Если вы приедете в Вильнюс, то обязательно увидите памятник: у склона горы стоит Пятрас Цвирка и будто любуется тем, как сроднились в литовской столице старинные здания с новыми кварталами, с заводскими корпусами, со светлыми школами. Вот-вот сойдет Пятрас с гранитного пьедестала и ступит на улицу, носящую его имя, смешается с шумной толпой…

Более двадцати лет назад Пятраса в самом расцвете сил унесла тяжелая болезнь. И остался только этот памятник — такой стремительный, порывистый, очень похожий на покойного Цвирку. А главное — остались его книги, откуда взяты и рассказы, которые вы теперь прочтете.

Пятрас очень любил детей, молодежь, хорошо понимал их. И в зрелые годы, сохранив юношеский задор, он с удовольствием вспоминал свои ребячьи проказы. Однажды отец привез ему с ярмарки цветные карандаши. И что же? Пятрас взял да разукрасил веселыми чертиками только что выбеленную горницу.

Отец мечтал дать ему образование, но рано умер. Семья жила в бедности. А Пятрас не испугался лишений, окончил школу, уехал из родной деревни в Каунас и поступил в художественное училище. Там мы с ним и познакомились. И хотя он стал писателем, а не художником, все же, когда Пятрас описывает природу или рисует портрет кого-либо из своих героев, так и кажется, что видишь перед собой живую, красочную картину или живого человека. Значит, занятия живописью пригодились. И по-моему, в книгах Пятраса чувствуется еще, что был он превосходным рассказчиком. Пятрас все представлял в лицах, как заправский актер.

С детства была у Пятраса чудесная учительница — его мать, знавшая множество народных сказок и песен. И всю жизнь Цвирка прислушивался к народной речи, к народной мудрости, которой проникнуты предания, пословицы, поговорки.

И писал он прежде всего о народе. О тружениках литовского села, которых в былые времена преследовала нужда и невзгоды. О молодежи. Когда Литвой еще правили помещики и капиталисты, Пятрас шел с теми, кто боролся за свободу и счастье народа, выступал перед рабочими, писал революционные песни.

Как он работал? Много, упорно, настойчиво. Пятрас всегда повторял, что писать книги — это большой физический труд. Читал он очень много. На его столе постоянно лежали книги по самым различным вопросам. «Писатель должен все знать», — любил повторять он. Но чтение не заслоняло от него жизни, он всегда старался быть с людьми.

После восстановления Советской власти в Литве в 1940 году Пятрас руководил писательской организацией, участвовал в работе правительства, но не прерывал своей творческой деятельности. Началась война, гитлеровцы захватили нашу республику. Мы с Пятрасом эвакуировались в глубь Советского Союза. Он часто ездил на фронт к литовским воинам, по радио обращался к жителям оккупированной Литвы, написал немало новых рассказов и книжку антифашистских сказок. Его книжки с самолетов сбрасывали в глубоком вражеском тылу, их распространяли в родном краю партизаны.

После освобождения Советской Литвы у Пятраса было множество общественных обязанностей. И все-таки он находил время для литературной работы. Он неустанно заботился о молодых писателях, которые только начинали овладевать пером, помогал им советами. Они видели в Цвирке своего чуткого, большого друга, многому у него учились.

Юные читатели! Надеюсь, что книга эта познакомит вас с Литвой, с самим автором — Пятрасом Цвиркой, и вы, как и многие, тоже станете его друзьями.

Я опять сижу за книгой и, чтобы лучше запомнить каждое слово, читаю вслух. С добрый час я декламирую о войнах Римской империи, но мысли мои ускользают из-под власти цезарей и гуляют по саду, среди лепестков, которые, как пена, падают с деревьев.

В открытое окно влетает мохнатая дикая пчела. Она долго гудит; этот металлический звук напоминает далекий колокол приходского костела. Потом пчела садится на книгу и, шевеля усиками, принимается разглядывать буквы. Нет, пчела не умеет читать, и навряд ли она обрадовалась бы, узнав историю Прекрасной Елены. Поползав немного, она расправляет крылышки и, оставляя на странице книги золотую цветочную пыльцу, поднимается и вылетает в сад. Короткое мгновенье я вижу ее над вишней, а потом она, как тяжелая капля дождя, падает в цветок.

Я не могу уже заставить себя читать; мне кажется, кто-то шепотом зовет меня из-за окна: «Идем!» Оглядываюсь — никого нет. Только небо еще больше прояснилось, и в нем совершенно неподвижно стоят лиловые облака.

Пчела указала мне дорогу, и я закрываю книгу. Хватит! День такой чудесный!

Выкатив из-под навеса велосипед, я счищаю с него ржавчину, грязь, смазываю маслом спицы. Куда ехать? Конечно — по старой, хорошо знакомой дороге на запад.

Воспоминания зовут меня в тот край, где реки полны рыбы, где птицы тучами застилают солнце. Рыбу там ловят руками, а в излучинах от нее даже шум стоит.

Мы несемся вместе с моим попутчиком — ветром. Море клевера колышется по обеим сторонам дороги, впереди выступают леса, холмы. Как легко ходит педаль! От цветущей земли подымается запах, теплый, как дыхание матери.

Подъехав к холмику, я спрыгиваю с велосипеда и веду его в гору. Тело становится влажным, и я чувствую себя еще свободнее и легче. Это не липкий, густой пот усталости — нет, этот пот струится по лбу, как сок молодой березы. Я взбираюсь на холм, меня снова обдает ветерком. Я опять сажусь на велосипед и, не держась руками за руль, стремительно несусь вниз.

Вот перед моими глазами блеснула небольшая река. Ее журчание похоже на шум приближающегося дождя. Река опять исчезает, потом я вижу ее узкую серебряную излучину. Там, ниже, освободившись от плена камней и обломков деревьев, она лежит спокойная, гладкая, как лед. Река отдыхает, как девушка, упавшая в траву.

Проехав еще несколько километров, я прислоняю велосипед к цветущему кусту и валюсь навзничь в сочную траву. Долго смотрю я на небо, в голове нет ни одной отчетливой мысли. Потом я закрываю глаза. Из-за холма долетает тоскливый звук пастушьей свирели.

О милые, дорогие дни детства! Я вижу на западе голые, скучные и одинокие холмы, светлыми кораблями проплывающие под солнцем. Только на одном, самом высоком холме стоит хутор, вниз сбегает тропинка, у овражка — старый колодец. Над дорогой шелестит молодая тонкая береза, и кажется, что она, выбежав из леса, поджидает кого-то. Это мы с Симукасом Андрионасом выкопали ее как-то весной в лесу и пересадили в рыхлую почву у дороги.

Много лет уже не бывал я в родных краях, но слышал, что береза эта выросла в отличное дерево, и молодежь на маевках пляшет вокруг нее.

Уезжая учиться в город, я со слезами на глазах простился с Симукасом и березой.

Теперь я лежу в траве и вспоминаю прошлое. Сердце начинает биться сильнее: я представляю себе, что через несколько часов увижу друзей детства и лучшего из них — Симукаса.

Ах, дети, дети! Ведь и наша юность была такой же радостной, и с нами случалось много странных происшествий, и мы плакали горючими слезами из-за каждой неудачи и обиды. А когда нам удавалось вспугнуть птицу или найти первую созревшую ягоду, леса и луга звенели от нашего смеха.

Я отчетливо вижу веснушчатое, словно осыпанное льняным семенем лицо моего друга. Я слышу его голос, который звучал, бывало, тоненько, как свирель, когда Симукас, взобравшись на верхушку ели, распевал:

Если со своей высоты Симукас замечал направлявшуюся в огород Предводительницу, он сердито окликал ее по-польски: «Предводительница! Стой!»

Предводительницей Симукас прозвал корову за то, что она всегда первая стремилась в запрещенные места, а за ней увязывалось и все стадо. Симукас думал, что скотина лучше понимает, если говоришь с ней по-польски. Так ведь поступал и дядя Каспарас, когда разговаривал с лошадью. От него Симукас и перенял несколько польских слов.

Предводительница останавливается на минутку, прислушивается к голосу своего пастушка, но тотчас же вытягивает шею и опять гордо шагает по направлению к огороду. За ней тянутся телята, овцы, гуси. Последним ковыляет хромой барашек. Симукас, видя, что Предводительница и не думает его слушаться, выкрикивает ей вслед весь свой запас бранных слов. Корова и сама понимает, что поступает нехорошо. Она приостанавливается, видимо размышляя, идти дальше или не идти, — она знает, что за непослушание ей попадет от Симукаса, — но овцы с телятами уже в огороде, и Предводительница, оглянувшись, кидается в густую зеленую ботву.

Симукасу нужно в один миг слететь с дерева. Он соорудил себе здесь гнездо из листьев и все свободное время просиживает в нем, словно аист, свесив вниз красные, истрескавшиеся ноги. Быстро, как юркая белка, он спускается вниз и, выломав тонкий прут, бежит за стадом.

Спокойное время для Симукаса наступает только тогда, когда Предводительница наедается досыта. Поэтому он не жалеет труда, чтобы наполнить ее большое, отвисшее брюхо. Он пропалывает для нее огородные грядки, носит с ярового поля огромные охапки сурепки. Предводительница пожирает все, но ей мало этого.

— И куда в тебя столько лезет! — в сердцах говорит Симукас корове, которая, облизываясь, ходит за ним по пятам.

Но она только и смотрит, как бы снова пробраться в огород. Симукас решает отомстить ей. Он гонит стадо не в обход, а напрямик, кратчайшим путем. Кажется, теперь Предводительнице не удастся попастись, но она и тут находит выход: она еле ступает, делая самые мелкие шажки.

Наконец Предводительница насытилась и укладывается на траву. Телята, овцы, даже гуси следуют ее примеру, и все устраиваются вокруг нее.

Симукас теперь свободен, он опять карабкается на верхушку ели. Там он стругает из дерева мельницы, немцев или, перескакивая с ветки на ветку, издали приветствует проезжающих и прохожих, мужчин и женщин.

Увидит дядю Каспараса и тут же складывает про него песню:

— Ну, ну! — отзывается Каспарас, останавливается и, задрав голову, старается определить, с какого дерева доносится голос. — Вывалишься еще, как вороненок из гнезда, тогда не до орехов будет…

— А чего мне падать! Я крыльями хлоп-хлоп — и улечу!

Подражая птице, Симукас раскрывает полы куртки, но, поскользнувшись, еле удерживается на дереве.

— Вот будет тебе хлоп-хлоп! — смеется дядя Каспарас и, поговорив еще о чем-нибудь, пожурив пастушка, продолжает свой путь.

На лугу появляются девушки с граблями. Симукас мог бы сложить песню и про них, но сейчас ему приходит на ум другое. Когда девушки подходят ближе, на них падают одна за другой шишки, и тонкий голосок разливается по полю:

Девушки хохочут и дразнят Симукаса:

— Вот еще тоже певец нашелся! Проходу не дает. А сам штаны застегнуть не умеет!

Симукас задумывается, что бы им ответить, и не успевают они отойти на несколько шагов, как их догоняет новая песня:

Эй-эй! — кричит он вдруг, прерывая пение.

Каждой скотине Симукас придумал кличку. Маленького теленка он называет Попрыгунчиком. Это молодой и глупый теленок. Он боится оводов, и Симукасу даже в самый холодный день достаточно зажужжать, подражая оводу, осе или пчеле, как Попрыгунчик, задрав хвост, уже мчится по полю. Самого маленького барашка, с белой звездочкой на лбу, Симукас прозвал Горемыкой. Барашек как-то покалечил себе передние ноги и мог пастись, только стоя на коленях. Симукас его любит больше всех и делится с ним хлебом. Если Горемыка отстает от овечьего стада, Симукас берет барашка на руки и несет его, приговаривая:

— Ох ты, мой Горемыка! Ох ты, сиротинка моя!..

Иногда Симукас плетет венок из куриной слепоты или из васильков и надевает его барашку на рожки. Горемыка, не понимая, что с ним делают, стоит терпеливо, глядя на Симукаса добрыми глазами. Однако со временем Горемыка изловчился сбрасывать свой венок и тут же съедать это украшение.

Когда Симукас ложится где-нибудь на лугу, чтобы вздремнуть, Горемыка подходит к нему и пытается облизать его лицо.

Прохожие, заслышав пение Симукаса, останавливаются и спрашивают:

— Чей это скот? Как эта деревня называется, паренек?

И Симукас убегает, продолжая петь. Его голос уже звенит далеко-далеко, у самого леса:

— Ау, Юргис, Юргис, дай табачку!

И кто-то отзывается из чащи. Может быть, это спокойный большой вечер или сам лес, а может, другой такой же Симукас:

«Юргис, Юргис, дай табачку!»

Вначале Симукасу кажется, что это кто-нибудь из барских пастухов вздумал посмеяться над ним. Он кричит еще громче:

— Я не с тобой говорю. Замолчи!

«Я не с тобой… Молчи!» — долетает ответ.

Симукас понимает, что это эхо повторяет его слова, но ему все-таки неясно, каким образом может вернуться к нему его голос. Нет, эхо, должно быть, и есть тот насмешливый, большой, обросший мхом, корявый, как вывороченное с корнями дерево, старик.

— Ку-ка-реку! — кричит Симукас.

«Ку-ка-реку!» — отвечает эхо.

Симукас почти сердится на эхо и кричит, надрывая голос. Но он не может обуздать этого болтуна — тот все свое. Лучше уж самому замолчать.

…Симукас был такой живой, веселый. Встречаясь с ним на меже, мы разговаривали обо всем. Он был старше меня на полгода. Состязаться с ним в быстроте и ловкости было трудно. Когда в полдень коровы ложились в тень, мы с Симукасом поднимались на холм собирать землянику. Симукас любил говорить обо всем и обо всем расспрашивать. Услышит он, бывало, где-нибудь за лесом шум, припадет к земле, приложит ухо и говорит:

— Ероплан летит.

Тогда мы взбираемся на верхушку какого-нибудь дерева и ждем. Долго ждать не приходится: действительно, далеко, у горизонта, на небе появляются черные точки, сперва одна, потом две, три…

— Много. Десять. Нет, сто! Будет война! — говорит Симукас и лезет еще выше.

Мы думаем, что, взобравшись на верхушку самого высокого дерева, сможем рукой достать самолет. И вдруг мы слышим — наши «еропланы»: карр-карр!..

— Вороны! — говорю я Симукасу.

Оба мы, удрученные, слезаем с дерева. Симукас, почесывая ногу, говорит:

— Вот было бы у нас железо и корыто, можно бы сделать ероплан. Ты бы куда полетел?

Я не знаю, куда лучше лететь. А Симукас, взяв с собой топор, полетел бы на Луну или на какую-нибудь звезду и привез бы много меди. Он говорит, что Луна медная.

Набрав ягод, на обратном пути мы встречаем дядю Каспараса. Симукас расспрашивает его о самолете: из чего он сделан, может ли он опуститься на дерево и какой он величины.

Каспарас объясняет, что самолеты живые и они, как и другие птицы, кладут яйца. Мы с Симукасом понимаем, что дядя над нами подшутил, и больше ни о чем его не расспрашиваем.

Коровы все еще лежат, и мы принимаемся кувыркаться в траве. Когда мы устаем кувыркаться, Симукас ломает голову над тем, что бы такое еще выкинуть.

— Во-о, — кричит он, — какой большой комар!

Действительно, на ноге у него сидит комар и пьет кровь, брюшко его заметно вздувается. Симукас хлопает ладонью по ноге и убивает его:

— Получай по шапке! Вот тебе! Чтобы не пил нашей крови… Эх ты, буржуй!

Надвигается туча, и с неба падают большие капли дождя. Куда деваться? Мы снимаем пиджачки, выворачиваем их и, стараясь перекричать друг друга, бежим к реке посмотреть, как капли дождя падают в воду.

— Солнце и дождь, солнце и дождь, король без хлеба остался! — кричим мы в один голос.

Дождь скоро проходит, вода в канавах поет и пенится. Мы решаем соорудить запруды и задержать воду; она несется между грядами, и ее жадно впитывает потрескавшаяся земля.

За лесом на небе появляется радуга, и мы бежим туда разглядеть ее вблизи.

— Из чего она сделана? — спрашиваю я Симукаса.

…Мы взбираемся на верхушку какого-нибудь дерева и ждем.

Вот уже и край леса, отсюда должна подниматься радуга, но теперь она отодвигается еще дальше. Запыхавшись, мы пускаемся по полю и так ясно ее видим, что даже замечаем кочку, откуда, как нам кажется, она выходит. Подбегаем к кочке и, нагнувшись, разглядываем землю. Гудит. И как будто шипит что-то…

— Это она в землю ушла, — говорю я Симукасу.

— Дурак! Она же не крот! Во, во! Она из дождевых капель!..

Симукас показывает пальцем: радуга, как будто дразня нас, опять встает на расстоянии каких-нибудь ста шагов от нас. Убедившись, что нам ее не догнать, мы любуемся удивительной дугой из зеленых, розовых и лиловых полос, опоясывающей всю деревню.

— Она теперь пьет воду. Слышишь, как шумит? Потом она ее выпрыснет, — догадываюсь я.

— Разве у нее есть рот? Говорю тебе — она из капель.

— А почему она бежит от нас?..

Радуга уходит все дальше и дальше. Одно мгновение она горит такими яркими цветами, что даже в глазах рябит, а потом угасает.

Наше внимание отвлекает стайка пролетевших над головами птиц. Они летят так низко, что даже касаются крыльями наших лиц.

— Скворцы! — кричит Симукас. — Ну-ка, отгадай, сколько их!.. Один, два, три, четыре… десять… четырнадцать, пятнадцать… двадцать… сто десять, сто одиннадцать!..

— Отгадай ты! — говорю я. — Какое тут сто одиннадцать! Их будет тысяча, не меньше.

Стайка птиц постепенно сливается в одно неясное пятно, которое вдруг стремительно взмывает вверх, потом чуть спускается и, словно шапка, повисев немного в небе, опять падает вниз где-то за лесом.

— Я еще вижу их!.. Нет, не вижу… Нет, вижу!.. — Симукас, прищурив глаза, глядит вдаль. — Они уже за Каунасом!

Симукас все знает, и лучше не пытайся его переспорить. Он мне объясняет, что этих птиц называют скворцами[1] потому, что они разговаривают между собой.

— А другие птицы разговаривать не умеют, — добавляю я.

— Умеют! И аисты разговаривают. Знаешь, они так клювом: кап, кап, кап… А собаки умеют читать, и наша кошка читает, и ваша, и Кудокасов Жеюрис тоже читает…

По словам Симукаса выходит, что собаки и даже овцы умнее нас.

Уже поздний вечер. Тени, падающие от коров и домов, растягиваются по всей деревне, и мы с Симукасом решаем разжечь на следующий день костер, а чтобы было больше дыма, уже с вечера запасаемся сырым мхом.

И сегодня у меня перед глазами стоит этот вечер. Симукас бежит по клеверу, потом останавливается и кричит мне:

— Смотри! Я еду на велосипеде. Трю-трю!

Симукас бежит и прыгает то на одной, то на другой ноге — так он изображает езду на велосипеде. Некоторое время я вижу его, потом голова его теряется в темных волнах клевера. На небе, в том месте, куда спускается солнце, долго еще стоят тянущиеся ввысь длинные красные пальцы. Я смотрю на запад, прислушиваюсь к плывущим, поглощающим все вокруг звукам, вижу, как в облаках поднимается огромный охотник, а за ним собака. Мне делается страшно. Я бросаюсь к матери, которая доит корову, и испуганно шепчу:

— Мама, мама…

— Что, деточка, что?.. Вот за день набаловался, наплясался, а теперь… Сейчас я пригоню коров, ступай домой, — говорит она, и теплое пахучее молоко тонкими белыми струйками грустно поет в подойнике.

Огромный охотник идет по облакам, взбирается на самое небо. Густая темнота заволакивает мне глаза. Я хочу показать матери охотника; прижимаясь к ней, обхватываю обеими руками ее голову и говорю дрожащим голосом:

— Мама, смотри, какая собака на небе… Она разорвет Симукаса…

— Деточка, да ты уже спишь… Ступай домой, ступай, я сейчас вернусь.

Но я боюсь даже двинуться с места. Мать поворачивается к западу, на ее лице вспыхивает последний луч заката. Охотник идет прямо на нас. Я начинаю дрожать. И когда мать, подоив, распутывает корову, я бегу рядом с ней, вцепившись в ее юбку и спрятав голову в ее подол. Я не хочу смотреть на этот страшный и грустный вечер.

Прошел год. Мы с Симукасом подросли и зимой стали ходить в школу, которую открыли в нашей деревне. Следующей осенью мы думали закончить первое отделение и поговаривали о книгах, которые нам придется прочесть. Раньше мы горевали, что солнце спускается в колодец кубренского имения, но по дороге в школу убедились, что за имением опять тянутся луга и леса и что мир стал больше, чем был в прошлом году.

Давно уже нас манила к себе ветряная мельница, которая вертела крыльями за долиной, на западе. Мы никогда не были и в городе, о котором так много мечтали. Симукас был уверен, что в городе можно купить все, что только захочешь, чего только душа пожелает. В городе, как казалось Симукасу, от одного дома к другому протянуты веревки, а на них болтаются калачи, бублики и косы. Торговцы сидят на крышах, а внизу ходят покупатели и торгуются.

Мне город казался немного иным. Я его представлял себе обольстительно пахучим. Когда мать или отец возвращались из города и разворачивали покупки, в комнате так вкусно пахло, что я не раз брал коробочки из-под перца, сахара, дрожжей или квасцов и прятал под кровать. Потом я жадно принюхивался к ним, закрывая глаза, и представлял себе город.

Дядя Каспарас, который бывал в Вильнюсе, рассказывал, что видел в городе стеклянные дома. Эти стеклянные дома часто мерещились мне. Я даже несколько раз видел их во сне.

Но вот мы с Симукасом настолько выросли, что уже не боялись заблудиться в кустах, не боялись отходить от дома до такого места, откуда виднеются только крыши наших изб, и решили самостоятельно совершить путешествие.

Однажды, никому ничего не сказав, только попросив дядю Каспараса попасти вместо нас скотину, мы, босые и без шапок, двинулись в сторону города.

К полудню небо прояснилось. В воздухе летает белая нежная паутина, в которой кружатся крохотные паучки. Вскоре метлицу, репейник и можжевельник опутывает тонкая, колышущаяся от легкого ветерка сетка. Кажется, в этот день пауки справляют свою свадьбу. На наших босых ногах появляется шелковая обувь, а маленькие паучки снуют от стебелька к стебельку, от травинки к травинке, протягивая свои нити. Они так бойко работают, что все вокруг покрывается серебряной тканью, нити ее путаются у нас в волосах, на ресницах и обвиваются вокруг шеи.

Но это нас не интересует! В кармане Симукаса, в маленькой коробочке из-под мази, звенят три монетки. Эти деньги ведут нас в неизвестный город. Чего только не мечтаем мы на них купить! Нам кажется, что за такие деньги можно приобрести по гармошке, по велосипеду, даже по самолету. В городе должно быть все. Но прежде всего мы решаем купить сахарных барашков.

— Если бы ты был королем, что бы ты сделал? — спрашивает Симукас.

— Я… я купил бы велосипед и сто голубей, и мне не надо было бы пасти коров, пусть бы им осталось все молоко…

— И я бы купил велосипед.

Немного постояв в раздумье на перекрестке, мы пускаемся дальше по накатанной дороге. Оглянувшись, мы видим вдали поля нашей деревни. Далеко-далеко стоят наши избы. Я даже различаю на холмике своих коров, а Симукас, взобравшись на пригорок и вглядевшись, замечает свою Предводительницу, которая как будто плывет по пастбищу. Она крохотная-крохотная, как паук, и рога у нее блестят на солнце. Чтобы лучше видеть, мы прикрываем глаза ладонями.

Теперь что ни шаг — перед нами открываются невиданные картины. Там, вдали, краснеет большой дом усадьбы, потом мы видим огромный пруд, на нем много гусей. По дороге мы встречаем незнакомых людей. Одним мы кланяемся еще издали, от других прячемся в траву.

Из одной избы, стоящей у дороги, выбегает небольшая черная собачка и, как бешеная, кидается на нас. На минуту мы замираем от страха — может быть, нам вернуться обратно? — но из избы выбегает баба и успокаивает:

— Не бойтесь, дети. Она не кусается. Идите себе, идите!

И правда, собачка, немного полаяв, виляет хвостом и так к нам ластится, что даже дает себя погладить.

— Сабалюк, Сабалюк, идем в город! — говорит ей Симукас, и собака следует за нами.

