича батарее лейб-гвардии 1-й Артиллерийской бригады, шефом которой на протяжении 50 лет являлся его дед. Затем, в 1868 году, юный герцог назначен в эту же батарею прапорщиком. С 1878 года – в лейб-гвардии 1-м Стрелковом Его Величества батальоне, где получил чины подпоручика (1879 г.) и поручика (1882 г.).

Герцог М.Г. Мекленбург-Стрелицкий

Действительную службу начал в 1882 году в упоминавшейся 1-й батарее лейб-гвардии 1-й Артиллерийской бригады и за двадцать лет дослужился до генерал-майорского звания с назначением командиром лейб-гвардии Драгунского полка. В 1906 году назначен командиром 1-й бригады 1-й Гвардейской Кавалерийской дивизии. Был награжден орденами Св. Владимира IV степени (1884 г.), Св. Владимира III степени (1898 г.) и Св. Андрея Первозванного (1903 г.).

Генерал Алексей Алексеевич Брусилов (1853–1926) вспоминал о герцоге Г.Г. Мекленбург-Стрелицком: «Это был большой чудак, и как он ни старался быть хорошим полковым командиром, это ему мало удавалось. Он был очень честный, благородный человек и всеми силами старался выполнять свои обязанности. Женат он был на очень умной и энергичной женщине Наталии Федоровне Ванлярской (графиня Карлова), она много способствовала смягчению странностей его характера»[266].

Военный министр Александр Федорович Редигер (18531920) так характеризовал герцога Г.Г. Мекленбург-Стрелицко-го: «Герцог раньше командовал лейб-гвардии Драгунским полком, где его очень уважали как человека очень добросовестного и прямого; но особенно в полку любили его жену как замечательно хорошую и добрую женщину, имевшую самое благотворное влияние на своего мужа; в ее отсутствие он становился тяжел, но стоило ей приехать, и она вновь настраивала его на свой лад… Он был человек очень неглупый и образованный, но ему вредила та трудность, с которой он говорил: правильно, но медленно, отчеканивая каждое слово, точно он совершает тяжелую работу. Его поэтому считали ограниченным, а между тем он был хорошо образован, начитан и любитель музыки»[267].

Герцог Г.Г. Мекленбург-Стрелицкий проявил большой интерес к обозному делу и в 1907 году назначен в распоряжение главнокомандующего войсками гвардии и Петербургского военного округа. Военный министр А.Ф. Редигер вспоминал о герцоге: «Он намечался мною в инспекторы обозных войск, но умер уже в 1909 году. При его основательности и настойчивости он, наверное, принес бы обозному делу такую же пользу, как его отец – стрелковому в армии»[268].

Младший сын герцога Георга Мекленбург-Стрелицкого и великой княгини Екатерины Михайловны, герцог Михаил Георгиевич (Карл Михаил Вильгельм Александр Август, 1863–1934), как и старший брат, получил домашнее образование, а затем окончил курс наук в Страсбургском университете.

В военной службе первоначально повторил путь брата: с 1863 года числился в 1-й батарее лейб-гвардии 1-й Артиллерийской бригады, а с 1887 года начал в ней свою действительную службу. В 1904 году дослужился до чина генерал-майора с назначением командиром лейб-гвардии 1-й Артиллерийской бригады, в 1908 году произведен в генерал-лейтенанты с назначением начальником артиллерии 1-го армейского корпуса. С 1910 года состоял по Военному министерству. За годы службы награжден орденами Св. Владимира IV степени (1890 г.), Св. Владимира III степени (1899 г.), Св. Андрея Первозванного (1904 г.), Св. Владимира II степени (1911 г.).

В аттестационном списке за 1899 год о герцоге М.Г. Мекленбург-Стрелицком говорилось: «К службе очень усерден, энергичен, привержен к законности, обладает служебным тактом в высшей степени, знает довольно хорошо быт офицера и солдата, безусловно, честен, вполне беспристрастен, серьезно относится к казенному интересу. Все эти качества дают возможность считать его командиром выдающимся»[269].

Первую мировую войну начал инспектором артиллерии Гвардейского корпуса, закончил инспектором артиллерии войск гвардии. С отличием участвовал «в походах и делах против австро-германских войск». Его первой боевой наградой стали мечи к ордену Св. Владимира II степени, пожалованные за участие в боях с 25 августа по 3 сентября 1914 года.

В октябрьском (9-14 октября 1914 г.) сражении под Ивангородом герцог М.Г. Мекленбург-Стрелицкий вновь отличился и получил лично из рук Николая II орден Св. Георгия IV степени. О награждении было объявлено в Высочайшем приказе от 30 января, где говорилось, что герцог, «пренебрегая явной опасностью для жизни, лично руководил в сфере неприятельского огня питанием патронами пехоты и артиллерии Гвардейского корпуса и своими распоряжениями обеспечил беспрерывность огня наших боевых линий, чем значительно содействовал общему успеху операции».

Осенью 1914 года герцог М.Г. Мекленбург-Стрелицкий проявил себя в боях под Краковом, занимаясь доставкой боеприпасов на позиции Гвардейского корпуса. Летом 1915 года отличился в сражении под Красноставом. Командир Гвардейского корпуса генерал от инфантерии В.А. Олохов доносил об этом командующему 1-й армией генералу от кавалерии А.И. Литвинову в рапорте от 30 октября 1915 года: «Его Высочество объединил в своих руках управление огнем корпусной артиллерии и руководил сосредоточенным огнем 5–6 батарей, чем способствовал успешной и дружной работе частей Гвардейского корпуса. Для наблюдения за результатами стрельбы Его Высочество объезжал батарейные позиции и наблюдательные пункты, находившиеся под огнем неприятельской артиллерии»[270]. За это боевое отличие Николай II назначил герцога своим генерал-адъютантом.

В июле 1916 года, во время знаменитого Брусиловского прорыва, гвардейские части под командованием Владимира Михайловича Безобразова (1857–1932) неудачно действовали в боях на реке Стоход. Одним из виновников этой неудачи называли герцога М.Г. Мекленбург-Стрелицкого, руководившего артиллерией. Генерал А.А. Брусилов в воспоминаниях писал, что он: «…был человек очень хороший, но современное значение артиллерии знал очень неосновательно, тогда как артиллерийская работа была в высшей степени важная, и без искусного содействия артиллерии успеха быть не могло»[271].

19 июля 1916 года герцог М.Г. Мекленбург-Стрелицкий отчислен от должности инспектора артиллерии войск Гвардии, а после Февральской революции уволен от службы с мундиром «за болезнью». Умер в эмиграции и похоронен на кладбище в Ремплине (Германия).

Дети самого талантливого и энергичного из братьев царя-Освободителя были вполне достойны своего родителя, хотя в определенной степени их биографии складывались парадоксальным образом.

Самым ярким примером тому можно считать старшего из сыновей Константина Николаевича великого князя Николая (1850–1918). Сгубив свою репутацию унизительным уголовным скандалом, он на протяжении всей оставшейся жизни достойно нес выпавший ему крест, став своего рода культуртрегером одного из самых глухих и отсталых углов Российской империи.

Не только происхождение, но и очевидные способности, казалось бы, гарантировали Николаю блестящую карьеру. В 18 лет первым из Романовых по собственной инициативе он поступил в недавно созданную Академию Генерального штаба, дававшую фундаментальное военное образование, и при этом окончил ее одним из лучших учеников – с серебряной медалью.

Совершая уже ставшее традиционным для представителей царской семьи образовательное путешествие по Европе, он начал собирать коллекцию западноевропейской живописи, которая в дальнейшем регулярно пополнялась.

Службу начал в знаменитом лейб-гвардии Конном полку, в 21 год став командиром эскадрона. Блистая в свете, великий князь закрутил роман с американской танцовщицей Харетт Блэкфорд, выступавшей под именем Фанни Лир, вполне успешно впоследствии трудившейся на литературной ниве.

Поскольку мисс Лир имела внебрачного ребенка, а отношения развивались достаточно бурно, родитель от греха подальше отправил сына в Хивинский поход (1873 г.). Николай Константинович продемонстрировал командирские навыки и отвагу, в одном из боев находился буквально на волосок от смерти и, по общему мнению, вполне заслуженно награжден почетным для человека его возраста (даже с учетом происхождения) орденом Св. Владимира III степени.

Результатом этого похода стало увлечение великого князя Средней Азией. Занимаясь ориенталистикой, он активно участвовал в работе Императорского Русского географического общества, инициировал, частично профинансировав и согласившись возглавить, Амударьинскую экспедицию.

Однако перед путешествием на Восток великий князь решил съездить со своей американской возлюбленной в Европу, откуда вернулся с пополненной коллекцией живописи.

А затем грянул скандал…

10 апреля 1874 года великая княгиня Наталья Иосифовна обнаружила, что в ее комнате в Мраморном дворце с оклада одной из икон исчезло «бриллиантовое одеяние».

Понятно, что поскольку доступ в резиденцию был достаточно ограниченным, круг подозреваемых с самого начала оказался довольно узким. Первое подозрение пало на капитана Е.В. Варпаховского – адъютанта великого князя Николая Константиновича. В ломбарде, куда этот офицер сдавал свои вещи, обнаружили один из пропавших бриллиантов, но, по странному совпадению, в журнале регистрации человек, принесший камень, не был указан.

На допросах Варпаховский категорически отрицал свою вину и даже божился перед иконами. Тем не менее улики, хоть и косвенно, указывали именно на него, и руководившему следствием петербургскому градоначальнику Федору Федоровичу Трепову (1812–1889) удобно было бы направить следствие именно по этому следу. Однако градоначальник предпочел другую версию, обратив внимание, что Николай Константинович осыпал Фанни Лир многочисленными подарками, в число которых входили не только драгоценности, но и целые особняки в Павловске и Петергофе.

Великий князь Николай Константинович

Даже на первый взгляд стоимость этих «презентов» была столь велика, что оплатить их мог бы далеко не каждый из царских родственников. Трепов в очень деликатной форме попросил хозяев Мраморного дворца присутствовать на допросе Варпаховского.

Градоначальник сознавал, что Николай Константинович никак не относился к числу закоренелых преступников. Кража с его стороны вряд ли носила продуманный характер и объяснялась, скорее всего, временной нехваткой денег.

Отсюда вытекал вывод: присутствуя на допросе невинного (и к тому же своего собственного адъютанта) великий князь должен был раскаяться и сознаться в преступлении.

Получилось по-иному. Николай Константинович поклялся на Библии, что не крал, но заявил о готовности взять вину на себя, чтобы выручить Варпаховского[272].

Трепова отстранили от дела, которое перешло в ведение шефа жандармов графа П.А. Шувалова. Тот три часа допрашивал в Мраморном дворце арестованного в присутствии отца, который позднее в своем дневнике писал: «Никакого раскаяния, никакого сознания, кроме, когда уже отрицание невозможно, и то пришлось вытаскивать жилу за жилой. Ожесточение и ни одной слезы. Заклинали всем, что у него осталось святым, облегчить предстоящую ему участь чистосердечным раскаянием и сознанием! Ничего не помогло!»[273]Так и не добившись признания, Константин Константинович все же представил дело императору таким образом, что бриллианты с иконы украл его сын, чтобы удовлетворить материальные амбиции американской танцовщицы. По этому поводу созвали семейный совет, участники которого даже предлагали отдать Николая Константиновича в солдаты или отправить на каторгу. Остановились на том, чтобы объявить его душевнобольным и навсегда выслать из столицы. Николай Константинович лишался всех чинов и наград, исключался из гвардии, а его доля наследства передавалась другим братьям. Фанни Лир, разумеется, навсегда высылалась из России.

В этой истории много неясного. Удивляет пылкая готовность родителей поднять скандал из-за вопроса, который можно было без труда решить кулуарно, просто устроив выволочку своему сыну, а также непримиримость других Романовых, вплоть до государя императора. И это в отношении вполне достойного представителя младшего поколения семейства, уже зарекомендовавшего себя как перспективный ученый и храбрый военный! Складывается впечатление, что как человек яркий и способный Николай Константинович вызывал определенное раздражение и зависть у своих родственников.

Фанни Лир

Покинув под конвоем осенью 1874 года Санкт-Петербург, великий князь за семь лет сменил несколько мест ссылки – Владимирская губерния, Умань, местечко Тиврово близ Винницы. В 1877 году оказался в Оренбурге, считавшемся прифронтовой зоной, где он анонимно опубликовал свою работу «Водный путь в Среднюю Азию, указанный Петром Великим» и с несколькими спутниками совершил рискованное конное путешествие от Оренбурга до Перовска.

Казалось, искал способа отличиться, но при этом очередной раз усугубил свое положение, обвенчавшись с дочерью оренбургского полицмейстера Надеждой Александровной Дрейер. Синод венчание признал недействительным, однако новый император Александр III проявил к своему кузену гораздо большую по сравнению с другими родственниками лояльность, с его санкции морганатический брак узаконили и молодым предписали поселиться в столице Туркестанского края Ташкенте.

«Он спал на полу, на тюфяке, прикрывшись красным кумачовым покрывалом. Личные его траты ограничивались женщинами и попойками, что стоило в Ташкенте намного дешевле, чем в Петербурге или Ницце»[274].

Этот город был центром огромного региона, наполненного далекой от европейца, но манящей и экзотичной азиатской культурой. И Николай Константинович этим краем интересовался еще со времен молодости. Чтобы не привлекать излишнего внимания, он проживал под именем полковника Волынского. Взял себе псевдоним Искандер, напоминавший о популярном на Востоке Искандере Двурогом – Александре Македонском. Позже псевдоним стал фамилией, которую он мог передавать своим потомкам вместе с княжеским титулом.

Николай Константинович с Надеждой Александровной

Первая супруга родила ему двух сыновей – Артемия и Александра, но в 1894 или 1895 годах, расставшись с Надеждой Александровной, он женился во второй раз на 16-летней Дарье Часовитиной, из казацкого сословия, также родившей ему нескольких детей.

На самом деле расставание с первой женой не было окончательным, во всяком случае, в обществе он неоднократно появлялся с двумя супругами. Первая жена неоднократно ездила в Санкт-Петербург, пытаясь наладить отношения с высокопоставленными родственниками и, во всяком случае, смогла определить двух своих сыновей в самое престижное учебное заведение империи – Пажеский корпус.

С течением времени скандал стал забываться, а практически безукоризненное (если не считать матримониальных дел) поведение князя Искандера привело к увеличению сумм, отпускаемых на его содержание, до 200 тысяч рублей ежегодно.

Князь Искандер не был человеком корыстным и, получив от Николая II 300 тысяч на постройку дворца, пустил эти средства на возведение городского театра в Ташкенте. (Персональный дворец для князя Искандера построили, он стал достопримечательностью нынешней узбекской столицы.) Также он учредил десять стипендий для выходцев из Туркестана, обучавшихся в столичных учебных заведениях.

Николай Константинович стал, вероятно, первым из Романовых успешно занимавшимся бизнесом, приносившим ему до 1,5 миллиона рублей ежегодно. В Ташкенте им созданы и принадлежали ему мыловаренный завод, фотографические мастерские, бильярдные, ларьки по продаже кваса, завод по переработке риса, мыловаренные и хлопковые мануфактуры.

Одним из первых в Туркестане он приступил к строительству и эксплуатации хлопкоочистительных заводов, используя самые инновационные идеи того времени. Например, на его заводах существовал практически безотходный технологический цикл, когда семена хлопчатника, остававшиеся после переработки сырца в волокно, употреблялись в качестве сырья на маслобойнях, а жмых шел на удобрения и на корм скоту.

На случай, чтобы венценосные родственники не сократили ему содержание и не обвиняли в таком низком деле, как предпринимательство, всю свою собственность князь Искандер оформил на своих жен.

Кроме того, в истории Средней Азии он остался как организатор первого в Туркестане кинотеатра «Хива» в Ташкенте. Широкую известность и популярность у местных жителей ему принесли ирригационные проекты.

Дарья Елисеевна Часовити

Одним из любимых проектов великого князя стало восстановление «старого тока» реки Амударьи. Еще в 1879 году, в период пребывания в Самаре, он организовал Общество для изучения среднеазиатских путей, ставившее своей целью выбор направления туркестанской железной дороги и исследования поворота Амударьи в Узбой. В связи с этим Николай Константинович, опять-таки анонимно, опубликовал брошюру под названием «Аму и Узбой», в которой доказывал, что река неоднократно меняла свое направление «исключительно по воле человека». Среди прочего он писал: «Россия в течение последних 25 лет овладела большей частью Средней Азии, но некогда цветущий Туркестан достался русским в состоянии упадка. Он наделен от природы всеми благоприятными условиями для быстрого развития своих богатых производственных сил. Расширив оросительную сеть, раздвинув пределы оазисов, Туркестан можно сделать одной из лучших русских областей»[275].

План развернуть Амударью правительственные структуры не поддержали, но организованные по ходу его обсуждения экспедиции собрали огромное количество уникального материала, позволяющего лучше оценить хозяйственный потенциал Туркестана[276].

Первым из самостоятельно осуществленных князем проектов стало выведение канала, названного им Искандер-арыком, по правобережью реки Чирчика. На территориях, где находились несколько домов бедных дехкан, появилось процветающее селение с великолепным садом, названное в честь хозяина Искандером. Николай Константинович тогда же организовал в этих местах и археологические раскопки, артефактов эллинистической эпохи.

Для орошения Голодной степи в 1886 году великий князь за свой счет, потратив более миллиона рублей, приступил к прокладке канала между Ташкентом и Джизаком, что позволило основать двенадцать новых поселков. Возле селения Бекабад на прибрежной скале тогда была высечена крупная буква «Н», увенчанная короной, этот знак напоминал о царском происхождении князя Искандера.

По мере ирригации земель на них переселялись выходцы из России, чем великий князь очень гордился. Не раз он заявлял о стремлении «оживить пустыни Средней Азии и облегчить правительству возможность их заселения русскими людьми всех сословий»[277]. Процесс пошел ускоренным темпом после проведения столыпинской аграрной реформы.

В общей сложности к 1917 году на территориях, освоенных на средства Николая Константиновича, основано 119 русских селений.

Февральскую революцию великий князь встретил с восторгом, тем более что лично был знаком с главой Временного правительства А.Ф. Керенским, долгое время жившим в Ташкенте. Судить о его отношении к большевистскому перевороту трудно, поскольку уже в январе 1918 года он скончался. Советская власть в этот период в Туркестане только устанавливалась, и Гражданская война даже еще не заполыхала по-серьезному.

Он умер от воспаления легких на своей даче под Ташкентом, о чем сообщалось в номере от 17 января 1918 года периодического издания органа исполнительного комитета Ташкентского Совета рабочих и солдатских депутатов «Наша газета»: «Вчера в Ташкенте состоялись похороны б. великого князя, гражданина Николая Романова, скончавшегося в воскресенье, 14 января, в 6 часов утра. Тело Романова предано земле у ограды военного собора».

Собранная им коллекция картин европейской и русской живописи легла в основу собрания Ташкентского музея искусств, практически не имеющего аналогов в Средней Азии.

А вот судьба живых людей, родственников человека, столько сделавшего для Туркестана, сложилась в большинстве случаев драматично или даже трагически. Его первая супруга Надежда Дрейер жила в нищете и умерла в 1929 году от укуса бешеной собаки. Ее старший сын Артемий скончался десятью годами ранее от тифа. Другой сын Александр воевал на стороне белых и эмигрировал во Францию.

Внебрачные дети, рожденные Александрой Александровной Демидовой (урожд. Абаза) (1853–1894), получили от императора Александра III дворянство с фамилией Волынские. Сын Николай участвовал в Русско-японской войне (1904–1905 гг.), написал ряд трудов по истории русской кавалерии и умер в 1913-м. Дочь Ольга сошла с ума и скончалась в 1910 году.

Из двух сыновей от второго брака старший Святослав расстрелян в 1919 году большевиками, а второй умер примерно в это же время. Благополучней всего сложилась судьба дочери Дарьи, работавшей секретарем писательницы Мариэтты Шагинян и умершей в 1966 году.

Старшая дочь генерал-адмирала русского флота Ольга Константиновна (1851–1926) в 16 лет стала супругой короля Греции Георга I (1845–1913). Ее муж, представитель Датской королевской династии, в 1863 году избран на греческий престол после свержения не ужившегося со своими подданными короля Оттона I из Баварской династии Виттельсбахов.

В выборах участвовали и великие князья из Дома Романовых, так что, когда результаты выборов обнародовали, выяснилось, что принц Георг занял лишь 18-е место. Однако стратегическое значение Греции было слишком велико, и чтобы не обострять противоречия, великие державы постарались одного за другим отговорить более влиятельных кандидатов, остановившись на относительно нейтральной фигуре представителя Датского королевского дома.

Король Греции Георг I с супругой великой княжной Ольгой Константиновной

Тот факт, что супругой нового греческого монарха стала представительница Дома Романовых, объективно можно было расценить как фактор, работающий в пользу усиления позиции России на Балканах. И действительно, если не на политическом, то на личностном уровне отношения между Петербургом и Афинами имели отпечаток особой семейной доверительности.

Новая королева Греции, пылкая поклонница творчества М.Ю. Лермонтова, прибыв на землю Древней Эллады, постаралась проникнуться ее традициями и культурой, и конечно, занималась благотворительностью. При этом она часто навещала родину, а в Греции всегда лучшим образом привечала русских моряков и, подобно своему отцу, увлекалась делами флота[278].

Ее старший сын Константин (1868–1923) считался германофилом и, вступив на престол в марте 1913 года (после гибели своего отца, убитого анархистом), действительно ориентировался прежде всего на Берлин и Вену.

Возможно, именно это обстоятельство и привело к тому, что Ольга Константиновна переехала в Россию, где жила вплоть до Февральской революции, выбрав в качестве резиденции фамильный дворец Константиновичей в Стрельне.

Вернувшись в 1917 году в Грецию, она стала свидетельницей отстранения сына от престола, возведения на трон внука Александра (1893–1920) и вступления страны в Первую мировую войну на стороне Антанты.