Должно быть, ее и на самом деле зовут Сабалюк, потому что она довольно долго бежит за нами. Потом, повалявшись в дорожной пыли, отстает.

— Во, гляди! Мельница! — кричим мы оба в один голос, увидев выступившие из-за кустов крылья мельницы и кровлю, похожую на шапку.

К мельнице мы бежим стремглав. Земля вокруг нее истоптана копытами лошадей, изъезжена колесами телег, а трава вся белая от мучной пыли.

Мы собираемся уже подняться по лестнице, посмотреть, как устроены жернова и шестерня, но на дороге показывается человек, который шагает прямо к мельнице.

— Немец! — кричит Симукас, и мы стремительно бежим прочь.

Мы знаем, что здесь где-то живет немец-мельник.

Как только мы добираемся до дороги, человек тоже сворачивает за нами, а когда мы, испугавшись, пытаемся вернуться к мельнице, человек, словно нарочно, тоже направляется к ней.

Теперь нам понятно: это действительно тот самый немец, и он решил нас поймать. Только в чем же наша вина перед ним? Однако решать этот вопрос нет времени, мы бросаемся в рожь. Приложив ухо к земле, слушаем.

— Прошел уже?

— Громко не разговаривай! — толкает меня локтем Симукас.

Так, почти не дыша, высидев с добрый час, мы наконец на четвереньках выползаем на дорогу. Поднимаем головы, и — о ужас! Человек стоит в нескольких шагах от нас и ждет. На нем длинный черный пиджак и мешок за плечами.

Мы оба теряемся, не знаем, что делать.

— Ну, Антунук, отец дома? Теленка все еще не продали? — спрашивает человек, оборачиваясь к Симукасу.

Нас очень удивляет то, что он одного из нас называет Антанукасом. Но, как видно, это совсем не мельник, и Симукас отвечает:

— Мы не топтали рожь… Мой отец Андрионас, и он не из этой деревни.

— А у нас есть теленок на продажу, — осмелев, говорю я. — Идите прямо-прямо по дороге, и вы найдете маму…

Больше он ни о чем нас не спрашивает, только, вынув маленькую коробочку, нюхает табак и, отходя от нас, чихает так громко, что даже мешок соскальзывает у него с плеч.

— Это купец, — решает Симукас. — Раз чихает от табака, значит, купец.

— А для чего ему нюхать табак? — спрашиваем мы друг друга и смотрим на удаляющегося незнакомца.

Вскоре страх проходит, и мы опять смело выходим на дорогу. Наших изб уже не видно, их давно заслонили холмы и луга чужих деревень. Сердце у меня сжимается, словно я навеки лишился родного края. Я так долго думаю об этом, что чувствую, как тяжелеют мои ноги. Мне хочется домой, но Симукас смело шагает вперед, он даже поет:

Вышел отец в лес, в лес!..

Я опять оборачиваюсь в ту сторону, где должны быть наши избы, и, отстав от Симукаса, говорю:

— Лучше вернемся домой…

Симукас останавливается, потом нагибается, выковыривает что-то из земли и говорит:

— Ступай! Я один пойду! — и встряхивает жестяную коробочку с деньгами. — Куплю сахарных барашков и сам все съем… А на другие две монетки куплю гармошку…

Я стою и полными слез глазами смотрю то на Симукаса, то в сторону дома.

— А ты мне и не нужен! — говорит он, снимает пиджачок, перебрасывает его через плечо и бежит под гору.

Я сижу и глотаю слезы. Симукас исчезает из виду, потом, снова поднявшись на новый холм, кричит мне, махая пиджачком:

— Город! Беги сюда скорей! Вот так красота!

И я тороплюсь к Симукасу, думая, что это чудо, появляющееся только на один миг, как молния, летней ночью прорезывающаю небо. Вдали, за верхушками деревьев, я вижу белую башню. А богатства какие в городе! Как ты обрадовал нас, город, и какой от тебя исходил приятный запах!

Но ненадолго!

В нашей жизни было много чудес, много странных снов, обманчивых видений, их трудно было постичь детскому уму. На каждом шагу нас ждала опасность. Каждое дерево, каждый пень, даже поросший мхом камень мог стать препятствием на нашей дороге, мог обернуться в злого, живого врага.

Кто бы мог подумать, что через несколько лет из спокойных цветущих вод Немана, которые так манят к себе в жаркие летние дни, выступит красный остров, к которому поплывет один из наших друзей и уйдет на дно реки…

Кто бы мог тогда сказать нам, что не все ягоды съедобны, что в лесных кустарниках зреет волчья ягода, от которой в горле становится сухо, маленьких детей рвет, и они заболевают, что в лесу часто вырастает под ногами злой гриб мухомор.

А мы с такой жадностью хватали все, торопясь все достать, схватить руками, попробовать на вкус.

На этот раз город нас обманул — он растаял и словно провалился сквозь землю. Мы остались стоять, одинокие, как два пальца.

…Солнце давно уже клонится к западу, мы боимся наступающей ночи.

Симукас хмурится.

— А может, это был совсем и не город, — поглядывая на друга, говорю я. — Пойдем домой… Не надо мне никаких сахарных барашков.

Симукас не возражает. Волоча ушибленную ногу, он послушно поворачивает назад.

Когда мы подходим к мельнице, солнце становится красным и большим — в полнеба. Запад весь горит, заревом затянуло весь тот край, где нам только что почудился город.

Когда мы, потные, запыленные, со сбитыми до крови ногами, различаем наконец в сумерках свои родные крыши, то начинаем приплясывать от радости. Нам кажется, что мы расстались с ними много лет назад.

— Вот наше гумно! А это клеть… Я все вижу! Во, дымит, должно быть, ужин варят! — кричит Симукас, вытирая слезы.

— А это — наша крыша!.. Нет, наша деревня красивее, чем город. И лучше, чем Каунас… А по-твоему?

— И по-моему тоже, — отвечает Симукас.

1935

В одно утро ранней весны он своими большими, еще молочными, мутными глазами увидел свет. Когда он в первый раз ступил на землю, ему было холодно, по его белой лоснящейся коже пробегала дрожь, и он еле держался на слабых ножках.

Испугавшись и света и всего, что его окружало, жеребенок отчаянно взвизгнул. Это был плач маленького ребенка, плач радости и страха. В ответ раздалось громкое, полное сочувствия и любви ржанье старой кобылы, которая стояла над засыпанным в ясли овсом. Этот дорогой корм доставался старухе только в редких случаях.

Мать жеребенка была немолодая, сивая, с большими выступающими лопатками, с протертыми упряжью боками. Несмотря на болезни и плохой корм, она ежегодно приносила по жеребенку. Она кормила детей своим молоком, а от зимних холодов и летних дождей укрывала их под собственным брюхом. От неожиданной опасности — собак, волков, распущенной детворы и злых чужих лошадей — она защищала их задними ногами.

Сивая была доброй матерью. Такой доброй, какой только может быть хорошая мать маленького, глупенького жеребенка.

Когда ее дитя подрастало и его впрягали рядом с ней в плуг или в телегу, она из последних сил тащила возложенное на нее человеком бремя, лишь бы легче было ее детенышу. Не понимала она только одного: почему это, когда жеребенок подрастал, хозяин немедленно уводил его от нее, и тот уже к ней больше никогда не возвращался.

Много тяжелых часов пришлось пережить Сивой. Ужаснее всего было, когда к хозяину приходили черные бородатые люди. Они вламывались в хлев, бросались к ее детенышу, поднимали его ноги, шлепали по крупу, раскрывали рот и ковыряли в зубах. Пошумев, покричав, намахавшись руками, они уходили, но тотчас возвращались снова и опять уходили. Наконец на жеребенка надевали недоуздок и уводили ее дитя неизвестно куда.

Сивая хорошо понимала, что она никогда больше не услышит его ржанья, что никто уже не станет весело прыгать вокруг нее, когда она вернется с полевых работ. Обрывая повод, она перескакивала через забор и пускалась вслед уведенному от нее детенышу.

Хозяин знал повадки своей кобылы, он подстерегал ее на дворе и изо всех сил хлестал кнутом. Однако в такие минуты она чувствовала только боль и тоску своего сердца.

Сквозь щели бревенчатого хлева Сивая не раз далеко в поле видела жеребенка; он звал мать жалобным, детским голосом. После этого кобыла металась до позднего вечера, всю ночь ржала и несколько дней не дотрагивалась до корма.

На пастбище, заметив вдали воз или пасущихся лошадей, она, словно обезумев, пускалась к ним через поле. Подбежав к чужим лошадям и жеребятам, она кидалась в табун, обнюхивала всех и, не находя своего, бежала дальше.

Чтобы отучить животное от такого дурачества, хозяин стал ее крепко привязывать. Удары кнута, подкрепленные ругательствами, теперь то и дело сыпались на ее спину. И Сивая всем своим нутром ощущала гнетущую власть человека, силу его руки и воли, из-под которой уже не уйти ни ей, ни ее детям, — тяжелое рабство, прекратить которое сможет только смерть.

А пока, забыв обо всем на свете, она несла тяжелое бремя будней от раннего утра до поздней ночи.

Когда появилось на свет шестое ее дитя, на этот раз жеребчик, такой же сивый, как и мать, кобыла с жалостью оглядывала его, может быть своего последнего, и думала о том, что его ожидает.

К неописуемой радости матери, хозяин, словно сочувствуя ей, сказал:

— Ну, на этот раз жеребчик… Наша старуха долго не протянет… Теперь у нас прибавилось земли, и, пожалуй, понадобятся две лошади. Ладно, не продадим Сивку, — добавил он, оглаживая жеребенка.

Так просто было дано ему имя.

Как хорошо было Сивке узнавать мать по запаху, сосать сладкое молоко и чувствовать, как оно течет в горло и, словно теплая кровь, разливается по всему телу! Сколько его ждало новостей в хлеву, и на дворе, и в поле! О, какое это счастье! Стоит только заржать, и голос твой эхом вернется к тебе с опушки леса! Как радостно чувствовать жизнь каждой шерстинкой, каждым мускулом, как приятно вскидывать ноги, разрезать ушами прозрачный живительный воздух и птицей уноситься далеко-далеко вперед!

Сивка был красивый жеребенок: волнистая белая шерсть покрывала его тело, хвост вился шелковистыми прядками. Передние ноги Сивки почти до колен были украшены темными кисточками, и казалось, что жеребенок, как настоящий барчук, носит черные лакированные сапожки.

А какое это было избалованное, прихотливое дитя! В первые часы жизни ему все казалось удивительно интересным. Он очень быстро перезнакомился со всеми обитателями хлева, и прежде всего — со свиньей. Чтобы поздороваться с ней, жеребенок просунул голову за перегородку, но злюка сразу же повернулась к нему задом, нисколько, не радуясь новому соседству. Слоняясь вдоль стен в утреннем полумраке, Сивка наткнулся мордочкой на какой-то мягкий живой предмет, который странно запрыгал. Испуганный Сивка кинулся назад, к матери. Весь дрожа, он остановился, раздувая ноздри, а из угла хлева на него глядели два зеленых огонька.

Жеребенок долго не шевелился, но, будучи от природы бойким и глупым, он снова ринулся на поиски приключений, не имея сил устоять на месте. В другом конце хлева он натолкнулся на незнакомых соседей, которые заверещали на разные голоса. В хлеву все пришло в движение, и Сивая была вынуждена отправиться за своим детенышем. Испуганный Сивка поминутно отдавливал кому-нибудь ногу, расшибал грудь о твердые и острые предметы. Отыскав наконец мать, он до рассвета уже не осмеливался даже и шагу ступить в пугающее царство тьмы, откуда доносились странные голоса: хрюканье, блеянье и кудахтанье.

Но вот утренний свет пробился в хлев. Животные поднялись и бросились к дверям. Теперь Сивка разглядел тех, кто так напугал его ночью. Мягкий предмет, на который натолкнулся жеребенок и который испугал его странным голосом, оказался не кем иным, как рогатым барашком. Была здесь и корова с бурым теленком и множество кур. По виду это были спокойные, миролюбивые соседи. Сивка теперь не испытывал никакого страха.

Когда хозяин открыл дверь, животные один за другим потянулись на луг. В этот день жеребенок увидел удивительный мир: небо было ярко-синее, кругом, на сколько хватал глаз, тянулись долины. Сивка робко забрел в росистую траву. Поднявшееся солнце пригревало его, как мать, и от радости он принялся прыгать. Это был самый торжественный день в его жизни, беспечный, беззаботный день, полный незнакомых звуков, теплоты, движущихся предметов. Сивка боязливо обнюхивал каждую кочку. Сунув нос в ромашку, он увидел, как что-то поднялось в воздух, и ему показалось, что таким же образом могут подняться в небо и комок земли, и дерево, и дома… А возможно, он тоже подымется за облака, только нужно хорошенько подпрыгнуть. Это были мысли глупого жеребенка, который еще не знал об удивительном устройстве мира и о назначении животного, птицы, рыбы.

В этот день Сивка постиг большую науку: он узнал о вещах, летающих и стоящих на месте, о солнце, которое скатывается и оставляет темноту, о воде, на которой не растет трава…

Сивка ни минуты не мог постоять спокойно. Вот он впервые видит собаку и, поводя ушами, гоняется за кудлашкой до тех пор, пока та, обозлившись, не кидается на него. Тогда жеребенок со ржаньем, едва касаясь земли, пускается на поиски матери.

На следующее утро, заметив впряженную в телегу пару вороных лошадей, забыв все на свете, Сивка бежит навстречу новому развлечению. Старая кобыла теперь не может пастись спокойно, она озабоченно ржет и непрестанно должна его разыскивать.

Вот, отстав от чужих лошадей, сын ее запутался в развешенных на берегу озера сетях. В нескольких местах Сивка разодрал сеть, и человек не избил его только из снисхождения к его юному возрасту. Тут не помогают ни просьбы, ни угрозы матери. Глядишь, а он, как настоящий озорник, уже опять что-то задумал. Увидев, как легко перескакивает Сивая через забор, и он туда же — пытается перемахнуть на ту сторону. Но передние ноги его успевают перепрыгнуть, а сам он тяжело повисает на изгороди. Подбежавший с сыном хозяин, ворча, снимает его. Из-за этого легкомысленного поступка Сивке потом несколько дней приходится отлеживаться в хлеву, пережидая, пока заживут раны и молодая исцарапанная кожа снова затянется белой шерсткой.

Много бед претерпел жеребенок, прежде чем понял, что репейник — не клевер, что шерсть у барана не такая, как у свиньи. Однажды он чуть было не искалечил себе мордочку, попробовав покатать в огороде ежа, другой раз сунул голову в муравейник, а когда он подошел было почесать бок об улей, на него напали пчелы. Уже в первые дни своего детства Сивка, очутившись на лугу, захотел поиграть с бараном, однако твердолобый не любил шуток и, разбежавшись, так хватил в бок жеребенка, что у того искры из глаз посыпались.

Хозяин, наблюдая за проделками сосунка, с гордостью говорил жене, что их жеребчик — хороших кровей, это сразу видать.

Сивка многое унаследовал и от матери, которая помогала ему переносить неудачи и первые жизненные беды.

Жеребенок рос быстро. Пришло время, когда у матери иссякла последняя капля молока и Сивка попробовал щипать траву. Скоро он сбросил свою первую шерсть. Она клочьями оставалась на углу избы, о который он любил почесываться, на коре деревьев, на заборах. Первый пушок сменился шерстью настоящей, серьезной лошадки — жесткой, густой, еще более лоснящейся, с проглядывающими в ней розоватыми пятнышками. Грива, как у настоящего кавалера, падала Сивке на глаза. Когда он бежал, ветер колыхал ее, как флаг.

Детство у лошадей короткое. Неподалеку от своей усадьбы хозяин Сивки прикупил участок земли и начал готовиться к севу.

Пришло время надевать на жеребенка сбрую и запрягать его в телегу.

Сивке, который, очевидно, надеялся всю свою жизнь прорезвиться на лугу, пощипывая траву и разглядывая окружающий его прекрасный мир да вдобавок ежедневно получая от пастухов хлеб, все эти новшества очень не понравились.

Для начала хозяин решил посадить на спину Сивке своего малыша и прокатить его верхом. Затея кончилась тем, что жеребец, не выказывая ни малейшей охоты покориться воле человека, немедленно сбросил с себя непривычное бремя.

Сивка кинулся было искать защиты у матери, но чем она могла ему помочь, когда у человека были такие сильные руки и такие крепкие путы! Она сама почти не знала детства и очень рано познакомилась с упряжью. Такая же судьба ждала и ее дитя.

Пришла весна. Земля разбухла. Голосистые птицы возвестили о приближении туч, несущих грозы и освежающие ливни. Как лошадь, которая сбрасывает прошлогоднюю шерсть, человек скинул зимнюю одежду и стал готовиться к полевым работам.

Ростом Сивка уже догнал мать. Грудь его и бока казались достаточно выносливыми, Сивку уже не могли удержать и двое мужчин. Жеребцу была куплена упряжь. Он долго брыкался, пока удалось его впрячь — сначала в телегу, потом в плуг.

Первый рабочий день показался новичку длинным-длинным, он уж думал, что это мученье никогда и не кончится. Ему и раньше приходилось тащить с матерью воз и сидящего на возу человека, но для Сивки это было нетрудно, — ведь колеса из рытвин вытягивала старая кобыла, с неизменным упорством и терпением перенося удары кнута. Мать Сивки тянула плуг терпеливо, задыхаясь, пригнувшись к земле. Она давно привыкла не противиться хозяину, и кнут был ее ежедневным спутником.

Когда солнце поднялось выше, влажные борозды пашни засветились каждой росинкой, пылая и переливаясь, как волны на Вере.

Чем дальше, тем все больше уставал Сивка. Куда девалась его прыть! У него уже не было ни желания, ни силы двигаться. Повесив голову, терпеливо брел он по большому топкому полю вперед-назад, вперед-назад. Когда ему приходилось шагать против солнца, глаза его обжигали жаркие лучи, слепни и оводы тучей садились ему на спину, липли к бокам, обжигали кожу. Маленькие блестящие синие мушки, как горячие угольки, залетали ему в глаза, выжимая едкие слезы. А за каждый неудачный шаг, за каждую остановку человек сзади нахлестывал его кнутом.

Но сейчас даже эти безжалостные удары кнута были для жеребца единственным спасением от оводов и мошкары.

Еще час, еще — и Сивке уже кажется, что больше он не выдержит.

Отдых пришел не скоро, но он принес животному истинную радость. Какое это было счастье, когда вспотевший человек повесил свою рубаху на дерево, выпряг Сивку с матерью из плуга и повел к озеру!

До сих пор Сивку водили туда только на водопой, а сейчас хозяин погнал его далеко-далеко в воду, и когда, впервые оторвавшись от дна, Сивка поплыл, он понял всю благодать купанья.

Холодная, свежая вода струилась между ногами, под животом, омывала искусанную, окровавленную кожу, прогоняла усталость.

Старая кобыла, сделав несколько кругов по озеру, уже вышла на берег и каталась в песке.

Сивка плавал долго, до тех пор, пока не отдохнул каждый его мускул и не ожило его сердце. Тогда только, понукаемый хозяином, он нехотя выбрался на берег.

На его светлой шерсти, на хвосте, на щеках дрожали прозрачные капельки воды. Сивка весь казался серебряным. Словно памятник силе и юности, стоял он на берегу, радостно любуясь своим отражением в гладком зеркале озера.

Вокруг после вчерашнего дождя свежей, яркой зеленью вспыхнули поля.

И жизнь снова показалась Сивке прекрасной и достойной его тяжелого, упорного труда.

…Постепенно Сивка привык ко всякой работе, от нее он только мужал и вдвое крепли его кости.

Послушно разрешая себя впрягать, он тянул груженные сеном возы, носил на спине мешки и даже человека. Шерсть его оставалась такою же чистой и блестящей, как и раньше, но местами упряжью ему протерло бока до мяса, и злые осенние мухи обжигали его раны.

По праздникам, когда Сивка больше всего надеялся на отдых, его впрягали в одноконную таратайку, в которую усаживались хозяин с женой, и они отправлялись в город.

Мать Сивки уже совсем постарела, она почти валилась с ног, и хозяину больше не приходило в голову кичиться ею перед проезжими и прохожими, как это бывало в дни ее молодости. Поэтому в свободные от работы дни он запрягал только Сивку.

В пути молодой жеребец был незаменим. С ним можно было не брать кнута, понукать его не было нужды. Изогнув шею, он легко, как щепку, вез ладную, хорошо смазанную повозку. Хозяин крепко взнуздывал молодую лошадку, потому что Сивка пугался мельницы и бросался в сторону от малейшего непривычного звука. Хозяину приходилось туго натягивать вожжи, но удержать Сивку было трудно. Особенно не следовало шутить с ним ночью: испугавшись скрипящего на ветру дерева или бьющей в берег озера волны, он легко мог разбить повозку.

Сивка не подпускал к себе никого, кроме хозяина. Ни на минуту невозможно было оставлять его с чужим. Оседлать его не удавалось еще никому из посторонних — он, как одичалый, немедленно становился на дыбы или сбрасывал седока через голову.

Хозяин не раз говаривал с гордостью:

— Попробуй-ка на него сесть! Если мой Сивка не сбросит тебя через двадцать шагов, отдаю его тебе. Даром отдаю!

На его светлой шерсти… дрожали прозрачные капельки воды.

Однако шутить с жеребцом никто не решался. Скоро слава о его быстроходности, силе, красоте и горячей крови разошлась далеко. Сивка приобрел много ценителей среди знакомых своего хозяина. Одни предлагали за него отличных лошадей, другие сулили большие деньги. Даже помещик, известный коннозаводчик, приехал поглядеть на Сивку, а когда поглядел, хозяину уже трудно было от него отвязаться.

— Нет, не могу, барин! — отказывался мужик, не скрывая своей гордости. — «Коня продать — и возу не обрадуешься», — говорят у нас люди.

— И к чему нам такой шальной жеребец! Для работы он не годится… Ох, гляди, еще расшибет тебя, — уговаривала мужа хозяйка. — Да он даже собственной тени боится. Так и вздрагивает на каждом шагу. Как бы он тебя из повозки не вывалил!

Но хозяин сейчас ни за какие деньги не расстался бы со своим любимцем. Бросив рыбачий промысел, он прикупил себе участок земли и вошел в общество почтенных землевладельцев. Ему уже ничего не стоило прокормить лишнего коня. А Сивка сейчас стал его славой и гордостью.

Когда хозяину случалось выпить ради праздника, то, возвращаясь домой, он обязательно вступал в соревнование со всеми попутчиками. Достаточно было ему свистнуть или крикнуть: «Но-о, Сивка! Оп-па!» — и жеребец, выгнув шею, рвался вперед. В эту минуту пьяный хозяин не мог устоять на месте; приплясывая на возу, он кричал вцепившейся в грядки телеги жене:

— Держись, баба, губернатор едет!

— Спятил ты, что ли? И к чему так гнать лошадь? — бранилась испуганная женщина. — Вот свернет нам обоим шеи, тогда будет тебе губернатор!

Хозяин мало обращал внимания на слова жены, он всем своим существом отдавался радости состязания. С гордостью видел он, как Сивка оставляет позади себя другие упряжки, как грива жеребца мечется по ветру, а подковы выбивают искры.

Хозяин так полюбил Сивку, что ему жалко было впрягать его в плуг и заставлять выполнять черную работу. Для этого годилась и старая кобыла.

Не думала Сивая, что под старость ей выпадет горькая радость видеть, как ее дитя кормят овсом и хлебом, а самой ей достается только гнилая солома.

А когда Сивке отвели отдельное стойло в хлеву и отдельные ясли, она без подстилки лежала на грязном полу.

Старуха так отощала, что, пожалуй, и ворону уже нечем было бы от нее поживиться. Бока у нее запали, хребет выступил еще больше, а ребра, как колья редкого забора, можно было пересчитать издали. Мучимая одышкой, Сивая с каждым днем становилась все слабее и слабее. С трудом отличая человека от птицы, она теперь часами простаивала на пастбище. Жалко было смотреть, как она сослепу валилась в придорожную канаву, как расшибала голову о дерево или забор.

Но человек не оставлял ее в покое. Запрягая старуху, хозяин безжалостно понукал ее: «Ну, тащись, ты, падаль!» И под ударами кнута, через силу упираясь дрожащими ногами, она подымалась и снова тащила плуг или телегу. С укором смотрела старуха своими помутневшими глазами на человека, с неизменным терпением снося от него пинки и удары веревкой.

Однажды, когда Сивая тащила по обледенелой дороге из лесу дрова, она споткнулась и упала.

— Ну, слепая, подымайся! — подбадривал ее хозяин.

Сивая пыталась встать, но не могла… Голова ее упала на холодный лед, глаза смотрели без скорби и без страха. Никакими угрозами человек не мог уже поднять Сивую. Для нее пришел спокойный и долгий отдых.

Когда хозяин выпряг павшую кобылу, Сивка даже не понял хорошенько, что произошло с его матерью. Не знал он, что в один прекрасный день и он точно так же свалится под кладью и больше уже не встанет, не увидит больше сквозь дырявую крышу клочок неба, не зазвенит уже дорога под его копытами.

На следующее утро Сивка громко заржал, окликая мать, но никто не отозвался на его зов. Стойло кобылы было пусто. Когда вечером хозяин верхом на Сивке проезжал деревней, на том месте, где вчера распрягли старую кобылу, Сивка увидел большую свору собак, которые, разгоняя стаи ворон, дрались между собой.

Опять пришла весна. Земля вокруг гумна и по канавам зазеленела травой. Осиротевший Сивка бродил по огромному пастбищу. На него теперь, кроме обычных обязанностей, свалилось и унаследованное от матери бремя. Измученный тяжелой неделей, устав от бороны, он уже и по воскресеньям не проявлял прежней прыткости. Он не шарахался больше в сторону, заслышав ночью шум бьющей о берег волны. Много раз менял он шерсть, но это была уже не прежняя блестящая, белоснежная шерсть юности. Хвост ему выщипывали озорные пастушки, мастерившие из конского волоса лески для удочек. Теперь он спокойно подпускал к себе чужих, достаточно было только похлопать его по шее или угостить хлебом. Оседлать его теперь мог любой подросток. Мало осталось в Сивке прежнего юношеского задора. Хозяин теперь не жалел для него кнута и все чаще обзывал его лентяем, одром, падалью.

Лошадь знала, что только очень тяжелым трудом, только тяжелым трудовым потом можно заработать себе ежедневное пропитание, и безропотно тянула лямку, спотыкаясь и пригибаясь к земле.

Однажды ночью хозяин Сивки возвращался из города лесом. Он был так пьян, что только рано утром, проснувшись в пустой телеге среди леса, понял, что постромки перерезаны и лошадь угнана.

Хмель немедленно слетел с него. Охая, метался он вокруг телеги, а затем пустился на поиски Сивки. Он свистел, цокал и звал на все голоса: «Сивка, Сивенька, жеребчик, сынок!» Но в ответ ему отзывалось только эхо.

Весь вывалянный в грязи человечек шатался по дальним деревням и, плача, расспрашивал, не видел ли кто его белого жеребца.

Под вечер встречный пастух рассказал ему, что на рассвете здесь проехал табор, а впереди табора на белом коне скакал бородатый цыган.

Не было сомнений, что эти цыгане и подшутили так зло над пьяницей.

О пропавшем коне ходили разные слухи. Несчастный хозяин безуспешно ставил свечи святым и давал различные обеты. Потеряв своего кормильца, он даже пить бросил. Какими только именами не называл он теперь своего Сивку: и лошадушкой, и коньком, и любимчиком! Даже во сне он поминутно вспоминал о нем и все звал: «Жеребчик, жеребчик!»

Прошла неделя. Однажды вечером жители деревни увидели Сивку, который, прихрамывая, бежал по полю. Хозяин, ужинавший в доме, услышал его голос. Не помня себя от радости, он выбежал на двор и, как родного брата, обнял вернувшегося. Сивка тяжело храпел, ходуном ходили его запавшие бока, глаза с испугом блуждали по сторонам. Но он радовался, что вернулся на свой родной двор. По худобе Сивки, по израненной коже можно было судить, что он скитался много дней. Он тоскливо ржал и, словно жалуясь хозяину, подымал пораненную ногу.

Хозяин был так рад вернувшемуся кормильцу, точно получил его даром. Приглашенный из деревни дед, хорошо разбиравшийся в лошадиных хворях, промыл Сивке ногу, поковырял копыто и сказал, что в него глубоко загнан гвоздь.

Это была хитрость цыган. Захваченный с краденой лошадью, вор оправдывался на суде:

— Барин, да это моя собственная хромая лошадка… Спроси, барин, сколько зубов у этой скотинки — и я скажу, сколько волос в хвосте — и я скажу. Это моя лошадка. Я отдал за нее черную на Пупкаймийском базаре в том году, когда было много снега…

Сивка не выздоровел. Он на всю жизнь остался хромым. Любовь хозяина к вернувшемуся кормильцу скоро угасла, и спьяна, без всяких поводов, и трезвым, когда Сивке было трудно тянуть воз, он иначе не обзывал его как падалью, хромой вороной.

Удары все чаще и чаще сыпались на спину Сивки, и зимой хозяин нередко забывал накормить или напоить его. При каждом ушибе раненая нога Сивки распухала. Целыми днями кляча ковыляла с поднятой больной ногой, боясь упереться ею в землю.

Прошло еще несколько лет. Протертая до ран кожа на боках Сивки больше не заживала. У него, так же как у матери, выдавались лопатки. Даже весной на пастбище он не мог отъесться настолько, чтобы затянуло его выступающие ребра. Расшатанные зубы уже не могли разжевывать солому, а хороший корм доставался ему редко. Сивку не тянуло больше к табунам, пасшимся на выгоне. На работе он все чаще спотыкался, от пота над его спиной облаком стоял пар, как в летнюю ночь над озером. Хозяин стыдился уже показываться с ним в городе и начал подумывать о том, как бы продать Сивку.

Поднимаясь после одной болезни, Сивка сваливался от другой, а хозяин, невзирая на это, принуждал его к самой трудной работе. Всю весну от раннего утра до поздней ночи приходилось тащиться Сивке то с сохой, то с бороной. Большой участок земли был вспахан, засеян, и когда после теплого дождя трава бархатом покрыла серую землю, хозяин продал Сивку.

Увел его небольшой человек с рыжей бородой. Только поздно вечером Сивка добрался до своего нового жилья. Там его встретило множество детей. Несколько шалунов сразу же взобрались ему на спину, и кляча с добрый час должна была катать их. Но этого ребятишкам было мало! Они начали дергать Сивку за хвост, тыкать ему в ноздри соломинки и даже кидать в него комьями земли. Они очень веселились, когда выведенная из терпенья кляча начала брыкаться, неловко болтая в воздухе искалеченной ногой. Однако человек с рыжей бородой был, очевидно, доволен каждой проказой своих шалунов. Так под старость Сивке выпала мучительная доля шута при озорных детях.

Но, думая так, Сивка ошибался: настоящая мука началась только через несколько дней, когда его запрягли в телегу и он стал возить с болота торф. Ему приходилось брести по колени в грязи, а чтобы хозяину было удобнее хлестать его, он садился верхом на Сивку и колотил его по бокам чем попало — лопатой, граблями или просто клумпами[2].

На ночь лошадь не водили на пастбище, а привязывали у дороги, где рос один пырей. Если бы Сивка мог плакать, как человек, он поливал бы слезами землю, оплакивая юность и грустную долю скотины. Но он не мог этого сделать и глядел мутными глазами вдаль, туда, где росла манящая сочная трава, в загадочный, непонятный мир мук.

Часто утром, не получив никакого корма, он опять начинал работать и чувствовал, как последние силы оставляют его, а кости выходят из суставов, зуб не попадает на зуб.

Его новый хозяин отличался от старого только тем, что бил его кулаком. Больше всего Сивка страдал из-за своей глухоты. Этот новый недостаток кляча долго скрывала, желая отвести от себя гнев хозяина.

Однажды Сивку, избитого, усталого, привязали к придорожному столбу. Раны, как розы, цвели у него на боках. Он то ложился, то вставал. Горячка жгла ему голову. Потом его начал трясти озноб. Он чувствовал, как кровь стучит у него в голове, тело тяжелеет, в ушах начинает звенеть. Сивка положил было голову, чтобы спокойно умереть, но, может быть, в эту минуту его подстегнул страх. Может быть, он представил себе, как на следующее утро его будут делить голодные собаки, может быть, он вспомнил смерть своей матери… а может быть, животному просто захотелось кончить свои дни на земле, где прошли его беззаботные, молодые годы. Как бы то ни было, но в эту минуту он ощутил необычайный прилив сил.

Поднялся Сивка на все четыре ноги, рванулся, сорвал цепь и понесся рысью через поля. Давно он так не бегал. Даже хромоты своей он сейчас не чувствовал, и глухие уши его, казалось, слышали звенящую под его копытами землю.

Если бы новый хозяин увидел блуждающего по чужим деревням Сивку, он действительно подумал бы, что тот сошел с ума, и хорошенько избил бы его. Но Сивке теперь было все равно. Его потянуло к старому хозяину, там он надеялся найти защиту и опеку.

Сивка бежал и галопом и рысью, а когда устал, пошел шагом. Он брел по ржи и по яровым. Он не знал даже, где его родная деревня, но чувствовал, что она там, в той стороне, откуда веет ароматным ветром, где небо такое светлое и большое.

Августовские звезды, как золотой дождь, падали в его белесые глаза. Кругом было тихо — даже кузнечики приумолкли. Сивка взмок от росы. На востоке стало светать, а он все шел. По дороге он подкрепился мягкими цветами клевера.

Когда совсем рассвело и из-за холмов вышло большое солнце, лошадь увидела давно знакомые места. Ранние пастухи, заметив одинокую хромую и худую лошадь, точно привидение бредущую по полям, гнали ее дальше, кидали в нее твердыми комьями земли и науськивали на нее собак. Сивка мало обращал на них внимания, только от каждого удара еще больше горбился, еще ниже опускал голову.

Наконец он достиг обетованной земли. Перед его глазами лежало большое спокойное озеро. Сивка подошел к озеру, чтобы напиться. Когда туман рассеялся, кляча увидела в воде свое отражение. Это уже не был памятник силе и юности, которым он когда-то сам восхищался. Зеркало озера отразило лошадь-привидение, груду костей, обтянутых облезлой кожей. С болью в душе Сивка взбаламутил воду и отвернулся от озера.

Оставалось еще несколько сот шагов до родного двора — там Сивка надеялся найти заслуженный приют и вкусную еду. Над своей головой лошадь увидела ворону. Та, словно предчувствуя добычу, следовала за клячей, не упуская ее из виду ни на одну минуту.

Сивка мотнул головой, отгоняя ворону, как надоевшую муху, и снова пустился в путь. Вот его родной двор. Вот ему навстречу выбежал хозяин, тот самый, чья рука несколько лет тому назад так ласково гладила его. Сивке казалось, что человек с распростертыми объятиями бежит ему навстречу. Кляча радостно заржала и галопом рванулась вперед.

Но внезапно Сивка остановился: старый хозяин, спотыкаясь, бежал к нему с огромной дубиной в руках…

Казалось, сердце Сивки пронзила острая стрела — он легко упал на землю, на родную землю, к которой стремился всю ночь. Потухающий глаз лошади увидел сначала первую, потом вторую, третью, а потом целую стаю ворон. Они спускались, почти не шевеля крыльями. Постепенно их тени закрыли раздувшийся труп Сивки. Стеклянный глаз его холодно и оцепенело смотрел куда-то вдаль, губа отвисла, редкие зубы Сивки оскалились.

Коричневые муравьи, поднявшись по его ногам, ползали по спине Сивки и удивлялись, откуда это здесь взялась такая большая-большая гора.

1935

Микаса уже дважды пересаживали за другую парту. Теперь он сидит у печки, на виду у учителя. Пришлось разлучить Микаса с его другом Йонукасом, потому что на уроках оба постоянно разговаривают о зайцах, белках и бабочках, вырезают под скамьей деревянных солдатиков или оттачивают свои ножи.

Однажды, во время письменной работы по истории, Микас так громко болтал с Йонукасом, словно они с ним были в поле. Только когда в классе поднялся хохот, Микас очнулся, сообразил, где он находится, и весь покраснел, увидев перед собой учителя. Взяв за подбородок мальчика, учитель спокойно произнес:

— Микас, ты не на улице, а в школе. Собери-ка книги и пересядь на другое место.

Таким образом Микас оказался за другой партой, а у его приятеля Йонукаса появился новый сосед. Но как только Йонукас оборачивался к Микасу, тот немедленно отвечал ему улыбкой.

Когда учитель объясняет географию и указкой показывает на карте далекие края или города, Микас слушает его внимательно. Он мысленно переносится в горы, где и летом блестит снег, в моря, где живут киты, большие, как самые огромные корабли, в темные чащи лесов, полные львов, леопардов и слонов. Ласковые, теплые южные ветры убаюкивают Микаса, он проходит по городам, пересекает речные водопады. Под указкой учителя, как по широкому зеленому лугу, стекают вниз по карте быстрые реки.

Микас знает, что коричневое пятно, похожее на лисий хвост, — это Кавказские горы, а голубое облачко — Средиземное море. Он знает еще много-много. Одну реку Микас отлично запомнил — она на карте в точности как вздувшаяся жилка на дедушкиной руке. Эта река называется Волга. Неман гораздо короче, он похож на червяка, но Микас сам живет подле Немана, и поэтому Неман ему нравится больше всего на свете. На уроках географии руки Микаса остаются в покое. Он не режет ножиком парты и не стучит об пол клумпами.

Но как только учитель начинает объяснять арифметику и велит открыть клетчатые тетрадки, Микас принимается за прежнее. Объяснений он не слушает, а когда его спрашивают, смущается и часто вместо «сто» говорит «десять». Исподтишка он списывает у соседа задачи и нетерпеливо поглядывает на Йонукаса. Если бы он мог, то немедленно убежал бы с ним в поле.

Улучив минуту, когда учитель не смотрит на него, Микас тянется через две скамейки и, касаясь губами уха Йонукаса, шепчет ему о речке Крикле. Там есть омуты, где может утонуть даже взрослый мужчина. Щуки в Крикле в две сажени длиною. А еще там водится одна рыбина — она больше, чем вся их школа. Микас закинет невод и поймает эту рыбу, продаст ее, а на вырученные деньги купит себе складной ножик и Йонукасу — органчик.

Вдруг кто-то выбивает из рук Микаса ножик, которым он ковырял парту. Твердая, сильная рука хватает его за воротник курточки и подымает в воздух. Возле Микаса стоит учитель. Весь класс оборачивается в его сторону.

— Встань! — говорит учитель. — Разве можно так портить парту? Ступай-ка в угол — пусть товарищи посмотрят на тебя.

Заложив руки в карманы, медленно, с независимым видом Микас направляется в угол.

Учитель некоторое время следит за ним глазами, затем раздраженное выражение сбегает с его лица. Обернувшись к классу, он говорит Йонукасу:

— Ну, повтори задачу. Сколько километров прошли путешественники за день?

Микас высовывается из своего угла. Как хорошо, что Йонукас отвечает правильно. А вот к доске идет противный мальчишка, товарищи прозвали его Задавакой. При всяком удобном случае Задавака старается посмеяться над неудачами Микаса.

— Сколько у тебя получилось? — спрашивает у Задаваки учитель.

Задавака растерянно оглядывается по сторонам. Микас смотрит на него с самым великодушным видом. Он показывает на пальцах десять и девять.

— Девятнадцать километров! — радостно подхватывает Задавака.

В классе нарастает шум. Задавака краснеет.

Микас снова поднимает пальцы. Теперь он показывает десять и так убедительно кивает головой, что Задавака невольно ему верит.

— Десять, — отвечает он решительно.

— Да что это с тобой сегодня? — улыбается учитель и смотрит в окно. — Садись!

У Задаваки начинает дрожать подбородок.

— Ми-икас мне ме-ша-ает… — говорит он и, расставив на парте локти, горько плачет.

— Ах, Микас, Микас!.. — качает головой учитель. — Что мне с тобой делать? Придется оставить тебя сегодня после уроков. Решишь три задачи.

Занятия кончились. С шумом и смехом вырвались ребята из класса. Они опрокидывают скамейки, толкаются в дверях. А вот уже кто-то свалился вниз, спускаясь с лестницы.

Микас остается в классе один. Он слышит, как в коридоре голоса ребят постепенно становятся все слабее и слабее. Теперь уже осенний воздух сада звенит от их криков, на всех тропинках раздается их болтовня.

Ребята не пропускают ни одного дерева, чтобы не поковырять на нем кору, сбивают лесные яблоки, срывают шишки, собирают вороньи перья, каштаны и желуди. Вот детские голоса звучат уже на опушке леса, а речка Крикла вторит своим журчаньем их смеху.

В классе воцарилась тишина. Прошла сторожиха и закрыла все двери.

Под скамьями валяются бумажки, огрызки карандашей, крошки сыра, разлиты чернила. Микас начинает лазить под скамьями. Он находит кусочки сыра, обтирает их и съедает. Разыскав под одной скамьей мелкую монетку и запрятав ее в рот, Микас перебирается под другую.

Ветер уже давно рассеял голоса его товарищей. Только слышно, как журчит ручей и вертит поставленные Микасом семь мельниц.

Со стены на Микаса смотрит поэт Майронис. На школьном вечере Микас читал его стихи и на строчке «Красота небесная…» сбился. Под смех зрителей уныло сошел он со сцены. Теперь Микас может уже без запинки прочесть эти стихи наизусть. Мальчик смотрит на серьезное лицо поэта и думает, что Майронис, наверно, знал не меньше сотни стихов, а может, и тысячу.

Где-то в другом конце школы послышались звуки фисгармонии, то высокие, то низкие. Потом смолкли и они. Можно бы открыть окно, соскочить вниз и, пригибаясь, незаметно для учителя пробежать по канаве. Микас не раз поступал так, и только изредка ему приходилось на следующий день расплачиваться за это вдвойне. Но сегодня он сидит на скамейке и прислушивается к шагам, доносящимся из коридора.

В дверную щель просовываются два маленьких пальчика. Микас подходит и прикладывает ухо к замочной скважине.

— Учитель катается на велосипеде, а наша кошка поймала воробья, потому я так долго не приходил, — шепчет голос из-за двери.

Это, конечно, Йонукас — сын кузнеца, с которым Микас связан двухлетней дружбой. Маленький и худой, он нисколько не походит на своего большого, плечистого отца. Кузнец одной рукой, как шапку, подбрасывает сына в воздухе. На прогулках Микас на собственных плечах переносит товарища вброд через реку. Поэтому Микас всегда хвалится, что он одной рукой может повалить Йонукаса. Но Микас никогда не пробовал проверить на товарище свою силу, хотя в школе нет мальчика, которого бы он оставил в покое. Ни с одним школьником он не дружил столько времени. Микас слишком самоуверен, слишком надеется на свою силу и ловкость. И вот, как это ни странно, только один маленький, слабый Йонукас может справиться с ним; часто он даже берет на себя вину Микаса, когда тому влетает от учителя.

В самом деле, ведь Микасу нужен хотя бы один друг, хотя бы один теплый взгляд, который бы проводил его в угол, когда ему приходится отбывать наказание.

И на этот раз маленький Йонукас, пообедав, принес Микасу кусок хлеба с медом.

Это верный друг: если Микас не выучит урока по арифметике, Йонукас всегда помогает ему. За это Микас разрисовывает ему тетради, вырезает деревянные вилы, а за выкованные отцом Йонукаса маленькие железные вилы он отдал товарищу двух кроликов.

Йонукас получил от Микаса по почте пять открыток. Почти на всех открытках написано одно и то же:

«Уважаемый товарищ, поздравляю с праздниками и желаю весело их провести и прошу прислать мне ответ на карточке с цыплятами, а если такой нет, то на другой. С почтением ваш друг Микас Андрионас из деревни Видушенай Каунасской области…»

Облизав липкие от меда пальцы, Микас принимается рассказывать другу о Крикле, о водяной мельнице, которую начал строить сосед Себастьянас. Недалеко от берега Криклы в роще живет медведь, но Микас его не боится. Если медведю дать понюхать табаку, он тотчас же издохнет.

Йонукас не знает, верить другу или нет, когда тот хвастается, что их корова дает по семь ведер молока в день, а свинья в прошлом году принесла пятьдесят поросят.

— Мы можем разговаривать на своем собственном языке: вер-ты вер-дай вер-мне вер-ме вер-ду… — произносит Микас и объясняет, что это значит.

Если так говорить, их не поймут ни учитель, ни ребята.

Йонукас не сразу постигает секрет этого языка, но вскоре они уже оживленно беседуют, добавляя к каждому слогу «вер». Теперь Микас опять что-то задумал. Он становится вниз головой и расхаживает на руках по классу. Из его карманов вываливаются карандаши, перья, обрезки жести, спички, но Микас продолжает ходить вверх ногами. Его лицо побагровело, но он весело кричит другу:

— А вот сделай так — и я тебе всех своих кроликов отдам!

По течению реки плывут увядшие цветы и облетевшие листья. Уже поздняя осень. Все дети в классе. Шуршат перелистываемые страницы. Только места Микаса и Йонукаса пусты. На парте Йонукаса стоит бутылка чернил. В школу приходила мать Йонукаса и сказала учителю, что кузнец тяжело болен и Йонукас нужен дома.

Недавно подряд выдались два солнечных дня, Микас с утра до ночи провел их в деревне со своим другом.

Вдвоем они дошли по берегу Криклы до самого Немана. Вырвав из тетради все страницы, они наделали лодочек, разукрасили их вороньими перьями и пустили по течению, нагрузив волчьими ягодами.

Ребята исколесили поля и луга. Микас показал Йонукасу одну корову, похожую на географическую карту: на боку у коровы настоящее Средиземное море. Оба они катались по сухой еще земле, и Микас показывал, как он может одной рукой уложить Йонукаса. Затем он сказал:

— А ты знаешь, почему в городе столько дыма?

Йонукас никогда не слышал о таких вещах, он отрицательно покачал головой.

— Потому что там все господа курят сигары.

Помолчав минутку, Микас пояснил:

— Если бы все мужики в нашей деревне сразу закурили трубки, получилось бы большое облако. Вот было бы интересно! Когда я вырасту, у меня обязательно будет трубка. А у тебя?

Нет, Йонукас курить не хочет.

Их разлучает начавшийся ливень, после которого речки разливаются, а земля становится топкой, как болото.

Скучно стало Микасу без друга. В тетради по арифметике он уже нарисовал множество зайцев, сделал надписи в хрестоматии, а края ее обрезал ножницами и просверлил в корешке книги две дырки. Уходя домой, он теперь вешает ее на пуговицу пиджачка.

Три раза подряд его ставили в угол за то, что он вырывал листки из тетради, мастерил из них бабочек, раздавал товарищам, а они пускали их во время урока по классу.

Наконец пришла на него жаловаться маленькая девочка из первого класса. Микас толкнул ее, а книги ее бросил в лужу. Все дети были очень удивлены — на этот раз учитель только спокойно сказал:

— Ну что ж, Изабеле… Если бы Микас был настоящим мужчиной, он помогал бы всем маленьким и защищал их. Но, как видишь, он не мужчина. Конечно, он сильный, и кто знает, возможно, он в состоянии справиться и со мной. Но он толкает и бьет только тех, кто послабее. Такому характеру нельзя позавидовать.

Пока учитель говорил, Микас сидел, опустив глаза. Кажется, за все время пребывания в школе он первый раз был по-настоящему смущен.

Вдруг на глазах у него выступили слезы. Постояв немного, он быстро подошел к доске и стал записывать заданную арифметическую задачу.

На уроке чистописания Микас вынул новую тетрадь и ручку, вырезанную из березовой веточки. Этой ручкой восторгается вся школа. Перед чистописанием все девочки обычно кидаются к Микасу и просят у него позволения написать этой ручкой хотя бы одно слово.

Учитель ходит между скамейками и поправляет ребятам буквы в тетрадях. Микас его не замечает. Учитель долго стоит за его спиной и затем, улыбаясь, гладит его светлую голову. Микас поднимает свои голубые глаза и быстро прикрывает локтем написанное. Учитель говорит громко:

— Ты, если захочешь, можешь стать настоящим мужчиной. И писать ты прекрасно умеешь. А кто тебе такую ручку подарил?

— А я сам ее вырезал…

Учитель вертит ручку и поражается вырезанным на ней змейкам и листьям:

— Ого, да ты, оказывается, отличный мастер!

Микас убирает локоть с тетради и сам качает головой, не зная, чему удивляться — себе или ручке.

Теперь в школе совсем не слыхать Микаса. Никто уже не жалуется на него. Учитель несколько раз похвалил его за хорошие письменные работы, но Микас ходит как в воду опущенный. Возможно, что он тоскует по Йонукасу, с которым не виделся уже несколько недель.

Но вот наконец наступает долгожданный день: кузнец выздоровел и в школе появляется Йонукас. На нем новая курточка и новенькие штаны, на ногах у него красуются красные шерстяные чулки.

— Аист, аист прилетел! — кричат дети.