В период от кончины внука и до повторного восшествия на престол сына Константина (с 25 октября по 15 декабря 1920 г.) Ольга Константиновна выполняла обязанности регентши. Однако Константин находился у власти всего два года и был вынужден отречься от престола после поражения в войне с Грецией в пользу своего сына Георга II (1890–1947). Но и его в 1924 году отстранили от власти в связи с ликвидацией в Греции монархии и переходом к республике (позже он вторично занимал престол в 1935–1947 гг.).

Представителям правящей династии оставалось эмигрировать. Ольга Константиновна скончалась во Флоренции и там же похоронена в крипте православной церкви Рождества Христова и Николая Чудотворца.

Великая княжна Вера Константиновна

Младшая дочь генерал-адмирала Вера Константиновна (1854–1912) в семилетнем возрасте переехала вместе с семьей в Варшаву, поскольку ее отец стал наместником Царства Польского. Когда у девочки выявились признаки нервного расстройства, родители решили отдать ее на воспитание к тетке – королеве Вюртемберга Ольге Николаевне, где, как резонно считалось, обстановка была более спокойной по сравнению с Польшей или Россией, а врачи были известны своей высокой квалификацией.

Фактически король и королева взяли на себя обязанности родителей девочки, так что именно их постоянная забота и опека позволили ей пойти на поправку.

Приступы неконтролируемого гнева и другие признаки нервного расстройства исчезли у Веры к 12 годам, и она стала вполне благовоспитанной барышней, причем чувствующей Германию своей родиной в большей степени, чем Россию. Надо полагать, по этой причине в супруги ей подобрали представителя Силезской ветви Вюртембергов – принца Евгения (1846–1877).

На пышно отпразднованной в Штутгарте свадьбе (4 мая 1874 г.) присутствовал и российский император Александр II, который, будучи знатоком женской красоты и не считая невесту привлекательной, заметил, что «не завидует ее молодому мужу».

В браке родились сын Карл-Евгений (умерший в младенчестве) и две дочери – близнецы Эльза и Ольга, но в 1876 году принц, командовавший полком в Дюссельдорфе, неожиданно для всех умер. Причиной кончины называли последствия падения с лошади, но, вероятно, подлинной причиной стало ранение, полученное на дуэли.

Вежливо отказавшись вернуться в Россию, она осталась в Вюртемберге, где вполне комфортно чувствовала себя под опекой королевской четы, периодически навещала Россию или гостила у своей сестры королевы Греции.

На вилле в окрестностях Штутгарта ее часто навещали деятели культуры и искусства. Сама она писала стихи и оказывала покровительство примерно трем десяткам благотворительных организаций, включая дом для слепых, благотворительный институт и женский приют[279]. Дочь Эльза была помолвлена с британским принцем Альфредом (сыном герцога Эдинбургского и великой княжны Марии Александровны), но, когда тот расторг помолвку, вышла замуж за брата королевы Вюртемберга Шарлотты принца Альберта Шаумбург-Липпе. Ее бывший жених вскоре совершил самоубийство.

Другая дочь Ольга вышла замуж за родного брата мужа своей сестры принца Максимилиана.

Будучи германофилкой, Вера Константиновна за три года до смерти перешла в лютеранство, что стало одним из немногих случаев подобного рода в семействе Романовых и не встретило одобрения у ее родственников.

Глубоко православным человеком был брат Веры Константиновны Дмитрий (1860–1919).

По складу характера он больше тяготел к искусству, а не к военному делу, любил литературу и музыку, сам играл на скрипке. Правда, он любил лошадей, и отец, сначала желавший направить его по военно-морской части, в конце концов определил его в кавалерию.

Получив должность командира Конно-гренадерского полка, он обращал особое внимание на качество конского состава и многое сделал для развития российского коннозаводства, организовав под Полтавой собственный завод для разведения рысаков орлово-ростопчинской породы.

В Первой мировой войне он не участвовал из-за близорукости, занимаясь подготовкой резервных кавалерийских частей.

После Октябрьской революции арестован, посажен в Петропавловскую крепость и расстрелян вместе с великими князьями Павлом Александровичем, Николаем Михайловичем и Георгием Михайловичем. Их казнили как заложников в ответ на убийство в Берлине лидеров германской социал-демократии Карла Либкнехта и Розы Люксембург, хотя можно быть уверенным, что гибель российских великих князей не произвела на немецких военных никакого впечатления[280].

Великий князь Дмитрий Константинович

Великий князь Вячеслав Константинович

Сообщение о расстреле представителей Дома Романовых опубликовали 31 января 1919 года в «Петроградской правде», а точное место их погребения осталось неизвестным.

Слывя женоненавистником, Дмитрий Константинович так и не создал собственной семьи. В 1981 году Русская православная церковь за границей причислила его к сонму новомучеников российских.

Еще один сын генерал-адмирала Константина Николаевича Вячеслав (1862–1879) не дожил до революции, умерев в молодом возрасте от менингита. В семье он был младшим ребенком и, разумеется, общим любимцем, кончина которого сильно потрясла его близких.

Среди сыновей генерал-адмирала самой большой известностью пользовался второй из сыновей Константин (18581915) – единственный из Романовых, обладавший явным и вполне самобытным литературным талантом. Но при определении будущего тяга к литературе не имела никакого значения, поскольку в любом случае его неизбежно ждала военная служба.

Словно поддразнивая своего отпрыска, отец постарался дать ему не просто разностороннее образование, но образование с сильно выраженным гуманитарным уклоном. Среди тех, кто участвовал в его воспитании, – известный историк С.М. Соловьев, писатели И.А. Гончаров и Ф.М. Достоевский, пианист Р. Кюндингер и виолончелист И.И. Зейферт.

Отец генерал-адмирал видел в сыне своего продолжателя, способного вырасти в руководителя флота, а потому главным воспитателем назначил капитана 1-го ранга А.И. Зеленого.

В 1874 и 1876 годах Константин-младший совершил плавания в Атлантику на фрегате «Светлана», после чего произведен в мичманы. Во время Русско-турецкой войны (1877–1878 гг.) на Дунае возле Силистрии лично руководил брандером, атаковавшим турецкий пароход, и награжден орденом Св. Георгия IV степени.

Однако морская служба не прельщала великого князя. В 1881 году, посетив во время плавания монастырь на Афоне, Константин Константинович в беседе с одним из старцев выразил желание постричься в монахи. Но, по словам самого великого князя, старец сказал, что «пока ждет меня иная служба, иные обязанности, а со временем, быть может, Господь благословит намерение. Дай Бог, чтобы сбылись слова святого старца».

Великий князь Константин Константинович

Из-за слабых легких великий князь перевелся в армию и в 1891 году, помимо производства в полковники, назначен командиром самого престижного лейб-гвардии Преображенского полка.

С 1900 года Константин Константинович в качестве Главного начальника возглавлял все Военно-учебные заведения империи. Юнкера и кадеты буквально души не чаяли в великом князе, который с большим вниманием относился к их нуждам и был настоящим образцом служения Отечеству. В одном из приказов он писал: «Закрытое заведение обязано, по мере нравственного роста своих воспитанников, постепенно поднимать в них сознание их человеческого достоинства и бережно устранять все то, что может унизить или оскорбить это достоинство. Только при этом условии воспитанники старших классов могут стать ТЕМ, чем они должны быть, – цветом и гордостью своих заведений, друзьями своих воспитателей и разумными направителями общественного мнения всей массы воспитанников в добрую сторону».

Из обнародованных в конце ХХ века записей великого князя стало известно о его гомосексуальных пристрастиях, с которыми он, человек православный, боролся, и боролся настолько успешно, что не давал никаких поводов для появления слухов, которые скомпрометировали бы не только его, но и весь Дом Романовых.

В 1907 году великий князь произведен в генералы от инфантерии, а в 1911 году назначен присутствующим в Правительствующем Сенате, что, с учетом возраста, означало почетную отставку[281]. Безукоризненно исполняя все эти годы свои армейские обязанности, великий князь параллельно вел другую жизнь – интеллектуала, мецената, ученого, литератора.

С 1889 года он – президент Императорской Академии наук и учредил при Отделении русского языка и словесности Разряд изящной словесности, по которому в почетные академики избирались известные писатели: В.Г. Короленко и А.П. Чехов (1900 г.), А.В. Сухово-Кобылин (1902 г.), И.А. Бунин (1909 г.) и др.

Он покровительствовал ученым-зоологам, археологам, антропологам, этнографам, астрономам, историкам. Помогал паломникам по святым местам, организовывал полярные экспедиции, сохранял подмосковные дворянские гнезда и стал своего рода первооснователем «Золотого кольца» как туристического маршрута. Еще современники ценили его как литератора, поскольку все знали, что стихотворения, подписанные инициалами «К. Р.», означают «Константин Романов».

Помимо неплохих лирических произведений перевел на русский язык трагедию Ф. Шиллера, историческую хронику Шекспира «Генрих IV» и написал пьесу на евангельский сюжет «Царь Иудейский».

Начало Первой мировой войны застало его в Германии, где он отдыхал вместе с женой и младшими детьми. Какие-то джентльменские правила, особенно когда речь шла о родственниках, еще соблюдались, и Романовы смогли благополучно вернуться на родину.

Однако война все же настигла великого князя. Гибель на фронте сына Олега стала для Константина Константиновича тяжелым потрясением и дала смертельной толчок, сведший его в могилу.

Супруга К. Р. урожденная Елизавета Августа Мария Агнесса Саксен-Альтенбургская (1865–1927), получившая имя Елизавета Маврикиевна, – правнучка великой княгини Елены Павловны по своему отцу – принцу Морицу Саксен-Альтен-бургскому (1829–1907). Ее родитель считался наследником Саксен-Альтенбургского престола, но умер за год до старшего брата, передав права своему сыну Эрнсту (1871–1955) – последнему правящему герцогу Саксен-Альтенбурга.

Таким образом, своему супругу Елизавета Маврикиевна приходилась троюродной племянницей, что, впрочем, довольно часто встречалось в истории Дома Романовых.

Замуж в 1884 году она вышла по большой любви, будучи в значительной степени покорена посвященными ей стихами. Романовы доброжелательно приняли новую родственницу, хотя до конца дней она так и осталась лютеранкой.

Княгиня Елизавета Маврикиев

Сам Константин Константинович, впрочем, не считал ее человеком духовно близким и с горечью писал в своем дневнике: «Со мной у нее редко бывают настоящие разговоры. Она обыкновенно рассказывает мне общие места. Надо много терпения. Она считает меня гораздо выше себя и удивляется моей доверчивости. В ней есть общая Альтенбургскому семейству подозрительность, безграничная боязливость, пустота и приверженность к новостям, не стоящим никакого внимания. Переделаю ли я ее на свой лад когда-нибудь? Часто мною овладевает тоска».

Тем не менее в целом в глазах окружающих брак выглядел вполне счастливым и удачным.

Смерть сына, а затем и мужа нанесли первые удары по ее душевному спокойствию и материальному благополучию. Революционные потрясения вынудили Елизавету Маврикиевну покинуть Россию, эмигрировав вместе с младшими детьми и двумя внуками через Швецию, Швейцарию, Бельгию в свою родную Германию, где она и провела свои последние годы вместе с дочерью Верой.

Старший из ее сыновей Иоанн (1886–1918) был любимцем родителей. В день двадцатилетия отец характеризовал его как идеального ребенка: «Благочестивый, любящий, вежливый, скромный, немного разиня, не обладающий даром слова, несообразительный, но вовсе не глупый и бесконечно добрый».

Окончив Первый кадетский корпус и Николаевское кавалерийское училище, Иоанн проходил службу в лейб-гвардии Конном полку, выполняя обязанности флигель-адъютанта императора. В то же время он думал постричься в монахи и пойти по духовной стезе, но этим планам помешала его влюбленность в дочь короля Сербии принцессу Елену (1884–1962), родившую ему двоих детей – Всеволода (1914–1973) и Екатерину (1915–2007). Как и его брат, Иоанн храбро сражался на фронте, остался в живых и после Октябрьского переворота вернулся в столицу. В марте 1918 года вместе с Константином и Игорем высланы под надзор в Вятку, затем – в Екатеринбург и в мае – в Алапаевск, где братьев убили вместе с великой княгиней Елизаветой Федоровной. По некоторым данным, еще живыми их сбросили в шахту, и, умирая, они пели церковные гимны.

Князь Иоанн Константинович с супругой Еленой Сербской

Трагические обстоятельства гибели Константиновичей таковы, что впоследствии они оказались причислены к сонму новомученников российских. Кроме того, по непроверенным данным, незадолго до смерти Иоанн был рукоположен в диаконы и священники.

Более счастливо сложилась судьба его брата Гавриила (18871955). Рассказывая о своем детстве, он писал: «Отец был с нами строг, и мы его боялись. „Не могу“ или „не хочу“ не должны были для нас существовать. Но отец развивал в нас и самостоятельность: мы должны были делать все сами, игрушки держать в порядке, сами их класть на место. Отец терпеть не мог, когда в русскую речь вставляли иностранные слова, он желал, чтобы первым нашим языком был русский. Поэтому и няни у нас были русские, и все у нас было по-русски»[282].

Как и старший брат Иоанн, он окончил Николаевское кавалерийское училище флигель-адъютантом императора, в 1910 году лечился в Швейцарии. По возвращении решил получить высшее образование в Царскосельском Александровском лицее, став первым членом императорской семьи, окончившим это учебное заведение.

В 1913 году совершил насыщенную поездку по Европе, в ходе которой виделся с Папой Римским Пием Х и германским императором Вильгельмом II. Первую мировую войну встретил в рядах лейб-гвардии Гусарского полка. В одном из боев сумел вывести вверенную ему часть из окружения.

После гибели брата Олега отозвали в Петроград, где он окончил Академию Генерального штаба. Однако применить новые военные знания Гавриил Константинович так и не смог, поскольку сразу после Февральской революции был уволен из армии в чине полковника.

Еще в 1912 году, вопреки запрету Николая II, тайно обручился с балериной Мариинского театра Антониной Рафаиловной Нестеровской (Ниной), но официально брак зарегистрировали только в марте 1917 года, когда мнение Николая II уже не имело никакого значения.

Князь Гавриил Константинович

Благодаря знакомству с А.М. Горьким жена смогла получить разрешение на выезд вместе с больным супругом в Германию, что стало спасением для великого князя[283].

С 1920 года супруги обосновались в Париже, где жили в основном на доходы от основанного Ниной дома мод.

Дочь К. Р. Татьяна (1890–1979) вошла в историю семьи Романовых тем, что, полюбив офицера лейб-гвардии Кавалергардского полка князя Константина Александровича Багратиона-Мухранского (1889–1915), смогла настоять на браке с женихом, которого ей не считали ровней. Результатом этого принятого на семейном совете решения стал изданный в 1912 году императором указ о разрешении подобных неравных браков для князей и княжон императорской крови, при условии, что их дети исключаются из числа лиц, имеющих право претендовать на престол.

Этому решению предшествовало изгнание князя Багратиона из Петербурга и нервная болезнь Татьяны Константиновны. Драматизму коллизии придавал тот факт, что потенциальный жених принадлежал к царской династии, некогда правившей Грузией, хотя в России и считался «обычным» князем.

После того как влюбленные соединились, судьба отпустила им чуть более двух лет счастливой жизни, поскольку осенью 1914 года Багратион-Мухранский отправился на фронт, где и погиб, лично возглавив штыковую атаку. Посмертно награжден орденом Св. Георгия IV степени. В этом браке появились на свет сын Теймураз (1912–1992) и дочь Наталья (19141984), ставшая впоследствии женой британского политика и переводчика Чарльза Хепбёрн-Джонстона (1912–1996). Тот факт, что формально она не принадлежала к семье Романовых, помог Татьяне Константиновне благополучно покинуть Петроград и переехать вместе с детьми в Киев. Затем они перебрались в Румынию, а потом – в Швейцарию. В пути ее охранял бывший адъютант Дмитрия Константиновича полковник Александр Васильевич Короченцов (1877–1922), за которого она и вышла замуж. Однако уже через несколько месяцев после свадьбы супруг умер от дифтерита, после чего Татьяна Константиновна постриглась в монахини, приняв имя Тамара (так звали грузинскую царицу, потомком которой являлся ее первый супруг). Свою жизнь она окончила настоятельницей Елеонского монастыря в Иерусалиме.

Полный тезка своего отца князь императорской крови Константин Константинович (1890–1918) разделил трагическую судьбу своих братьев Иоанна и Игоря.

Княжна Татьяна Константиновна с супругом князем Константином Александровичем Багратион-Мухранским

Выпускник самого престижного учебного заведения империи Пажеского корпуса, в 1910 году начал службу в лейб-гвардии Измайловском полку. За отвагу, проявленную на фронте, награжден орденом Св. Георгия IV степени и Георгиевским оружием. После революции сослан в Алапаевск, где и погиб от рук местных большевиков – вероятно, оглушен ударом обуха топора и сброшен еще живым в шахту. Так же, как и братья, причислен к сонму новомучеников российских.

Князь Олег Константинович (1892–1914) стал вторым после Сергея Максимилиановича Романовского представителем царской семьи, погибшим на фронте и единственным окончившим свою жизнь в Первой мировой войне.

Еще в 1908 году вместе с родственниками он совершил путешествие по Волге и посетил во Владимире Успенский собор, где были похоронены останки погибшего в 1238 году на реке Сити великого князя Юрия Всеволодовича, а также его жены и детей, убитых при взятии города татаро-монголами.

Сопровождавший путешественников В.Т. Георгиевский вспоминал, что князь Олег долго молился возле их гробницы: «Среди полумрака древнего собора одинокая коленопреклоненная фигура Князя надолго врезалась мне в память… Я не хотел мешать его молитве. Отступив в глубь храма, я видел затем, как Олег Константинович подошел к гробнице великого князя Юрия Всеволодовича и еще раз склонился перед его мощами и надолго припал своей головой к рукам святого страдальца за землю русскую, как бы прося его благословения».

Князь Олег Константинович

Заочно окончив Полоцкий кадетский корпус, Олег Константинович позже учился в лицее, где увлекся творчеством А.С. Пушкина. По его инициативе выпущен первый том факсимильных рукописей поэта. Своему кумиру он посвятил ряд собственных произведений. Вероятно, как литератор великий князь мог бы составить достойную конкуренцию родителю, хотя практически все его творения так и остались неизданными.

О его политических пристрастиях косвенно можно судить по замыслу написания биографии собственного деда – реформатора Константина Николаевича.

Первую мировую войну он встретил в звании корнета лейб-гвардии Гусарского полка. На фронт он отправлялся, уже будучи помолвлен с княжной императорской крови Надеждой Петровной, дочерью великого князя Петра Николаевича.

27 сентября (10 октября) 1914 года, командуя взводом, князь Олег был тяжело ранен близ деревни Пильвишки в районе Владиславова. В телеграмме Верховного Главнокомандующего сообщалось: «…при следовании застав нашей передовой кавалерии были атакованы и уничтожены германские разъезды. Частью немцы были изрублены, частью взяты в плен. Первым доскакал до неприятеля и врубился в него корнет Его Высочество Князь Олег Константинович». Однако в конце стычки один из раненых немецких кавалеристов, уже находясь на земле, выстрелил в князя и ранил его. 28 сентября (11 октября) его доставили в госпиталь в Вильно, где и прооперировали, в тот же день награжден орденом Св. Георгия IV степени «за мужество и храбрость, проявленные при атаке и уничтожении германских разведчиков, причем Его Высочество первым доскакал до неприятеля».

Князья Игорь, Иоанн и Олег Контантиновичи. 1914 г.

Узнав о награждении, Олег Константинович сказал: «Я так счастлив, так счастлив. Это нужно было. Это поднимет дух. В войсках произведет хорошее впечатление, когда узнают, что пролита кровь Царского Дома». Отец лично доставил ему орден, ранее принадлежавший великому князю Константину Николаевичу. Эту награду прикололи к рубашке умиравшего князя, который в тот же вечер скончался[284].

Его похоронили в имении Осташево Московской губернии в специально возведенном храме-усыпальнице, разоренном после революции.

Князь Георгий Константинович

Княжна Вера Константиновна и Вильгельм Вюртембергский

Еще один из убитых в Алапаевске – князь Игорь Константинович (1894–1918), выпускник Пажеского корпуса, во время Первой мировой войны служил в том же лейб-гвардии Гусарском полку, что и его брат Олег. За отвагу в боях награжден орденами Св. Анны IV степени с надписью «За храбрость» и Cb. Станислава III степени с мечами и бантом. Из-за воспаления легких в октябре 1915 года его отправили в Петроград, а затем отчислили со строевой службы. Погибнув от рук большевиков вместе с братьями, был причислен к сонму новомучеников российских.

Георгий Константинович (1903–1938) не попал на фронт по возрасту и после революции сумел покинуть Россию вместе с матерью. Жил в Бельгии, Швейцарии, Великобритании и Соединенных Штатах. Скончался в Нью-Йорке после неудачной операции по удалению аппендицита. Женат не был и детей не оставил.

И наконец, младшая из детей К. Р. княжна Вера Константиновна (1906–2001) покинула Россию в 12-летнем возрасте вместе с матерью и братом Георгием. Благополучно вписавшись в немецкое общество, она без проблем пережила период Третьего Рейха, а после его падения вместе с другими беженцами перебралась в английскую зону оккупации. Возглавляя с 1936 года созданное еще до революции русской православной диаспорой Свято-Князь-Владимирское братство, она в 1945 году стала сотрудницей британского Красного Креста, посвятив себя заботе о лицах, пострадавших от боевых действий.

Позже переехала в Соединенные Штаты и стала почетным председателем «Объединения Дома Романовых». Ни семьи, ни детей не имела, скончавшись в доме для престарелых.

Сын и полный тезка своего отца великий князь Николай Николаевич-младший (1856–1929) в значительной степени повторил и судьбу своего родителя, также поднявшись на высшие ступени военной иерархии и став главнокомандующим действующей армии.

Можно сказать, что репутация Николая Николаевича-старшего обрекла сына на военную карьеру. Младший тоже участвовал в войне с турками, состоя при своем отце в должности офицера по особым поручениям.

В 1884 году он становится командиром лейб-гвардии Гусарского полка, далее спокойно поднимаясь по ступеням военной иерархии и не выходя за пределы столичного округа.

Будучи всего месяц командиром кавалерийской бригады, великий князь с декабря 1890 года уже командовал всей 2-й гвардейской кавалерийской дивизией, а с 1895 года – являлся генерал-инспектором кавалерии.