В самом деле, Йонукас похож на аиста. За это время он так вытянулся, что на целый палец перерос Микаса. Все ребята сразу заметили эту перемену.

Соседи по парте осыпают мальчика градом вопросов, они показывают ему новые книги и задачи. Ой, как далеко они ушли вперед за это время!

Микас подходит к Йонукасу, вытягивается, но вместо приветствия говорит:

— А ну-ка, Йонукас, давай померяемся!

Йонукас притворяется, что не слышит. Он пытается сесть за парту, но Микас прижимает его к стене. Волей-неволей Йонукас должен продемонстрировать свой рост.

— Ага, он перерос тебя! — орут ребята.

— Да у него клумпы, как корыта, — отвечает Микас и еще старательнее вытягивается перед Йонукасом.

Тот, красный и смущенный, пытается уклониться от этого состязания.

Да, к величайшему огорчению Микаса, все решили, что Йонукас его перерос на полголовы.

— А у тебя ноги как у аиста! — огрызается Микас и неожиданно начинает выкручивать Йонукасу руку, потом он лезет на него с кулаками.

Но тут в дверях появляется учитель, и все рассаживаются по местам. Однако учитель слышит, как Микас говорит Йонукасу:

— Ага, а вот я тебя поборю, а ты меня — нет! И я поеду на каникулы в Каунас, а ты — нет!

На следующее утро Микас тоже является в новых клумпах и в новых чулках. Он опять принимается за старое: одного угощает щелчком, другого шлепает по затылку, потом кидает горсть гороха в стекло. Вся школа снова наполняется его криком, даже окна дрожат. Может быть, ему трудно стерпеть, что Йонукас уже во второй раз отказывается идти с ним в лес и все время сидит за книгами? Сын кузнеца старается догнать товарищей и отклоняет предложения Микаса.

После школы ребята гурьбой отправились на берег реки пускать нового змея, которого они склеили из газет. Микас, подзадоренный товарищами, требовал, чтобы Йонукас померился с ним силой. Тот отказывался, хотя Микас несколько раз подставлял ему ножку. Йонукас все терпел, но когда наконец Микас объявил во всеуслышание, что одним пальцем положит Йонукаса, тот тихо ответил:

— А я не лягу…

— А я тебя положу! Ну, подожди. Подержите моего змея! — закричал Микас товарищам и закатал рукава, как будто без этого никак нельзя было обойтись. — Ага, боишься!

— Ладно, только ты не подставляй ножку, — наконец решительно сказал Йонукас и кинулся к Микасу.

С минуту они совещались и спорили, кто из них неправильно держит руки. Микас начал с коварного приема: подняв внезапно товарища в воздух, он, подставив ножку, повалил его наземь, а сам упал на него.

Однако Йонукас с необыкновенной ловкостью тут же выбрался наверх и сел верхом на товарища. В одно мгновение руки Микаса оказались скрученными. Сомнений не было: победа осталась за Йонукасом.

Товарищи радостно зашумели, но Микас, едва поднявшись, красный от волнения, снова кинулся на Йонукаса, повалил его и прыгнул ему на спину. Однако Йонукас и на этот раз оказался сверху. Микас закричал:

— Пусти, аист! Ах, ты вот как! Ну, теперь я тебе и ноги и руки переломаю!

— Признайся, что ты побежден, тогда я тебя отпущу, — отозвался Йонукас, довольный первой своей победой и все еще прижимая к земле упрямца. — Сдаешься?

— Нет, не сдаюсь! Пусти, неряха!.. — И Микас начал так браниться и ругаться, что тот его отпустил.

Тогда Микас кинулся к нему, выхватил змея, которого они целых полдня клеили вместе, и тут же его изорвал.

— Вот! — весь красный от злости закричал он и бросил Йонукасу в лицо клочки газеты. — А теперь отдай мне моих кроликов!..

— Ну нет! Раз ты мне их подарил, обратно уже не получишь!

— Тогда я приду ночью и зарежу их!

Йонукас, как видно, не придал всему этому никакого значения. Оставшись на берегу с ребятами, он заново склеил змея. А когда Микас подходил уже к дому, он увидел, как что-то белое, точно голубь, взвилось под самое небо. Это был мирный флаг Йонукаса. В ответ Микас только погрозил кулаком.

* * *

Вся школа шумела о том, что сильного Микаса несколько раз подряд победил слабый и худенький сын кузнеца, который так долго жил в тени Микасовой славы. Почти все товарищи Микаса, особенно кто послабее, были рады этому. Теперь можно надеяться на защитника, который не позволит Микасу ни за что ни про что щелкать их по затылку.

Однако Йонукас думал не о состязаниях. Изо всех сил налегал он на уроки, мало обращая внимания на издевательства Микаса. Теперь ему достаточно было взглянуть на Микаса — и тот уже показывал ему язык. Но Микасу было Мало этого. Притаившись в своем углу, он, казалось, выжидал случая, чтобы броситься на Йонукаса.

Долго ждать не пришлось. В один прекрасный день выпал снег. Он ложился на землю большими, как цветы жасмина, хлопьями. Теперь воинственные школьники никак не могли усидеть на месте. Со скамьи на скамью передавалось известие о готовящемся большом сражении. Перед обеденным перерывом стало известно, что второй и третий классы идут в бой против четвертого.

Не успел отзвучать звонок, а учитель закрыть журнал, как все принялись кричать:

— Война, война!..

— Нет, лучше будем лепить снежную бабу!

— Нет — война!..

— Я командир, а ты?

— Я старшина. Я выше тебя!

Воинственные возгласы разносятся по двору, он уже весь утоптан маленькими клумпами ребят, точно здесь и в самом деле разбит военный лагерь.

Первые снежные комья ударились в оконную раму. Выбежала сторожиха и пригрозила пожаловаться учителю. Тогда все в один голос решили, что лучше устроить войну подальше от окон, в саду.

Сперва в войсках не было никакого порядка. Все кричали, суетливо кидались снежками, и еще до начала сражения один промокший первоклассник, которому залепило глаза и уши снегом, расплакался и пожелал выйти из игры.

— Первому классу не надо воевать. Они будут только заготовлять и подносить нам снаряды, — распорядился один из предводителей четвертого класса.

— Я с третьим классом! — объявил громогласно Микас, отрывая от пиджака отпоровшуюся подкладку, из которой тотчас же было сооружено знамя.

Как настоящий генерал, он осмотрел поле битвы и заметил, что в лагере врагов выкинуто голубое знамя — прикрепленная к ветке обложка тетради. Йонукаса нигде не было видно. От этого боевой пыл Микаса несколько спал. Ему так хотелось помериться силой со своим прежним другом, да, собственно, и в войну-то он ввязался только ради этого.

Йонукас в это время сидел в классе и переписывал четвертую страницу сказки Билюнаса.

Шум под окном на минуту отвлек его от работы, и Йонукас хотел уже сесть и продолжать списывать сказку, как вдруг прямо перед окном он увидел Микаса, окруженного со всех сторон учениками четвертого класса. Микас отбивался руками и ногами, брыкался, как козел, но, несмотря на всю свою силу, не мог устоять против десяти подростков. Несколько ребят из лагеря противника бессовестно накинулись на него сзади, стараясь опрокинуть его и натереть ему уши и шею снегом. Йонукас видел, как наконец упал его друг, как маленький мальчик в коричневом пиджачке все еще держал знамя третьего класса и как сильные враги уже готовились вырвать его. На стороне Микаса сражались теперь только несколько самых отважных воинов. Их сбивали с ног, набивали им рты снегом, но они снова поднимались и снова ввязывались в драку, подбодряемые своим окруженным врагами полководцем.

Видя, как нечестно ведут себя четвероклассники, Йонукас загорелся гневом. Ни о чем больше не думая, он выбежал во двор и как истый патриот третьего класса пытался собрать отставших беглецов, чтобы тут же повести их в бой. Руки у него горели; задыхаясь, он кричал своим:

— Не поддавайтесь! Все в бой, кто только может!

Слова старинной песни подбодрили третьеклассников, и они перешли в наступление. Прежде всего был спасен Микас. С него стряхнули снег. Затем большой отряд, подкрепленный новыми силами, кинулся вперед. Их снаряды все увереннее и метче падали в стан врага. Снова высоко взвилось знамя третьего класса.

Первые удары пришлись Йонукасу в спину. Вот кто-то попал снежком ему прямо в лицо, но это только еще больше раззадорило его. Он стремился отомстить за обиду, нанесенную всему третьему классу.

— Микутис, вперед! — крикнул Йонукас, пробегая мимо, когда Микас, не понимая, что случилось, вырвался наконец из вражеских рук.

Микас вытряхнул из волос и из-за пазухи снег, который, подтаивая, ледяными ручейками сбегал по его голой груди. Он видел, как отступившие командиры и солдаты противника кинулись уже в поле, к берегу речки. Прячась за деревьями, они быстро скатывали снежные снаряды, готовясь отразить нападение. И вдруг неожиданно Микас повернулся спиной к второклассникам и третьеклассникам.

— Я перехожу на сторону четвертого! — крикнул он изо всех сил.

Четвертый класс звонкими криками встретил его заявление.

— Ты предатель! — кричали ему его товарищи. — Теперь только попадись нам в плен — тебе не поздоровится!

* * *

Наконец снова столкнулись обе армии. У всех ребят красные, возбужденные лица, у всех в руках твердые снежные снаряды. В свалке сразу и не отличишь, где враг, где друг. В суматохе генералы и полководцы кидались на рядовых, а кое-кто запускал снежками в своих. Теперь слышались только дикие выкрики да хлопанье мягкого, таявшего под ногами снега.

Йонукас выхватил у своего уставшего солдата знамя и передал другому. Из уроков истории все знали, что отдать знамя противнику — это все равно что потерять честь. Знамя свое нужно охранять до конца битвы. А кончается бой только тогда, когда захвачено знамя врага.

Вдруг раздался звонок.

Йонукас поднял обе руки:

— Довольно! Хватит! Кончайте бой!

Но его никто не слушал. Только после вторичного окрика бой начал понемногу стихать. Один-другой комок снега еще пролетел в воздухе. Йонукас снова поднял руки, желая сказать речь обеим армиям. Но в этот миг прямо в лицо ему попал твердый комок холодного грязного снега. В нападавшем мальчик узнал Микаса. Несмотря на то что было объявлено перемирие, бывший друг его мял грязный снег, чтобы снова бросить им в Йонукаса. Но не пришлось…

Йонукас вдруг схватился за голову и упал на землю.

Микас увидел красные чулки Йонукаса, похожие на кровавые пятна на белом снегу. Потом он увидел и настоящую кровь, большое темное пятно, расползавшееся по снегу. Испуганно, без слов обступили ребятишки своего упавшего предводителя, рядом с которым лежало изорванное знамя.

Микас услышал заглушенные рыдания, испуганные возгласы, потом строгий голос учителя. Но он ничего не видел, кроме белого снега и больших-больших рук Йонукаса. Не раз эти руки обнимали его за шею, когда год тому назад он переносил друга вброд через реку.

Вдруг кто-то крепко встряхнул Микаса, еще, еще и еще раз. Он испуганно поднял глаза и съежился, точно кто-то замахнулся на него.

Подобрав у ног Йонукаса твердый, оледеневший комок снега, учитель спросил:

— Так, значит, ты вот этим ударил своего друга?

Микас молчал. Ноги у него дрожали, но это не был страх перед наказанием. Микас видел, как четвероклассники с помощью учителя подняли Йонукаса, положили его руки к себе на плечи и понесли. Ноги в красных чулках болтались в воздухе, как у подбитой птицы.

Микасу захотелось убежать, провалиться сквозь землю. Сам учитель, ничего не говоря, вел его за руку, вел по кровавым следам, оставляемым Йонукасом.

Йонукас вдруг схватился за голову и упал на землю.

Раненого положили в классе. Сторожиха быстро принесла таз с водой и обмыла Йонукасу щеку и подбородок. Наконец он открыл глаза. Когда он увидел учителя, на его бледном лице появилась смущенная улыбка.

— Не болит?

— Нет… — Йонукас пальцами пощупал рот. — Только один зуб шатается, — сказал он беспечно, как будто все это было шуткой.

Все видели, что Йонукас поминутно стискивает зубы, что подбородок его, смазанный йодом, дрожит от боли, но ему не хотелось выдать себя, и поэтому он улыбался.

Микас стоял тут же, всеми забытый. В классе воцарилась тишина. Все понимали, что Микасу пришло время держать ответ.

Учитель нежно погладил Йонукаса по щеке и велел ему полежать еще немного. Затем, обернувшись к Микасу, он молчал так долго, что мальчик готов был сделать все, что угодно, лишь бы поскорее кончилась эта тишина.

— Микас! — строго сказал учитель.

Губы Микаса дрожали, плечи согнулись, и, хватаясь пальцами за пуговицы своего пиджака, он заплакал.

Учитель молчал.

Микас заплакал еще громче. Слезы, как бобы, скатывались по его рукаву, по полам пиджачка. Он тер кулаками глаза. Его всего трясло от плача.

— Я все видел в окно, — сказал учитель. — Ты напал на своего друга в тот момент, когда он протянул тебе руку помощи!

Микас рыдал так громко, что Йонукас не выдержал и тоже расплакался.

Учитель снова замолчал. Он сначала ждал, опустив голову, потом встал и подошел к Йонукасу.

— Хватит! — сказал он. — Йонукас, Микас теперь в твоих руках. Скажи, как нам с ним поступить?

Йонукас встал, закрывая лицо рукавом. Губы у него распухли. Он хотел что-то сказать, но снова опустился на скамейку и сквозь слезы пробормотал:

— Я хочу, чтобы Микаса простили, я вас очень прошу…

— Ну что ж, это, пожалуй, поможет больше, чем самое тяжелое наказание, — сказал учитель.

— Даю слово, что это больше не повторится… — ответил убитым голосом Микас. Потом он подошел к Йонукасу и обнял его, как в доброе старое время.

У обоих друзей катились по лицу слезы. Их руки соединились в товарищеском пожатии.

— Теперь, — сказал учитель, — когда вы протянули друг другу руки, обещайте никогда больше не драться. Руки нам даны не для того, чтобы толкать маленьких и угрожать другу камнем. В ваших руках вся ваша жизнь, ими вы построите свое будущее. Ваши руки должны творить великие и благородные дела. Вы должны, как и прежде, стать хорошими друзьями…

Микас улыбнулся Йонукасу. Последние слезы высохли на его щеках, а глаза стали светлыми и добрыми. Вдруг он наклонился к Йонукасу и шепнул ему:

— У меня теперь есть пара голубей… Хочешь, я завтра принесу их тебе?

1935

Над серыми пустыми полями летел старый ворон. С самого раннего утра весь день летел он к западу, к большой реке, надеясь найти на берегу ее выброшенную бурей оглушенную рыбу или павшую скотину. В трудные голодные дни берег реки был для ворона единственным прибежищем.

Давно он не залетал сюда, хотя здесь ему с детства был знаком каждый клочок поля, роща, старая колокольня. Здесь он в первый раз увидел свою резвую сизокрылую подругу и потом много лет кряду вил с нею гнезда… Помнил старый ворон те длинные теплые осени, когда вдоволь было червей, зерна и ягод. В те времена густые блестящие перья защищали его от дождя и холода, а зоб его всегда был полон.

Но это было очень давно. Тогда он был еще молодым, крылья его были сильными и крепкими, кровь горячей. Даже во время долгих перелетов, в бури и ветер он смело рассекал грудью воздух, а глаза его неустанно оставались зоркими.

Теперь ворону нечем похвастаться. Все труднее становилось ему находить пищу, все чаще приходилось ему, закрыв глаза, целыми днями просиживать голодным, а если и попадалась какая-нибудь кость, он уже был не в силах раздолбить ее клювом, чтобы добраться до вкусного мозга.

Еще несколько лет назад ворон, легко поднявшись в воздух, мог по запаху теплых кишок определять, на каком дворе опаливают свинью, мог с высоты различать шевелившегося на земле жирного червяка и легко ускользал от озорных мальчишек.

Сколько прошло таких беззаботных и счастливых лет, когда, отправляясь в теплые края приморья, стая молодых и старых воронов выбирала его своим вожаком!

Ворон то, кувыркаясь, падал вниз, то стремительно взмывал в небо, а молодые вороны, разинув клювы, дивились своему храброму и умному вожаку. Мало находилось смельчаков, которые решались состязаться с ним, когда он резво разрезал в полете воздух или, подпрыгивая на одной ноге, следовал за пахарем по свежей борозде на расстоянии одного удара кнута, не остерегаясь могучего хищного ястреба.

За свою долгую жизнь много похвал слышал старый ворон не только от товарищей по стае, но даже и от людей:

— Смотрите, смотрите, ястреб боится ворона! Видишь, как улепетывает негодник!..

Люди, прекращая работу, останавливались и, размахивая руками, как на чудо, смотрели на ворона, выгоняющего из деревни ястреба. Спрятавшиеся куры, осмелев, вылезали из подворотен, а ворон, блестя на солнце крыльями, возвращался и скромно слушал, как человек хвалит за храбрость и его самого и почтенную его родню.

— Ворон — птица старая, умная. Если ворон каркает — быть дождю. Вот увидите, что и часа не пройдет, как небо покроется тучами… — не раз слышал он, пролетая над головами людей.

Разговоры, которые люди вели о его заслугах, не были пустой болтовней. Он действительно предчувствовал перемену погоды: дождь, грозу, вёдро, засуху — и немедленно карканьем оповещал об этом жителей земли. Когда крылья черного ворона тяжелели и его тянуло к земле, он знал, что вскоре небо заволокут большие тучи и пойдет дождь. В ясные дни ворон летал очень высоко, и люди тогда говаривали:

— Ну, теперь можно сеять рожь. Долго простоит вёдро. Видишь, как ворон кувыркается.

Все это теперь стало лишь прекрасным воспоминанием. Дожив до преклонного возраста, ворон уже не слышал от людей доброго слова. Голос его охрип, крылья не могли уже справляться с большим и сильным ветром, чутье стало его обманывать. Ему теперь всегда было одинаково холодно. Из-за слабости и плохого зрения ему теперь ежедневно приходилось терпеть голод, и если он каркал, то только жалуясь на несчастную стариковскую долю.

И наконец ворон дождался того, что люди, услышав его карканье, принимались сгонять его с крыш и макушек деревьев, крича во все горло:

— Это ты, собачья смерть, нечистая сила! Вздумал еще тут каркать!

Хорошо еще, если они не кидали в него камнями или палками.

— Пускай каркает, — пожалел его однажды человек. — Куда же ему деться в такой мороз?..

— Да вот в соседней деревне ворон тоже каркал и накаркал: умер старичок. Такое карканье ничего хорошего не предвещает.

Обидно стало ворону, что люди так говорят о нем.

Вот до каких несуразностей они договорились: он, мол, и цыплят крадет, и яйца выпивает, и предвещает смерть. А ведь за весь свой долгий век ворон ни одной живой птицы не обидел… Больше всего болело сердце у старика потому, что ему некому было пожаловаться. Хотел он было разыскать кого-нибудь из своих детей или внуков, посетовать на свои беды, но зачем говорить о людской несправедливости и лжи, если и среди воронов он прослыл сейчас глупым, выжившим из ума стариком. Попадет старый ворон в стаю молодых, начнет как старший укорять их за дело своим хриплым голосом, а, гляди, молодые, резвые воронята, оставив старика, уже улетели вперед на целую версту.

Иногда, не найдя в течение целого дня ни единой крошки для своего пустого зоба, старый ворон подлетал к молодому, раздобывшему где-нибудь в деревне кусок мяса, и жалобно вымаливал разрешения позавтракать вместе с ним. Но родичи даже близко не подпускали к себе старика.

Никто не мог бы сосчитать, сколько было лет старому ворону. Пролетая над засеянными полями, он думал о том, что давным-давно на этом месте шумел бор, с годами редея от топора человека. Потом здесь выросли дома, вытянулись улицы деревни. Ворону вспомнилось, как люди строили здесь церковь. Потом на эту страну напали чужие люди, и он, притаившись в лесу, слушал грохот.

Потом церковь сгорела, и каменщики возвели на ее месте новую. Ворон хорошо помнил голодные годы. Деревни опустели в те времена, скот подыхал на лугах, один за другим вымирали жившие в этих краях люди. На его глазах из маленьких человечков вырастали большие мужчины и женщины, а эти большие опять старели и уходили в землю. За свою столетнюю жизнь ворон видел такие вещи, о которых сами люди, эти новые люди, не имели понятия.

В эту осень старый ворон, не в силах соревноваться с молодыми и предчувствуя свой близкий конец, впервые не улетел со стаей, а остался доживать свои дни в том самом краю, где прошла его юность.

Усталый, изголодавшийся, с намокшими от дождя крыльями, еле-еле подымал он в воздух свое истощенное тело. Он пролетел над большим лесом, и ни одна птица не отозвалась из мрака. На западе ворон увидал огромное, багровое, заходящее в гряды туч солнце. Он понял, что тучи эти сулят снег, и его охватил страх перед наступающими зимними холодами.

И вдруг сердце его сильно забилось от радости, в его намокших крыльях появилась сила: внизу, в долине, стоял хорошо знакомый ворону дом, от него бежала знакомая дорога, усаженная высокими тополями. На их верхушках много лет подряд он вил гнезда, оттуда вылетело множество птенцов, и гостеприимные хозяева никогда не разоряли его гнезд, не уничтожали снесенных самкой яиц.

Сделав круг над усадьбой, ворон несколько раз каркнул и сел на тополь, каждая ветка которого была так хорошо ему знакома. Оглядевшись, он подумал было, что заблудился, но, получше всмотревшись, узнал крытые черепицей кровли. Как здесь все изменилось, однако, как все запустело! Избы покосились, заборы разрушились, и ветер трепал растущую между черепицей прошлогоднюю траву. На тополях не было ни одного гнезда, только местами качался чудом сохранившийся сучок. А скворечен, когда-то прилаженных на деревья добрым человеком, не было и в помине.

Когда собака, гремя цепью, вылезла из своей будки, ворон хотел было приветствовать ее, приняв за своего старого приятеля Рудиса, у которого он не раз утаскивал кусочек мяса. Однако, увидев непрошеного гостя, собака залилась злым, визгливым лаем. Нет, это был не Рудис. Хозяева здесь тоже были другие. Не успел еще ворон хорошенько отдышаться и согреть крылья, как в дверях показался незнакомый человек с черневшей во рту трубкой. Увидев ворона, он сразу же замахал на него палкой.

— Пьяница! — снимаясь с ветки, в сердцах крикнул ворон.

Он двинулся дальше, все сильнее чувствуя, как с каждым часом тело его тяжелеет, а крылья еле двигаются. Путь, который в молодости он делал в течение получаса, пришлось одолевать целых полдня.

Мысли ворона были тяжелыми и темными, как и эта земля, смоченная ливнями поздней осени.

Тучи шли с запада. Ворон подумал, что ему, может быть, придется умереть от голода и холода раньше, чем на востоке взойдет солнце.

До слуха ворона долетел звон далеких колоколов. Их гул шел медленно и печально оттуда, куда летел ворон. Гул то затихал, то лился еще привольнее и шире. Ворон напрягал свои последние силы. В темноте высоко в небе маячила большая колокольня. Дальше лететь не было сил, и он сел отдохнуть на башню.

И тут только ворон понял, что спустился он именно на ту колокольню, на которой в молодости впервые увидел свою красивую, с лоснящимися сизоватыми перьями подругу. Она ему понравилась, и он, резвый, полный сил, долго ласковым взглядом следил за ее полетом вокруг колокольни. К счастью, самка была одна и своим призывным криком манила его полетать над зелеными лесами. Но ворон был глуповатым и гордым и не отзывался на ее голос. Несколько раз она, пролетая мимо, задевала его своим крылом, тихо каркая, словно укоряя за нерешительность. Самка была действительно красива. Она летала у колокольни и все дразнила его. Она ждала, чтобы и он коснулся ее своим крылом, а он только все больше и больше хохлился.

Но вот, играючи и как будто не слыша, о чем он там бормочет на колокольне, с карканьем поднялась она вверх, и вдруг на горизонте показалась стая черных птиц. Тут ворон ревниво расправил крылья. Крича и кувыркаясь в ясном весеннем небе, он так разошелся, что почувствовал себя почти в облаках. Потом он камнем стал падать вниз, и его крыло сильно задело крыло самки.

На одно мгновение они, казалось, потеряли головы и, будто оглушенные бурей, стремительно ринулись к земле. Здесь их разделили высокие всходы ржи.