Великий князь Николай Николаевич-младший

В июне 1905 года, когда сокрушительное поражение в войне с Японией стало уже для всех очевидно, а революция находилась на подъеме, Николай Николаевич продавил решение о создании специального координирующего опыта – Совета Государственной обороны, который сам же и возглавил. В самый критический для самодержавия момент, в разгар Всеобщей политической стачки, великого князя назначили на узловой пост главнокомандующего гвардией и войсками Петербургского военного округа.

Так сугубо военный человек стал еще и политической фигурой. Будучи консерватором, пользовался популярностью в обществе, которое пыталось разглядеть в нем черты либерала. Например, после того как 17 октября 1905 года подписали Манифест о создании выборного законодательного органа, пошли слухи, будто император согласился на эту реформу только после того, как Николай Николаевич пригрозил в противном случае застрелиться[285]. Нося звание генерала от кавалерии, но не имея практически боевого опыта, великий князь во многом благодаря происхождению являлся самым авторитетным военачальником русской армии. С началом Первой мировой войны именно его и назначили главнокомандующим русской армии. С его именем связаны блестящие победы над Австрией, смазанные, однако, неудачами на германском фронте. Тем не менее, даже несмотря на поражения, авторитет великого князя оставался достаточно высоким. Показательно, что за победы над австрийцами он награжден орденом Св. Георгия III степени, за взятие Перемышля – орденом Св. Георгия II степени, а «За освобождение Червонной Руси» – Георгиевской саблей, украшенной бриллиантами.

В полной мере авторитет великого князя не подорвали даже катастрофические события, вызванные Горлицким прорывом (май-июнь 1915 г.), вину за которые общественное мнение возлагало на его окружение.

Однако император все же снял его с высокого поста, сам возложив на себя обязанности главнокомандующего. Многие связывали это с влиянием ненавидевшего его Григория Распутина, которого Николай Николаевич пообещал повесить, если он только вздумает появиться в Ставке или хотя бы подконтрольной военным властям прифронтовой зоне.

В качестве компенсации экс-главнокомандующего назначили наместником на Кавказе, где его имя, хотя и без особых оснований, оказалось связано с блестящими победами над турками.

Анастасия (Стана) Петрович-Негош

Возможно, окажись Николай Николаевич в феврале 1917 года в Петрограде, события могли бы развернуться по-иному. Великий князь Александр Михайлович писал в своих мемуарах: «Мой двоюродный брат Великий Князь Николай Николаевич был превосходным строевым офицером. Не было равного ему в искусстве поддерживать строевую дисциплину, обучать солдат и готовить военные смотры. Тот, кому случалось присутствовать на парадах Петербургского гарнизона, имел возможность видеть безукоризненное исполнение воинских уставов в совершенстве вымуштрованной массой войск: каждая рота одета строго по форме, каждая пуговица на своем месте, каждое движение радовало сердце убежденных фронтовиков. Если бы Великий Князь Николай Николаевич оставался бы на посту Командующего войсками гвардии и Петроградского Военного Округа до февраля 1917 года, он всецело оправдал бы все ожидания и сумел бы предупредить февральский солдатский бунт»[286].

Однако судьба по-своему распорядилась великим князем. Он находился в Батуми, где встречался с командующим Черноморским флотом адмиралом А.В. Колчаком. В конце марта великий князь прибыл в Ставку в Могилев, вероятно, рассчитывая, что сможет явочным порядком занять пост Верховного Главнокомандующего, однако глава Временного правительства Г.Е. Львов оповестил его, что данный пост предназначен генералу М.В. Алексееву.

Проанализировав соотношение сил, Николай Николаевич отказался от дальнейшей борьбы и отбыл в крымское именье Дюльбер, принадлежавшее его брату Петру.

В этом имении он жил, никого не принимая, и в период первого установления Советской власти в Крыму, и при немцах, которые галантно позволили ему сформировать собственную русскую охрану.

В марте 1919 года, в преддверии нового вступления Красной армии в Крым, Николай Николаевич вместе с другими Романовыми покинул родину на британском крейсере «Мальборо».

Первые три года он прожил в Италии в качестве гостя своего родственника (свояка) короля Виктора Эммануила III (1869–1947), затем переехал во Францию и вместе с братом Петром проживал на вилле «Тенар» в Антибе.

В отличие от других Романовых, он пытался бороться с большевиками, приняв руководство созданным из бывших белогвардейцев Российским Общевоинским союзом (РОВС).

Авторитет Николая Николаевича был столь высок, что значительная часть эмиграции именно его воспринимала как неформального главу рода Романовых. Впрочем, великий князь не декларировал своих претензий на этот счет, хотя и не признавал претензий великого князя Кирилла Владимировича на императорский титул.

Последние месяцы жизни прожил на той же ранее арендованной им вилле «Тенар», где и скончался. Похоронили его в церкви Святого Михаила Архангела в Канне.

В 2015 году останки Николая Николаевича и его супруги перезахоронили в Москве в часовне Спаса Преображения на Братском кладбище.

Жена великого князя дочь короля Черногории Николая I Анастасия (Стана) Петрович-Негош (18681935), по мнению современников, сыграла в судьбе России трагическую роль тем, что представила к императорскому двору Григория Распутина. Горячая балканская кровь наложила особый отпечаток на ее характер. Оправданием же ей может служить лишь то обстоятельство, что в своих действиях она руководствовалась импульсами, а не своекорыстными расчетами.

Из иностранных принцесс, породнившихся с Домом Романовых, она первая, принадлежавшая к славянской правящей династии.

Подобно трем своим сестрам (Елене, Милице и Марии), Анастасия воспитывалась в Петербургском Смольном институте. В 1885 году ее 16-летняя сестра Мария скончалась, что стало для девушки большим потрясением. Спустя четыре года она вышла замуж за подобранного отцом жениха герцога Георгия Максимилиановича Лейхтенбергского, но семейная жизнь не сложилась, хотя в браке и появились двое детей, Сергей (1890–1974) и Елена (1892–1971)[287].

Николай II и Александра Федоровна сердечно относились к своей родственнице, во всяком случае, не стали противодействовать ее разводу и новому браку с Николаем Николаевичем (1907 г.). Брак был заключен в Ялте, причем невесте было 40 лет, а жениху на десять лет больше.

До определенного момента Стана и ее сестра Милица даже могли считаться подругами достаточно замкнутой императрицы Александры Федоровны и действительно представили ей Григория Распутина, которого, в свою очередь, приметили, будучи особами, склонными к мистике и оккультизму.

В дальнейшем они объявили Распутину своего рода «войну», в которой оказались в заведомо проигрышном положении, тем более что в российском обществе к ним относились недоброжелательно, называя их «черногоркой № 1» и «черногоркой № 2», «галками» и «черногорскими пауками». С.Ю. Витте, хотя и без особой конкретики, обвинял их в «бедах России» и жаловался, что «эти особы крепко присосались к русским деньгам».

Справедливости ради надо сказать, что Стана отметилась на ниве благотворительности, состоя на протяжении многих лет покровительницей «Школы Петра Георгиевича Ольденбургского», в которой получали общее и профессиональное образование девочки из небогатых семей.

Своему второму супругу она оставалась верной спутницей до конца жизни.

Брат Верховного Главнокомандующего русской армии Петр Николаевич (1864–1931) также был в буквальном смысле обречен двигаться по военно-инженерной линии и уже сразу после рождения получил звание шефа Гренадерского саперного батальона. Однако, заболев туберкулезом, он на долгое время оставил армейскую службу, хотя формально и продолжал на ней числиться.

Очередные звания ему, впрочем, присваивались, и к началу Первой мировой войны он занимал должность генерал-инспектора инженерных войск, сделав немало полезного по этой линии.

Великий князь Петр Николаевич

Милица Петрович-Негош

Душой Петр Николаевич тяготел к живописи и архитектуре, проявляя особый интерес к церковному зодчеству. Так, по его проекту строился храм-памятник русским воинам, павшим в Мукденском сражении. Им же набросаны эскизы собора Святого Николая в Киеве и собственного крымского дворца Дюльбер, воплощенные до стадии архитектурных проектов, соответственно, архитекторами Владимиром Николаевичем Николаевым (1847–1911) и Николаем Петровичем Красновым (1864–1939).

Любопытно, что именно во дворце Дюльбер, который великий князь Александр Михайлович сравнивал с замком Синей бороды, находившиеся в Крыму Романовы укрывались зимой 1917–1918 года[288].

Можно сказать, что всю жизнь Петр прожил в тени своего брата Николая, что нашло отражение и в семейной сфере.

В 1889 году он женился на дочери черногорского князя Николая I Негоша Милице (1866–1951), родившей ему четырех детей: Марину (1892–1981), Романа (1896–1978), Надежду (1898–1988) и умершую в младенчестве Софью (1898).

Естественно, именно в доме Петра Николаевича и Милицы Николай Николаевич и познакомился со своей будущей супругой Станой.

Милица по сравнению с сестрой была, пожалуй, даже ближе к семье Николай II, и будучи на два года старше ее по возрасту, играла роль лидера. Побывав в 1900 году в Париже и получив звание почетного доктора алхимии, она пригласила в Россию мага и целителя доктора Филиппа (1849–1905), который, однако, не смог закрепиться при дворе российского императора.

Это удалось Распутину, который с 1909 года стал злейшим врагом черногорок и двух Николаевичей. Хотя позиция великого князя Петра Николаевича никого особенно не интересовала.

Можно сказать, что именно благодаря Милице и Стане великие князья Николаевичи не испытывали в эмиграции особых финансовых затруднений, пользуясь поддержкой короля Италии Виктора Эммануила III, который был женат на их сестре Елене (1873–1952). После кончины супруга она переехала вместе с сыном Романом в Италию, но, не ужившись с режимом Муссолини, позже предпочла переехать в Египет. Скончалась Милица Николаевна в Александрии, но похоронена вместе с мужем в церкви Михаила Архангела в Каннах.

Дети младшего из братьев Александра II великого князя Михаила Николаевича не затерялись на фоне своих кузенов Константиновичей и Николаевичей, также отметившись и на военной, и на просветительской ниве.

Великий князь Николай Михайлович (1859–1919) оставил заметный след в исторической науке и при этом имел репутацию самого либерального представителя правящего семейства.

Отбиться от намерения родителей направить его по военной стезе оказалось совершенно невозможно, и, получив хорошее домашнее образование, в 1875 году он получил первое офицерское звание. В 1877–1878 годах участвовал в войне с турками, находясь при штабе своего родителя – наместника на Кавказе. В октябре 1877 года за участие в битве на Аладжинских высотах награжден орденом Св. Георгия IV степени. В 1885 году Николай Михайлович окончил Николаевскую академию Генерального штаба, после чего служил в лейб-гвардии Кавалергардском полку. Командовал 16-м Мингрельским полком, а с 1897 года – Кавказской гренадерской дивизией.

Великий князь Николай Михайлович

В 1903 году, выйдя в отставку в звании генерал-лейтенанта, великий князь получил возможность целиком погрузиться в свое любимое занятие – изучение истории.

Являясь председателем Русского исторического общества, он также возглавлял Императорское Русское географическое общество и Общество защиты и сохранения памятников искусства и старины.

Профессионально работая в российских и французских архивах, он написал ряд работ, посвященных главным образом эпохе Александра I. Среди них биографии графа Павла Александровича Строганова (1903) и императрицы Елизаветы Алексеевны (1909), семитомник «Дипломатические сношения России и Франции. 1808–1812» (1905–1914), а также знаменитый пятитомник «Русские портреты XVIII и XIX столетий» (1905–1909).

Возможность оказывать поддержку собратьям-ученым объяснялась наличием у великого князя огромной недвижимости, список которой включал Ново-Михайловский дворец на Дворцовой набережной в Петербурге, дачу Михайловка под Петергофом, имения в Екатеринославской, Херсонской и Таврической губерниях, а также имение Боржоми в Тифлисской губернии.

Довольно заметный вклад Николай Михайлович внес и в энтомологию, сам он открыл шесть новых видов и подвидов бабочек, а свою коллекцию насекомых, содержащую более 110 тысяч экземпляров, подарил Зоологическому музею.

Имея в виду его либеральные взгляды, родственники называли Николая Михайловича Филиппом Эгалите. Так именовал себя герцог Луи-Филипп Орлеанский (1747–1793), пылкий сторонник Великой Французской революции, принадлежавший к Королевскому дому Бурбонов. В конце концов его казнили революционеры, хотя в загробном мире он мог утешаться тем, что его сын Луи-Филипп (1773–1850) стал-таки королем Франции именно благодаря поддержке либералов, или, точнее, стоявшей за ними буржуазии[289].

У Николая Михайловича, слывшего женоненавистником и подозреваемого в гомосексуализме, детей не было, да и Россия в феврале 1917 года окончательно свернула с монархической дороги.

Великий князь, принявший Февральскую революцию с восторгом, быстро разочаровался во Временном правительстве, а при большевиках в апреле 1918 года вместе со своим братом Георгием был выслан в Вологду, где часто общался с переехавшими туда дипломатами из стран Антанты.

Возможно, это стало одной из причин их ареста и отправки в Петроград, где их посадили в Петропавловскую крепость. Несмотря на заступничество А.М. Горького, Ленин утвердил вынесенный чекистами смертный приговор, бросив реплику о том, что «революция не нуждается в историках».

Великий князь Георгий Михайлович

Николая Михайловича расстреляли в Петропавловской крепости вместе с братом Георгием, а также двоюродными братьями Павлом Александровичем и Дмитрием Константиновичем[290].

Единственная дочь Михаила Николаевича Анастасия (1860–1922) с детства была окружена заботой своих братьев. В 18 лет ей подыскали супруга – Фридриха Франца III Мекленбург-Шверинского (1851–1897), представлявшего немецкую княжескую династию, впервые породнившуюся с Романовыми еще во времена Петра I. По линии Павла I герцог приходился княжне троюродным племянником, однако невесту смущало не столько это родство, сколько болезненность жениха и вызванная экземой сыпь на его лице. Тем не менее брак все-таки состоялся. Как писал провожавший ее за границу брат великий князь Александр Михайлович: «Прозвучал сигнал к отходу поезда, и мы потеряли нашу Анастасию из вида. Моя мать разрыдалась, отец нервно перебирал в руках свои перчатки… Бессердечный закон, вынуждавший членов Российского императорского дома вступать в брак с представителями иностранных владетельных домов, забрал из нашей семьи свою первую жертву».

Великая княжна Анастасия Михайловна

Новая родина – Шверин – не глянулась Анастасии, и, ссылаясь на слабое здоровье мужа, она настояла на том, чтобы супруги жили преимущественно в Италии и Франции. Однако в 1883 году, после смерти свекра, муж стал правящим герцогом и по роду служебных обязанностей большую часть времени должен был проводить в Шверине. Анастасия, напротив, предпочла поселиться в Каннах, где жила вместе с детьми в большом и роскошном дворце, построенном для нее супругом.

В 1897 году герцог Фридрих Франц скончался при сомнительных обстоятельствах. Согласно официальной версии, во время прогулки, переходя по садовому мостику, он закашлялся в приступе астмы и упал в воду, по неофициальной – утопился.

Для Анастасии Михайловны случившееся не стало большим потрясением. От связи с собственным секретарем Владимиром Александровичем Пальтовым (1874–1944) в декабре 1902 года у нее родился сын Алексис Луи (1902–1976), которому датский король Кристиан IX дал титул графа де Вендена. Данная любезность объяснялась тем, что дочь Анастасии Михайловны Александрина (1879–1952) вышла замуж за его сына – будущего Кристиана Х (1870–1947)[291].

Великий князь Михаил Михайлович

Другая дочь Цецилия (1886–1954) стала супругой кронпринца Прусского Вильгельма (1882–1951) – сына и наследника германского императора Вильгельма II. Единственный законный сын Фридрих Франц IV (1882–1945) стал последним правящим герцогом Мекленбург-Шверинским и в 1918 году отрекся от престола.

Не испытывая никаких финансовых трудностей, Анастасия Михайловна много путешествовала, а во время Первой мировой войны поселилась в нейтральной Швейцарии.

Последние годы своей жизни она провела в

Париже, где имела широкие знакомства среди эмигрантов и некоторым из них оказывала материальную помощь.

Следующий по возрасту сын Михаила Николаевича, названный в честь родителя Михаилом (1861–1929) и прозванный родственниками Миш-Мишем, отличался живым, общительным характером и был любимцем светского общества.

Службу проходил в рядах лейб-гвардии Егерского полка, но проводил значительную часть времени в заграничных путешествиях, во время одного из которых вступил в брак с Софьей Николаевной (1868–1927) – старшей дочерью принца Николая Вильгельма Нассауского (1832–1905) и графини Натальи фон Меренберг (дочери А.С. Пушкина (1836–1913)).

Брак стал морганатическим, поскольку морганатическим был и брак родителей невесты, при том что родственники вели общую родословную от герцога Фридриха Евгения Вюртембергского (1732–1797).

Александр III настолько разгневался случившимся, что супругам пришлось поселиться в Англии. Николай II в 1902 году брак все-таки признал, но возвращаться на родину не позволил. Михаил Михайлович подал соответствующую просьбу с началом Первой мировой войны, но ответа не получил.

Миш-Миш, впрочем, сумел послужить Родине в качестве секретаря российского военного агента в Великобритании Николая Сергеевича Ермолова (1853–1924).

После окончания войны речи о возвращении в Россию, разумеется, не было. Впрочем, особых финансовых проблем супруги не испытывали. В браке у них родились две дочери – Анастасия (1892–1977) и Надежда (1896–1963), а также сын Михаил (1898–1959).

Стоит отметить, что Михаил Михайлович оставил след в литературе, опубликовав в 1908 году посвященный жене роман «Не унывай» с критикой жестких правил заключения браков между высокопоставленными особами[292].

Великий князь Георгий Михайлович (1863–1919), как, впрочем, и другие дети, появился на свет в Тифлисе, когда его отец был кавказским наместником, а свое имя получил в память о Грузии, покровителем которой считается Георгий Победоносец.

Армейскую карьеру делал в Конноартиллерийской бригаде, затем – в лейб-гвардии Уланском полку, но из-за больной ноги оставил службу в кавалерии.

Надо полагать, сам Георгий Михайлович был доволен таким оборотом событий, поскольку, подобно своему брату Николаю, больше тяготел к гуманитарной сфере, хотя и не столько к истории как таковой, сколько к искусству.

С 1895 года и до самой революции служил управляющим Русского музея Императора Александра III, многое сделав для пополнения музейных коллекций. Великий князь приобрел известность главным образом как автор научных работ по нумизматике, передав в 1909 году собственную коллекцию в дар Русскому музею. Впрочем, поскольку сам он оставался распорядителем коллекции, практически все собрание монет через его жену вывезено за границу, где растеклось по частным коллекциям.

Великая княгиня Мария Георгиевна с 1-м супругом Георгием Михайловичем

Супругой великого князя стала Мария Георгиевна (1876–1940), дочь короля Греции Георга I и Ольги Константиновны Романовой. В браке на свет появились две дочери – Нина (19011974) и Ксения (1903–1965).

Во время Первой мировой войны Георгий Михайлович в качестве генерал-адъютанта находился при Ставке и периодически совершал инспекционные поездки по фронтам, составляя доклады на имя Верховного Главнокомандующего.

В особую заслугу ему можно поставить поездку в Японию в 1915–1916 годах, способствовавшую укреплению союзнических отношений между двумя странами.

Впрочем, в 1917 году все это оказалось ненужным.

В 1918 году Георгия Михайловича арестовали, заключили в Петропавловскую крепость и через несколько месяцев расстреляли вместе с братьями Николаем и Павлом Александровичами на основании «Приговора ВЧК к лицам бывшей императорской своры»[293].

Великий князь Александр Михайлович и великая княгиня Ксения Александровна

Пожалуй, самой яркой и одаренной личностью среди Михайловичей может считаться великий князь Александр (18661933), вошедший в историю как один из создателей российской авиации. Николаю II он приходился двоюродным дядей, но поскольку был всего на два года его старше, еще в детстве они стали друзьями; будущий российский самодержец называл его фамильярно и на грузинский манер – Сандро.

Прозвище косвенно указывало на место рождение князя, появившегося на свет, как было принято у Михайловичей, в Тифлисе. Учитывая, что с 1870-х годов, после «восстановления державных прав России на Черном море», военному флоту стало уделяться повышенное внимание, Александра Михайловича направили в Морское училище, по окончании которого (в 1885 г.) он получил звание мичмана и начал службу в рядах Гвардейского экипажа. Дважды князь отправлялся в дальние плавания: в 1886 году – в кругосветный вояж на корвете «Рында» и в 1890–1891 годах – в Индию на собственной яхте «Тамара». В 1892 году Александр Михайлович стал командиром миноносца «Ревель», а в следующем году совершил плавание в Северную Америку на торжества, посвященные юбилею открытия Колумбом Нового Света.

Вскоре по возвращении состоялся его брак с дочерью Александра III – Ксенией. Учитывая дружеские отношения, связывавшие Сандро с кузеном Ники (Николаем II), можно было предположить, что Александр Михайлович станет его ближайшим советником по военно-морским вопросам. Однако предложенная князем программа усиления флота на Тихом океане, составленная, исходя из тезиса о будущей войне с Японией, оказалась раскритикована его оппонентами, группировавшимися вокруг великого князя Алексея Александровича.

Дискуссия дала такую «искру», что Александру Михайловичу пришлось на некоторое время выйти в отставку.

Вернувшись на флот в 1898 году, он занимал второстепенные должности, получив, впрочем, в 35 лет звание контр-адмирала.

Очевидно, что Николай II пытался развести двух своих родственников-«флотоводцев», подыскав для Александра Михайловича самостоятельную сферу деятельности – руководство Главным управлением торгового мореплавания и портов.

В этом качестве он руководил еще и подконтрольным российскому правительству Добровольным флотом, часть судов которого предполагалось в случае боевых действий вооружить и использовать для рейдерских операций на морских коммуникациях противника.

Однако с началом войны против Японии из-за боязни дипломатических осложнений такие операции оказались свернуты, фактически так и не начавшись. Более того, возглавляемое им Главное управление ликвидировали, оно вошло в состав Министерства торговли и промышленности.