Это был прекрасный день. Они долго и беззаботно гонялись друг за другом. Устав, они позавтракали вместе, потом опять летали над лугами, над берегом, над лесами и колокольнями. В ту ночь они впервые ночевали на высоком дереве, усевшись рядышком, а когда пошел дождь, ворон прикрыл самку своим крылом. На другое утро, не сговариваясь со своей подругой, он уложил первый сучок для гнезда. Самка поняла и принесла вторую ветку.

Дни шли за днями, и когда ворон, подобно искусному каменщику, закончил свой дом, его жена выщипала свои прошлогодние перья и устелила ими гнездо.

Так началась их счастливая семейная жизнь. Когда зазеленели деревья, в гнезде появились первые четыре яйца, из которых скоро вылупились желтоклювые дети. Ежегодно стали появляться новые поколения воронят, пока голые до этого тополя усадьбы не покрылись гроздьями гнезд.

Прошло много лет после свадьбы ворона. Однажды осенью, улетая в теплые приморские края, стая присела отдохнуть на ржаное поле. Никто не заметил, как из кустов вышел человек и, приложив к плечу ружье, открыл по птицам стрельбу. Было много дыма и грохота. Растерявшиеся вороны черными парами поднялись в воздух. Когда опасность миновала, старый ворон со страхом окликнул свою подругу, но никто не отозвался.

Встревоженный ворон отделился от стаи и полетел обратно. Уже издали увидал он человека, который стоял на пашне, держа в руках шест, и прилаживал к нему убитую птицу.

Но вот человек ушел. Ворон несколько раз пролетел над полем, тоскливо каркая. Спустившись еще ниже, он ясно разглядел свою подругу: с поникшей головой, с закрытыми глазами, она висела, покачиваясь на ветру.

С тех пор скука и одиночество стали его уделом.

От этих скорбных воспоминаний старого ворона пробудил утренний звон колоколов. Гул шел откуда-то из-под его ног, наплывая со всех сторон, и ворону казалось, что этот погребальный звон пророчит ему близкую кончину. И, словно спасаясь от голода, от холода, от пугающего грохота колоколов, он поднялся в воздух, с трудом размахивая окоченевшими крыльями.

Промаявшись с добрый час, ворон увидел внизу спокойно простирающиеся воды, окруженные пустыми, почти голыми холмами. Однако, пролетев над берегом реки, он не заметил ни обычно выбрасываемой волной рыбы, ни какой-нибудь другой пищи. Кругом только безнадежно серел песок, белели раковины.

Спустившись, неуклюже подпрыгивая, ворон двигался вдоль берега. Несколько раз его озаряла светлая надежда: на песке он различал следы птиц и зверей.

Много часов длилось это странствование, пока из-за холмов навстречу ворону не вышла собака. Собственно, это был только остов когда-то крупной собаки — такая она была тощая, измученная голодом и долгой дорогой. Шла она наперерез ветру, трепавшему ее клочковатую рыжую шерсть. Ворону показалось, что собаку эту он когда-то знал.

Да, конечно, это был Рудис из усадьбы.

Наверно, на старости лет его выгнали из дому.

Проковыляв несколько шагов, собака остановилась и принялась хватать зубами песок. Ворон осмелел, подпрыгивая, подлетел поближе посмотреть, что делает его собрат по несчастью. Собака копала землю передними лапами и наконец, вырыв глубокую яму, вытащила оттуда две большие кости с присохшими к ним остатками мяса.

Теперь ворон ничего больше не видел, ни о чем больше не думал. В нем не было уже ни предчувствия смерти, ни боязни опасности — все заглушил этот чудесный запах мяса, которого он не ощущал уже много дней. Ворон одним прыжком подскочил к яме, вырытой собакой, и потихоньку принялся клевать за ее спиной выкопанную кость.

Рудис обернулся и злобно зарычал. Ворон жалобно закаркал, но у пса зрение было хуже, чем у ворона, и он не узнал своего прежнего товарища. Пес был такой несчастный, такой тощий, что на него невыносимо было смотреть.

Положив кость, пес снова долго и внимательно смотрел на ворона своими мутными, слезящимися глазами. Да и ворона, потрепанного и окоченевшего, с обломанными когтями и облезшим хвостом, трудно было теперь узнать. Ветер, раздувая его жидкие перья, обнажал покрытое пупырышками тело. Птица дышала с трудом, широко разевая клюв.

Злоба Рудиса, как видно, остыла, и он, как бы приглашая товарища разделить трапезу, оттащил подальше свою кость, а вторую оставил птице. Ворон благодарно каркнул и подобрался к кости. Это был хребет изрядного поросенка, внутри которого таился вкусный мозг.

Словно клещами, ворон вцепился в кость обеими лапами и принялся долбить ее. Потом он и сам удивлялся, откуда это появилось в нем столько силы.

После нескольких часов тяжелой борьбы с костью, измученный и весь грязный, ворон почувствовал, что его зоб наполнился. Это был настоящий пир, такого пира он не знавал уже много месяцев.

Когда оба наелись, Рудис сгреб остатки трапезы в яму и мигом заравнял ее песком.

Таким же медленным шагом, опустив голову, Рудис поплелся к холмам, а за ним следовал ворон. Собака растянулась у холма в какой-то ямке, а ворон устроился невдалеке от ее ложа, на верхушке сосны.

Встреча с бродячей собакой слабым светом озарила последние дни ворона. Теперь он уже реже думал о смерти, теперь все чаще охватывала его надежда дождаться весны, когда из земли вылезут черви и букашки, поля будут засеяны вкусным зерном, а леса загудят от веселого вороньего грая.

Ворон с Рудисом подружились. Пес больше не ругался, не рычал злобно на птицу. Каждое утро Рудис выкапывал спрятанные кости, и они делились пищей. Когда Рудис решался вздремнуть, ворон, сидя на верхушке дерева, зорко следил, не появился ли на берегу человек или бродячие собаки, которые могут почуять спрятанную добычу. При малейшей тревоге ворон немедленно будил хриплым криком Рудиса, и оба всеми правдами и неправдами старались охранять и защищать свои припасы.

Однажды, беспокойно оглядывая небо, ворон увидел надвигающиеся с севера черные тучи, закрывшие солнце. Большими белыми хлопьями повалил снег. Рудис еще глубже забрался в свою ямку, а старый ворон укрылся под густыми ветвями сосны.

Сначала было тихо и безветренно, но к вечеру разразилась буря. Ворона даже сквозь его перья пробирал холод.

На следующее утро по реке прошло первое «сало». Однако пока был припрятан в песке запас пищи, у друзей не было оснований для беспокойства. Рудис раскапывал сначала снег, потом песок, и товарищи завтракали, закапывая, как всегда, после еды кости.

Так прошло несколько дней. Снег перестал падать. Потом вдруг снова начались дожди, и река вышла из берегов от растаявшего снега. Ворон обрадовался тому, что мучения и зимние холода скоро кончатся.

Весь день и всю ночь вода в реке поднималась все выше и выше. Но когда на следующее утро Рудис с вороном вышли откопать свой завтрак, стояло удивительно ясное холодное утро, а то место, где лежали вкусные кости, затянуло толстым блестящим льдом.

Рудис и ворон безнадежно переглянулись. Их завтрак был погребен под твердым, крепким льдом. Рудис поник головой и тоскливо завыл.

Делать было нечего. Для того чтобы достать пищу, надо было разбивать лед, крошить его когтями. Рудис сразу же приступил к работе. Он принялся царапать острыми когтями лед, а ворон своим клювом, словно долотом, то с одной, то с другой стороны помогал ему. Работа была нелегкая, и даже после нескольких часов тяжелого труда на толстом слое льда не появилось трещинки. Рудис так трудился, что клочья его облинявшей шерсти летали по ветру и из-под когтей текла кровь.

Поздно ночью оба друга вздремнули у глубоко вмерзших в лед костей.

Утром поднялся морозный туман, и стало так холодно, что трудно было не только двигаться, но и дышать.

Прошло еще несколько дней. У ворона и Рудиса иссякли последние силы. Они сидели на льду, глядя, как заходит и всходит большое красное, морозное солнце. Они чувствовали, как в их жилах стыли последние капли крови, как тепло покидало их тела.

Мороз все крепчал, и Рудис только лежа мог теперь один-другой раз царапнуть лед.

Ворон несколько раз пытался подняться, отправиться на поиски добычи куда-нибудь в деревню, но усталость придавливала его к земле.

Однажды утром ворон заметил, что Рудис не шелохнулся в течение целого часа. Пес лежал на боку, вытянувшись всем телом, положив голову между передними лапами. Только один глаз его пристально и сердито смотрел на товарища. Ворон несколько раз каркнул, но Рудис даже ухом не повел. Ветер трепал его шерсть. В обледеневшей пасти скалились редкие белые зубы.

Ворон еще несколько раз тоскливо каркнул. Потом понял, что если даже придет половодье, если даже зазеленеет береза, а с неба начнут падать вкусные кости, Рудис все равно больше не встанет.

Тяжело взлетел черный старый ворон, словно убегая от смерти, а по сверкающему льду побежала его печальная тень. Он летел до тех пор, пока голод снова не толкнул его к земле. Никогда еще он не был таким усталым и голодным, никогда у ворона не болело так сердце. Вдруг его осенила мысль: если Рудис никогда больше не встанет, не будет бегать, не увидит ни солнца, ни весны, то на что ему глаза? Ворон выклюет Рудису глаза, потом расклюет его всего по кусочку, обглодает его до костей, и это спасет ворона от голодной смерти.

Ворон робко подлетел к старому другу и тут же испуганно отскочил. Глаз Рудиса пристально и злобно смотрел на него. Нет, этого он не сделает! Пусть люди говорят о нем что хотят, пусть толкуют, что он глупый, что он ворует цыплят и уничтожает полезных насекомых. Ворон за всю свою долгую жизнь еще никому не выклевал глаз, он подбирал только то, что выбрасывали добрые люди, и питался насекомыми и червяками. Неужели же теперь он выклюет глаза своему доброму другу, который в течение стольких голодных дней делился с ним последним куском?

Небо прояснилось. Мороз крепчал, но теперь ворон почти с радостью смотрел на восходящее багровое солнце. Опять теплой волной нахлынули на него воспоминания. Перед глазами прошли старые годы…

Точно сквозь сон ворон увидел гнезда на деревьях и самого себя, летящего высоко-высоко в небе. Внизу колыхались пестрые луга, в летней полуденной тишине застыли дома, усадьбы, рощи…

Как легко и весело было лететь ворону, как ловко он кувыркался!

Подымаясь все выше и выше, почти за самые облака, он хотел уже было, сложив крылья, ринуться вниз, к земле, как вдруг почувствовал острый холод в груди. Ворону показалось, что он стал белым-белым, как снег, а сердце его превратилось в ледышку.

Лежа на льду, ворон попробовал пошевелить лапой раз-другой, потом весь он судорожно дернулся, а крылья его беспомощно раскрылись…

На окоченевшие трупы двух друзей ветер нанес высокий сугроб снега — большую братскую могилу. Она продержалась до весны. Потом начались теплые дожди. Река вышла из берегов, размыла сугроб и, подхватив оба мертвых тела, понесла их дальше по течению.

Конец марта. Тихий, легкий день. Хлюпает на полях почернелый снег, может быть уже последний. Разлившаяся по канавам, журчащая подо льдом вода говорит о великой перемене. Солнца не видно. Его закрывают тонкие, точно растрескавшиеся облака, но работа солнца заметна повсюду. С еловой ветки сползает подтаявшая снежная корка; пробившись сквозь тяжелые ледяные доспехи, поднимается стебелек травы и с веселым свистом раскачивается на ветру.

Обувшись в валенки, нахлобучив заячью шапку, одно ухо которой болтается в такт его шагам, по дороге вдоль опушки бредет дядя Симанас, лесной сторож из имения. Впрягшись в веревку, он тащит за собой небольшие санки, нагруженные высоким кованым сундуком. На поводке дядя Симанас ведет бурую корову с большим, чуть не до земли отвисшим брюхом. Животное терпеливо бредет, понурив голову и выпуская из ноздрей клубы пара.

Рядом черной живой стеной стоит лес. Он шумит уныло, словно кто-то стонет в его чаще.

— Куда это ты, дядя? — внезапно окликают его сзади.

Дядя Симанас оборачивается. Молодая сосенка шумит, с веток летит снежная пыль, из-за них вылезает парень лет двадцати. Его круглое красное лицо улыбается, и кажется, улыбаются и его распахнувшийся полушубок, и отставшие заплаты на штанах, и закинутый за плечи топор. Неизвестно только, чему радуется парень: встрече ли с дядей Симанасом или близости весны.

— Никак, Занукас? — откликается лесник, сдвигая с глаз шапку и отирая рукавицей вспотевший лоб. — А ты что тут делаешь?

— Да вот на Швентурис шагаю. На «папиргольце» теперь работаю. Три лита в день. И это только мы, тутошние, столько получаем, а городские — те до четырех с полтиной выколачивают, — все так же сияя, говорит парень.

— Да, — негромко, в нос произносит дядя Симанас и, дернув санки, трогается дальше.

Нагнав сторожа, Занас шагает рядом с ним, помогая старику тащить санки. Парень так и шарит кругом живыми, ненасытными глазами, прищурившись оглядывает небо, которое начинает проясняться, — облака местами уже пошли трещинами, как лед на реке.

— Вот уж как будто и весна, — говорит он. — Теперь еще денек-другой дождя, и все сойдет.

— Гм, — мычит Симанас, тоже озираясь, но не выказывая охоты продолжать разговор, и снова быстро опускает голову. — Так… Так-то, — прибавляет он минуту спустя, вздыхая и словно давая понять, что не это его интересует, не этим заняты его мысли.

Оба молча спускаются под гору, переходят мост, под которым уже звонко поет широко разлившийся ручей, и снова шагают в гору. Лесного шума не слышно, его заглушает гомон вешних вод.

— Ого! — расстегивая полушубок, переводит дух парень, раскрасневшийся, как калина, но все так же счастливо улыбаясь. — А ты, дядя, куда нынче? Не к нам ли?

— Нет, — твердо отвечает сторож, глядя себе под ноги. — Перебираюсь я. Пан уволил. Жил я в лесу, а вот у волка не выучился. В наше время у волков учиться надо, как хлеб зарабатывать, вот какое дело…

Молодое лицо рабочего затуманивается, он оборачивается к санкам, потом опять к Симанасу, усы которого шевелятся, как будто старик беззвучно разговаривает сам с собой.

— Так ты не останешься тут, дядя?

— Нет. Навряд ли уж появлюсь в этих краях, — глядя вдаль, говорит сторож. — Кто хочет удержаться на таком месте, тот должен на людей рычать. Добрая собака, стало быть, хозяину не нужна. Кидаться нужно на ближнего, за глотку хватать его, панское добро отстаивать, тогда будешь хорошим, тогда повысят тебя. А это не по мне. Сердце у меня слабое. Против бедного идти не могу, против богатого — сил не хватает.

Взобравшись на гору, путники останавливаются. Над их головами на сосне раздается стук. Симанас подымает голову.

— Не гожусь я, — продолжает он, перекладывая веревку из одной руки в другую. Начав говорить, он уже не может, видно, остановиться. — Раз иду я вот так по лесу — гуп-гуп… рубят как будто. «Рубят ли, думаю, нет ли, а поглядеть надо». Такая служба… Подхожу, а мужичок уже обтесывает березку. Как ухвачу я его за ворот — половина ворота так у меня в руках и осталась… Сам он от меня бежать пустился, а ведь еще постарее меня будет мужичок. Догнал я его, топор у него отнял. «Ты что же это, говорю, закона не знаешь? Ведь всем рубить тут не разрешается!»

Перепугался он, упал на землю, ноги мне обнимает. «Прости, говорит, я сухостой рубил! Нужда, говорит, свои законы пишет. Солому с крыши — и ту спалили, забор сожгли, вся семья коченеет, девять душ ведь, мал мала меньше… А денег взять неоткуда». И плачет мужичонка. Жалко мне его стало: старенький, на теле одни лохмотья. Отдал я ему березку и топор — а ну его в болото! — и отпустил. И не с ним с одним так бывало… Многих я отпускал. В старое время отца твоего покойного застал я, когда он лес на Задок к повозке рубил, — тоже отпустил. Мог ведь «рестовать» его, в холодную посадить, да мне с того какая польза? Никакой пользы нет. У пана-то, значит, свой расчет: поймает он вора, руки ему закует, стало быть, другой уже побоится. А что это за воры, которые с поля или из лесу тащат такое, без чего им не прожить? Если у пана добра в тысячу раз больше, чем у другого, и во сто раз больше, чем ему самому полагается, так откуда это у него все? Давно, когда молодой я еще был, один умный нищий мне загадку загадал. «Вломись ты, говорит, в барские амбары, в полные клети, в конюшни с рысаками, в палаты белокаменные, и что там ни возьмешь — все у вора возьмешь». Потому выходит, что воры настоящие-то в каретах разъезжают.

Пройдя молча несколько шагов, Симанас шарит в кармане, достает оттуда что-то и, сунув в рот, добавляет:

— Да, да. Не угодили мы пану — не злые мы…

Занас идет задумавшись, по-детски раскрыв рот, на лбу у него залегла морщинка.

Невдалеке видна усадьба. Ветром доносит оттуда запах паленой свиной щетины и дымок горящей соломы. За усадьбой снова избы, утонувшие в голубом тумане. Далеко, как будто в высоте, запел петух, а где-то еще дальше отозвался другой.

— Должно быть, дядя, теперь вы другую должность получите? — говорит парень.

— Какую должность? — хмуря густые седые брови, почти сурово спрашивает сторож. — В наше время для меня никакой уж должности не сыщешь. Всякая у меня служба была, да я нигде долго не удерживался. В арестном доме я сторожем стоял, и в десятниках ходил, и на казенном озере. Отовсюду меня увольняли за то, что не злой я. Проку от меня для власти никакого нет. А на работу потруднее уж больно стар я. Еще что полегче — потихоньку поднести или свезти, — это я еще могу. Сердце вот у меня не на месте. Доктор говорит, что, мол, на десяток тысяч и то редко одно такое сердце попадается…

Занасу кажется, что и он в чем-то виноват перед дядей Симанасом, что виноваты и эти избы и люди, там, на дворе, обступившие зажженный костер, виновато даже стоящее у дороги дерево. Чувствует он, как в душе его поднимается какая-то хорошая, горячая волна благодарности, ему хочется что-то сказать Симанасу, но он не умеет этого сделать.

— Мне сюда сворачивать, — говорит Занас, машет направо рукой и останавливается. — Пока, дядя!

— Да, да, — негромко бормочет Симанас, погруженный в свои заботы.

Пройдя с версту, Занас оглядывается. Сторож уже далеко. Его корова, санки и сам он сливаются в одно темное пятно. С минуту пятно точно стоит на месте, но потом корова, сани, Симанас опять раздвигаются, видны каждый в отдельности. Только непонятно, плетутся ли они вперед или назад? Когда Симанас подымается на высокий гребень дороги, ее сразу заливает светлое солнце, прорвавшееся из-за туч. Оно горячим пламенем сверкает в окнах и золотой пылью стоит над снежными просторами.

И Занасу кажется, что дядя Симанас держит путь в светлую страну, где живут беззлобные люди…

Сегодня я вспомнил это, сидя у очага…

Я был пятым ребенком в семье. Когда я появился на свет, плохонький и слабенький, никто мне не обрадовался. Мать решила, что и ей и ребенку было бы лучше, если бы он не остался в живых. Но я выжил, а мать клялась, что это у нее будет последний, хотя так же клялась она и после третьего, а затем и после четвертого.

Начиная с самого старшего и кончая мною, мы были как горошины из одного стручка, разве что чуть-чуть отличались друг от дружки ростом. Да и сыпались мы, как горох, почти каждый год, выталкивая один другого из люльки, соперничая у груди матери и крикливыми голосами отстаивая свои права. Мать, вечно на сносях, сама про себя говаривала: «Один на руках, другой под сердцем».

Однажды, когда мне пошел уже четвертый год, отца моего, рабочего мельницы, принесли двое вымазанных в муке мужчин. Оказывается, его захватило шестерней и мотало целых полчаса, пока не переломило руку и не раздавило грудную клетку.

Это событие глубоко врезалось в мое сознание и рано вырвало его из мира детских снов. Помню как сейчас, отец — весь в крови. Мать долго-долго держит его в своих объятиях, и ее плач, это непрерывное, бесконечное «и-и-и», слышен на другом конце улицы. Увидя страшные носилки, все мои четверо братьев разбежались кто куда, но их истошный плач долго еще доносился со двора. Скоро весь наш дом наполнился соседями, а среди них появился и дядя Мотеюс, тот самый, у которого один глаз был белый. Дядя Мотеюс любил нюхать табак и донимал нас «заячьим квасом».

— Хочешь заячьего квасу попробовать? — говорил он и тут же поднимал кого-нибудь из ребят за уши.

Вечером отца положили на двух досках посреди избы, на земляном полу. С головы до ног его покрыли белой холстиной. Каждая женщина, подходя, приподнимала край холстины и опять отходила. Потом они говорили между собой, что невозможно даже угадать, где у него лицо, где руки…

На этот раз люди держались совсем иначе, чем обыкновенно: они не шумели, говорили между собой тихо, таинственно. Бородатый колесник, который вечно был пьян и выкрикивал под окнами «кукареку», стоял сейчас у дверей и, боязливо моргая, мял обеими руками шапку.

Всю ночь в доме у нас было полно народу, горели свечи, певчие пели священные гимны.

В душной комнате пахло воском. Мать больше не рыдала. Она сидела на полу, у ног умершего, между двух соседок, гладко причесанная, и качала головой, словно убаюкивала самое себя.

На другое утро отца положили в гроб. Несколько мужчин подняли его и вынесли на телегу дяди Мотеюса. На улице, собравшись в кружок, дожидался народ. Один из тех рабочих, что принесли вчера отца, размахивая руками, рассказывал:

— Эх, кабы мне прибежать чуть пораньше! Ну, да ведь кто же мог знать? Когда мы остановили жернова, он еще шевелился. Но чтоб он заохал или застонал — так ни единого разу…

— Принял мученический венец, бедняга, теперь легко ему, — вздохнула женщина. — А вот каково будет этой мелюзге без него, матери каково?

Мы, дети, уселись по бокам гроба, двое хоругвеносцев в стихарях вышли вперед. Дядя Мотеюс дернул вожжи, и повозка двинулась.

День был ясный, светлый. Облитые густым цветом вишни, словно в белых стихарях, вытянулись вдоль длинной улицы местечка; где-то там, у конца дороги, они сливались в одно большое белое облако, из которого выглядывали только мокрые, блестевшие от утренней росы крыши.

Из костела все направились к кладбищу. Вскоре процессия рассыпалась по холмам. Звон колокола все удалялся и, слабея, тонул в бесконечной шири полей. Солнце подымалось все выше и выше. Многие из провожающих шли с непокрытыми головами, смахивая пот со лба.

На кладбище нас приютили тенистые деревья. На свеженасыпанном холмике желтого песка, к которому приближался гроб, покачиваясь под ветками плакучих берез, лежал брошенный кем-то пиджак. Из-за холмика выглянуло раскрасневшееся лицо, а скоро и сам мужчина выбрался из ямы и бросил заступ на насыпь. Словно собравшись послушать какие-то новости, народ со всех сторон обступил могилу.

Когда все опустились на колени, ксендз, покрыв голову четырехугольной шапкой и под нос себе пробормотав по книге непонятные слова молитвы, окропил святой водой яму. Гроб, придерживаемый на полотенцах, стал медленно опускаться. После того как первая горсть песка глухо ударилась о крышку гроба, дядя Мотеюс подвел нас к могиле и научил, как нужно проститься с отцом, который никогда уже больше к нам не вернется. Я, как и все братья, взял горсть песку, но загляделся на заступы, которые, точно играя, кидали песок и камни. И только когда яма была уже засыпана и поверх нее вырос продолговатый холмик, я, вспомнив дядины наставления, прилепил к нему и свою согревшуюся в ладони песчаную лепешку.

Кладбище скоро опустело. Шум деревьев все усиливался. Сквозь нежную их листву зачернела темная, заслонившая солнце туча. Испугавшись дождя, разбежались последние провожающие.

Матери стало дурно, и соседки увели ее в сторону. Мы нашли ее за воротами; она стояла, припав к плечу Колесниковой жены. Послюнив уголок платка, она вытерла лицо и глаза, села в телегу и взяла меня на колени. Кляча живо замотала головой и, бросая из стороны в сторону чалой гривой, двинулась по той же дороге обратно, только уже с более легкой поклажей.