Александру Михайловичу остался лишь скромный удел в виде «Особого комитета по усилению военного флота на добровольные пожертвования». Однако печальный итог Русско-японской войны привел к устранению с политической арены его соперника – великого князя Алексея Александровича[294]. Александр Михайлович, оказавшись в положении Кассандры, которую не слушали, получил своего рода карт-бланш, приняв активное участие в возрождении российского флота, и к 1915 году получил звание адмирала.

Более того, часть средств, собранных возглавляемым им «Особым комитетом», он пустил на создание военной авиации, фактическим руководителем которой в годы Первой мировой войны он и являлся.

Во многом именно благодаря его усилиям Россия к началу боевых действий обладала самым многочисленным в мире авиапарком. Однако затем начала сказываться зависимость от иностранных производителей и технологий, что привело к утере лидирующих позиций. Ситуация стала выправляться только в 1916 году, когда создали первые истребительные соединения и к боевым вылетам приступила бомбардировочная Эскадра воздушных кораблей, оснащенная лучшими бомбардировщиками того периода легендарными «муромцами».

Александр Михайлович относился к либеральному крылу семейства Романовых, выступая как сторонник создания «ответственного министерства», опирающегося на поддержку основных легальных политических партий.

Однако его политическая позиция не имела никакого значения после Февральской революции, когда все представители царской семьи оказались уволены со своих должностей. Вне зависимости от степени их компетенции.

Удалившись в Крым, Александр Михайлович поселился в своем имении Ай-Тодор. Позже со своей семьей он присоединился к другим находившимся в имении Дюльбер Романовым, а главное – сумел договориться с командиром охранявшего их отряда революционных матросов Филиппом Львовичем Задорожным, которого знал по его службе в Севастопольской авиашколе.

В результате крымские Романовы не были убиты в период «красного террора» и смогли дождаться прихода сначала немцев, а затем и союзников по Антанте.

Великий князь Сергей Михайлович

Россию Александр Михайлович покинул вместе со старшим сыном в декабре 1918 года на борту британского судна, в тщетной надежде принять участие в Парижской мирной конференции. Однако его расчеты получить от англичан и французов дополнительную поддержку Белому делу не оправдались.

Поселившись во Франции, Александр Михайлович активно участвовал в жизни русской эмиграции, возглавляя в качестве почетного председателя Союз русских военных летчиков, Парижскую кают-компанию, Объединение чинов гвардейского экипажа, покровительствуя Обществу помощи детям русской эмиграции, Национальным организациям русских разведчиков (НОРР) и русских скаутов (НОРС).

Его книга воспоминаний является одним из интереснейших мемуарных источников по предреволюционной эпохе. Скончался Александр Михайлович в местечке Рокебрюне (Приморские Альпы) и похоронен на местном кладбище.

Великий князь Сергей Михайлович (1869–1918) был единственным представителем семьи, родившимся не в самом Тифлисе, а в расположенном в Тифлисской губернии поместье Боржом. Из всех братьев именно ему довелось пойти по артиллерийской линии, каковой следовали два Михаила Романова – его отец и его дядя.

Впрочем, в юности Сергей Михайлович был не чужд и морскому делу, совершив вместе с братом Александром плавание в Индию на яхте «Тамара».

Служба великого князя не богата впечатляющими достижениями, но к 1905 году он достиг должности генерал-инспектора артиллерии и занимал ее до самой Февральской революции. Через месяц после начала Первой мировой войны ему было присвоено звание генерала от артиллерии.

Достижения его трудно признать впечатляющими. Российская артиллерия долгое время, хотя и не постоянно, но на продолжительные периоды занимавшая лидирующие позиции, к началу Первой мировой войны явно отставала от других великих держав, прежде всего в тяжелых орудиях, а также в обеспечении боеприпасами. В «снарядном голоде», поразившем русскую армию в 1915 году и в значительной степени предопределившем неудачи всей кампании, была и значительная доля вины Сергея Михайловича.

Великий князь Алексей Михайлович

При этом, подобно старшему брату Сандро, он пользовался особым доверием Николая II и, в отличие от Александра Михайловича, практически постоянно находился в Ставке Верховного Главнокомандующего, что, впрочем, никак не повысило эффективность его действий как главы артиллерийского ведомства.

Историки не имеют единого мнения относительно того, объяснялись ли промахи великого князя его некомпетентностью или небескорыстной приверженностью к определенным фирмам-производителям, но так или иначе, своей высокой должности он не соответствовал.

В личном общении Сергей Михайлович был человеком приятным, но не слишком общительным и чуравшимся светских мероприятий. Так и не вступив в официальный брак, он время от времени закручивал любовные романы, самый известный и продолжительный из которых, с балериной Матильдой Кшесинской, привел к появлению на свет сына Владимира, получившего, согласно царскому указу, фамилию Красинский, отчество Сергеевич и потомственное дворянство.

Впрочем, балерина в своих воспоминаниях настаивает, что отцом ребенка стал ее будущий супруг великий князь Андрей Владимирович, а Сергей Михайлович только прикрыл «вину» родственника. Впоследствии Владимира Красинского усыновил тот, кого Кшесинская называла официальным отцом, и даже поменяли отчество на Андреевич. Возможно, роман между Сергеем Михайловичем и «охотницей за великими князьями» действительно имел место. Свою мученическую смерть он нашел в Алапаевске вместе со своими родственниками – великой княгиней Елизаветой Федоровной, Владимиром Павловичем Палеем, великими князьями братьями Иоанном, Константином и Игорем Константиновичами.

Существует свидетельство, что когда его тело подняли из шахты на поверхность, в руке мертвеца был зажат медальон с портретом Кшесинской и подписью «Маля»[295].

Самый младший из Михайловичей великий князь Алексей (1875–1895) прожил самую короткую жизнь, даже не достигнув 20-летнего возраста.

В памяти родственников он остался как умный и симпатичный юноша, пользовавшийся симпатией Александра III и его сыновей, с которыми он проводил много времени.

Получив хорошее домашнее образование, Алексей числился в Морском училище и в 1894 году получил звание мичмана. Увлекшись с юных лет филателией, он собрал великолепную коллекцию марок и был знаком со многими известными людьми, разделявшими его хобби. Родственники также отмечали, что, будучи православным по вере, он склонялся к протестантизму. Конечно, со временем это могло привести к крайне неприятному внутрисемейному конфликту.

Александр Михайлович в своих воспоминаниях написал о нем следующие строки: «Хоть я был к нему привязан больше, чем к кому-либо из всей семьи, я не жалею, что он умер. Умный мальчик с открытым сердцем и абсолютной искренностью, он жутко страдал в атмосфере дворца».

Во время одного из учебных плаваний Алексей Михайлович, будучи от природы слабого здоровья, заболел пневмонией, переросшей в скоротечную чахотку. Поездка на лечение в солнечную Италию (в Сан-Ремо) оказалась бесполезной. Врачи были бессильны. Похоронен в Санкт-Петербурге в Петропавловском соборе[296].

«…Стоит комод, на комоде – бегемот, на бегемоте – обормот, на обормоте – шапка» – это о конном памятнике Александру III работы Павла (Паоло) Петровича Трубецкого (1866–1938). Сам скульптор говорил, что «…всего лишь изобразил одно животное верхом на другом», но многие видели в монументе не политическую сатиру, а подлинно самобытное, высокохудожественное произведение, воспевающее мощь России и ее самодержца.

Историки отмечают странное чередование «либеральных» и «реакционных», «хороших» и «плохих» российских самодержцев – Екатерина II и Павел I, Александр I и Николай I, Александр II и Александр III. С одной стороны, какой-то внутренний инстинкт самосохранения ставил в нужное время на российский престол тех, кто мог исправить слишком «левые» или слишком «правые» перегибы своих предшественников. С другой – не было среди Романовых фигур однозначных, неслучайно при «либеральном» Александре II казненных политических преступников оказалось в несколько раз больше, чем при его «реакционных» отце и сыне – Николае I и Александре III.

Смерть Александра II, убитого террористами-народовольцами, действительно ознаменовала собой окончание «эпохи реформ». И нет ничего удивительного в том, что, забывая о положительном эффекте преобразований, его сын видел лишь маячившую перед глазами бездну, в которую Россия, казалось, уже начала скатываться. Для человека, склонного к мыслям прямым и несколько упрощенным, сворачивание реформ в такой обстановке представлялось неизбежным…

Великий князь Александр Александрович родился 26 февраля 1845 года в Аничковом дворце в Петербурге. Его образование, просто блестящее по меркам современным, применительно к наследнику престола считалось едва ли не поверхностным. Однако наследником престола он стал только в 20-летнем возрасте, после кончины в 1865 году старшего брата и своего самого доверенного друга великого князя Николая Александровича (1843–1865)[297].

Помимо титула цесаревича он унаследовал от брата и его невесту. Принцесса Мария-София-Фредерика-Дагмара (18471928) – дочь короля Дании Христиана IX (1818–1906), монарха страны, которая ни разу в истории не воевала с Россией[298].

Став цесаревичем, Александр Александрович прошел дополнительный курс наук, необходимых для управления государством. Так, профессор Сергей Михайлович Соловьев (1820–1879) великому князю прочитал курс русской истории, а учивший его праву Константин Петрович Победоносцев (1827–1907) в дальнейшем не только возглавил Святейший Синод, но и стал главным идеологом царствования.

Александр Александрович и Мария Федоровна

После женитьбы на Дагмаре (28 октября 1866 г.), получившей при переходе в православие имя Мария Федоровна, цесаревич стал участвовать в заседаниях Государственного комитета и Совета министров. Первой задачей, которую ему пришлось решать самостоятельно, стало руководство Особым комитетом по сбору и распределению пособий голодающим от неурожая.

В Русско-турецкую войну 1877–1878 годов Александр Александрович командовал Рущукским отрядом, и хотя вверенная ему группировка оказалась на периферии боевых действий, распоряжался он толково и вполне профессионально. Близкое знакомство с военными реалиями научило его ценить солдатские жизни. И еще он узнал, что можно заставить противника отступить, просто испугав его своей мощью. Тем не менее при жизни Александра II роль его сына и в армейских, и в гражданских делах была весьма незначительной.

Все разом переменилось 1 марта 1881 года.

Став императором, он резко отказался от либерального курса своего отца.

На заседании 8 марта планы М.Т. Лорис-Меликова встретили решительное неодобрение нового государя и его ближайших советников во главе с К.П. Победоносцевым. Наиболее энергично за продолжение реформ ратовал военный министр граф Д.А. Милютин, но все его усилия убедить императора, что в проектах Лорис-Меликова «не о конституции идет речь, нет ее и тени», не имели успеха. Одного за другим прогрессивных и склонных к самостоятельным действиям министров заменяли на добросовестных исполнителей. Александр III намеревался править самостоятельно. Только самодержавие, по его мнению, гарантировало стабильность и нерушимость империи, что вовсе не означает, будто он исключал возможность использования новых технологий при ремонте государственного здания.

Своеобразным кредо его царствования стал опубликованный 30 апреля 1881 года Манифест о незыблемости самодержавия, в котором говорилось: «Глас Божий повелевает НАМ стать бодро на дело Правления, в уповании на Божественный Промысл, с верою в силу и истину Самодержавной власти, которую МЫ призваны утверждать и охранять для блага народнаго от всяких на нее поползновений». Манифест призывал «всех верных подданных служить верой и правдой к искоренению гнусной крамолы, позорящей землю Русскую, к утверждению веры и нравственности, к доброму воспитанию детей, к истреблению неправды и хищения, к водворению порядка и правды в действии всех уч-реждений»[299].

Виновников покушения на Александра II арестовали и казнили, «Народная воля» была практически разгромлена. Группа последователей народовольцев планировала убить Александра III в годовщину очередной смерти его отца (1 марта 1887 г.), но покушение предотвратили, причем среди отправленных на виселицу пяти заговорщиков оказался и брат будущего вождя большевистской революции Александр Ильич Ульянов (1866–1887).

Заложенные в земской реформе выборные начала подверглись существенным ограничениям. В 1899 году для усиления надзора за крестьянами ввели должности земских начальников, назначаемых из местных дворян-землевладельцев. Путем повышения финансового ценза уменьшилось число горожан, участвовавших в выборах местного самоуправления.

В 1882–1884 годах вышли правила о печати, библиотеках и кабинетах для чтения, существенно ужесточившие цензуру и правила распространения печатной продукции.

Начальные школы переходили в ведение Святейшего Синода, а университетскую автономию ликвидировали. Так называемый «циркуляр о кухаркиных детях» (1887 г.) ограничил доступ представителей нижних слоев общества к высшему образованию.

В судебной сфере поколебался принцип несменяемости судей, сузился круг дел, подлежащих рассмотрению суда присяжных.

Прокатившиеся по стране после гибели его отца еврейские погромы дали повод для осуществления мероприятий, призванных ужесточить соблюдение закона о черте оседлости.

В Царстве Польском более жестко и последовательно проводилась политика русификации. Великое герцогство Финляндское также лишилось ряда своих привилегий, причем поводом для начала этого «периода угнетения» стал случай, когда на финской почте у самого царя или кого-то из его приближенных отказались принимать вместо финских марок рубли, да еще посоветовали отправляться с ними обратно в Россию[300].

В то же время многие мероприятия, и прежде всего снижение выкупных платежей, позволили смягчить негативные для крестьян последствия реформы 1861 года. При отмене бившей прежде всего по бедным слоям населения подушной подати выросло косвенное налогообложение.

Для более активного развития капиталистических отношений в деревне учрежден Крестьянский поземельный банк, выдававший крестьянам-собственникам кредиты под незначительные проценты. Для сохранения политического равновесия император организовал еще и Дворянский банк, существенно замедливший отмирание паразитического помещичьего класса.

Император Александр III

Благодаря возврату к принципам протекционизма и мерам государственной поддержки резко выросли темпы развития промышленности.

Частичная национализация железных дорог, осуществлявшаяся под руководством Сергея Юльевича Витте (1849–1815), позволила рационализировать систему управления магистралями и ликвидировать естественным путем связи между железнодорожными магнатами и коррумпированными чиновниками. Длиннейшая в мире Транссибирская магистраль (достроенная при Николае II) связала российский Дальний Восток с Европой[301]. Масштабные государственные заказы дали новый импульс развитию промышленности. Недавние крестьяне становились пролетариями и уже начали мечтать о статусе «гегемона».

Бесспорно, дворяне оставались для Александра III наиболее близким его сердцу сословием, однако личные пристрастия не заставляли царя забывать и об интересах других классов общества. Для защиты пролетариев появились фабрично-заводские инспекции и начало разрабатываться рабочее законодательство, которое впоследствии президент Франции Пуанкаре назвал самым совершенным рабочим законодательством в мире.

При наличии старших по возрасту родственников Александр III твердо выполнял обязанности главы Дома Романовых и упорядочил дела внутри самого семейства, связанные с резким увеличением его численности.

Если на момент принятия в апреле 1797 года Павлом I Акта о престолонаследии вся Императорская фамилия состояла из царствующих супругов и девяти их детей, то к концу XIX века количество Романовых перевалило за полусотню.

Указом от 24 января 1885 года царь ограничил присвоение звания великих князей и великих княжон только внуками императора (по Учреждению 1797 г. эти титулы присваивались и правнукам, и даже праправнукам), прочие же становились князьями императорской крови[302].

Разумеется, подобное снижение статуса сказывалось и на денежном содержании, однако, несмотря на скрытое недовольство, сильного противодействия государь не встретил. При этом, в соответствии с семейной традицией, всех родственников он стремился пристроить к делу, хотя и не всегда это завершалось успехом.

Количество одаренных людей было среди них не слишком значительным, хотя большинство из них все же добросовестно относились к своим обязанностям, причем соотношение русской и немецкой крови не имело здесь никакого значения.

Вне зависимости от происхождения император часто покровительствовал личностям ярким и талантливым, если их таланты никак не соприкасались с политической сферой. Исключениями являлись только три подряд министра финансов – Н.Х. Бунге, И.А. Вышнеградский (1831–1895) и С.Ю. Витте, но они, как правило, действовали в рамках своего ведомства и более чем успешно наполняли казну. В сфере же науки и культуры конец XIX века – это начало Серебряного века в литературе, а также Дмитрий Иванович Менделеев (1834–1907) с его таблицей химических элементов и многочисленными научными и экономическими исследованиями, изобретатель радио Александр Степанович Попов (18591905), «отец русского воздухоплавания» Николай Егорович Жуковский (1847–1921). Вероятно, самым замечательным памятником Александру III стал созданный уже после смерти государя, но по его инициативе Русский музей, ставший крупнейшим хранилищем отечественного искусства.

В истории по отношению к этому императору чаще всего употреблялся эпитет Миротворец, которым посмертно наградил своего отца сын и незадачливый преемник.

Вступление Александра III на престол ознаменовано успешным завершением возглавляемой М.Д. Скобелевым экспедиции к Геок-Тепе, приведшей к включению в состав Российской империи территории современной Туркмении.

Скобелев стал кумиром своих соотечественников и выступил с рядом антигерманских заявлений. Дипломатических осложнений удалось избегнуть благодаря внезапной смерти «белого генерала».

В 1885 году, когда был присоединен Мервский оазис, британцы спровоцировали конфликт с Афганистаном, но азиатские отряды наголову разбил Александр Виссарионович Комаров (1830–1904) в битве при Кушке. Соотношение потерь – 500 с лишним афганцев против 9 русских.

Английский премьер Уильям Гладстон (1809–1898) начал грозить войной, однако не напугал Александра III, поскольку такая борьба напоминала бы поединок слона и кита, а сильных союзников у британцев в тот период не было. Дело ограничилось дипломатическими перепалками.

Тем не менее слишком прямолинейная политика самодержца не всегда оказывалась удачной. Когда в 1886 году не очень надежный, но все-таки ставленник России, князь Болгарии Александр Баттенберг (1857–1893) просил Петербург о помощи, ему отказали, помня о его прошлых интригах. В результате его место на престоле занял ставленник Австрии Фердинанд Кобургский (1861–1948). Влияние России на Балканах в этот период вообще очень ослабло. У Александра III там, да и во всем мире, по собственному признанию, оставался только один союзник – Николай Черногорский (18411921). Но гораздо больше, чем властителя крохотного балканского княжества, государь ценил двух других союзников, в чьей преданности сомневаться не приходилось, – армию и флот самой России[303].

Генерал М.Д. Скобелев

Генерал А.В. Комаров

Стремительными темпами наращивалась морская мощь империи, что же касается сухопутных сил, то здесь рациональное переосмысление западного опыта сочеталось с собственными разработками. Форма армейцев стала более удобной и, главное, исполненной в лучших национальных традициях. Активно внедрялись новые виды вооружений – надежные и простые, классическим примером чему может служить винтовка Мосина, верой и правдой прослужившая до окончания Великой Отечественной. Появились броненосцы и дальнобойные гаубицы. Ввязываться в конфликт с Россией попросту побаивались, а император, сознавая свою силу, вполне мог ответить на сообщение о том, что его ждут иностранные дипломаты, пренебрежительным: «Европа может подождать, когда русский царь ловит рыбу».

Несмотря на такую показную уверенность, Александр III, озабоченный заключением Тройственного союза Германии, Австрии и Италии, решил противопоставить ему казавшийся многим противоестественным альянс с Францией.

Николай Черногорский

Соответствующие переговоры увенчались заключением русско-французского союзного договора, текст которого был утвержден императором 28 июля 1891 года. Договор предусматривал, что в случае нападения на Францию Германии или Италии, поддержанной Германией, и в случае нападения на Россию Германии или Австро-Венгрии, поддержанной Германией, Россия должна была выставить на германский фронт 700–800 тысяч человек из общего числа мобилизуемых в 1,6 миллиона, Франция – 1,3 миллиона.

Союзники обязались не заключать сепаратного мира и договаривались о взаимодействии между штабами.

Как попытку зондажа на предмет сближения с Англией можно оценить согласие, данное императором на свадьбу цесаревича Николая Александровича и родственницы королевы Виктории принцессы Алисы Гессен-Дармштадтской…

В личной жизни Александр III был образцовым супругом, который вполне мог защитить жену и детей не только силой своей власти, но и крепостью собственных мускулов. Пример – катастрофа царского поезда в Борках, когда государь на своих плечах удерживал обрушившуюся у вагона крышу, пока из салона вытаскивали раненых и пострадавших (1888 г.).

Крушение императорского поезда в Борках

Однако именно травма, полученная при этой аварии, вероятно, послужила причиной болезни почек. Простуда, полученная в сентябре 1894 года во время охоты в Беловежье, привела к нефриту. Александра III срочно отправили на лечение в Крым, но состояние его продолжало ухудшаться.

20 октября 1894 года предпоследний русский император скончался в Ливадийском дворце[304]. Его ближайший и самый способный сподвижник С.Ю. Витте высказал мнение: «Если бы Александру III суждено было продолжить царствовать, сколько он царствовал, то император, по собственному убеждению, двинул бы Россию на путь спокойного либерализма»[305].

Сын царя-Освободителя с успехом выполнил свою задачу «подморозить» Россию, но «подморозить» только в плане политическом.

Проекты конституционного переустройства России положены под «сукно», свобода прессы на практике оказалась сильно ограничена, а общественно-политические дискуссии хотя и продолжались, но не выходили за рамки, очерченные официальной идеологией.

Активно действовавшие радикальные группы оказались ликвидированы, а их уцелевшие участники были выдавлены за границу, где начали склоняться к отказу от силовых методов борьбы против самодержавия в пользу пропаганды. Однако предпринимаемые за границей пропагандистские усилия слабо влияли на стабильность режима.

Внешняя политика, несмотря на укрепление общего авторитета России, не обеспечила получение империей новых весомых призов в форме территориальных приобретений и укрепления геополитического влияния. Окончательное покорение Средней Азии было, в сущности, лишь логичным завершением процесса, начатого при Александре II, и оказалось обеспечено успехами предыдущего царствования.

Влияние России на Балканах снизилось, поскольку в орбите Австро-Венгрии оказались такие ключевые региональные игроки, как Болгария и Сербия. Заключенный с Францией военно-политический союз знаменовал собой отказ от проверенной временем и в целом оправдывавшей себя практики партнерства с Пруссией, хотя здесь надо учитывать, что Пруссия уже трансформировалась в Германскую империю.

Внутренняя политика выглядела более успешной. Россия сделала резкий рывок в промышленном развитии, набрав темп, позволявший ей в обозримом будущем догнать ведущие державы Европы. Эти успехи в значительной степени объяснялись правильной ставкой на ускоренное развитие транспортной инфраструктуры, прежде всего через ускоренное строительство железнодорожных магистралей.

Транссибирская дорога должна была соединить центральные, самые развитые районы России с дальневосточной окраиной, упрочив позиции империи на Тихом океане. Другим инструментом экспансии предстояло стать военно-морскому флоту, мощь которого резко усилилась благодаря внедрению новых, более передовых типов судов.

Укрепление армии и военно-морских сил, в свою очередь, стимулировало развитие передовых производств и технологий, хотя в этих сферах Россия по-прежнему слишком сильно зависела от иностранных поставок.

Еще одним стимулом, не только для промышленности, но и для экономики в целом, стала протекционистская политика С.Ю. Витте, вылившаяся в затяжную, но в целом успешную «тарифную войну» с Германией. Однако российский аграрный сектор хотя и продолжал исправно насыщать мировой рынок хлебом, развивался экстенсивно и явно не соответствовал вызовам времени. Причина этой неэффективности крылась в неразрешенности аграрного вопроса и несправедливости существующего положения вещей, когда большая часть земельных владений оставалась в руках помещиков.

Неразрешенность этой коллизии, доставшейся в наследство Николаю II от его отца, в сущности, и погубила династию Романовых.

Принцесса Дагмара стала первой представительницей Датского правящего дома, вышедшей замуж за будущего российского государя, так что своим появлением она сломала уже укоренившуюся у царей традицию подбирать женихов и невест для своих детей непременно в Германии.

В определенной степени павший на нее выбор объяснялся серьезно изменившимися после Крымской войны (1853–1856 гг.) геополитическими раскладами.

Тройственный альянс России, Австрии и Пруссии прекратил свое существование, и Петербургу приходилось искать новых партнеров. Дания в 1864 году потерпела поражение от Пруссии и Австрии, лишившись значительных территорий, и также была не против получить прикрытие со стороны одной из великих держав. Таким образом, интересы двух стран совпали.

Легенда гласит, что перед смертью первый жених принцессы Николай Александрович соединил руки своего брата Александра и Дагмары. Возможно, здесь присутствует изрядная доля преувеличения, но факт, что после нескольких дней, проведенных в Копенгагене, новый наследник русского престола пришел к выводу: «.. я с каждым днем более и более ее люблю… Конечно, найду в ней свое счастье; прошу Бога, чтобы она привязалась к новому своему отечеству. Когда она узнает Россию, то увидит, что ее нельзя не любить. Надеюсь, что Dagmar душою предастся нашей вере и нашей церкви.».

На сделанное им предложение руки и сердца принцесса ответила согласием, и 1 сентября 1866 года Копенгаген провожал свою любимицу. Идя сквозь толпу к кораблю, принцесса увидела Ганса Христиана Андерсена и протянула ему руку для прощания. Вечером того же дня великий сказочник записал в своем дневнике: «Бедное дитя! Всевышний, будь милостив и милосерден к ней! Говорят, в Петербурге блестящий Двор и прекрасная царская семья, но ведь она едет в чужую страну, где другой народ и религия, и с ней не будет никого, кто окружал ее раньше»[306].

Вдовствующая императрица Мария Федоровна

Томившие Андерсена дурные предчувствия оправдались очень нескоро. Брак Дагмары (получившей при переходе в православие имя Мария Федоровна) оказался поистине идеальным. Изящная, пленительная женщина прекрасно смотрелась рядом со своим словно вытесанным из гранита мужем. У супругов было пятеро детей, причем если тремя из них – Николаем, Георгием и Ксенией – больше занималась мать, то Михаил и Ольга, скорее, могут считаться «папенькиными» сыном и дочкой. Родители делали все, чтобы отпрыски не росли избалованными, но не смогли передать им главных для венценосцев качеств – твердости и обостренного чувства долга[307]. С большим размахом и методичностью она занималась благотворительной деятельностью, возглавляя учреждения, входившие в ведомство, созданное ее полной тезкой, супругой императора Павла I[308]. Популярность, которую смогла завоевать Мария Федоровна в русском обществе, особенно ярко проявилась после кончины Александра III и восшествия на престол Николая II. Вдовствующая императрица не приняла супругу своего старшего сына, так что между ней и Царским двором обозначились не только определенное отчуждение, но и противостояние.

При этом Мария Федоровна продолжала пользоваться весом и при Дворе, и в обществе, именно с ее влиянием связывались многие удачные начинания, а неудачи, напротив, объяснялись тем, что вдовствующую императрицу не послушали.

Популярность Марии Федоровны была такова, что даже ее связь с князем Георгием Дмитриевичем Шервашидзе (с которым в 1917 г. она вступила в морганатический брак) воспринималась окружающими довольно спокойно.

Вдовствующая императрица покровительствовала художникам и сама писала неплохие любительские картины. Кроме того, она попечительствовала Женскому патриотическому обществу, Обществу спасения на водах, возглавляла ведомства учреждений императрицы Марии (учебные заведения, воспитательные дома, приюты для обездоленных и беззащитных детей, богадельни) и Российский Красный Крест.

Сообщение о Февральской революции застигло ее в Киеве, Гражданскую войну она провела в Крыму, а в 1919 году вместе с другими представителями семьи Романовых была благополучно эвакуирована британским линкором «Мальборо».

Последние годы жизни Мария Федоровна провела в Дании, на вилле в Видёре, а похоронена в храме Александра Невского в Копенгагене. В 2006 году ее останки торжественно перезахоронили в Петропавловской крепости в Петербурге.

Главная семейная проблема для Александра III – не его любимая жена и не вполне послушные дети, а его братья и кузены, которые по своему происхождению должны были участвовать в управленческой деятельности, но не обладали для этого нужными талантами и ответственностью.

Самая заметная фигура среди них – старший по возрасту великий князь Владимир Александрович (1847–1909). С детства он шел по военной, строевой части, являясь с самого рождения шефом лейб-гвардии Драгунского полка и одновременно числясь в лейб-гвардии Преображенском полку и Саперном батальоне. Блистая на парадах и учениях, гладко преодолевал карьерную лестницу, получив к 27 годам звание генерал-лейтенанта.

Великий князь Владимир Александрович

В Русско-турецкую войну (1877–1878 гг.) вполне успешно командовал 12-м корпусом, за что награжден орденом Св. Георгия III степени. Вернувшись в Петербург, великий князь стал командующим войсками Гвардии, а после убийства Александра II, в соответствии с Манифестом нового императора, в случае кончины царя назначался регентом государства вплоть до совершеннолетия наследника (будущего Николая II). С одной стороны, такое распоряжение считается довольно логичным, поскольку соответствовало духу и букве Закона о престолонаследии, а с другой – оно показывает, что Александр III все-таки доверял брату больше, чем собственным дядьям, которые были старше его по возрасту и пользовались несравненно большим авторитетом.

До регентства дело не дошло, и в 1884–1905 годах великий князь занимал должность Главнокомандующего войсками Гвардии и Санкт-Петербургского военного округа, а также блистал на общественной и благотворительной ниве. И в той, и в другой сферах он оказался на своем месте. «Красивый, хорошо сложенный, хотя ростом немного ниже своих братьев, с голосом, доносившимся до самых отдаленных комнат клубов, которые он посещал, большой любитель охоты, исключительный знаток еды (он владел редкими коллекциями меню с собственноручными заметками, сделанными непосредственно после трапезы), Владимир Александрович обладал неоспоримым авторитетом»[309].

Генерал С.И. Васильчиков

Собрав хорошую коллекцию живописи, он приобрел известность и как меценат. Являлся попечителем Румянцевского и Московского публичного музеев, а с 1876 года занимал пост президента Академии художеств[310].

Если Александр III все-таки держал его под контролем, то для Николая II он обладал бесспорным авторитетом.

И здесь надо отдать Владимиру Александровичу должное: высказывать племяннику свое мнение по государственным вопросам он стал намного медленнее и осторожнее.

Однако большую, имеющую долговременные последствия политическую ошибку Владимир Александрович все же допустил. Речь идет об отданном им в ночь с 8 на 9 января 1905 года распоряжении командиру 1-го Гвардейского корпуса Сергею Илларионовичу Васильчикову (1849–1926) не останавливаться перед применением силы для предотвращения прохода манифестантов к Зимнему дворцу. Результатом стало «кровавое воскресенье».

Общественность смотрела на великого князя как на основного виновника случившейся трагедии, а художники Василий Дмитриевич Поленов (1844–1927) и Валентин Александрович Серов (1865–1911) в знак протеста вышли из состава возглавляемой им Академии художеств. Владимир Александрович тоже подал в отставку[311].

Впрочем, ряд историков полагает, что причиной ухода с поста командующего Гвардией стал последовавший в октябре 1905 года скандальный брак его сына Кирилла с разведенной принцессой Гессенской. Версию можно признать возможной, хотя в период всеобщей Октябрьской стачки, думается, что Романовых больше интересовали не семейные, а политические проблемы. В общем, в самый тяжелый для династии момент Владимир Александрович сошел с политической арены и более на нее не возвращался. Последним значительным событием в его жизни стало освящение в 1907 году храма Воскресения Христова (Спаса на Крови), возведенного на месте убийства Александра II народовольцами. Владимир Александрович в 1883–1889 годах возглавлял комиссию по строительству, отстранен, как можно предположить, из-за подозрений в финансовых злоупотреблениях, но и в дальнейшем продолжал интересоваться ходом проекта.

Супруга великого князя – герцогиня Мария Александрина Элизабета Элеонора (1854–1920), принявшая имя Мария Павловна, старшая дочь великого герцога Мекленбург-Шверинского Фридриха Франца II (1823–1883; правнука Павла I по женской линии) и принцессы Августы Матильды Вильгельмины Рейсс-Шлейц-Кестрицкой (1822–1862). Интересно, что своему супругу она приходилась одновременно и троюродной племянницей по линии деда, и троюродной сестрой по линии бабки.

Браку, заключенному в 1874 году, предшествовали трехлетние переговоры, по итогам которых герцогиня настояла на том, чтобы ей разрешили сохранить лютеранство, а в православие она перешла через миропомазание только в 1908 году, незадолго до кончины супруга.

После смерти Владимира Александровича Мария Павловна заняла пост президента Академии художеств, на котором и находилась вплоть до самой Февральской революции 1917 года. Кроме того, даже во время Первой мировой войны она ухитрялась помогать созданному еще в 1890 году при участии ее супруга Берлинскому Свято-Князь-Владимирскому братству, которое можно считать самой влиятельной православной благотворительной организацией, действовавшей за пределами Российской империи. Вообще вплоть до революции 1917 года как своего рода штаб консервативного лагеря Двор Марии Александровны смог соперничать с Двором самого императора[312].

Великая княгиня Мария Павловна и Владимир Александрович

В годы Гражданской войны великая княгиня находилась в Кисловодске, а в 1920 году покинула Россию на итальянском судне. Последние месяцы жизни она провела во Франции и похоронена в храме-усыпальнице в честь равноапостольных Марии Магдалины и великого князя Владимира в Контрексевиле.

Помимо умершего в 1877 году в двухлетнем возрасте сына Александра супруги имели еще трех сыновей и дочь, чьи судьбы могут служить своего рода символами тех драматичных перипетий, которые выпали на долю последнего поколения русских Романовых.

Великий князь Кирилл (1876–1938), окончив Морской кадетский корпус и Николаевскую морскую академию, в начале Русско-японской войны (1904–1905 гг.) прибыл в Порт-Артур – главную базу Тихоокеанского флота. В роковой день

Великий князь Кирилл Владимирович

Великая княгиня Виктория Федоровна

31 марта 1904 года он находился на борту броненосца «Петропавловск», когда флагман наскочил на японскую мину. В катастрофе погибли командующий флотом адмирал Степан Осипович Макаров (1849–1904) и знаменитый художник Василий Васильевич Верещагин (1842–1904). Кирилл Владимирович выплыл, и лица, не придерживающиеся монархических взглядов, впоследствии шутили, что некоторые субстанции не тонут.

В 1905 году великий князь женился на принцессе Великобританской, Ирландской и Саксен-Кобург-Готской Виктории Мелите (1876–1936), которая развелась с герцогом Эрнстом-Людвигом Гессенским – братом императрицы Александры Федоровны[313].

Этот брак вызвал негодование Николая II, который лишил родственника прав на престол и приказал именовать его наследников князьями Кирилловскими. Впрочем, позже опала была снята, и родившиеся в этом браке дети стали полноценными «Высочествами».

Герцог А.Ф.-К. Вюртембергский и Зинаида Сергеевна Рашевская

В феврале 1917 года Кирилл Владимирович во главе подчиненного ему Гвардейского экипажа выступил на стороне революции. Государственный секретарь П.А. Половцев писал в своих воспоминаниях: «Из числа грустных зрелищ, нужно отметить появление Гвардейского экипажа с красными тряпками, под предводительством великого князя Кирилла Владимировича. Появление Великого князя под красным флагом было понято как отказ Императорской фамилии от борьбы за свои прерогативы и как признание факта революции. Защитники монархии приуныли. А неделю спустя это впечатление было еще усилено появлением в печати интервью с Великим князем Кириллом Владимировичем, начавшегося словами: „Мой дворник и я, мы одинаково видели, что со старым правительством Россия потеряет все“. И кончавшегося заявлением, что Великий князь доволен быть свободным гражданином, и что над его дворцом развевается красный флаг»[314].

Однако вектор дальнейших событий Кирилл Владимирович уловил раньше многих других своих родственников и уже осенью 1917 года нелегально выехал в Финляндию. Исходя из Закона о престолонаследии, в эмиграции он объявил себя главой Российского императорского дома, хотя и не был признан в этом качестве большинством родственников.

Великий князь Андрей Владимирович

Матильда Феликсовна Кшесинская

Другой сын Владимира Александровича Борис (1877–1943) окончил Николаевское кавалерийское училище и в Первую мировую войну занимал номинальную, но высокую должность походного атамана всех казачьих войск России. В годы революции, чудом избегнув гибели, сумел бежать за границу вместе со своей любовницей Зинаидой Сергеевной Рашевской (1896–1963), ставшей в эмиграции его законной супругой.

Сумел бежать за границу и третий из сыновей Владимира Александровича Андрей (1879–1956), дослужившийся в Первую мировую до генерал-майора. Во Франции он вступил в брак со своей давней любовницей знаменитой балериной Матильдой Кшесинской[315].

Великая княгиня Елена Владимировна

Принц Греческий и Датский Николай

Единственная дочь Владимира Александровича Елена (1882–1957) вышла замуж за греческого принца Николая (1872–1938), сына короля Георга I и Ольги Константиновны Романовой. Брак оказался вполне счастливым, а три их дочери вышли замуж за югославского регента Павла Карагеоргиевича, графа Карла-Теодора фон Терринг-Йетенбаха и принца Георга, герцога Кентского.

Из всех, кто руководил русским флотом, великий князь Алексей Александрович (1850–1908), пожалуй, в наименьшей степени соответствовал своей должности, а его появление на морской службе стало своей рода расплатой за все позитивное, что сделал его дядя Константин Николаевич.

Морскую практику он начал проходить с 1860 года под руководством своего наставника вице-адмирала Константина Николаевича Посьета (1819–1899). В 1868 году, будучи лейтенантом, великий князь вполне достойно проявил себя на терпящем крушение фрегате «Александр Невский», что было отмечено командованием. Воспоминание об этих событиях до конца дней служили для Алексея Александровича предметом отрадных воспоминаний. Вот что писал о нем его двоюродный брат великий князь Александр Михайлович: «Светский человек с головы до ног, le „Beau Brumel“, которого баловали женщины, Алексей Александрович много путешествовал. Одна мысль о возможности провести год вдали от Парижа заставила бы его подать в отставку. Но он состоял на государственной службе и занимал должность не более не менее как генерал-адмирала Российского флота. Трудно было себе представить более скромные познания, которые были по морским делам у этого адмирала могущественной державы. Одно только упоминание о современных преобразованиях в военном флоте вызывало болезненную гримасу на его красивом лице. Не интересуясь решительно ничем, что бы не относилось к женщинам, еде или же напиткам, он изобрел чрезвычайно удобный способ для устройства Адмиралтейств-совета. Он приглашал его членов к себе во дворец на обед, и после того как наполеоновский коньяк попадал в желудок его гостей, радушный хозяин открывал заседание Адмиралтейств-совета традиционным рассказом о случае из истории русского парусного военного флота. Каждый раз, когда я сидел на этих обедах, я слышал из уст великого князя повторение рассказа о гибели фрегата „Александр Невский“, происшедшей много лет тому назад на скалах датского побережья вблизи Скагена. Я выучил наизусть все подробности этого запутанного повествования и всегда из предосторожности отодвигался немного со стулом от стола в тот момент, когда, следуя сценарию, дядя Алексей должен был ударить кулаком по столу и воскликнуть громовым голосом: „И только тогда, друзья мои, узнал этот суровый командир очертания скал Скагена!“»[316].

Великий князь Алексей Александрович

Прежде чем добраться до высшей степени во флотской иерархии, Алексей Александрович участвовал в дальних плаваньях, побывал в США и Японии, а в Русско-турецкую войну 1877–1878 годов назначен начальником морских команд на Дунае, где заслужил орден Св. Георгия IV степени.

В июле 1881 года он стал Главным начальником флота и Морского ведомства, сменив на этих постах своего дядю Константина Николаевича. Еще через два года великий князь произведен в генерал-адмиралы, став последним в России, кто удостоился этого высокого звания.

Не имея тяги к рутинной административной работе, Алексей Александрович фактически переложил руководящие заботы на управляющих Морским министерством. Должность эту последовательно занимали люди разного уровня дарований (Алексей Алексеевич Пещуров в 1880–1882 гг., Иван Алексеевич Шестаков в 1882–1888 гг., Николай Матвеевич Чихачев в 1888–1896 гг., Павел Петрович Тыртов в 1896–1903 гг., Федор Карлович Авелан в 1903–1905 гг.), но ни один из них не оказался способен составить прорывную в стратегическом смысле программу, гарантирующую русскому флоту сохранение тех ведущих позиций, которых он достиг в предыдущее царствование.

Среди положительных нововведений отмечали введение морского ценза, издание положения о вознаграждении за долговременное командование судами I и II ранга, преобразование корпуса инженер-механиков и корабельных инженеров, увеличение числа экипажей, строительство новых броненосцев и крейсеров, портов в Севастополе и Порт-Артуре, а также расширение доков в Кронштадте, Владивостоке и Севастополе.

Фрейлина А.В. Жуковская

А.А. Белевский-Жуковский

Однако при этом флот в таких сферах, как вооружение, новые технологии и особенно управление, по темпам развития отставал от флотов потенциальных противников, что в полной мере и проявилось в ходе войны с Японией.

Общество не без оснований считало Алексея Александровича одним из виновников катастрофы, и после Цусимского разгрома его отправили в отставку.

Покинув Россию, великий князь много путешествовал по Европе и скончался в Париже. Его тело со всеми почестями доставили в Петербург и похоронили в Петропавловском соборе.

Великий князь так и не связал себя узами официального брака, хотя на протяжении нескольких лет (1866–1874 гг.) у него был роман с фрейлиной Александрой Васильевной Жуковской (1842–1912), дочерью знаменитого поэта и наставника императора Александра II. Плод этого романа – сын Алексей Алексеевич Белевский-Жуковский (1871–1932), служивший в адъютантах у своего дяди Сергея Александровича, после революции ставший ученым-биологом и расстрелянный чекистами в Тбилиси[317].

Сама Жуковская в 1874 году вышла замуж за русского подданного и саксонского полковника барона Кристиана Генриха фон Вермана, получившего в качестве свадебного подарка вексель на крупную сумму от Александра III.

Если Алексей Александрович (1857–1905) до поры до времени не привлекал особого внимания и не вызывал серьезной критики со стороны общественности, то Сергей Александрович раздражал передовую публику на протяжении всей своей государственной службы.

В 20-летнем возрасте он принял участие в Русско-турецкой войне (1877–1878 гг.), а в 30 стал командиром самого престижного полка русской армии – лейб-гвардии Преображенского.

В 1882 году великий князь оказался в числе учредителей и занял кресло первого Председателя Императорского Палестинского общества, оказывавшего помощь паломникам, посещавшим Святую землю. Отметился он и в качестве члена и покровителя многих других благотворительных, просветительных и образовательных организаций, хотя в большинстве случаев членство его носило достаточно формальный характер.

Александр III ценил своего дядю за безусловную лояльность и преданность самодержавной идее, назначив в 1891 году московским генерал-губернатором и командующим войсками Московского округа.

Великий князь Сергей Александрович

В качестве градоначальника Первопрестольной он отметился строительством новой очереди Мытищинского водопровода, открытием Музея городского хозяйства и Художественно-общедоступного театра. Вероятно, самым мрачным эпизодом его правления стала произошедшая в дни коронационных торжеств трагедия на Ходынском поле, когда в давке погибло более 1300 человек и примерно столько же получили увечья. Однако Николай II не стал отправлять дядю в отставку, ограничившись увольнением московских полицейских чиновников. Непотопляемость Сергея Александровича во многом объясняется тем, что новый царь и он сам были женаты на родных сестрах.

Будучи консерватором, великий князь при необходимости мог проявлять определенную гибкость. Так, он весьма активно поддерживал начальника Московского охранного отделения Сергея Васильевича Зубатова (1864–1917), создававшего «карманные», верноподданнические профсоюзы[318].

Но общество знало прежде всего о том, что именно великий князь – один из главных противников конституционной реформы.

Учитывая обстановку в стране 1 января 1905 года, Сергей Александрович покинул пост генерал-губернатора Первопрестольной, но остался на должности командующего войсками Московского округа.

Великая княгиня Елизавета Федоровна

Четвертого февраля великий князь убит в результате взрыва бомбы, брошенной эсером-террористом Иваном Платоновичем Каляевым (1877–1905). Общественность встретила это известие с плохо сдерживаемым одобрением.