После затянувшегося молчания дядя Мотеюс, думая, вероятно, утешить нас, сказал:

— Как-нибудь уж того, стало быть. Ведь что же теперь, раз оно… Что ты станешь делать… Надоть утешаться как-нибудь. Вот оно как тут…

Непонятная, путаная и многословная речь дяди становилась еще путанее в тех случаях, когда надо было сказать что-нибудь важное, но в то время она казалась мне подлинной мудростью, понятной только взрослым.

Не доезжая до большой улицы, наша телега свернула направо и стала подниматься в гору. В эти печальные минуты дядя вздумал развлечь нас более длинной и более крутой дорогой, пробегавшей мимо разбитого молнией дуба с черневшим на нем гнездом аиста. Эта горка была излюбленным местом для прогулок. Отсюда, по уверению дяди, можно было видеть костелы пяти приходов.

Путешествие кончилось самым печальным образом. Когда Мотеюс, показав нам все красоты, свернул было в сторону мельницы, мать опять зарыдала, как будто ее ударили в сердце.

Мы все стали смотреть на белую, пенящуюся, падающую с шумом воду.

Лица у братьев вытянулись, словно они в первый раз столкнулись с чем-то необъяснимым и страшным. Запыленное мукой здание с вертящимся огромным колесом на этот раз в самом деле было похоже на подползающее страшилище.

Потом я долго не смел приближаться к мельнице, и долго еще она пугала меня в снах.

После смерти отца дом показался нам опустевшим. Никто уже не осмеливался верховодить друг над другом, никто не повышал голоса, и даже дядя не подымал нас больше за уши… Некоторое время мы чувствовали себя если не счастливее, то хотя бы важнее других. Соседи старались выказать нам внимание: останавливали нас, заговаривали, зазывали к себе, угощали чем могли. Уличные наши друзья тоже сперва делились с нами своими игрушками, но потом их начала разбирать зависть — уж слишком много уделялось нам внимания и забот.

На другое утро после похорон мать встала на заре, разогрела вчерашнюю картошку, показала старшему брату, как и чем нас покормить, и ушла. Вернулась она поздно ночью с охапкой хвороста, промокшая с головы до ног. Потом она каждый день стала подыматься с рассветом, уходила полоть огороды, носить богатым горожанам воду, стирать белье или грузить на барже дрова. Не раз я видел ее быстро подымающейся на баржу по узкой доске, в подоткнутой юбке, с груженной дровами тачкой. Ее милое загорелое лицо блестело на солнце, икры мелькали, как спицы колеса. Такою она мне несказанно нравилась и казалась прекрасной.

Летом нам не на что было жаловаться. Просыпаясь утром, мы всегда находили под подушкой что-нибудь вкусное. А в печи на угольях всегда стояла горячая еда.

Вечером каждый из нас старался встретить мать отчетом о своем примерном поведении, потому что она всегда бывала щедрой к тому, кто не шалил, не обижал других. Однако осенью баржи уплыли, сквозь щели избы засвистел холодный ветер, земля оцепенела, и матери все чаще приходилось оставаться дома. Но лучше нам от этого не стало. С приходом зимы в доме исчезло мясо, потом молоко. Судя по тревожным беседам матери с дядей Мотеюсом, все эти вещи — уплывшие баржи, осень, голод, нужда — неразрывно были связаны друг с другом.

Дядя, качая головой, говорил:

— Я уже давно проел свою лошадь… А что делать? Если так дальше пойдет, дождемся голода…

— Тебе еще не так трудно: ты один… А куда мне с ними деваться? Ох, не прокормлю их… Уж я вижу, что не прокормлю… Другой раз такое находит — кажется, собрала бы всех да и полезла с ними под лед… — говорила мать.

— Что же это… Ну, того, как-нибудь, может, весной кто наймет старшего в пастухи, что ли, — успокаивал дядя.

— Вот богатые жалуются, что у них дети умирают, а у меня хоть бы одного бог прибрал, и то легче стало бы, — с отчаянием говорила мать.

Если подолгу не было никакой работы, мать становилась день ото дня все более раздражительной, и тогда уж никто не мог избежать ее гнева. Если, бывало, кто-нибудь из нас осмеливался поморщиться, попробовав заболтанную мукой похлебку, — а мы только ею и питались, — мать вся вспыхивала, и не успевал виновный опомниться, как уши его горели от ее пальцев.

— Что поставили под нос, то и лопайте! Пойдете по миру, тогда узнаете!.. — угрожала она.

Но после таких бурь, раскидывавших нас по углам избы, гнев ее быстро остывал. Собрав всех, утерев нам глаза, вычистив носы, мать снова становилась доброй. Лаская меня, она обычно приговаривала:

— Горюшко ты мое… И надо было еще тебе появиться! Мало было четырех ртов!

Иногда в такие часы она усаживала меня к себе на колени, обхватывала мои руки своими руками, подсовывала мою голову себе под подбородок и, качая меня, затягивала песню. Пела она с какой-то особенной печалью в голосе, широко раскрыв глаза. Ее лицо менялось, становилось каким-то чужим, в такие минуты я ее боялся.

С наступлением холодов мать опять каждое утро стала исчезать из дому. Возвращалась она поздно. После захода солнца мы запирали дверь на засов и, прижавшись друг к другу, стараясь не оглядываться на темные углы, откуда могут появиться страшные чудища, принимались ждать. Уже совсем в сумерки, тыкая палкой в стену, проходил слепой. Он всегда тыкал палкой, помахивая ею перед собой, ощупывая дорогу вдоль стен. Потом, много позднее, выкрикивая под окнами «кукареку», громыхал пьяный колесник. Не дождавшись матери, сонные, обняв друг дружку, мы засыпали. И только поздно ночью, разбуженный иногда страшным сном, я видел мать, неизменно склонившуюся у лучины: она либо штопала, либо стирала наше тряпье.

Теперь, как только мать оставалась дома, немедленно появлялся дядя Мотеюс. Шевеля оледенелыми усами и потирая замерзшие руки, он бормотал:

— Что теперь будет? Что теперь будет? Пропадут все птицы и звери.

Он носил отцовский полушубок и шапку, а по воскресеньям одалживал оставшуюся после отца бритву. Вымолить ее насовсем у матери ему не удавалось. Мать решила, что бритва должна достаться кому-нибудь из сыновей.

Понюхав из желтой коробочки табаку и начихавшись хорошенько, старик всегда принимался рассказывать что-нибудь такое, чтобы удивить мать.

С некоторых пор, однако, дядя стал вести с матерью какие-то таинственные, непонятные для нас беседы. Несмотря на то что я был любопытен, мне никак не удавалось понять, о чем это они шепчутся. Бывало, не успеет дядя переступить порог, как мать — чего раньше не случалось — посадит его в уголок потеплее, наскребет остатки завтрака или ужина и, присев рядом, пытливо заглядывая ему в глаза, спрашивает:

— Ну как?

— Да вот, того, все упирается, леший! — отвечает дядя. — Боится этого, твоей мелюзги… Говорит, теперь-то еще ничего, а потом корешок этот, мол, станет больно горек.

— А так бы ему подошло? — допытывалась мать, еще ближе подвигаясь к дяде.

— Ну, да он, того, ничего. Если бы хоть четверо… Все бы лучше…

— А что он еще говорил? — расспрашивала мать.

— Что ему еще говорить? В это воскресенье его не будет: он, видишь, у мотора работает, где молотят, механиком он.

— Механиком? — словно удивляется мать.

— Вот тебе и на! А ты разве не знала? Давно механиком. О, у парня голова на плечах есть!

— И ни так ни эдак не сказал?

— На той неделе видно будет. Вот разопьем у Шлемки бутылочку, и начистоту: нет так нет, да так да…

Когда дядя уходил, мать, провожая его, поглаживала его руку и все упрашивала:

— Я уж для тебя постараюсь, Матаушюкас… Как-нибудь, уж как-нибудь уговори. Ведь не для себя я… Не грех у меня на уме, только эти пятеро ртов…

Таинственные разговоры шепотом, недомолвки, намеки, неясные и замысловатые дядины рассуждения все учащались. Через несколько дней Мотеюс опять завернул к нам, потный, красный, ухарски сдвинув шапку на затылок.

— Значит, вот — пеки пироги! — объявил он, как-то подобравшись всем телом, и довольная, хитрая усмешка тронула его усы.

— Да что ты! Да ты не врешь? — растерянно вскочила мать, выпуская из рук недочищенную картофелину.

С минуту она так и стояла с открытым, просветлевшим лицом, удивленная и смущенная, и вдруг закрыла лицо фартуком, словно подавляя смех.

— Теперь, значит, того! — развел руками дядя. — Говорю же тебе. Долго мозговал — и так и эдак. Боюсь, слышь… Кабы двое или трое, а то ведь пятеро. Трудно, слышь, будет мне их поднять. Наконец распили мы еще бутылочку, и он, слышь: «Э, была не была — иду!»

Но мать уже не слушала дядю. Она медленно опустилась на лавку, голова ее, как подрубленная, склонилась на грудь, и она стала всхлипывать.

— Ну, ну, ну, начнешь теперь! Зеленую руту[3] вспомнила. Тащи-ка ты мне лучше за это мериканку.

«Мериканкой» дядя называл бритву, когда-то унаследованную отцом от брата, уехавшего в Америку. Бритва эта все еще не давала старому покоя.

Пристыженная мать перестала плакать, вытерла глаза, пригладила волосы и, шмыгая носом, сдерживаясь, сказала:

— Только их мне жалко… Как ни прикидывай, чужой — все чужой. Не обнимет, как родной, не приголубит… Пусть хоть золотой будет, а отцовской любви им уж не видать.

Уходя, дядя унес и бритву, на этот раз безвозвратно, так как мать, подавая ее, сказала:

— Бери себе на здоровье. Дай бог, Мотеюс, чтобы твоя рука была счастливая, чтобы не прибавилось мне еще новых слез…

Однажды ночью, проснувшись, я страшно удивился, увидав возле топившейся печи мать рядом с незнакомым мужчиной. Они сидели на лавке, почти прислонившись друг к другу, устремив глаза на огонь, красные отблески которого то играли на их задумчивых лицах, то блуждали по стенам.

Временами, когда огонь пригасал, из углов выползал мрак, головы их словно сливались в одну, но через некоторое время, когда пламя разгоралось, они опять разъединялись. У мужчины было продолговатое бритое лицо с глубокими впадинами глаз. Я его до сих пор никогда не видел. Его крупные, непринужденным движением сложенные руки свисали между колен. Наконец, не отрывая взгляда от огня, он отозвался сдавленным голосом:

— Приведем все в порядок, пригоним одно к одному и как-нибудь да проживем…

Мать еще ближе придвинулась к незнакомцу, погладила его руки, колени, потом, глубоко вздохнув, положила голову ему на плечо.

— Ма-а-ама! — не знаю почему, отчаянно вырвалось у меня из самой души.

Тоска, непонятный стыд, ревность сдавили мне грудь.

— Что ты, мой маленький? — поднялась мать и кинулась обнимать меня. — Поди ко мне, мой воробышек, что это тебе приснилось?

Она тотчас же, словно неокрепшего цыпленка, поставила меня у печки. Глаза незнакомца встретились с моими. Он был некрасивый, рябой.

— Йонук, поздоровайся же! — подталкивая меня вперед, говорила мать. — Это твой отец… Он будет добрый, любить тебя будет…

При этих словах я быстро вырвался из рук матери и пустился назад. Слезы душили меня. Пока я добежал до братьев, тоже проснувшихся и уставившихся на незнакомца, я чувствовал себя маленьким, заброшенным и одним-одинешеньким на свете.

И сегодня я почему-то вспомнил обо всем этом, сидя у очага.

У маленького Томаса сохранились только смутные воспоминания об отце-каменщике, которого однажды несколько человек на руках внесли в дом. Из-под покрывавшего его пальто видны были испачканные грязью ботинки. Люди положили его посреди комнаты на двух скамьях. Вечером к ним в комнату набилось много народу, зажгли свечи, и Томасу кто-то подарил глиняную уточку.

Мальчик помнит, как потом в погожее утро его везли в телеге, переполненной людьми. Ехали через большую реку. Томас видел пароход, с которого на них лаяла рыжая собака. Это были его единственные воспоминания о раннем детстве, о навеки покинутом домашнем очаге.

Мальчик никогда не знал материнской ласки: мать умерла, прежде чем он научился называть ее по имени.

Сироту приютила тетка, жившая чуть ли не в самом поле, за городом. Дом, под кровом которого прошли первые годы детства Томаса, был сооружен из старого вагона и был такой маленький, что даже вблизи казался похожим на улей.

Бо́льшую часть помещения занимала кровать. На ней спали дядя и тетя, а у них в ногах — трое детей. На полу постилали еще сенник для дедушки, а с дедушкой укладывался и Томас.

Летними ночами даже и при открытой двери семья задыхалась. От накалявшихся в полуденный зной железных стен вагона несло нестерпимым жаром, дети стонали во сне и просили воды. Взрослые же ворочались на своем ложе, бормотали:

— Ох, боже мой, боже мой!..

Зимой отовсюду дуло, в щели наметало снегу. В морозные дни малыши так и не поднимались с постели. А ночью у них было в обычае класть в ноги нагретые кирпичи. Завернутые в тряпье кирпичи наполняли комнату одуряющим чадом.

Если деду удавалось собрать хвороста, огонь в печи поддерживался беспрерывно. Когда в доме тепло, даже голод не так мучает людей.

Глава семьи, дядя Каспарас, долгое уже время был без работы. В поисках работы он и проводил месяц за месяцем, с каждым днем становясь все угрюмее и угрюмее. Это был высокий мужчина с рыжей, пламенеющей бородой, с беспокойным, бегающим по сторонам взглядом. Говорил он мало, но если принимался рассказывать, то всегда что-нибудь самое необыкновенное; при этом он постоянно шарил у себя за пазухой, точно именно за пазухой и отыскивал все эти необычайные происшествия.

Жена порой останавливала его:

— Да брось уж ты свои россказни!

— Истинную правду тебе говорю! — возражал дядя. — Не могла женщина ребенка прокормить, спеленала его и положила у дороги. А утром люди нашли его уже без глаз — глаза ему вороны выклевали.

Рассказы эти глубоко западали в душу Томаса, хотя не все в них было ему понятно. Напуганный дядей Каспарасом, ночью он часто часами лежал без сна, уставясь в темноту.

Дядя Каспарас рассказывал малышам о ткацкой фабрике, где он когда-то работал маляром. Томасу казалось, что именно там, на фабрике, дядя и выкрасил свою вихрастую, беспокойную, как и сам он, огненную бороду.

Тетя Уршуле, жена дяди Каспараса, сухонькая, проворная женщина, целыми днями копалась на огороде, ходила по стиркам и всегда приносила домой какую-нибудь мелочь. Никто не видел, когда она спит, когда ест. Томас слышал однажды, как она ответила дедушке:

— Я сыта слезами.

В те дни, когда женщина уходила на заработки, за детьми присматривал дедушка. Это был сгорбленный старик с морщинистым, словно измочаленным лицом; в груди у него постоянно что-то свистело, и этот свист пугал по ночам Томаса. Дедушка был однорукий, но постоянно что-нибудь строгал и пилил, согнувшись над земляным полом, и из-под его руки во все стороны разлетались стружки. Засыпанный с ног до головы опилками, насовав полный рот гвоздей и пыхтя, как самовар, старик мастерил чудесные штуки, которые на долгое время приковывали внимание малышей.

— Угадай-ка, что дедушка делает? — спрашивал кто-нибудь из них, жадными глазами следя, как из-под дедушкиных пальцев рождается деревянная птица, зверь или человек.

— А я знаю! — кричал второй. — Это лошадка!

— А вот и нет! Это будет человек, — с видом знатока заявлял третий.

Но у старика получалось всегда что-нибудь неожиданное — то петух с гребешком, то мышь на пружинке, то кивающий головой плотник. Смастерив несколько игрушек и раскрасив их, старик раз в неделю отправлялся в город. Если удавалось сбыть часть игрушек, повеселевший дед возвращался домой со связкой баранок на шее. Деньги покрупнее он немедленно отдавал тете Уршуле.

Тетка постоянно отказывалась от этой помощи, советовала старику откладывать что-нибудь «на черный день», но в конце концов все-таки брала у него деньги.

— Не дай боже! — вздыхала она.

Через неделю-другую после того, как отцветал орешник, в природе начинался великий перелом: в низинах высохших болот показывалась трава, взбиралась на кочки, и дети высыпали на солнышко. После долгого сидения взаперти, когда надоедают все самодельные игрушки, малыши рвались на свежий воздух. Здесь их ожидало так много нового, удивительного, здесь было так широко и привольно!

Большое открытое пространство, заключавшее для маленького Томаса весь внешний мир, было отведено под городские свалки. Здесь были в беспорядке навалены ржавые листы железа, кирпичи, высокие горы мусора и шлака, остовы старых автобусов. Дальше, к северу, равнина граничила с железнодорожными мастерскими, а с северо-востока до юго-запада ее опоясывали валы фортов. Из мастерских выбегали две ветки рельсовых путей; по ним изредка тащился отживший свой век паровоз или искалеченный вагон и оставался здесь уже навсегда.

С краю равнина была усеяна домишками, кое-как сколоченными из досок. Ежегодно число их все увеличивалось, все разнообразнее пестрели их стены и крыши. С высоты фортового вала можно было разглядеть на равнине дым очагов, стайки резвящихся детей, слоняющихся по дворам коз, колышущиеся на ветру лохмотья по заборам; оттуда постоянно доносились плач, крики, ругань.

Все это пространство зимою лежало под снегом, и только в тесных домах-коробочках сберегалось тепло. Стариков зимой не было видно, но весной они выползали на солнце усаживались где-нибудь за ветром и, положив на палку подбородок, застывали на целые часы, уставившись на какой-нибудь предмет выцветшими глазами.

Весной не только дворы, тропинки, но и каждая кочка начинала дышать жизнью. Осколки стекла зажигались на солнце и, ослепительно пылая, манили издали.

Маленький Томас и его двоюродные братья целые дни проводили в играх. Много интересного можно было найти в куче отбросов, которая за зиму сильно вырастала, так как сюда свозился мусор со всего города. Покопавшись в ней, можно было отыскать клочки бумаги, бутылки, изношенные калоши, гнилые яблоки. Однажды Томас нашел кожаный ремень с костяной пряжкой.

В отбросах копались не только дети. Голодные собаки собирались здесь стаями. Временами они подымали вой и драку из-за найденной кости, вспугивая со свалок огромные стаи ворон.

Изредка Томас с приятелями доходили до старого, заброшенного форта, где тянулась насыпь с длинными темными подземельями. Однажды, странствуя там, дети нашли мертвеца; он сидел, прислонившись спиной к стене.

Новость быстро облетела поселок. К насыпи сбежались любопытные, а вечером нагрянула полиция. Дядя Каспарас, ходивший смотреть на мертвеца, рассказывал, что никто не опознал этого человека. По всей вероятности, это был какой-нибудь бездомный плотник или дровосек, приходивший сюда ночевать и замерзший в зимнюю стужу. У ног его нашли топор.

После этого происшествия Томас перестал наведываться в форт, где так любили прятаться его друзья. Он приохотился ходить к колодцам и кидать в них камни. Колодцы эти, выкопанные вдоль насыпи на небольшом расстоянии друг от друга, были такие глубокие, что если бросить в них камень, только через некоторое время услышишь звук удара о сухое дно или всплеск воды. Крикнув в колодец, Томас слышал громовое эхо, которое долго звучало, а потом куда-то проваливалось.

— Ку-ку, ты откуда? Отвечай! Я из Трокай! — кричали дети.

— Из Тро-ка-а-ай!.. — отвечал голос, мощно нарастая и вновь проваливаясь в пахнущую илом бездну.

Часто Томасу приходилось убегать от злых собак, от страшных незнакомцев, встреченных в поле, от старших товарищей, которые и в игре злоупотребляли своей силой и обижали маленьких.

Больше всего ему приходилось остерегаться Йонке Индена, жившего в крытом дерном подвале. Йонке имел обыкновение «расстреливать» из рогатки каждого проходившего через его двор.

Жизнь Томаса была полна опасностей, страшных снов, обманчивых видений и страхов.

В весенние и летние ночи, когда раздавались звуки гармошки, доносился громкий смех, плач голодных или избитых, когда воздух, насыщенный запахом гниющих отбросов и молодой травы, дурманил голову, а за окном при свете зарниц вставали неясные очертания города, у Томаса в голове возникал рой мыслей и видений, непонятных и угнетающих своими противоречиями…

И постоянная тоска, желание быть взрослым, свободным, всезнающим с каждым днем росли в сердце ребенка.

* * *

Томасу было около восьми лет, когда для семьи наступили тяжелые времена. Дядя Каспарас, как и раньше, бродил в поисках работы и бывал очень доволен, если его нанимали выкопать могилу на кладбище, очистить от снега улицу или наколоть дров. Одно время Каспарас надеялся получить место городского собаколова; он даже подарил человеку, который пообещал ему эту службу, свои единственные ботинки. В скором времени, однако, он рассказал, ругаясь и плюясь, что охотников наняться в собаколовы оказалось больше, чем собак. Передавая кому-нибудь эту историю, дядя с горечью добавлял:

— Следовало бы написать в газету, как десять человек одну собаку ловили.

С приближением весны из дому исчезло не только мясо, но и вообще горячая пища. После того как была продана коза, пришлось распроститься и с молоком.

Первым свалился с ног старик. Никто сначала не понимал, что с ним случилось. Деда стал трясти озноб, всю неделю он охал и ворочался на своем сеннике, орошая обильным потом спавшего рядом Томаса. Старик призывал смерть, вспоминая в бреду не существующих уже людей, и пел песни. Тетка зажигала свечи, лила из бутылок в рот деду всякие снадобья, но больного тут же тошнило.

Очнувшись от беспамятства, старик жаловался, что видит все словно сквозь густой туман и плохо слышит. Разговаривая с ним, приходилось кричать ему в самое ухо.

— Знаешь ли, Уршуле, что со мною было? — начинал рассказывать старик. — Иду это я из лесу с хворостом, а есть так хочется, так хочется — брата родного, кажется, проглотил бы! Иду через кочки эти самые, смотрю — лежат огурцы в поле, красивые такие, сочные. Обтер я один огурец полой и съел его. Только это, оказывается, не огурец был, а мыло. Я за вторым — он тоже как будто из мыла. Неподалеку от дома в глазах у меня все потемнело, а поджилки так и трясутся, так и трясутся…

Послушав старика, тетка залилась слезами и в тот же день, собрав детей, стала учить их молитвам.

— Вот, детушки, какие дела! Помру я или, не дай бог, что случится — хоть милостыню собирать сможете, — говорила она испуганным детям, которые жались друг к другу и хором повторяли слова молитвы.

Дома стало совсем уныло, а дядя Каспарас приносил еще более страшные, волнующие вести. Однажды, придя домой, он долго кряхтел и косился на всех, словно искал, на ком бы сорвать свою досаду.

— Еще этого не хватало! — наконец произнес он, тряхнув своей пылающей бородой, а когда все обернулись к нему, снова замолчал.

— Что случилось? — обеспокоилась тетя.

— Да что тут говорить! — отрезал дядя Каспарас. — Складывай свои лохмотья и уходи прочь.

Тетка опустилась на скамью рядом с Каспарасом, испуганно заглядывая ему в лицо.

— До конца мая нам всем приказано уйти отсюда, — продолжал Каспарас уже более спокойно. — Приехали землемеры обмерять землю. Какой-то богач будет строить здесь кирпичный завод. Вчера он объявил: «Ну, цыгане, скоро вам отсюда придется выметаться со всем своим скарбом. Чтобы через месяц духу вашего не осталось!»

— Господи Иисусе Христе! — заохала тетя.

— Господь тут не поможет… — отрезал дядя, махнув рукой и отводя взгляд в сторону.

— Куда же мы пойдем? Где мы найдем приют с детишками? Ведь люди же они, подумали бы…

— Будут они ломать голову из-за бедняка! Когда это было? И нужен ты им до тех пор, пока они всю твою силу и здоровье не высосут.

— Мало того что есть нечего, так еще и кров у нас отнять хотят. Ну, прямо ничего другого не остается, как покончить с собой! — горячилась тетя.

— Да, чего только не делается с людьми, — произнес Каспарас, внезапно оборачиваясь к женщине. — Взять хоть бы эту Агнешку, что у моста с двумя детьми живет… Вот она намедни…

— Ну… — Тетя даже в лице переменилась, вскочила и опять села, ухватив мужа за руку: — Ну, что она?

Тетка… сжав ладонями щеки… безмолвно раскачивалась вперед и назад.