Супруга Сергея Александровича принцесса Елизавета Александра Луиза Алиса Гессен-Дармштадт-ская (1864–1918) считается одной из самых светлых личностей в семействе Романовых. Ее отец великий герцог Гессенский Людвиг IV (1837–1892) приобрел известность как военачальник, командуя гессенским корпусом во время войн Пруссии с Австрией (1866 г.) и Францией (1870 г.). Мать принцессы Алиса (1843–1878) – дочь английской королевы Виктории и принца-консорта Альберта, герцога Саксен-Кобург-Готского (1819–1861)[319].

В юности за Елизаветой ухаживал будущий германский император Вильгельм II и, по некоторым сведениям, даже сделал ей предложение, которое было отвергнуто.

Замуж за Сергея Александровича Гессенская принцесса вышла в 1884 году, причем жених и невеста давно знали друг друга.

Будущий супруг приходился ей одновременно двоюродным дядей (по общему предку Вильгельмине Баденской (17881836)) и четвероюродным братом (общий прапрадед – король Пруссии Фридрих Вильгельм II). Отец принцессы писал: «Я дал свое согласие не колеблясь. Я знаю Сергея с детского возраста; вижу его милые, приятные манеры и уверен, что он сделает мою дочь счастливой».

Прогноз оказался слишком оптимистичным. Великий князь был известен своими гомосексуальными наклонностями, что порождало множество сплетен. Поскольку собственных детей у супругов не было, они воспитывали племянников – сыновей великого князя Павла Александровича.

Получив имя Елизавета Федоровна, супруга московского генерал-губернатора, в отличие от других немецких принцесс, приняла православие только в 1891 году, сообщив об этом отцу: «Я все время думала, читала и молилась Богу – указать мне правильный путь – и пришла к заключению, что только в этой религии я могу найти настоящую и сильную веру в Бога, которую человек должен иметь, чтобы быть хорошим христианином»[320].

Интересно, что политические взгляды Елизаветы Федоровны можно охарактеризовать как консервативные и даже реакционные.

В письме Николаю II, написанном после убийства министра внутренних дел Сипягина, она спрашивала, почему таких «животных», как убийца, нельзя судить военно-полевым судом: «Необходимо сделать все, чтобы не допустить превращения их в героев, чтобы убить в них желание рисковать своей жизнью и совершать подобные преступления (я считаю, что пусть бы он лучше заплатил своей жизнью и таким образом исчез!). Но кто он и что он – пусть никто не знает. и нечего жалеть тех, кто сам никого не жалеет»[321].

Однако смерть мужа во многом изменила ее представления о политике. Так, она узнала, что в первый раз убийца отказался от покушения, увидев, что Сергей Александрович отъезжает в карете из театра не один, а с женой и приемными детьми. В тюрьме великая княгиня посетила Каляева, простив его от имени Сергея Александровича и передав Евангелие. Более того, она подала прошение Николаю II с просьбой о помиловании, в котором было отказано.

После этого Елизавета Федоровна целиком посвятила себя делам милосердия и благотворительности, которыми достаточно активно занималась и в период своего замужества. В 1892 году она организовала Елизаветинское благотворительное общество, чтобы «призревать законных младенцев беднейших матерей, дотоле помещаемых, хотя без всякого права, в Московский воспитательный дом под видом незаконных».

Николаю II она писала: «В моей жизни было столько радости, в скорби столько безграничного утешения, что я жажду хоть частицу этого отдать другим. Ни одной минуты я не думаю, что совершаю подвиг, – это радость, я не вижу и не чувствую своих крестов по безмерной милости Божией, которую я всегда к себе видела»[322].

Елизаветинские комитеты существовали при всех московских церковных приходах и во всех уездных городах Московской губернии.

Великая княгиня возглавила Дамский комитет Красного Креста, а в дальнейшем стала председательницей Московского управления Красного Креста. Во время Русско-японской войны (1904–1905 гг.) она организовала Особый комитет помощи воинам, устроила в Большом Кремлевском дворце склад пожертвований, где заготавливали бинты, шили одежду, собирали посылки, формировали походные церкви.

Продав после гибели мужа свои драгоценности, великая княгиня приобрела на Большой Ордынке усадьбу с четырьмя домами и садом, устроив на этом участке Марфо-Мариин-скую обитель милосердия, занимавшуюся благотворительной работой.

Не являясь монашенками, служившие в обители сестры приносили обеты целомудрия, нестяжания и послушания, но имели право вернуться к мирской жизни. Естественно, такие проекты вызывали осуждение со стороны ревнителей традиционного православия и многих церковных иерархов.

Сестры оказывали духовную, материальную и медицинскую помощь больным и нуждающимся людям, исходя из чего при обители был создан целый комплекс учреждений, включавший приюты, больницу, аптеку, бесплатную столовую. Сама Елизавета Федоровна лично ухаживала за больными, занималась миссионерством, ходила по беднейшим кварталам, включая самое криминогенное место тогдашней Москвы, Хитров рынок.

В период Первой мировой войны на Елизавету Федоровну пала тень слухов и откровенной клеветы, порочивших ее сестру Александру Федоровну. Великую княгиню подозревали едва ли не в шпионаже в пользу Германии, хотя в реальности всю силу и энергию она направляла на помощь армии, прежде всего больным и увечным воинам. Так, в 1915 году Елизавета Федоровна деятельно участвовала в организации мастерской по сборке протезов из элементов, поставляемых Петербургским заводом военно-врачебных изготовлений. Великая княгиня выделила средства для организации первого в России протезного завода, продолжающего работу и в наше время.

После Февральской революции помощь, оказываемая пленным германским и австрийским военнослужащим, навлекла на великую княгиню обвинения в пособничестве противнику.

18 июля 1918 года великая княгиня убита большевиками в Алапаевске Пермской губернии, а в 1992 году вместе с сестрой Варварой причислена к лику святых и включена в Собор новомучеников и исповедников российских[323].

Младший из сыновей царя-Освободителя великий князь Павел Александрович (1860–1918) дослужился до чина генерала от кавалерии, являлся шефом трех гвардейских полков и в разное время командовал еще двумя гвардейскими полками, 1-й гвардейской дивизией и даже Гвардейским корпусом.

Однако вся его карьера и государственное служение оказались перечеркнуты скандальной женитьбой, при этом сам великий князь, человек вполне благовоспитанный и достойный, слишком прямолинейно бросил вызов матримониальным традициям Дома Романовых.

Великий князь Павел Александрович и великая княгиня Александра Георгиевна

О.В. Пистолькорс

В 1889 году он вступил в брак со своей двоюродной племянницей греческой принцессой Александрой Георгиевной – дочерью короля эллинов Георга I и великой княгини Ольги Константиновны[324]. После кончины супруги Павел Александрович 11 лет жил холостяком, пока в 1902 году не вступил в морганатический брак с женой своего бывшего подчиненного Ольгой Валерьяновной Пистолькорс (урожд. Карнович; 1865–1924). Грянувший скандал сделал возвращение молодоженов в Россию невозможным. Один из родственников, Баварский принц Луитпольд (1821–1912), даровал Ольге Пистолькорс и ее детям титул графов фон Гогенфельзен.

Николай II смягчился только в 1908 году, разрешив супругам и их детям вернуться в Россию, а в 1915 году даровав им титул князей Палей. Столь необычный титул объяснялся тем, что семейство Карновичей находилось в родстве со старым запорожским родом Палеев, самый известный представитель которого Семен Семенович Палей (1640-е – 1710) возглавил во времена Петра Великого антипольское восстание на Правобережной Украине.

В первом браке у Павла Александровича родились дочь Мария (1890–1950) и сын Дмитрий (1891–1942), во втором – сын Владимир (1897–1918), зверски убитый вместе с Елизаветой Федоровной в Алапаевске, а также дочери Ирина (19031990) и Наталья (1905–1981). Сам Павел Александрович, вернувшись в Россию, принял участие в Первой мировой войне[325]. Расстрелян большевиками в Петропавловской крепости в Петрограде. Его вдова графиня Палей сумела вместе с двумя дочерьми бежать в Финляндию. Обосновавшись в Париже, она выпустила книгу своих мемуаров[326].

Первая сестра Александра III Александра (1842–1849) скончалась от менингита, не дожив до семи лет. После этого женское имя Александра стало запретным в семействе Романовых, члены которого обнаружили, что все, кто носил его, умирали юными, не дожив до 20-летнего возраста.

Мария (1853–1920) стала, таким образом, единственной появившейся в законном браке дочерью царя-Освободителя, и, разумеется, отец в ней души не чаял и часто брал с собой на прогулки, что вызывало возражения докторов, беспокоившихся о ее здоровье.

Великая княгиня Мария Александровна

В 1874 году в Санкт-Петербурге состоялось бракосочетание Марии Александровны и второго сына королевы Виктории принца Альфреда, герцога Эдинбургского. Брак оказался во многих отношениях неудачным, что до определенной степени объяснялось амбициями русской принцессы. Получив внушительное приданое (100 тысяч фунтов) и ежегодное пособие (20 тысяч фунтов), Мария Александровна, как полагали, пыталась солировать при Британском дворе, оттесняя на задний план принцессу Уэльскую (дочь датского короля Кристиана IX Александру Каролину Марию Шарлотту (1844–1925)) и даже саму королеву Викторию.

В 1893 году принц Альфред получил титул генерал-адмирала британского флота и тогда же унаследовал престол герцогств Саксен-Кобург и Гота, опустевший после кончины его дяди Эрнста II (1818–1893).

Супруги переехали в свое германское герцогство, где пережили тяжелую драму – их сын принц Альфред (18741899) заболел сифилисом, впал в депрессию и, попытавшись совершить самоубийство, нанес себе тяжелое ранение, от последствий которого и скончался[327].

Другие их дети прожили намного дольше.

Принц Альфред

Мария Александра Виктория (1873–1938) стала первой европейской особой, исповедовавшей новую экзотическую религию Бахаи, представляющую собой симбиоз из всех основных монотеистических религий мира. В определенной степени ее поведение отражало духовный кризис тогдашнего европейского общества, олицетворяемый искусством декаданса. В 1893 году она вышла замуж за наследного румынского принца Фердинанда, вступившего в 1914 году на престол Румынии. В браке родилось шесть детей, причем старший Кароль II (1893–1953) также занимал престол и стал отцом последнего румынского монарха Михая I. Елизавета (1894–1953) в 1921 году стала супругой греческого короля Георга II (1890–1947), а Мария (1900–1961) – супругой югославского короля Александра I (1888–1934).

Еще об одной дочери Марии Александровны – Виктории Федоровне, урожденной Виктории Мелитой, уже рассказывалось ранее в связи с великим князем Кириллом Владимировичем (1876–1938).

Принцесса Александра (1878–1942) стала супругой еще одного немецкого князя Эрнста II Гогенлоэ-Лангенбургско-го (1863–1950), запятнавшего себя сотрудничеством с фашистами, но в личной жизни человека положительного, верного супруга и заботливого родителя. Наконец, принцесса Беатриса (1884–1936) – супруга представителя отстраненной от власти испанской королевской династии принца Альфонсо, 3-го герцога Галлиерийского[328].

Второй ребенок Александра Александровича и его супруги – сын Александр (1869–1870), прожил менее года и умер от менингита. Его смерть стала первой потерей Марии Федоровны, пережившей впоследствии всех своих сыновей. В то же время общее горе по-настоящему сблизило ее с мужем. Ребенок был похоронен в Петропавловском соборе. Сохранилась единственная его посмертная фотография, а также сделанная И.Д. Крамским зарисовка на смертном одре.

Вскоре у супругов появился еще один сын Георгий Александрович (1871–1899) – больший крепыш и спортсмен, чем его старший братец. Будучи любимцем матери, он выделялся капризным характером, за что удостаивался такого редкого в семье наказания, как порка розгами по голым ягодицам.

Планируя делать карьеру на флоте, Георгий вместе с братом Николаем отправился в морское путешествие на крейсере «Память Азова». К тому же считалось, что подобный круиз укрепит его здоровье, поскольку перед этим у него была выявлена начальная стадия туберкулеза. Однако после тяжелого приступа в Бомбее Георгию срочно пришлось вернуться обратно.

Став после восшествия на престол брата наследником престола, он, однако, практически не участвовал в делах управления, проживая в своем имении Абас-Туман под Тифлисом.

Георгий скоропостижно скончался во время прогулки «на велосипеде с бензиновым двигателем» и похоронен в Петропавловской крепости.

Старшая дочь Александра Александровича и Марии Федоровны Ксения (1875–1960) родилась в Петербурге, а детские годы провела в одном из любимых имений своих родителей в Гатчине.

Великий князь Георгий Александрович

Не будучи красавицей, она в избытке обладала обаянием. Как писал князь Ф.Ф. Юсупов: «Самое большое достоинство – личный шарм – она унаследовала от матери, императрицы Марии Федоровны. Взгляд ее дивных глаз так и проникал в душу, ее изящество, доброта и скромность покоряли всякого»[329].

Ксения влюбилась в своего двоюродного дядю великого князя Александра Михайловича (по прозвищу Сандро), который был дружен с ее братом цесаревичем Николаем. Александр III не без колебаний, но все же дал согласие на брак между близкими родственниками, опротестовывать который не стала и Церковь.

У супругов родилось шесть сыновей и одна дочь. Брак их (по крайней мере в дореволюционное время) оказался вполне счастливым и насыщенным. Они много путешествовали. В Первую мировую войну Ксения Александровна организовала персональный санитарный поезд и, выезжая в зону боевых действий, сама перевязывала раненых. В 1919 году вместе с матерью и другими родственниками ей удалось выехать из России. Однако, обосновавшись в Англии, она «де факто» развелась с мужем, хотя периодически и собирала своих детей на праздники[330].

Скончалась в усадебном домике, предоставленном ей британским королевским семейством, но по завещанию покойной ее тело было перевезено и захоронено на юге Франции, на Рокбрюнском кладбище, рядом с могилой великого князя Александра Михайловича.

Судьба четвертого сына Александра III Михаила (18781918) сложилась, пожалуй, самым парадоксальным образом, поскольку на протяжении одного дня, пускай и номинально, он считался императором, замкнув собой список российских монархов.

Благодаря живому характеру Михаил мог считаться отцовским любимцем и вообще пользовался симпатией окружающих. Хороший наездники и спортсмен, он был популярен в гвардии, но мало интересовался государственной деятельностью. Между тем, именно Михаил после кончины своего брата Георгия стал в 1899 году официальным наследником российского престола. И даже после появления царевича Алексея, учитывая слабое здоровье племянника, Михаил имел на редкость высокие шансы надеть на свою голову корону.

Однако при отсутствии политических амбиций он отдал предпочтение личной жизни. В 1907 году, будучи штабс-ротмистром и командиром эскадрона лейб-гвардии Кирасирского ее Величества полка, великий князь завязал роман с женой своего подчиненного Натальей Сергеевной Вульферт (урожд. Шереметьевской), родившей ему сына Георгия.

В 1912 году влюбленные тайно обвенчались в Вене (в сербской православной церкви Св. Саввы), после чего Николай II уволил Михаил со всех постов, наложил на его имения секвестр и запретил возвращаться в Россию[331].

Первая мировая война послужила к примирению. После поданного Михаилом прошения он получил разрешение вернуться на родину и принял командование сформированной из горцев Кавказской туземной конной дивизией. В январе 1915 года во время боев в Карпатах великий князь проявил личное мужество и награжден орденом Св. Георгия IV степени.

Супруга его, в свою очередь, занималась помощью раненым, устроив и опекая организованные на средства супругов госпитали в Петрограде (на сто нижних чинов и двадцать пять офицеров) и в Гатчине (на тридцать нижних чинов). Кроме того, на средства великого князя был сформирован санитарный поезд № 157, проделавший к августу 1916 года 84 рейса на фронт и обратно.

Великий князь Михаил Александрович

Наталья Сергеевна Вульферт

Отмечая заслуги своего брата, император присвоил его жене и сыну титулы графа и графини Брасовых, хотя официально они по-прежнему не считались членами Дома Романовых.

Однако его отношения с царем снова разладились из-за активного участия Михаила Александровича в «великокняжеской фронде», когда группа царских родственников настойчиво требовала удаления Распутина, а затем заступалась за его убийцу великого князя Дмитрия Павловича.

Впрочем, по отношению к царю Михаил Александрович все же хранил лояльность, отвергая саму идею военного заговора. 1 марта 1917 года на пике Февральской революции вместе с великими князьями Кириллом Владимировичем и Павлом Александровичем он подписал проект манифеста «О полной конституции русскому народу», предусматривавший наряду с введением конституции сохранение монархического правления.

С публикацией Манифеста Николая II об отречении формально Михаил стал новым императором, но тут же подвергся давлению со стороны ведущих политиков Государственной Думы. В результате 4 марта 1917 года опубликован «Манифест Михаила», в котором великий князь, так и не ставший императором, призвал граждан подчиняться Временному правительству и объявил о готовности вступить на престол только в случае принятия соответствующего решения будущего Учредительного собрания.

Князь С.Е. Трубецкой вспоминал: «Отречение Государя императора наша армия пережила сравнительно спокойно, но отречение Михаила Александровича, отказ от монархического принципа вообще произвел на нее ошеломляющее впечатление: основной стержень был вынут из русской государственной жизни. С этого времени на пути революции уже не было серьезных преград. Не за что было зацепиться элементам порядка и традиции. Все переходило в состояние бесформенности и разложения. Россия погружалась в засасывающее болото грязной и кровавой революции»[332].

Новые правители сделали все, чтобы отстранить Михаила от участия в политической жизни, чему он особо и не противодействовал.

Великий князь жил в Гатчине, дистанцируясь от происходящего, пока 7 марта 1918 года не был арестован уже Советской властью. Решением В.И. Ленина его выслали в Пермь вместе с секретарем Н.М. Джонсоном и еще четырьмя приближенными.

В ночь с 12 на 13 июня 1918 года Михаила Александровича и его секретаря похитила группа чекистов, их вывезли в лес и убили в районе местечка Малая Язовая. Организаторами убийства принято считать начальника пермской милиции В.А. Иванченко и заместителя председателя Пермской губЧК, члена ВЦИК Г.И. Мясникова. В какой степени их действия направлялись из Москвы, остается неясным[333].

Императрица Мария Федоровна с Михаилом и Ольгой

Младшая дочь Александра III Ольга (1882–1960) счастливо избегла революционного террора, пережив всех своих сестер и братьев.

Она воспитывалась вместе с сестрой Ксенией в Гатчинском дворце, в достаточно суровой обстановке – сестры спали на жестких походных постелях, вставали на заре, умывались холодной водой и завтракали овсянкой. Изучали историю, географию, русский, английский и французский языки, рисование и танцы, были хорошими наездницами. Отношения с матерью у Ольги не сложились, так что больше всего она дружила с отцом и братом Михаилом. Из воспоминаний великой княжны: «Отец был для меня всем. Как бы ни был он занят своей работой, он ежедневно уделял мне эти полчаса… А однажды Папа показал мне очень старый альбом с восхитительными рисунками, изображающими придуманный город под названием Мопсополь, в котором живут Мопсы… Показал он мне тайком, и я была в восторге от того, что отец поделился со мной секретами своего детства»[334].

В 1901 году по настоянию матери она вышла замуж за герцога Ольденбургского. Государственный секретарь Александр Александрович Половцов писал: «Великая княгиня некрасивая, ее вздернутый нос и вообще монгольский тип лица выкупается лишь прекрасными по выражению глазами, глазами добрыми и умными, прямо на вас смотрящими. Желая жить в России, она остановила свой выбор на сыне принца Александра Петровича Ольденбургского. При родовитости своей и значительности денежного состояния, принц во всех отношениях посредственный, а во внешности своей ниже посредственного человека; несмотря на свои годы, он почти не имеет волос на голове и вообще производит впечатление хилого, далеко не дышащего здоровьем и никак не обещающего многочисленного потомства человека. Очевидно, соображения, чуждые успешности супружеского сожития, были поставлены здесь на первый план, о чем едва ли не придется со временем пожалеть»[335].

Сама Ольга Александровна с горечью признавалась в своих воспоминаниях: «Мы прожили с ним под одной крышей 15 лет, но так и не стали мужем и женой».

Столь противоестественное положение закончилось только в августе 1916 года, когда Николай II утвердил определение Святейшего Синода, признававшее ее брак расторгнутым.

Великая княгиня Ольга Александровна с герцогом Ольденбургским

Через три месяца Ольга Александровна вышла замуж за офицера Кирасирского полка Н.А. Куликовского, с которым познакомилась еще в Гатчине. В августе 1917 года в крымском имении Ай-Тодор у них родился первенец сын Тихон. В годы Первой мировой войны Ольга Александровна как сестра милосердия часто выезжала в действующую армию и жертвовала значительные средства на благотворительность. Современники отмечали демократизм великой княгини, ее простоту в общении и нарядах, умение находить общий язык с представителями разных слоев общества.

Видевший ее в 1918 году генерал Алексей Николаевич Куропаткин вспоминал: «В Крыму, где она жила со вторым своим мужем, ротмистром гусарского полка Куликовским. Тут она еще более опростилась. Не знавшему ее трудно было бы поверить, что это великая княгиня. Они занимали маленький, очень бедно обставленный домик. Великая княгиня сама нянчила своего малыша, стряпала и даже мыла белье. Я застал ее в саду, где она возила в коляске своего ребенка. Тотчас же она пригласила меня в дом и там угощала чаем и собственными изделиями: вареньем и печеньями. Простота обстановки, граничившая с убожеством, делала ее еще более милою и привлекательною»[336].

Вместе с другими оказавшимися в Крыму Романовыми она смогла избежать гибели, но до последнего не желала покидать Родину. Супруги перебрались в занятую деникинцами казачью станицу Новоминская на Кавказе, где у них родился второй сын Гурий. Затем через Ростов-на-Дону, Константинополь, Белград и Вену семья перебралась в Данию, где вместе с императрицей матерью Марией Федоровной жила у родственников из королевского дома.

Великая княгиня Ольга Александровна

Офицер Кирасирского полка Н.А. Куликовский

В 1948 году из-за протестов Советского правительства, утверждавшего, что великая княгиня помогает врагам народа, семья сестры последнего русского царя перебралась в Канаду. Похоронена Ольга Александровна Куликовская-Романова на Йоркском кладбище в Торонто.

Фигура последнего русского императора вызывает резко полярные оценки не только с политической, но и с эмоциональной точки зрения. Для одних он – преступник, для других – святой, для одних – сгубивший империю бездарный правитель, для других – мудрый государственный деятель, павший жертвой заговора и преданный коварными политиканами.

Примирить эти полярные оценки практически невозможно, истина же лежит, как водится, где-то посередине.

Николай Александрович родился в Царском Селе 6 мая 1862 года в семье великого князя Александра Александровича и Марии Федоровны. Имя новорожденному дали в память дяди, чья смерть сделала возможным брак его родителей.

1 марта 1881 года 12-летнего мальчика привели к постели умирающего Александра II, что, бесспорно, стало одним из самых страшных воспоминаний его детства. После кончины деда и восшествия на престол отца Николай получил титул цесаревича.

Цесаревич Николай Александрович в Нагасаки

Образование он получил по специальной программе, подготовленной на основе гимназического и университетского курсов. Среди его учителей – выдающийся физик и химик Н.Н. Бекетов, блестящий военный администратор Н.Н. Обручев, композитор и профессор фортификации Ц.А. Кюи, военный теоретик М.И. Драгомиров, министр финансов Н.Х. Бунге. Однако наибольшее воздействие на цесаревича должен был оказать К.П. Победоносцев, прививший ему убежденность в особом предназначении монарха и в том, что именно самодержавие является единственно возможной формой государственного устройства России[337]. По словам С.Ю. Витте, Николай Александрович искренне полагал, что царь на Руси – это «не человек и не бог, а нечто среднее». Не случайно позже, уже став императором, отвечая во время переписи населения на вопрос анкеты «Род занятий» в соответствующей графе он написал: «Хозяин Земли Русской»[338].

Пройдя к 20 годам курс обучения, цесаревич служил в гвардии и неоднократно сопровождал отца в поездках по России[339]. В 1890–1891 годах на крейсере «Память Азова» он совершил плаванье, посетив Грецию, Египет, Индию, Китай, Японию.

В японском городе Оцу 29 апреля 1891 года на него было совершено покушение стоявшим в оцеплении полицейским Сандзо Цудой.

Покушавшийся действовал в одиночку, японское правительство принесло все мыслимые извинения, но эпизод этот, разумеется, наложил мрачный отпечаток на двусторонние отношения. Из Японии Николай Александрович отбыл во Владивосток, где присутствовал на церемонии закладки Транссибирской железной дороги. Прибыв в Санкт-Петербург, цесаревич возглавил Комитет по строительству этой магистрали, а также стал участвовать в заседаниях Государственного совета и Комитета министров[340].

14 ноября 1894 года, всего через месяц после кончины отца и своего восшествия на престол, Николай II вступил в брак с принцессой Викторией Алисой Еленой Луизой Беатрисой Гессен-Дармштадтской, получившей в крещении имя Александра Федоровна. Поскольку еще не закончился траур по умершему императору, такая поспешность произвела неприятное впечатление на окружающих[341].

Император Николай II с Александрой Федоровной

Брак Николая II можно признать идеальным, если бы императрица сумела завоевать популярность в русском обществе, однако ее замкнутый характер провоцировал разного рода вымыслы относительно того дурного влияния, которое она оказывала на своего супруга. К поистине трагическим последствиям привело то обстоятельство, что императрица оказалась носительницей гена гемофилии, передающегося через женщин, но только по мужской линии. Четыре дочери – Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия – были здоровыми, жизнерадостными девочками.

Однако для родившегося в 1904 году наследника престола цесаревича Алексея любая травма могла оказаться смертельной, приводя к внутренним кровоизлияниям. Пытаясь помочь сыну, Александра Федоровна обращалась не только к профессиональным врачам, но и к разного рода лекарям и мистификаторам. Самый известный из подобного рода персонажей – Григорий Распутин. Он появился в царском окружении в 1905 году и в дальнейшем стал для общества воплощением тех «темных сил», которые мешают императору приблизиться к своему народу. Молва приписывала ему возможность проводить судьбоносные для страны решения и свободно смещать министров.

Начало царствования Николая II было довольно спокойным. Свое кредо во внутренней политике он озвучил 17 января 1895 года, выступая в Зимнем дворце перед депутациями дворянства, земств и городов: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей земства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твердо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный покойный родитель»[342].

Трагедия на Ходынском поле во время коронации 14 мая 1896 г.

14 мая 1896 года в Москве состоялась коронация императора и его супруги, ставшая последним подобного рода торжеством в истории Российской империи. Трагическим эпилогом к этому событию стала трагедия, разыгравшаяся на Ходынском поле, где скопление рассчитывавших получить бесплатный подарок людей привело к давке, закончившейся гибелью примерно 2 тысяч человек. Оппозиция попыталась преподнести случившееся как пример бездушного отношения власти к своему народу и как предвестие неких глобальных потрясений.

Однако, несмотря на такие пророчества, внутреннее и внешнее положение России с середины 1890-х гг. выглядело достаточно прочным. Экономические успехи этого периода принято связывать с деятельностью министра финансов С.Ю. Витте, который сумел благополучно завершить «тарифную войну» с Германией, заключил с китайцами договор о прокладке по территории Поднебесной Китайско-Восточной железной дороги, ввел винную монополию и провел денежную реформу, упрочившую курс российского рубля и способствовавшую привлечению иностранных инвестиций[343]. Повышению международного авторитета страны и личного авторитета российского монарха способствовала созванная в мае 1899 года по инициативе Николая II Гаагская конференция, с которой фактически началась разработка международного гуманитарного законодательства, касающегося правил и норм ведения боевых действий.

Политика Петербурга оставалась достаточно миролюбивой, основываясь на стратегическом союзе с Францией и подержании дружественных прагматичных отношений с Германией, что фактически обеспечивало России положение арбитра в отношениях между двумя ведущими державами Европы.

Однако быстро развивавшаяся российская экономика нуждалась в дополнительных ресурсах и рынках сбыта, а поскольку любая попытка передела сфер влияния в Европе была чревата непредсказуемыми последствиями, внимание правительства обратилось к Дальнему Востоку и Тихоокеанскому региону.

Здесь Россия приняла участие в экспансии, развернутой «великими державами» против огромного, но слабеющего Китая. В 1900 году китайские националисты подняли т. н. «боксерское восстание», подавленное международными экспедиционными силами, в которых ведущую роль играли российский, британский, германский и японский контингенты.

В качестве «приза» царское правительство получило контроль над Маньчжурией. Еще ранее (в 1898 г.) заключили договор о 25-летней аренде Ляодунского полуострова, где началось сооружение базы для Тихоокеанского флота – Порт-Артура и порта Дальний.

Усиление российских позиций в Китае и Корее вызвали сначала озабоченность, а затем и резкое противодействие Японии.

Генерал А.Н. Куропаткин

27 января 1904 года японские миноносцы ночью атаковали русскую эскадру, стоявшую на рейде Порт-Артура, и повредили два броненосца. На следующий день на рейде корейского порта Чемульпо крейсер «Варяг» и канонерская лодка «Кореец» были затоплены после неравного боя с превосходящими силами неприятеля. Главные сухопутные силы японцев сражались на полях Маньчжурии против войск генерала А.Н. Куропаткина, в то время как части генерала Ноги занимались осадой Порт-Артура. Поскольку до завершения осенью 1904 года Круглобайкальской железной дороги Транссибирская магистраль не функционировала на всем своем протяжении, доставка подкреплений на Дальний Восток была сопряжена с серьезными трудностями.

В то же время русское армейское и флотское командование не демонстрировало особой энергии и распорядительности. В марте 1904 года командующий Тихоокеанской эскадрой адмирал С.О. Макаров погиб при подрыве на мине броненосца «Петропавловск». Сменивший его адмирал В.К. Витгефт также погиб, предприняв неудачную попытку прорваться во Владивосток. Остатки эскадры вернулись в Порт-Артур, впоследствии потоплены на внутреннем рейде.

В Маньчжурии во время кампании 1904 года произошла целая серия сражений, закончившихся либо безрезультатно, либо в пользу японцев. 23 декабря комендант Порт-Артура А.М. Стессель подписал капитуляцию, хотя крепость, по общему мнению, не исчерпала всех средств к сопротивлению.

С 6 февраля по 5 марта 1905 года шло масштабное Мукденское сражение, закончившееся поражением и отступлением армий Куропаткина[344]. Последние надежды возлагались на две эскадры Балтийского флота, которые отправились на Дальний Восток, совершив плаванье вдоль берегов Африки и Азии. Соединившись под командованием З.П. Рожественского, они попытались прорваться в Японское море, но были разбиты флотом адмирала Того во время сражения в Цусимском проливе[345].

Генерал Ноги

Комендант Порт-Артура А.М. Стессель

Хотя благодаря вводу в эксплуатацию Транссибирской магистрали русские сухопутные войска увеличили свои силы и могли развернуть успешное контрнаступление, царское правительство решило начать переговоры. По условиям заключенного 23 августа 1905 года мира в Портсмуте Япония получала Ляодунский полуостров, южную часть Китайско-Восточной железной дороги, контроль над Кореей и, что особенно травмировало российское общественное мнение, южную часть острова Сахалин.

Унизительные военные поражения стали катализатором внутреннего кризиса. С 1901 года идейные последователи народовольцев, объединившиеся вскоре в партию социалистов-революционеров (эсеров), развернули настоящий террор против высших чиновников: в 1901 году застрелен министр просвещения Н.П. Боголепов, в 1902 году – министр внутренних дел Д.С. Сипягин, в 1904 году – преемник Сипягина В.К. Плеве[346].

В 1903 году последователи марксизма создали Российскую социал-демократическую рабочую партию (РСДРП), расколовшуюся на две фракции – радикальную (большевики) и умеренную (меньшевики).

Пытаясь отслеживать ситуацию в пролетарской среде, полиция покровительствовала легальным рабочим организациям, которые постепенно выходили из-под контроля. Лидер одной из таких организаций Георгий Гапон организовал 9 января 1905 года массовую демонстрацию рабочих. Ее участники собирались, придя к Зимнему дворцу, подать императору петицию, содержащую не только экономические, но и политические требования.

Царя в этот день в Петербурге не было, однако войска, руководствуясь ранее отданными приказами, применили при разгоне манифестаций оружие. Погибло порядка 200 человек, однако оппозиционная пропаганда увеличила эти цифры на порядок. События 9 января получили название «Кровавого воскресенья», а по отношению к императору нелегальная пресса с тех пор часто употребляла эпитет Кровавый.

Весь 1905 год страну сотрясали демонстрации, террористические акты, вооруженные выступления. Осенью грянула Всероссийская стачка, вынудившая императора подписать знаменитый Манифест 17 октября, предусматривавший всеобщую амнистию и созыв выборного народного представительства, обладающего правом законодательной инициативы – Государственной Думы.

Либеральная оппозиция создала две партии – «Союз 17 октября» (или «октябристы») и Конституционно-Демократическую («кадеты»). Для общего «управления и объединения действий главных начальников ведомств по предметам как законодательства, так и высшего государственного управления» создавалась новая структура – Совет министров, который возглавил один из инициаторов издания Манифеста С.Ю. Витте[347].

Однако моментального успокоения не наступило. В ноябре в Севастополе восстала значительная часть Черноморского флота, провозгласившая своим командующим лейтенанта П.П. Шмидта. После двухчасового боя с верными правительству судами восставшие сдались, а их лидеров приговорили к смертной казни.

В декабре радикалы из числа эсеров, социал-демократов, анархистов вместо подготовки к выборам устроили вооруженное восстание в Москве, которое было подавлено войсками.

Продемонстрированные правительством решительность и одновременно готовность к компромиссу несколько утихомирили страсти.

Однако созванную в апреле 1906 года Первую Государственную Думу распустили, она не проработала и трех месяцев. Объяснение этому в Манифесте от 9 июля давалось следующее: «Выборные от населения, вместо работы строительства законодательного, уклонились в не принадлежащую им область и обратились к расследованию действий поставленных от нас местных властей, к указаниям Нам на несовершенства Законов Основных, изменения которых могут быть предприняты лишь нашею монаршею волею, и к действиям явно незаконным, как обращение от лица Думы к населению».

Председатель Совета министров П.А. Столыпин

Для частичного успокоения общественности занимавшего пост председателя Совета министров и известного своим консерватизмом И.Л. Горемыкина заменили бывшим саратовским губернатором П.А. Столыпиным.

Новый премьер сохранил занимаемую им с апреля должность министра внутренних дел, на которой он приобрел печальную известность введением т. н. военно-полевых судов из трех представителей местной военной власти (предшественники знаменитых «троек»), имевших право выносить смертные приговоры в отношении террористов, застигнутых на месте преступления. По разным данным, к моменту ликвидации этих чрезвычайных судебных органов по их приговорам казнено от 860 до 1450 человек. В ответ эсеры начали на премьера «охоту», увенчавшуюся грандиозным взрывом на его даче на Аптекарском острове (12 августа 1906 г.). Погибло двадцать семь человек, в том числе двое покушавшихся. Это самый масштабный террористический акт периода Первой русской революции[348].

Вторая Государственная Дума, работавшая с 20 февраля по 2 июня 1907 года, оказалась еще более радикальной, чем первая, так что попытки Столыпина наладить с ней диалог были обречены на неудачу.

Обвинив нескольких депутатов социал-демократов в подготовке вооруженного заговора, правительство получило повод для роспуска Думы. К соответствующему Манифесту от 3 июня 1907 года прилагался и новый избирательный закон, составленный таким образом, что наибольшее число депутатов избиралось от помещиков, чуть меньшее – от представителей буржуазии. Рабочие выбирали по одному депутату от 830 тысяч человек, крестьяне Европейской России – по одному от 2 миллионов.

Избранная таким образом Третья Государственная Дума получила от общественности прозвище «лакейской», но зато было настроена на конструктивную работу с правительством П.А. Столыпина[349].

Историки, дискутирующие о личности и деятельности этого выдающегося государственного деятеля, не могут прийти к единому мнению – проводились ли его реформы в соответствии с некоей комплексной программой либо носили исключительно прикладной характер.

В оставшемся от Петра Аркадьевича документальном наследии имеются планы преобразований буквально во всех сферах – промышленности, юстиции, государственном и местном самоуправлении. Однако все это – проекты, докладные записки, ведомственные распоряжения.

Главной и наиболее масштабной из реально осуществленных реформ стала земельная.

Основной «ячейкой» крестьянского самоуправления в России начала ХХ века являлась община, внутри которой решались все связанные с перераспределением земли вопросы. Размеры и размещение наделов изменялись чуть ли не ежегодно, в зависимости от увеличения или уменьшения числа едоков или работников в том или ином семействе. При таком положении у земледельца отсутствовал стимул заботиться о земле, которая находилась у него лишь во временном пользовании. Указом от 6 ноября 1907 года крестьянам разрешен свободный выход из общины с выделением им постоянного надела – отруба. Столыпин рассчитывал на появление «среднего класса» земельных собственников, аналогичных американским фермерам. В России же их обычно называли «кулаками».

Показательно, что те, кто собирался выйти из общины, зачастую подвергались давлению как со стороны односельчан, так и местных властей. Первые «пускали им красного петуха», вторые – угрожали и пытались максимально забюрократизировать процесс выделения «отруба».

Проблема осложнялась нехваткой пригодной для обработки земли, большая часть которой находилась у помещиков. Продажа части царских угодий вопроса не решала, и тогда правительство начало поощрять переселение в восточные регионы. Тем, кто решился отправиться в дальнюю дорогу, предоставлялись налоговые льготы, выделялись «подъемные» и банковские кредиты. Многие, не сумев обустроиться, возвращались обратно, но в целом процесс заселения Сибири пошел вперед семимильными шагами. Резко увеличился и общий выпуск сельскохозяйственной продукции. Во всяком случае, по количеству производимого и экспортируемого зерна Россия заняла первое место в мире[350].

К 1911 году по темпам экономического развития Российская империя опережала все крупные государства, в том числе и Соединенные Штаты. Французские наблюдатели отмечали, что, если в последующие сорок лет дела в Европе будут идти так же, как они шли в предыдущее десятилетие, Россия к середине XX века займет в мире доминирующее положение.

Успехи возглавляемого Столыпиным правительства – очевидны, однако его личные позиции при Дворе с каждым днем слабели.

К лету 1911 года против премьера сплотились все более или менее значимые сановники и публичные политики. Многие историки полагают, что осенью правительство все равно отправили бы в отставку. Однако 1 сентября во время праздничных торжеств в Киеве Петр Аркадьевич был тяжело ранен анархистом Дмитрием Богровым.

Произошло это в оперном театре, во время представления «Сказки о царе Салтане». В начавшейся суматохе сохранявший спокойствие Столыпин снял пиджак, после чего перекрестил ложу, в которой находился император. Врачи надеялись спасти премьера, но через четыре дня он скончался.

Подоплека покушения так и осталась невыясненной. Известно лишь, что Богров был не только революционером, но и агентом охранки. Отсюда возник вопрос: стрелял ли он в Столыпина как в «главную опору самодержавия», или же действуя как марионетка в руках противников премьера из окружения императора? Вопрос остается открытым[351].

Отношения царя и Столыпина бросают особый отсвет на личные качества Николая II и причины его трагедии. Обобщая воспоминания современников, историк Виктор Кобылин следующим образом описывает последнего русского самодержца: «Государь обладал большим личным обаянием. Будучи тщательно воспитанным, он производил чарующее впечатление на своих собеседников, часто недоброжелательно к нему относившихся.

Но была у государя еще одна черта, которая сыграла решающую роль в конце его царствования, – государь не обладал даром повелевать. Это совсем не значит, что государь был слабоволен, как это часто утверждают, отнюдь нет. Он умел настоять на исполнении своих решений, которые оспаривались его министрами. Чтобы выразиться яснее, скажу, что государя не боялись, а власть, в особенности верховная, должна внушать это чувство.

Император Николай II этого чувства своим подданным никогда не внушал. Очень мягкий, добрый, чрезвычайно деликатный и чуткий, он казался многим или слабовольным, или бесчувственным.

Государя часто упрекали в том, что он, увольняя своих министров, не говорил им об этом, а извещал в письменной форме. Это происходило от особого свойства государя избегать говорить неприятные вещи и часто вело к ложному пониманию его характера…»[352].

Николаю II так и не удалось наладить диалог с либеральной общественностью, что проявилось в его отношениях с избранной в 1912 году Государственной Думой IV созыва, более «левой» по своему составу, чем предшествующая. Однако многие социальные и политические проблемы нивелировались очевидными экономическими успехами, так что широко отмечавшееся в 1913 году 300-летие Дома Романовых воспринималось как бесспорный триумф монархии.

Лидеры иностранных держав не питали особых иллюзий по поводу «мягкотелости» Николая II, но не расценивали его и как сильную волевую личность. В одних случаях он демонстрировал непоследовательность, в других – не мог настоять на проведении определенной политической линии.

Так, Николай II поддерживал дружественные отношения со своим кузеном германским императором Вильгельмом II и ни в коем случае не хотел дружить с англичанами в ущерб немцам. Однако именно это и произошло в действительности.

Поражение в войне с Японией подорвало позиции России на мировой арене, и главная наша союзница, Франция, попыталась найти дополнительную опору в союзе с Англией. Таким образом, через Париж наметилось постепенное сближение между Петербургом и Лондоном. В августе 1907 года подписан русско-британский договор по разграничению сфер влияния в Китае, Афганистане и Персии, фактически обозначено создание союза трех держав – т. н. Тройственного согласия, известного как Антанта.

В России приняли масштабную кораблестроительную программу, которая в случае реализации позволила бы не только компенсировать ужасающие потери, понесенные в 19041905 годах, но и бросить Германии вызов на Балтике.

Отношения с Японией нормализовались и приобрели почти дружественный характер. В связи с грянувшей в Китае в 1911 году революцией начался распад Поднебесной империи, и в 1912 году Россия установила фактический протекторат над Монголией[353].

Однако особый интерес Россия проявляла к Балканам, поскольку гегемония в этом регионе давала шанс решить наболевшую проблему контроля над проливами, соединявшими Средиземное и Черное моря.

В 1903 году на сербский престол вступил король Петр I Карагеоргиевич, последовательно придерживавшийся пророссийской ориентации. При нем сербское правительство начало рискованную игру с целью объединения югославянских земель, входивших в состав Австрии и Турции. Балканские войны (1912–1913 гг.) существенно ослабили влияние Турции и Болгарии и одновременно накалили общую ситуацию в Европе. Англия и Франции давно стремились укротить имперские амбиции Германии, но для масштабного конфликта требовался повод, который удобнее всего было найти на Балканах, считавшихся «пороховым погребом Европы».

28 июня 1914 года в Сараево сторонниками создания единого югославянского государства убит наследник австрийского престола эрцгерцог Франц-Фердинанд Габсбург. Австрия обвинила в организации покушения дружественную России Сербию, однако после ряда дипломатических маневров дело, казалось, пошло к разрешению кризиса.

Генерал А.В. Самсонов

Когда в странах Антанты возобладали благодушные настроения, а тамошние политики и генералы начали разъезжаться по курортам, австрийцы предъявили ультиматум, выполнение которого фактически означало отказ сербов от своей независимости. Пытаясь воздействовать на Австрию, Николай II объявил в России начало мобилизации. Германский император Вильгельм II, в свою очередь, выразил готовность заступиться за «обиженную» Австрию. Пытаясь оттянуть время, необходимое для концентрации своих армий, он слал в Петербург «кузену Ники» успокаивающие телеграммы, сообщив в последней из них, что его «вынуждают вести войну», а сам он «чист перед Богом»[354].

Вильгельма мог бы отрезвить совместный дипломатический демарш России, Англии и Франции, но в момент кризиса французский президент Эмиль Лубэ находился в морском вояже. Что же касается британского правительства, то оно занимало подчеркнуто нейтральную позицию и тем самым подталкивало немцев в восточном направлении. В результате 28 июля Германия объявила войну России. Лавина тронулась.