— А вот заперлась изнутри и подожгла дом. Вытащили ее из огня пожарные, отвезли в больницу. Говорят, что оправится. В беспамятстве, бедная, бредила, радовалась, что скоро кончатся все ее беды.

Тетка уже больше не слушала мужа. Сжав ладонями щеки, упираясь локтями в колени, она безмолвно раскачивалась вперед и назад.

Долго раскачивалась она так, словно баюкая свое горе. Наступил вечер, и скорбное лицо ее растаяло в темноте.

* * *

Ночью Томас проснулся внезапно, словно кто-то его позвал. В комнате было тихо, тишину эту нарушало только свистящее дыхание старика. Свист этот был похож на далекое пение петухов. Мальчик осторожно высунул голову из-под одеяла.

Укрытые всяким тряпьем, в каморке дышали, храпели и стонали дети и взрослые.

А в щели ровно светились большие звезды. Небо было темное, синее… Томасу показалось, что оно теплое. Где-то сбоку всходила луна. Не может быть, чтобы там, за дверью, было так же душно и страшно, как здесь, в каморке!

В одной рубашонке Томас перелез через деда и, как мышка, юркнул к выходу. Раскрыв двери, он услышал, что позади кто-то шевелится, и быстро шагнул в темноту.

Через мгновение ноги уже несли его по неровной подмерзшей дороге — к городу.

1940

Я никогда не задумывался о том, кем он нам приходился — родственником с материнской или с отцовской стороны или был просто приживалой. В доме у нас разговоров об этом не велось, но по обращению с ним можно было догадаться, что живет он здесь из милости. Для нас, малышей, он был Батей или Батенькой. Чужие называли его Катинасом. Помню, он был такой старый, что в годы моего раннего детства старше его людей мне и видеть не приходилось. Зимой и летом ему, по всей вероятности, было одинаково холодно, так как он никогда не расставался с кожухом. С наступлением осени он уже перебирался на печь, где и зимовал, не слезая оттуда до самого святого Йонаса. Память и зрение у него совсем ослабели. Чужих он узнавал только по голосу и то часто путал.

— Не Юргис ли это Кальнюс? — отзывался он с печи, прислушиваясь к голосу вошедшего.

— Ну вот еще что выдумал! — говорили мать или отец. — Юргиса-то ведь когда еще похоронили… Разве не помнишь? Ты сам еще за его гробом шел. Это кузнец Стяпас из Рубяй пришел.

— Ай-ай-ай, Кальнюса, силача Кальнюса уже нет, — начинал причитать старик и, шевеля губами, долго копался в своей памяти, ставшей настоящим кладбищем его друзей и знакомых.

Однако всех поражала одна особенность, редкая в таком возрасте: отличный слух старика. Он постоянно слышал то гром при ясном небе, то выстрелы, то зов о помощи.

Иногда, бывало, подымется с лежанки, перекрестится и скажет:

— Вечная память ему! Еще одного отпевают, только меня бог забыл…

Переглянутся люди, выйдут на двор — ничего не видно и не слышно. А через час и впрямь повезут мимо окна покойника.

Это чутье старика мать считала божьим даром, а нам, детворе, оно казалось странным и страшным. Проснувшись ночью, Батя, бывало, рассказывал, что он слышит, как кто-то шагает по двору или скребется на чердаке.

На краю деревни, на высоком холме, раскинулось заброшенное со времени голода и мора кладбище. Поросшее кустарником, оно служило укромным уголком для детей и птиц, осенью слетавшихся сюда полакомиться тронутой первыми заморозками ежевикой, которая вилась над провалившимися могилами предков. Последним на этом заброшенном кладбище и был похоронен старый Катинас, умерший на возу в дороге, когда он бежал от войны.

После стольких лет в памяти моей сгладились черты Батеньки. Только совсем недавно, когда я снова посетил родные места, мне случилось подивиться старинной прялке моей матери, которая по-прежнему стояла в углу.

— Это работа Катинаса. Никто уж такой легкой и удобной прялки не смастерит.

Вот тогда и полюбопытствовал я, осведомился о Батеньке, чей образ будто светлыми штрихами начал вырисовываться в моей памяти. Я спросил:

— А что он, родственником нам приходился или чужой был?

— И родственник и чужой, — начала свой рассказ мать. — В этих краях все мы родственники, все из одного, как говорится, колена. Как пошла строиться деревня, две избы только здесь и было. Вокруг леса дремучие, дебри непроходимые. Это теперь столько понастроили. Катинаса в семье твоего отца приютили. Когда я замуж выходила, он тогда на печи все лежал, а до этого с сумой да с палкой по миру шатался. Вот отцовская родня его и пожалела — дали угол ему. А он не дармоедничал, не ленился — начал у себя за печкой столярничать. Видишь, вот полочка посудная, прялка, валек — все это его, стариковской, работы. Пока сил хватало, он и тесал и стругал, весь дом изделиями своих рук наделил, а как время выдастся, и на других еще работал. Заработанные деньги у себя не складывал, за постой все отдавал сполна. За всю свою долгую жизнь никогда не курил и не пил. Вот поэтому-то до таких преклонных лет и дожил. Он и сам не знал, который год на свете живет. Сколько помню его, он все такой же — седой как лунь, без костыля шага не ступит. Зато уж слух у него — цветы когда распускаются, и то, кажется, чует.

Во время оно, когда баре власть над людьми простыми имели, он у Паслаускаса, графа нашего, в имении работал. Сильный, ох какой сильный был! В те времена равного ему по силе не было. Нагнется, бывало, станет под жеребца-трехлетку и подымет его, как перышко. Где десятерым не справиться, он один справлялся. Вот потому-то граф Катинаса этого, можно сказать, побаивался, хотя у него на конюшне частенько секли всех крепостных. Не лежало у барина сердце к нему, к этому богатырю. Потому он Катинасу всегда самую тяжелую работу подбирал. Смотрит, бывало, Паслаускас, как тот легко с каждым делом справляется, и приговаривает: «Моцны хам, моцны» — крепкий хам, дескать, крепкий. Как бы там ни было, только с некоторых пор уж больно стал барин Катинаса донимать. То это ему поднеси, то то подыми, да всё такие тяжести, которых и пятерым не одолеть. И все приговаривает: «Моцны хам, моцны…»

Задумал как-то граф в имении часовню строить и колокол для нее из самого Кракова выписал. Пришли каменщики колокол подымать, созвали к ним еще крепостных на подмогу, ухватились все они за канат, как вдруг граф их останавливает: «А где же этот хам моцны?» Позвал он Катинаса и приказал ему одному колокол подымать. Натянул Катинас канат, который и доброму десятку людей не натянуть бы, поднялся колокол с земли и поплыл на колокольню, как жаворонок в небо. Вот с тех пор и стал Катинас сдавать… Пропала прежняя его сила и мощь, словно никогда ее у него и не было. Увидел граф, что добился своего, и оставил Катинаса в покое. Теперь уж он его и нагайкой не боялся вытянуть, как всех прочих, следовало тому или не следовало… Постарел Катинас в имении, а когда ему пять десятков стукнуло, решил вдруг барин его женить. Была в те времена в имении комнатная девушка по имени Агота, молодая, круглолицая. Пришлась ли она чем-нибудь не по сердцу Паслаускасу или другое что приключилось между ними, только позвал ее барин и спрашивает: «Пойдешь замуж за Катинаса?» А та: «Нет, не хочу». — «Почему же не хочешь?» — «Да старый он для меня», — отвечает девушка. Дело такое было, что Агота уже слюбилась с другим, боялась только признаться, чтоб барин и того со света не сжил. Разгневался граф, приказал девке за одну ночь истолочь пять ступ крупы. Агота истолкла. Граф на следующий день пришел посмотреть, хорошо ли она со своим уроком справилась. Не понравилась барину работа — вытянул он ее два раза розгой, а управитель от себя еще три раза прибавил. Хлещет и спрашивает: «Пойдешь за Катинаса, сука ты этакая?» А Агота не из пугливых была: «Лучше, дескать, я за ночь двадцать веретен спряду, а за Катинаса замуж не пойду». — «Ну ладно, пряди».

Стал водить ее Катинас по людям…

Явились граф с управителем на другой день посмотреть, какую она пряжу приготовила. Снял Паслаускас с пальца кольцо и стал пропускать через кольцо пряжу, а она не проходит: больно толсто спряла Агота. Снова граф дал ей две, а управитель три розги. Почесала, потерла девка больное место и говорит: «Я в суд пойду. Несправедливо это, барин, что сватаешь меня за старого холопа. Я до самого царя дойду…» — «Иди, иди», — говорит барин. Но только Агота ушла, как послал он за ней вдогонку управителя. Тот воротил ее, привел. Приказал барин принести розог терновых. Принес розги управитель, положили Аготу на лавку и до тех пор секли ее, пока бедняжка кровью истекать не начала. А когда ей подняться велели, она уж и встать без чужой помощи не могла — поднимать ее пришлось.

«Ну, — спрашивает барин, — выйдешь теперь замуж за Катинаса?» А Агота от боли уж и слов его не понимает. Вот она и ответила: «Пусть на то будет воля господская». Барин тут же велел коней запрягать. Послали карету за ксендзом, привезли самого викария, повенчал он Катинаса с Аготой, а та не успела с себя даже кровь смыть. В тот же самый день выдали им вольную — идите, мол, на все четыре стороны.

С той поры, со дня порки этой, увяла прежняя краса Аготы, оглохла она, а скоро и ослепла. Стал водить ее Катинас по людям: где поработает, а где подходящей работы нет, милостыню попросит. И всегда Катинас носил с собой молитвенник. Хоть и не умел он читать, но знал на память, где какая молитва. Он, значит, молитву читает, а Агота подтягивает: «Молись за нас, грешных…» Однажды как-то посадил Катинас жену на скамью и уже хотел рядом сесть, а скамья-то была короткая. «Подвинься немножко», — говорит он жене. А та глухая, не поняла да давай подтягивать: «Молись за нас, грешных…»

Десять лет ходили они так. Только Агота все время сохла да сохла, пока совсем не высохла, и умерла еще молодая.

Пришел Катинас в имение попросить у графа хоть сколько-нибудь денег на погребение. Граф узнал про смерть Аготы и говорит Катинасу: «Видишь, не хотела она за тебя, старика, идти, поэтому раньше твоего и умерла…» — и пять рублей выложил на гроб Аготе.

Долго еще потом Катинас ходил по людям. Наконец приютил его твой отец, пожалел его старость. Хотя и здоровья у старика прежнего не осталось и работать уже он не работал, но до преклонных лет дожил. Сам не знал, который год на свете живет. Сколько помню его, он все такой же, седой как лунь… Без костыля шагу не ступит, зато слух у него — цветок распускается, и то, кажется, чует.

1940

Зовут меня Юргис Бежямис[7]. Когда наделяли нас землей, председатель волисполкома, услышав мою фамилию, засмеялся и говорит:

— Ну, пора уж тебе менять фамилию… Землю ты получил, по новому времени такая фамилия не годится.

А я ему в ответ:

— В самом деле, товарищ председатель, фамилия моя, видать, еще от праотцев… Сколько помню и по рассказам знаю, ни отец мой, ни дед землей не владели. Все время по помещикам батрачили… Только в двадцать втором году от старой власти я кое-что получил[8]. Да пропади она пропадом, эта старая власть!

Мужики, что рядом со мной стояли, завздыхали, а чей-то голос из толпы выкрикнул:

— Юргис, расскажи-ка товарищу про наш дуб!

Тут все обступили меня, а особенно молодежь, просят, чтобы я им про дуб рассказал, даже чарочку горькой мне поднесли. Но водку я тотчас наземь выплеснул.

— Пусть земля эта вовек не увидит того, что видела, — говорю. — А если вам уж так хочется, послушайте, как баре нас землей наделили… Было это в те времена, когда Литва только что отделилась. Батрачил я в ту пору в этом поместье. Графа тогда не было, он с начала войны в Варшаву укатил, а в имении хозяйничал управляющий. По происхождению он был из мужиков, Зуйкой звали, но уж лют он был к простому люду — беда!

Отрастил он на мизинце правой руки длиннющий ноготь и взял такую привычку — ногтем этим людям щелчки давать. Не угодит ему кто-нибудь, он и щелкнет им по лбу, как лошадь копытом. В то время провозгласили страну нашу самостоятельной, в народе брожение пошло, мужики начали наделы требовать. Приехал в наше местечко агитатор и говорит, что бар, мол, у нас уже не будет, помещичью землю, мол, батраки и безземельные между собой поделить должны… Крепко слова эти мне в душу запали, мерещатся, словно голодному краюха хлеба. И верю я им, и не верю, и покоя себе не нахожу: куда ни пойду, все она, землица, стоит у меня перед глазами.

Настоятеля нашего в ту пору в земельную комиссию назначили, свез я ему теленка. Берег я еще две новые овчины, думал, внукам моим достанутся, но раз такое дело — их тоже пришлось отдать. Сколько я этих самых прошений тогда написал, бумаги сколько извел — всю землю помещичью, кажется, этими бумагами устелить можно было бы!..

И вот то ли власти раздобрились, то ли теленок помог, но только выделили мне участок вот из этого самого имения. Как стали мы барскую землю делить, срезал управляющий свой длинный ноготь, перестал людям щелчки отпускать, ужом вьется.

День этот вспоминается мне, как светлый праздник. Провели мы межи по помещичьей земле, словно хлеб ломтями нарезали. Сбежались все из имения, глазеют. А нас, семерых новоселов, тут уж фотограф снимает, и речи нам всякие о равенстве произносят, и председатель нас поздравляет, и бабы слезы ручьями льют…

И вот, чтобы детки наши вспомянули этот день, мы, по совету председателя, посадили дерево. Притащили мы из лесу дубок, самый что ни на есть крепкий, выкопали неподалеку от озера, у дороги, яму, и каждый из нас по горсти земли на его корни кинул. Помню как сейчас, Венцкус, тот самый, что теперь в Бразилии живет, сыплет землю на корни дубочка, а сам приговаривает:

— Расти, расти, дубок, графу на гроб! Расти, чтобы под сенью твоей и прохожий мог отдохнуть и чтобы свиньи наши твоих желудей наелись досыта, а когда ветви твои окрепнут, чтобы можно было на них всех бар перевешать!

Так началась наша новая жизнь. И я, как молодой дубок, кинутый на произвол бурь и ненастья, на голом месте начал свою жизнь — ни избы у меня не было, ни скотинки.

Первый год я у чужих людей ютился, на второй — из глины да из хвороста кое-как слепил себе нору. Начал я снова прошения писать да по банкам ездить, хлопотать о ссуде. Вымолил сотню-другую и коровенку себе купил. Врос я в свою землицу по горло и память потерял — не знаю, когда день, когда ночь. А землица-то наша у болота. Проведешь борозду, а вода, как из Гелауняйского чудотворного источника, так и хлещет. Начнешь сеять — зерно тонет.

Прошел год-другой, а мы как влезли в землю, так оттуда и не вылазим. Кое-кто сколотил для скотины хлевок, а сами так под дерном и ютятся. Ну, а все-таки свой хлеб жуем. Пусть этот хлебушко такой, что от него и собака нос воротит, а все-таки свой, не панский!

Только когда приходила весна да зерно кончалось, да кормов не хватало, да молодняк дохнуть начинал, тут уж ты хоть лопни, а ни у кого ничего в долг не выпросишь. Вот и снова на имение оглядываться пришлось. А имение как стояло, так и стоит, только «центром» называется.

Сначала людям толковали, что там ботанический сад разобьют, а агрономы якобы станут мужикам разъяснять, как лучше землю обрабатывать. Однако Зуйка как жил в имении, так там и остался. И ноготь свой он снова отрастил, да еще похваляется, что имение он, дескать, у казны откупил.

Попала вся деревня Зуйке в лапы: весной у него центнер зерна выпросишь, а осенью он с тебя два взыщет. Бывало, после работы еле ноги волочишь, а тут из имения за тобой посылают: барин, мол, велел колодец вычистить или яблони опрыскивать. А не пойти нельзя — барин рассердится. Эх вы, баре, баре!

Возвращаемся мы как-то с женой из имения; вспомнил я про наш дубок и завернул к озеру на него поглядеть.

Захирело деревцо, невеселое такое. Лето в разгаре, а оно только листок выбросило. Тут же рядом и скамеечка сохранилась, которую мы несколько лет назад сколотили.

Сели мы с женой, и каждый про себя свою думу думает.

Вспомнилось мне, как когда-то, когда я еще пастушком у барина скот пас, стоял в господском лесу дуб — крепкий, могучий, всем дубам царь. И молнией расколот, и пламенем выжжен, и дупло у него гнилое, а листья из года в год все зеленее и зеленее. А в дупле его целый десяток пастушат мог поместиться.

Старые люди про дуб этот сказки рассказывали… Бывало, что ни случись — все это будто именно у этого самого дуба и происходило. И дед мой, отправляясь в лес по грибы или по орехи, любил под дубом этим посидеть.

«Сколько дерево это, — говорил, бывало, дед, — людских слез и всякой напасти на своем веку перевидало!.. Если бы оно обо всем, что видело, могло рассказать, то ни в одной книге в мире этого не уместить бы. Во время восстания у старого дуба тридцать партизан с атаманом были расстреляны. Тут же их и закопали. Вот от крови, пролитой ими, листва дерева всегда такая свежая и зеленая. Эх, хороший дуб был!»

Но только немцы захватили Литву, как тотчас же распилили старый дуб и увезли куда-то… Говорят, генералу какому-то важному на гроб… Вот тот дуб был, а это что!..

Сижу я, гляжу на дубок наш, а жена как будто мои мысли читает.

— Засохнет наш дубок, — говорит она. — Смотри, земля-то вокруг него сухая, пропадет деревцо!

А я ее успокаиваю:

— Дуб не простое дерево, он на столетия себе жизнь готовит. Вот увидишь, как он еще примется да приживется, дай только срок, пусть его корни как следует соку напьются да расправятся по-настоящему… И ты еще не раз в его тени посидишь, и дети наши внукам расскажут, как прадеды сажали его, когда барское поместье делили…

— Ох-хо-хо! И в имении мы из голода и холода не вылазили, да и сейчас на своей земле, наверно, ноги протянем, — говорит жена. — Боком вышла нам новая жизнь. И не видать конца-краю мученьям…

Правду сказала жена, но нужно же мне ее утешить как-нибудь, и вот я, кривя душой, отвечаю:

— Псу тоже все кошачья жизнь снится, ему бы тоже на печи погреться, да вот приходится лаять на дворе на холоде. И нам с тобой если уж суждено бедовать — победуем, а то, может, еще и лучших времен дождемся.

А жизнь, как говорится, своим чередом шла… Однажды среди лета вдруг мороз ударил. Во время жатвы землю градом побило. Так и стояла она, белая да обледенелая, до самого полудня. Начались нехватки…

А потом на детей мор пошел. Бывало, только и слышно, как на деревне в доску колотят — на похороны зовут.

Лег и наш старшой в могилу. Три дня только и промучился.

Страх напал на людей, принялись они пожертвования собирать, комитеты разные устраивать. Получил и я разок из комитета этого муки гороховой да сахару килограмм.

Пока мы здесь свой погнивший урожай собирали да копали могилки на кладбище, барин наш окреп, присосался, как пиявка, к нашей земле, ноготь себе длиннее прежнего отрастил.

Открыл он в имении молочный сливной пункт, поставил чесальную машину. И все, что ни выдоишь или клок шерсти какой с овцы ни сострижешь, — все это должно через барские машины пройти. Чувствую я, что как кур во щи влез в долги, а выбраться-то и сил нет.

Обучил меня когда-то грамоте ученый человек, бродячий портной, но и грамота, оказывается, простому человеку не впрок, а пользу только барину приносит. Подписал я тогда бумажек несколько… Эх, кабы мне в ту пору кто руку правую отрезать догадался! Из-за бумажек этих и поссорились мы с Зуйкой. Видно, как волка ни корми курятинкой, а он, когда черед придет, все равно тебя без ножа зарежет.

Продал Зуйка за долги с торгов мою коровку, а на следующий день сам ко мне является.

— Что же, Бежямис, — говорит, — не лучше ли тебе батраком в имение наняться? Подохнешь ты здесь, на болоте своем… А я бы тебе приплатил за участок, в порядок его привел бы, дренаж устроил бы… так-то!

Тут у меня вся кровь в лицо кинулась, словно кипятком меня ошпарили.

— Спасибо вам, барин, за милость, — говорю, — только уж больно мне оскомину это ваше имение набило…

— Так-то!.. А знаешь ли ты, что умные люди держат язык за зубами? — отрезал он мне, а сам, как индюк, посинел.

Не помню уж, что я ему еще ответил, только барину все это сильно не понравилось.

Весною жена моя рожала четвертого. Нечем было ее даже на ноги поднять — ни ложечки масла в доме, ни корочки хлеба.

Пойду, думаю, на озеро, рыбки ей наловлю. На один берег озера, значит, моя земля выходит, а на другой — господская. Получалось, стало быть, что над озером этим я наравне с Зуйкой хозяином был. Пошел я, помню, поставил вершу в камыш и собираю камешки, чтобы рыбу попугать. Не успел я еще как следует за дело взяться, гляжу, молодой сын Зуйки, офицер, идет с полотенцем через плечо, мокрые волосы гребенкой расчесывает.

— Что, рыбачишь, отец? — спрашивает.

— Рыбачу.

— Напрасно, — говорит он мне.

Промолчал я на это, а сам думаю: что с дурнем связываться!

— А разве ты не знаешь, что отец мой пустил в озеро заграничную рыбу и запретил ее ловить? — спрашивает он меня.

Тут уж меня злость разобрала:

— А разве ты не знаешь, барчонок, на чьей ты земле стоишь? Заблудился, может?

Отошел он от меня. А минуту спустя гляжу — на пригорке и сам Зуйка показался. Подходят они оба. Старик пыхтит, на тросточку опирается. Я тогда уж было в воду полез, но как только увидел их, шарю ногами в тине, камень на всякий случай нащупываю… Жду, что дальше будет.

— Эй, ты! — кричит мне Зуйка. — Вылезай-ка вон из воды, пока с тобой по-хорошему говорят.

А я тут и спрашиваю:

— А с каких это пор, барин, вы свое от чужого отличать разучились? Власть графская, кажется, уже прошла, — говорю. — И времена те прошли, когда для господ законы были не писаны…

Старик так и заскрипел зубами — кажется, все кости готов мне переломать.

Что же, век в воде не простоишь. Вылез я на берег, пойманную плотву в руках держу, как будто ничего и не случилось. Вдруг офицер как подскочит ко мне да трах кулаком по лицу! Я и опомниться не успел. Повалил он меня наземь, подмял под себя да и давай меня отцовской палкой крестить по бокам, по голове, по плечам. Чуть дух из меня не вышиб… Не помню даже, что со мной потом было.

Добрые люди домой меня принесли, а заодно и палку захватили, что неподалеку на берегу валялась. А когда я выздоровел да разглядел баринову палку, вижу, что отдубасил он меня тою самою тросточкой, что Зуйка из нашего чахлого дубочка смастерил… Так-то…

Урнас лежал в старом доме на высокой кровати. Дом был выстроен много лет назад. Его трухлявые, источенные жучком-короедом бревна можно было насквозь проткнуть пальцем. Жучков было множество, от их работы пол покрывался древесной пылью, и старику порой казалось, что в него самого, как в дуплистую сосну, переселился короед и без устали точит и точит его тело.

Просмоленный, закопченный потолок избы брюхом свисал над головой Урнаса, и старику казалось, что это не потолок, а хорошо начиненный сычуг.

Над изголовьем его кровати висели гусли. Это был подарок внуков доживающему свой век деду. Урнас не мог уже ни встать, ни громко окликнуть кого-нибудь из домашних, он только изредка трогал пальцами струны. Но не старость свою тешил Урнас звуками гуслей: уже долгие годы он не играл на них, а только в случае надобности звоном подзывал к себе домочадцев.

Когда-то Урнас был отличным гусляром и знал много песен. Еще пастухом он постоянно носил за спиной гусли, перекидывая их через плечо на красивой цветной юосте[9].

Бывало, чуть уляжется стадо, подпаски обступают Урнаса, и он поет им старые, простые песни.

Стояло лето. В открытую дверь Урнасу виден был уголок двора. По двору проходили люди, но старику трудно было различить, где человек, где корова. Он как будто глядел в глубокую воду и видел там тени проплывающих рыб. Вот Урнас услышал стук — это приковыляла стреноженная лошадь и почесывается об угол избы.