В ходе Первой мировой войны Россия терпела такие крупные поражения, как разгром 2-й армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии (август-сентябрь 1914 г.) и Горлицкий прорыв немцев (в июне 1915 г.), однако они вполне компенсировались успешными операциями против Австро-Венгрии в ходе Галицийского наступления (август-сентябрь 1914 г.) и Брусиловского прорыва (июнь 1916-го). На Кавказском фронте в 1914–1916 годах войска генерала Н.Н. Юденича неизменно громили превосходящие силы турок.

На море сравнительно слабый по сравнению с германцами русский Балтийский флот надежно охранял фланги сухопутной армии и время от времени делал набеги из-за минных ограждений, причем эта тактика оказалась настолько удачной, что потери немцев превысили наши почти вдвое. На суше контраст между русскими и вражескими потерями выглядел не столь разительным: к началу 1917 года убитыми и умершими от ран Россия потеряла около 600 тыс., Германия – 1 млн 50 тыс. Правда, в плену находилось 2 млн 600 тыс. русских солдат и офицеров, а в России австрийских и германских пленных – менее 2 млн.

Генерал Н.Н. Юдения

Между тем, в тылу оппозиция, первоначально почти единодушно поддержавшая войну против Германии, Австро-Венгрии и Турции, все чаще выступала с жесткой критикой правительства и лично Николая II. Царь же, принявший 23 августа 1915 года должность Верховного Главнокомандующего, проводил большую часть времени в ставке и не всегда четко представлял, какие интриги плетутся против него в столице[355].

Многие представители элиты, в зависимости от собственных вкусов, хотели бы видеть на троне либо «сильную личность» (сторонники дяди царя великого князя Николая Николаевича), либо марионетку (вроде царского брата Михаила), но только не действующего монарха. Придворная и думская оппозиция приложили максимум усилий, чтобы создать легенду о всемогуществе Григория Распутина, который благодаря близости к царской семье якобы определял всю политику государства. Итогом этих интриг стало убийство Распутина 17 декабря 1916 года.

Тем не менее, когда в конце 1916 года у самого авторитетного русского военачальника А.Н. Брусилова журналисты поинтересовались, когда наконец война будет выиграна, этот не склонный к легковесным суждениям человек ответил: «Она, в сущности, уже выиграна!»[356].

Численное превосходство Антанты над неприятелем было почти двойным – 14 миллионов штыков и сабель против 7,3 миллионов. За время участия в войне производственный потенциал России вырос на 40 %. Пулеметов по сравнению с 1914 годом выпускалось больше в восемь раз, пушек – в десять, винтовок – в тринадцать. В России в 1916 году собрали 60 миллионов тонн зерна, что примерно на 3–5 миллионов уступало среднегодовым показателям.

Уинстон Черчилль писал: «Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань была в виду. Она уже перетерпела бурю, когда все обрушилось. Все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладела властью, когда задача была уже выполнена. Долгие отступления окончились, снарядный голод побежден; вооружение притекало широким потоком; более сильная, более многочисленная, лучше снабженная армия сторожила огромный фронт; тыловые сборные пункты были переполнены людьми. Алексеев руководил армией и Колчак – флотом. Кроме этого, никаких трудных действий больше не требовалось: удерживать, не проявляя особой активности слабеющие силы противника на своем фронте; иными словами – держаться; вот и все, что стояло между Россией и плодами общей победы. Царь был на престоле; Российская империя и русская армия держались, фронт был обеспечен и победа бесспорна»[357].

По стечению обстоятельств, три глубоко враждебные друг другу силы – придворная оппозиция, либералы и радикальные революционеры – действовали в одном направлении и весьма преуспели в своих попытках убедить общество в том, что высшая власть в лице Николая II не способна управлять государством. И при этом ими манипулировали иностранные спецслужбы, которые были заинтересованы в том, чтобы раскачать ситуацию в России.

25 февраля 1917 года царь узнал о начавшихся в столице беспорядках, поводом для которых стали перебои с поставками хлеба. Николай II санкционировал роспуск Государственной Думы и приказал принять решительные меры для восстановления спокойствия. Однако затем пришли вести о переходе на сторону восставших петроградского гарнизона.

Беспокоясь за семью, Николай II выехал в столицу, но из-за саботажа железнодорожников царскому составу пришлось отправиться на станцию Дно (под Псковом), где находился штаб Северного фронта. Здесь Николай II узнал, что за его отречение от престола выступают большинство командующих фронтами, армиями и флотами. Прибывшие 2 марта представители Государственной Думы А.И. Гучков и В.В. Шульгин также настаивали, что этот выход является единственно возможным.

В 23 часа 40 минут царь передал им Манифест об отречении, в котором отказывался от прав на престол не только от собственного имени, но и от имени своего сына Алексея в пользу брата Михаила Александровича[358].

Тот находился в Петрограде и на следующий день также отказался от прав на престол, после чего на роль единственного легитимного носителя власти стало претендовать созданное из наиболее известных политиков Государственной Думы Временное Правительство. Николай II превратился в гражданина Романова и жил под арестом сначала в Царском Селе, затем – в Тобольске, затем – в Екатеринбурге, где 17 июля 1918 года в подвале дома купца Ипатьева был зверски убит вместе со своей семьей и несколькими приближенными[359]. Еще раньше, 13 июня 1918 года, недалеко от Перми от рук большевиков погиб и Михаил Александрович.

Российская монархия прекратила свое существование, и с ней рухнула Российская империя. Начался новый этап отечественной истории – во многих отношениях еще более трагический и величественный, чем тот, что уже пережила Россия.

История продолжалась.

История царствования Николая II представляет собой странную череду явных и многочисленных успехов с «обнуляющими» их катастрофическими неудачами.

В течение всего царствования экономика страны развивалась весьма динамично и в целом более быстрыми темпами, чем в других великих державах, отставание от которых явно сокращалось.

Периодически наблюдались кризисы, но их глубина никогда не достигала критических показателей, а причины лежали не столько внутри страны, сколько в колебаниях мировой конъюнктуры.

Рекордным организационным и техническим достижением стало успешное завершение Транссибирской магистрали, которая превратилась в своеобразный «костяк» железнодорожной системы России. Были заложены основы ряда принципиально новых отраслей – автомобилестроения, самолетостроения, нефтяной переработки, электроэнергетики, гидроэнергетики и ряда других. Хотя, лидируя по целому ряду научных направлений, Россия отставала в деле практического внедрения инновационных разработок.

С именем самого выдающегося из царских премьеров – П.А. Столыпина – связана завершившаяся частичным успехом попытка «переформатирования» аграрного сектора с разрушением общины и ставкой на крепкие хозяйства фермерского типа. Незавершенность реформы оставляет открытым вопрос о том, насколько пригодной была данная система для России.

В любом случае, в период самых тяжелых испытаний Первой мировой войны отечественная экономика продемонстрировала способность оперативно перестраиваться исходя из потребностей времени. При этом прочность хозяйственной системы обеспечивалась стабильностью финансов, достигнутой благодаря денежной реформе С.Ю. Витте.

Успехи экономики находили продолжение и в культурной сфере. Для русской литературы, театра, живописи это был Серебряный век, уступающий по своему значению только Золотому веку, но распространявшийся теперь не только на поэзию, но и на другие сферы искусства.

Первые внешнеполитические шаги Николая II были на редкость успешными. Гаагская конференция и активное участие в подавлении «боксерского восстания» в Китае укрепили престиж России на мировой арене. Однако поражение России в войне с Японией загубило перспективы Дальневосточной экспансии и снизило ценность империи Романовых как участника «европейского концерта». Лишь Первая мировая война снова повысила значимость России как союзника. Причем царское правительство выжало из этой ситуации максимум возможного, «забронировав» обладание средиземноморскими проливами.

С именем Николая II связано такое судьбоносное событие, как Манифест 17 октября 1905 года, ставший первым шагом к превращению самодержавной монархии в конституционную. Двигаться по этому пути власти и обществу следовало вместе, но в конечном счете стороны так и не сумели достигнуть компромисса, выглядевшего в определенные исторические моменты вполне реальным.

Вину за это следует поделить поровну. Николай II пытался постоянно отыграть ситуацию, вернувшись к привычным ему самодержавным формам. Общество же, в свою очередь, требовало скорых радикальных решений, а к 1917 году смотрело на власть как на глубоко враждебную и не договороспособную угнетающую силу. Результатом стал конфликт, победителей в котором не оказалось. Но династия Романовых и ее глава Николай II заплатили более страшную цену.

Семья последнего русского самодержца считается поистине идеальной, поскольку все ее члены безгранично любили друг друга, были счастливы в своем кругу, куда при всем огромном количестве знакомых практически не допускали посторонних.

Крайне непопулярная в России супруга Николая II Александра Федоровна (1872–1918) была далека от того, чтобы пытаться создать при Дворе собственную партию или хотя бы приблизить к себе определенную группу сановников, на которых в кризисной ситуации можно было бы опереться.

Соответствующую попытку она предприняла только в период Первой мировой войны, и здесь можно говорить о своего рода защитной реакции, поскольку, с учетом немецкого происхождения, значительная часть общества обвиняла ее чуть ли не в измене.

Г.Е. Распутин

Своего рода идеологом и главой партии императрицы принято считать Григория Распутина. Финская исследовательница Эльфира Валтала пишет: «Наивность высказываний некоторых современников Распутина о том, что он не вел никакой политики, ибо был на это неспособен в силу мужицкой неотесанности и безграмотности, начисто опровергается фактами. При анализе различных документов можно сделать однозначный вывод: не было такой области социальной и политической жизни России, в которую не вмешивался бы Распутин. Начиная от снабжения страны продовольствием и кончая военными операциями на фронте – все диктовалось Распутиным и через Александру Федоровну передавалось царю. Распутин строго следил, чтобы его советы и поручения были выполнены. Вот почему в письмах царицы к своему мужу один и тот же „мотив“ зачастую повторяется десятки раз до победного финала. Политика Распутина была всесторонней и целенаправленной: везде, в любой области жизни, в любом регионе России поставить своих людей. В последние два года (1914–1916) Александра Федоровна как бы лишилась своего мнения, точнее, ее мнения стали мнениями и советами Распутина. Совершенно обезволенная Распутиным, она, по мнению многих современников, впала как бы в гипнотический транс, беспрекословно выполняя его волю»[360].

В целом здесь повторяются те же обвинения, которые звучали в адрес Г.Е. Распутина со стороны оппозиции. Однако.

Созданная в 1917 году комиссия Временного правительства долго и тщательно занималась расследованием деятельности «старца» и злоупотреблениями в царском окружении. В огромной массе свидетельских показаний, частной переписки и официальных документов фамилия Распутина встречается часто. Вот только его всемогущество выглядит весьма относительным. Скорее, можно говорить не о «партии Распутина», а о «партии Александры Федоровны», которая действительно делила всех политиков и чиновников на «своих» и «чужих», целенаправленно продвигая наверх именно представителей первой категории.

Бесспорно, Распутин имел огромное влияние на императрицу, не раз убеждавшуюся в его способностях целителя. Григорий Ефимович использовал ее покровительство для помощи нужным людям, получая за такие посреднические услуги не самое большое вознаграждение. Впрочем, он, бывший крестьянин, имея теперь десятки тысяч рублей на карманные расходы, чувствовал себя поистине богатым человеком. И охотно сорил деньгами.

Записки, в которых он просил того или иного министра «помочь хорошему человеку», продавались посредниками за сходную цену, поскольку не давали их обладателям никаких гарантий. Но многие чиновники действительно выполняли пожелания Распутина, предпочитая видеть в нем союзника, а не противника. Назначение же того или иного сановника на руководящую должность зависело, как правило, именно от Александры Федоровны, которая в письмах царю часто ссылалась на мнение старца как на дополнительный довод в пользу своей креатуры[361].

Это не значит, что время от времени у Распутина не появлялись собственные политические идеи. Правда, они не выходили за рамки обычного крестьянского здравого смысла. Понимая, что «немец умен», он настойчиво выступал против войны с Германией, действуя и здесь в унисон с Александрой Федоровной. Затем, когда война все-таки разразилась, через императрицу он советовал Николаю II следить за ценами и бесперебойным снабжением Петрограда продуктами, подумать над разрешением земельного вопроса и о будущем трудоустройстве демобилизованных. Зная все, что произошло позже, кто назовет эти советы неразумными? Хотя для того, чтобы их давать, вовсе не требовалось обладать даром предвидения.

Николай II, кстати, относился к Распутину без особого пиетета, однако, когда перед ним выложили очередную порцию компромата на старца, грустно заметил: «Пусть лучше будет десять Распутиных, чем одна истерика государыни.»[362].

Так и остался Григорий Ефимович в Петрограде, где нашел свою гибель.

Понимая, что многие подданные видят в ней чуть ли не агента кайзера, императрица усиленно демонстрировала свой великороссийский патриотизм и приверженность к православию, что, впрочем, никого и ни в чем не убеждало.

Как покровительница Российского Красного Креста в период Первой мировой войны она много времени и сил посвящала заботам о раненых и беженцах. Вместе с дочерьми Ольгой и Татьяной прошла обучение сестринскому делу у княжны Веры Гедройц (одной из первых в мире женщин-хирургов) и даже ассистировала ей во время операций. На собственные средства организовала несколько лазаретов и санитарных поездов[363].

Предметом ее особых забот стал госпиталь, организованный в Феодоровском городке Царского Села и размещенный в комплексе зданий, предназначенных для служителей одноименного православного собора.

Лазарет для раненых, получивший порядковый № 17, был создан Приказом по Управлению дворцового коменданта от 13 сентября 1914 года и первоначально предназначался только для нижних чинов. В 1916 году открыли второй лазарет – офицерский[364].

Комендантом обоих лазаретов стал военный врач Дмитрий Ломан, а их шефами стали дочери императора великие княжны Мария и Анастасия Николаевны.

Для помощи персоналу госпиталя в зданиях Феодоровского городка разместили Полевой Царскосельский военно-санитарный поезд № 143 Ее Императорского Величества государыни императрицы Александры Федоровны, доставлявший раненых с фронта.

Великие княжны Ольга Николаевна и Татьяна Николаевна

Среди санитаров лазарета был и известный поэт Сергей Есенин. В это же время в Феодоровском городке, строительство которого еще не завершилось, работали известный художник Георгий Нарбут и фотограф Виктор Булла[365]. Периодически в стенах Феодоровского городка для раненых устраивались концерты, на которых выступали поэты Есенин и Блок, балерина Ваганова, певица Плевицкая, певец Морфесси, актеры Ходотов, Давыдов, ансамбль народных инструментов Андреева.

Активное участие в уходе за ранеными принимали и дочери царской четы.

Старшую дочь Ольгу Николаевну (1895–1918) во время Первой мировой войны из политических соображений планировали выдать замуж за румынского принца и будущего короля Кароля II, но она категорически отказалась от этого брака, заявив, что как русская хочет оставаться на Родине.

Д.Я. Малама

Позже, в январе 1916 года, великая княгиня Мария Павловна (вдова Владимира Александровича) предложила ей в качестве жениха своего сына Бориса, но на сей раз кандидатура оказалась отвергнута уже Александрой Федоровной. Зная характеры Бориса Владимировича, а особенно скандального принца Кароля, можно с уверенностью сказать, что ни один из этих браков не стал бы для Ольги счастливым, хотя, возможно, и спас бы ее от страшной смерти[366].

Именно Ольга – главная помощница матери в ее заботах по военно-санитарному поезду, и, кроме того, она выполняла обязанности медсестры в лазаретах Феодоровского городка.

Вторая дочь царской четы Татьяна Николаевна (1897–1918) являлась шефом 8-го Уланского Вознесенского полка и носила прозвище Улан. В период Первой мировой войны являлась почетной председательницей «Татьянинского комитета», занимавшегося оказанием помощи беженцам и пострадавшим в результате боевых действий. Еще до войны сербский король Петр I хотел женить на Татьяне своего младшего сына князя Александра (будущего короля Югославии), с которым она познакомилась во время одного из визитов сербской правительственной делегации. Молодые люди понравились друг друга и вступили в переписку, так что когда в 1918 году Александр узнал о ее смерти, то был близок к самоубийству.

Неизвестно, насколько глубокие чувства к нему испытывала Татьяна. Работая в госпитале, она влюбилась в солдата Дмитрия Яковлевича Малама. Императрица Александра Федоровна писала о нем супругу: «Очаровательный юноша, из него может выйти идеальный зять»[367].

Малама погиб в борьбе с большевиками на Украине в 1919 году, Татьяна – убита вместе с родителями, сестрами и братом.

Третья дочь царской четы Мария Николаевна (1899–1918) с рождения также являлась шефом воинской части – 9-го драгунского Казанского полка.

Великая княжна Мария Николаевна

Во время войны вместе с младшей сестрой Анастасией часто бывали в госпиталях, шили белье для раненых, приготовляли бинты и корпии, посещали раненых солдат в госпиталях, которым по обычаю были присвоены имена обеих великих княжон. Мария и Анастасия переживали, что из-за возраста не могут стать настоящими сестрами милосердия, но часто устраивали концерты для раненых солдат и благотворительные балы, на которых выздоравливающие могли поразвлечься. Восторг публики вызывала выдрессированная Марией собачка Швибсик, умевшая танцевать на задних лапках[368].

Особое внимание Мария уделяла названному в ее честь Мариинскому госпиталю, все пациенты которого, выздоровев, получали от нее маленький подарок. В 1916 году, после того как расстроился его брак с великой княжной Ольгой Николаевной, румынский принц Кароль попросил у Николая II руку Марии, но так и не получил окончательного ответа.

При этом у Марии был роман с офицером флота Николаем Дмитриевичем Деменковым, и хотя отец предпочитал уходить от этого разговора, свои письма к родителю она часто подписывала «госпожа Деменкова». Позже этого потенциального жениха призвали на фронт, а революция прервала их отношения.

Младшая дочь Николая II и Александры Федоровны Анастасия (1901–1918) после рождения стала шефом 148-го Каспийского полка. В период Первой мировой войны отдавала собственные деньги на закупку лекарств, читала раненым вслух, вязала им вещи, писала под их диктовку письма домой, готовила бинты и корпию[369]. После трагедии в Екатеринбурге долгое время ходили слухи, будто она все же смогла спастись, что привело к появлению нескольких самозванок, а также вдохновило студию «Дисней» снять полнометражный мультфильм «Анастасия» (1997 г.).

Своего единственного сына Алексея (1904–1918) император Николай II и императрица Александра Федоровна называли «солнечным лучиком». Едва ли не все, кто был близок к семье последнего русского самодержца, отмечали удивительную атмосферу любви и тепла, определявшую характер отношений между детьми и родителями. Парадокс заключается в том, что главу этой образцовой во всех отношениях семьи политические противники, хотя и без особого успеха, попытались наградить прозвищем Кровавый.

Н.Д. Деменков

Если же говорить об Алексее, то даже самые непримиримые представители ленинской гвардии вряд ли могли вменить в вину цесаревичу какие-либо преступления против «трудового народа». Мальчик выделялся удивительно добрым, спокойным характером и мог бы со временем стать образцовым монархом. Мог бы… если бы не два «но» – революция и гемофилия….

День рождения Алексея (30 июля 1904 г. по ст. стилю) стал для России поистине всенародным праздником. После четырех дочерей в семье императора наконец-то появился сын – наследник престола. На задний план отошли и экономический кризис, и война с Японией, которая пока еще не грозила серьезными неприятностями.

На свет цесаревич появился в Петергофе, в т. н. Нижнем дворце, расположенном в парке Александрия. Роды прошли благополучно, тем более что принимал их акушер императорской семьи Г.О. Отт – опытный врач и выдающийся ученый.

Крестили наследника здесь же, в Петергофе, в церкви Большого дворца, причем весь обряд сопровождался колокольным звоном и пушечным салютом в 301 выстрел. Как и всегда в подобных случаях, Высочайшим манифестом дарована амнистия и прощены недоимки крестьянам.

Великая княжна Анастасия Николаевна

Однако радость, которую испытывали родители, была недолгой. Выяснилось, что цесаревич болен гемофилией – наследственным заболеванием, выражающимся в нарушении механизма свертываемости крови. Любое падение, любой пустяковый ушиб могли привести к смертельному для Алексея исходу[370].

Члены семьи тщательно скрывали болезнь цесаревича, так что широкой публике казалось, будто проблем с престолонаследием не существует. Отец и сын вместе появлялись на официальных церемониях, и, в общем-то, с самого детства из Алексея готовили будущего государя. Но вот ответить на вопрос, смог бы он справиться с этой ролью, пожалуй, невозможно.

Цесаревич Алексей Николаевич

Так, например, двоюродный дед цесаревича принц Леопольд (сын королевы Виктории) также болел гемофилией и при этом активно и вполне удачно занимался государственной деятельностью. Другое дело, что умер он сравнительно молодым от кровоизлияния, ставшего последствием падения с лестницы.

Скорее всего, Алексей с его прекрасным образованием и замечательными душевными качествами справлялся бы с обязанностями правителя нисколько не хуже своего британского родственника, а вот прожить долго у него вряд ли бы получилось.

Но что толку гадать о неслучившемся? Так или иначе, в определенном смысле ген гемофилии действительно стал «геном, уничтожившим Россию». Необходимость скрывать болезнь повлекла за собой изоляцию царской семьи, ее вынужденное затворничество. Существовал только один человек, способный облегчить страдания мальчика, и звали его Григорий Распутин.

Так появились на свет и разрослись до неимоверных размеров слухи о всемогуществе «старца», о той роли, которую он играет в судьбе России. В результате «распутинщина» стала одной из причин кризиса, завершившегося падением Дома Романовых. В тщетной надежде спасти Алексея царь Николай отрекся от престола не только за себя, но и за своего сына. Однако попытка уйти в частную жизнь была безнадежной. И сам бывший император, и его семья оказались заложниками большой политики. А когда эти заложники стали лишними, от них избавились.

В чем же заключается урок жизни цесаревича Алексея? Мальчик, чуть-чуть не доживший до своего 14-летия, разумеется, не успел совершить никаких деяний из тех, которые принято называть великими. Он просто с достоинством нес выпавший ему от рождения крест и при этом был радостью для самых дорогих ему людей, их «солнечным лучиком». И кто знает, не стоит ли подобный подвиг во имя близких любых подвигов, совершенных героями и полководцами.