Иногда в открытую дверь просовывал голову теленок, переступали порог куры… Петух, оглядев все углы, взлетал на кадку и с кадки долго смотрел на Урнаса, вертя головой. Видя, что старик не шевелится, он подбирался поближе и принимался клевать застрявшие в его бороде крошки хлеба или творога. Старик и не пробовал отгонять петуха: он только улыбался на свою немощь. Часто он сам не мог бы сказать, снилось ему это или птица наяву выклевывала крошки у него из бороды.

Когда кто-нибудь из домашних появлялся в дверях, куры с шумом слетали с полок и со стола, подымая крыльями пыль и тревожа по углам паутину. Потом все затихало, и старику долго приходилось ждать, когда в просвете снова появятся тени.

В избу иногда забегали ребятишки, заглядывали взрослые — зачерпнуть ковшом воды из ведра. Напившись, они опять исчезали.

С первыми теплыми днями домашние Урнаса покинули тесную избу: еду готовили на дворе, спали на сеновале, и Урнас по целым дням оставался один.

Уже около месяца с утра до вечера старик слышал стук топоров на дворе — внуки строили большой дом. Все думы доживающего свой век деда вертелись вокруг этого нового дома. Изо всех сил старался Урнас в дверь или в окно разглядеть растущий с каждым днем сруб. Но вот однажды он явственно понял, что до новоселья ему уже не дожить. Подозвав жену внука, он шепнул ей:

— Уж я завтрашнего дня, видно, не дождусь: что ни сплюну — все себе на бороду. Раньше этого не бывало. Уж и слюны-то я стереть не в силах. Второй день эдак…

— Больно тебе, дедушка? — спросила женщина и погладила руку старика. — Может, поел бы чего?

— Не больно, дочушка. Хотел было я тебя подозвать, чтобы ты меня на другой бок перевернула, да так и не дотянулся до гуслей. Как сплюну — все на бороду. Вынесли бы вы меня на воздух, я бы на дом поглядел…

С самого утра старик готовился в трудную по такому возрасту дорогу. Уже пять лет он не переступал порога избы, а теперь внуки вынесли его на двор и поставили его кровать в тени сада, у плетня. Солнце мерцало сквозь ветви деревьев, и глаза Урнаса, отвыкшие от яркого света, стали слезиться. Легкий, теплый ветерок касался его лица и точно траву шевелил его брови и бороду.

Работники, клавшие последние венцы, увидев, как выносят столетнего старика, перестали стучать топорами и присели высоко на бревнах. Как на призрак, глядели они на человека, видевшего крепостное право и Кракусово восстание[10]. Домашние, ежедневно вертевшиеся около него, ежедневно слушавшие его рассказы и воркотню, теперь торжественно обступили его, как зеленая поросль обступает корявый древний пень. Ребятишки — дети его внуков — шептали что-то, нагибаясь к здоровому уху старика, совали ему в руки щепки и колышки.

Умирающий Урнас видел перед собой что-то большое, золотистое, как поле спелой пшеницы: это был новый дом.

Старик и не заметил, как домашние понемногу разошлись по своим делам, и продолжал свой рассказ о том, как строили дома в старину.

Топоры плотников опять застучали по дереву, дети разбежались, а Урнас сам себе рассказывал, как прежде, бывало, для нового дома обязательно нужно было выбрать счастливое место. Для этого созывали стариков со всей деревни и выспрашивали у них, что они знают или слыхали про то или другое место.

Теперешних длинных пил тогда и в помине не было: доски раскалывали, а потом обтесывали. Под основание нового дома сыпали зерно и деньги, чтобы дом был гостеприимен и богат.

Летнее солнце все выше подымалось по иссиня-пепельному небу, большое и раскаленное. Оно прогрело кости столетнего старика, Урнасу стало хорошо и покойно. Устав от своего рассказа, он умолк. Из-под пил мастеров сыпались опилки, и ветер, словно весенней пыльцой, покрывал ими постель Урнаса.

Был ли это сон, видения столетнего старика или воспоминания? Все это предстало перед Урнасом с такой отчетливостью, что связь, которую он только что ощущал с новым домом, с детьми, внуками и работниками, мгновенно исчезла. Казалось ему, что он косит рожь. День душный. На западе начинает хмуриться. Управитель скачет от одной полосы к другой и торопит рабочих.

В полдень, еще до того как начали собираться тучи, стало гаснуть солнце. Оно гасло, как лампа, свет его мерк, поля потемнели. Внезапно наступила ночь. Скотина перестала пастись, умолкло птичье пение. Испуганные батраки побросали косы и начали молиться вслух. Урнас позже слышал рассказ кузнеца из имения о том, как он в тот день видел большущую летучую мышь, летевшую с севера и закрывшую крыльями солнце.

Тот год был дождливый, невеселый. Осенью рано начались заморозки, в поле погнили яровые, картошка. А на следующее лето сильные дожди размыли землю, и поля превратились в болото с торчащими из-под воды стеблями ржи. Уже в середине лета крепостные питались кореньями и хлебом из мякины. Граф держал закрома на замке, выдавая каждой семье только по горсточке ржи на неделю. Люди валились как мухи, а оставшиеся в живых уходили в дальние места искать пропитания. Слуги графа верхом на лошадях догоняли беглецов. Ночью их травили собаками и хлестали плетьми.

И еще вспомнил Урнас: везет он муку панне Блажевичувне. Эта панна была так хороша собой, что дворовые, увидя ее, краснели, как дети. Вдвоем с графом она ездила на Шлейковую гору смотреть на заход солнца. С той горы видно было озеро, куда барин велел напустить золотых рыбок, и те рыбки блестели по вечерам, но ловить их было строго запрещено. Панна Блажевичувна сидела в седле, откинувшись, словно в кресле, и перебросив ноги на одну сторону. Все это — лошадь, седло и дом с башней — граф подарил ей по своей большой милости, хотя она была из простых.

Велит, бывало, барин зарезать десяток индюшек и посылает панне Блажевичувне; нарвет самых лучших яблок и слив и отправляет целый воз панне. И зачем посылать ей такое множество всего этого добра — никому было невдомек.

Везет как-то раз Урнас панне Блажевичувне целый воз, груженный мешками с мукой. Рядом сидит управитель с ружьем в руках и зевает по сторонам.

Увидел он вдруг ворону и — паф! — шутки ради выстрелил.

Лошади испугались, понесли, воз опрокинулся, управитель — наземь, а мешки на него. Колесо сломалось. А дом Блажевичувны — на самой горе. Поднялся управитель, стряхнул с себя пыль, велит Урнасу снести муку панне на гору. Дотащил Урнас один мешок, вернулся, берет другой, третий и чувствует, что у него в груди точно отрывается что-то, а во рту солоно от крови. Зашел он в кладовую, вытерся украдкой рукавом, а на рукаве — розовые пятна. Управляющий заметил, как он вышел из кладовой, и тут же набросился на Урнаса:

— Ах ты вор! Успел уж варенья у панны Блажевичувны попробовать? Забираешься в кладовую и варенье лижешь?..

Перетаскал Урнас все мешки до последнего и выпряг из сломанной телеги лошадей. Управляющий сам поехал верхом, а Урнасу велел пешком его догонять. Вернувшись в имение, управляющий ведет его к графу и рассказывает все, как было, а граф выслушал его и засмеялся:

— Добро! Коли уж он так любит варенье, женю его на Уогенайте[11].

Уогенайте была хромая и кривая девка, да еще вдобавок глуховатая. Женили на ней Урнаса, но пожаловаться на эту женщину он не мог: хоть была она «красавица, что лошади пугаются», как люди говорят, да зато терпеливая и работящая. Один за другим посыпались у них дети, некуда их было класть, не во что было одеть. Чуть подрастут они, бывало, и уже приходилось выталкивать их из дому зарабатывать хлеб…

Вторая жена Урнаса была худая, высокая как жердь, но песенница несравненная. Не кончив песни, она, бывало, вдруг примется плакать, потом снова запоет и снова заплачет. При песеннице семья пополнилась еще пятью ртами, но и эту жену пережил Урнас.

Много близких и дорогих людей похоронил он на своем веку. Временами ему казалось, что всю свою жизнь он только и делал, что шел за гробом жен, потом — детей и внуков. Умирали они; многих он сейчас и в лицо не вспомнит, а род его все множился и множился.

А сколько их погубил голод, войны, сколько их баре засекли! Сколько раз Урнас сам был бит… Если бы теперь он получил за каждый удар по зерну ржи, громадное поле можно было бы засеять. Секли его веревками, плетьми, топтали сапогами, били нагайками, стегали по подошвам, по спине, выбивали зубы. Били его граф, управитель, священник, староста, жандармы… Били все, кто имел над ним власть, — а кто в те времена не имел власти над простым человеком? Но Урнас все вытерпел, выстоял, как дуб, глубоко и твердо вросший корнями в землю.

Проплывали и гасли и вновь наплывали новые видения… Урнас вспомнил, как ловили рекрутов, как в деревне в первый раз появились железные вилы и как однажды утром верховой солдат проскакал по местечку и объявил о смерти царя. И сколько царей и вельмож было и пропало на веку Урнаса, а он все жил и жил. Все глубже и дальше, словно в дремучий лес, забирался он в прошлое. И уже не мог понять, прадедовские ли это сказки он слышит или видит вековой сон.

И вот уже перед Урнасом нет ни сел, ни засеянных полей. Один-одинешенек стоит он в чистой воде реки и моет свое словно илом покрытое тело. Только что он корчевал и жег на просеке пни, готовя поле под свои посевы. Он полощется в чистой воде. Вспугнутые диким зверем олени бегут берегом, бросаются в реку и плывут, рассекая грудью воду. Только рога их — целый лес рогов — качаются над водой. Урнас радуется и кричит, и голос его гулко отдается в лесу.

И дальше видит старик: в звездную ночь он сторожит свою полоску от зверя. И приближается по лесу кто-то огромный и темный, а его тень широко стелется по земле.

Страх пронизал сердце Урнаса, дубина выпала у него из рук, и грудь с грудью он схватился с медведем врукопашную. Медведь горячо дышит ему в лицо и норовит переломить ему хребет, но Урнас вцепился в его пасть, напрягая все силы, и разорвал ее, словно расколол дерево клином. По всему бору расходится рев умирающего медведя, но, падая, зверь увлекает на землю и Урнаса. Урнас слышит, как все тише и тише хрипит зверь, и видит его темную кровь, окрасившую зелень посевов.

Устал Урнас, разгорячился и, отдыхая, лежит рядом со своей жертвой на мягкой зелени, и видит звезды в вышине, и слышит соловьиную трель.

Засыпает он, в изнеможении охватив руками свое зеленое поле, засыпает без сновидений, крепким, вечным сном.

Стяпукас знал много. Пусть даже Гульбисов Занас и не брал его с собой в лодку, когда отправлялся на остров, он, Стяпукас, все равно знал, что Занас курит там глиняную трубку, набивая ее вишневыми листьями. И пусть дети старосты Матулиса не звали с собой Стяпукаса, когда отправлялись в лес ставить силки на зайцев, — он знал обо всех их затеях. Великое дело эти капканы! Стяпукас знал и о лисьей норе, и о таких вещах знал, о которых никому не скажет ни гугу. Вот все, например, думают, что Шива — калека, а в действительности она — здоровенная лошадь, только у нее под левое копыто, в самое чувствительное место, забит гвоздь. Нарочно забит, чтобы скотина захромала. Как только пришли фашисты, отец сейчас же Шиве гвоздь и вбил. Вот поэтому-то ее солдаты и не взяли. Ведь они на калеке не поедут. Или, скажем, скворечня, та самая, которую дед сколотил из старых ставен. Кому бы могло прийти в голову, что на дне скворечни, под птичьими гнездами, спрятано… Ну, а что спрятано, не вам знать. Ведь не от вас, а от немцев спрятано.

Ой, сколько всего знал Стяпукас! Посули ему медные пуговицы с пиджака, да еще вдобавок коробочку от сапожной мази, да складной нож, да горсть леденцов — все равно Стяпукас не скажет о том, что знает.

Но вот однажды ко множеству тайн мальчика прибавилась еще одна, новая, и, как он позже сообразил, это была самая главная тайна. Сначала он даже и не понимал, что это тайна. Велика важность, что отец ходит на гумно! Да он и раньше ходил — то скотине сена подкинуть, то рожь обмолотить. Только зачем теперь отец стал под полою носить на гумно котелок с супом и краюшку хлеба — это вот было не совсем понятно Стяпукасу. Может быть, для овечки или поросенка? Или курам? Тогда зачем же отец носил ложку, когда ни куры, ни овцы, ни поросенок никогда ложкой не едят? И мало того, что отец носил суп, — Стяпукас видел, как он однажды притащил с гумна тряпку, а она была вся в крови, и мать, испуганно оглянувшись, тотчас же швырнула тряпку в корыто.

— Господи! Вторую рубашку уже изорвала… И все еще идет? — спросила она.

— Нет, немного унялась. На локте совсем затянуло. Сегодня все съел, и глаза уже как-то веселее смотрят. Хотел вставать даже… Только куда ему идти, если он даже языка нашего не понимает?

— Холодно ему ночью. Может, ты бы полушубок ему снес? — озабоченно спросила мать.

— Носил. Нет, не жалуется. Говорит — в сене тепло.

У Стяпукаса даже дыхание захватило, и все-таки он никак не мог понять, о ком шла речь. То ему казалось, что говорят об овечке, то было похоже на то, что речь идет о каком-то новом постояльце, который поселился у них на гумне. А скорее всего это был теленок, тот самый, которого собирались купить у Римджюса… Но откуда же тогда эта тряпка, и почему мать разорвала уже вторую рубашку? Хотя мог же теленок поранить себе копытце, как это раньше случалось с жеребенком?

Стяпукас ломал себе голову, стараясь разгадать эту новую тайну. Несколько раз уже мальчик пытался увязаться за отцом, когда тот собирался на гумно, но отец его не брал:

— Нос отморозишь! Ступай домой!

— Мне не холодно, — подмазывался к отцу Стяпукас, прыгая вокруг него то на одной, то на другой ноге. — Я хочу на теленочка посмотреть.

— Сказано тебе — сиди дома… Ремня захотел?

Ремень был последней гранью, которую Стяпукас не решался переступать. А сегодня, направляясь на гумно, отец снова пригрозил ему ремнем:

— Попробуй только прибежать на гумно! Там, под навесом, тебя давно уже Лепонамаре дожидается…

Лепонамаре была грозой для детей всей деревни, ее именем матери пугали непослушных. Это была высокая, высохшая женщина с красным, словно обваренным лицом. Она не ходила, а всегда бегала вприпрыжку, осеняя крестным знамением дома, деревья, камни. О сумасшедшей рассказывали, что она может до смерти защекотать детей… Поймав как-то на Турвалакском лугу маленького пастушка, она так долго щекотала его, ласкала и целовала, что малыша потом нашли мертвым. Стяпукас не боялся козла, не боялся собак, не боялся даже сома, который жил в Люльском озере, но Лепонамаре он боялся. А если отец сказал, что Лепонамаре сидит под навесом, ему можно верить. Мать — это другое дело. Она постоянно пугала мальчика то цыганами, то крокодилом, который будто бы плавает по Неману, а Стяпукас великолепно знал, что в Немане крокодилы не водятся. Вот отец никогда не пугает Стяпукаса и, значит, без нужды о Лепонамаре говорить не будет… Но почему Лепонамаре сидит под навесом? Может быть, у нее нет дома и никто ей не дает хлеба потому, что она щекочет детей? Но откуда же окровавленные тряпки? А может, Лепонамаре искусали собаки?

Лепонамаре не выходила у Стяпукаса из головы. Даже во сне он видел, как она летела по воздуху, над избами, распустив свои черные-черные лохмотья. И вся она была черная, как ворон… Если теперь Стяпукасу надо было выйти в сумерки на двор, он шел, цепляясь за подол матери. Толки старших о страшных фашистах, клещами вырывающих у людей языки, рассказы о повешенных ими мужиках с Бурбинской пустоши, наконец Лепонамаре — все это приводило мальчика в ужас. Сидя как-то вечером у окна, Стяпукас до того пристально вглядывался в темноту, что ему показалось, будто гумно, где живет Лепонамаре, сдвинулось с места и стало приближаться.

— Мама! — не своим голосом закричал мальчик, кидаясь к матери.

— Что, деточка? Что тебе привиделось? Наверно, задремал и во сне тебе что-нибудь приснилось?.. Иди спать, иди, миленький!

Стяпукас дрожал как осиновый лист. Когда он очнулся, ему стыдно было признаться, что все это только померещилось. Он даже не поел и лег, не дождавшись отца, который с минуты на минуту должен был вернуться со двора. Проснувшись, мальчик приоткрыл глаза. Опасение, что ему непременно приснится Лепонамаре, отогнало от него сон.

Мать сидела в ногах его постели и чинила одежду, а отец, видно только что вернувшийся, сидел у огня.

— Стирала я эту подкладку, терла — одна кровь. Штопаю я ему гимнастерку и думаю: кто тебя там, в дремучем лесу, обошьет? Даже слезы меня прошибли, вот иголки даже не вижу… — говорила мать.

— Как только замерзнет река, говорит — сейчас же по льду проберется на ту сторону. Ему бы только до Каралишского бора дойти, а там уж он своих встретит. Рассказывал мне, как подстрелили его и как он от своих отстал. Я его опять звал в избу. Говорю — выздоровеешь скорее. А он: «Нет-нет, лучше, чтобы никто меня не видел. Не хочу, дескать, добрых людей губить. Если узнают фашисты, что вы меня прячете, в пепел превратят избу вашу и всех вас до самого что ни на есть грудного младенца замучают…»

— Спаси-сохрани, всевышний! — перекрестилась мать и даже перекрестила стены.

— Сосчитал, высыпал в фуражку патроны и говорит: «Рассчитаемся с фашистами, за все свинцом отплатим», — рассказывал отец.

— Может, он дома деток да жену оставил? Я вот и думаю: рубашку сошью ему и портянки теплые дам.

Стяпукас мало понял из разговора родителей, но это уже совсем не походило ни на теленка, ни на Лепонамаре. По всему видно, разговор шел о человеке, о раненом, которого прятали теперь в сене. Представил себе Стяпукас, что человек этот лежит в сене и почему-то он был похож на Стульгисова Виктора, который летом катал его на высоком возу сена. Будто лежит он в сене в полосатом жилете, как тогда лежал Виктор, а в жилете у него много дырочек, пробитых пулями.

Ночью неожиданно ударил морозец, а утром болото затянуло первым блестящим ледком. Стяпукас забыл обо всем на свете: лед, ровный и белый, как парное молоко, стоял в ямах, ложбинках, на лугах. Мельничная плотина уже кишмя кишела детьми, которые то собирались в черную галдящую толпу, то, как горох, разбегались по льду… Издали они действительно казались не больше горошинок. Коньки их блестели на солнце словно язычки пламени.

Отпросился и Стяпукас у матери на речку.

— Иди, только катайся один, не водись со Старостиными детьми. Знаешь, какие они скверные, — все в отца… А отец их за копейку человека продаст! — предупредила мать.

— Я, мамочка, один буду кататься. И только вот с этой стороны речки, у выбоины, — пообещал мальчик.

Привязал Стяпукас к правой ноге конек, к левому башмаку прикрепил гвоздь, для того чтобы лучше отталкиваться, поднял левую ногу и оглянуться не успел, как уже очутился у речки. Хорошо было здесь, за ветром, такой широкий ледяной простор — катайся сколько хочешь! Вначале Стяпукас решил только прокатиться у берега, но потом попробовал и вдоль и поперек, а лед даже не потрескивал. Прошло некоторое время, и тут же вдруг оказались и Старостины дети, прикатившие вниз по реке со стороны мельничной плотины. И так чудесно было кататься, что Стяпукас забыл о предупреждении матери. Да тут и посмотреть было на что: старший сын старосты, Прунце, нацепил себе на обе ноги по настоящему стальному коньку, без деревяшек и веревок, с ремешками. Таких Стяпукас еще никогда не видывал. Раскорячившись, словно жук-плавунец на воде, Прунце носился так быстро, что никто за ним не мог угнаться. Он катался и на одной ноге и на обеих ногах одновременно, не подымая их даже, только легким движением колена изменяя направление бега. Глядя на разинувшего рот Стяпукаса, Прунце закричал:

— Сделай так, как я, и я тебе коньки отдам! — и, пробежав несколько шагов — бац! — повернулся и покатил спиной.

Оба брата Прунце, имевшие тоже по стальному, но только по одному коньку, старались не отставать от старшего и, то приседая, то делая небольшие круги, кричали Стяпукасу:

— Прокатись и ты так, гармошку подарю!

— Да куда ему с его колодкой! Вон гвоздь себе в ботинок загнал, лед только портит, — с презрением отозвался Прунце и высыпал себе в рот горсть гороха из кармана.

Стяпукас стоял в стороне, униженный, пристыженный, и долго смотрел на детей старосты.

— Обмотал себе онучами ноги, как нищий! — стрелой промчавшись мимо, бросил старший.

Стяпукас не выдержал и отрезал:

— А мне отец еще лучше коньки выкует!

— Да твой отец и ковать не умеет! Вот наш выкует все, что только захочешь, — ответил младший.

— А мой отец может дудку из меди выковать и ружье тоже, — не сдавался Стяпукас.

— Попроси своего отца, может быть, он крючок тебе выкует, чтобы нос чистить. Вон какая сопля, целая сосулька висит! — словно кнутом стеганул Стяпукаса Прунце и, пронесясь мимо, так сильно толкнул его, что тот только всплеснул руками и, взмахнув в воздухе своим деревянным коньком, растянулся на льду.

Старостины дети хохотали до упаду. Как только Стяпукас поднялся, забияки толкнули его еще раз. Однако ему кое-как удалось отползти со льда. Мальчик отряхнул снег и сказал:

— А я зато знаю одну вещь… У нас на гумне что-то есть, а вы не знаете. Вот вам! Если бы я вам рассказал, вы бы мне все на свете отдали — и органчик, и коньки, и всех голубей отдали бы, вот вам! А я не скажу!

Старостины дети сразу насторожились. Их одолевало любопытство. Прунце, подкатив к Стяпукасу, спросил его уже совсем другим тоном:

— А что же такое у вас на гумне?

— А вот не скажу!

— Чего же ты разозлился? Хочешь — я сниму коньки, и ты катайся сколько хочешь. Целый час можешь кататься. Только скажи.

— А вот не скажу!

— Не скажешь?

— Не скажу.

— А если я пару желтых голубей тебе дам?

— Все равно не скажу!

— А если книжку с картинками?

— Не скажу!

Прунце носился так быстро, что никто за ним не мог угнаться.

Прунце схватил за руку пытающегося улизнуть Стяпукаса и стал выкручивать ему пальцы. От боли у Стяпукаса даже в глазах потемнело. Только теперь, увидев искаженное злобой лицо Прунце, мальчик понял, что попал в лапы жестокому, беспощадному врагу и никакими мольбами от него не отделаться. Стяпукас понял, что он совершил что-то страшное и непоправимое. Всем своим существом мальчик чувствовал, что он не должен был говорить этого. На короткое мгновение ему представился человек, лежащий на гумне, в сене, потом мужики, повешенные на Бурбинской пустоши, и душу его охватил страх.

— Скажешь или нет? — кричал Прунце.

Повалив Стяпукаса наземь, он вывернул ему руку и так придавил коленями грудь, что у бедняжки захватило дыхание.

Поняв, что больше ему уже не выдержать, Стяпукас сквозь слезы крикнул:

— Ну пусти, тогда скажу!

Его охватило желание только на один миг освободиться от мучений, а потом — хотя бы смерть… Прунце отпустил его руку.

— Это заяц, — сказал Стяпукас первое, что пришло ему на ум.

И это его спасло.

— Какой заяц, живой или мертвый? — быстро спросил Прунце.

— Мертвый, — ответил Стяпукас, еле соображая, что говорит.

Прунце встал, опустил руку в карман, вынул оттуда горсть гороха и высыпал его в рот. Он смотрел на Стяпукаса, жевал и смотрел. Оба его брата стояли рядом.

— Ясно, — произнес наконец Прунце. — Теперь ясно, кто наши капканы в кустах очистил. Это ты, да?

— Я… — ответил Стяпукас, совсем не боясь мщения, ожидая его, принимая на себя мнимую вину, только чтобы сберечь великую тайну гумна.

— Сколько зайцев ты нашел в капканах? — снова спросил Прунце, угрожающе меряя Стяпукаса глазами с головы до ног.

— Одного, — спокойно ответил мальчик и медленно прикрыл лицо локтем.

— Врешь, вор! — крикнул Прунце и нанес Стяпукасу такой удар под ложечку, что тот только охнул; согнувшись, он ухватился за бок, но не упал.

Второй удар Прунце пришелся ему в подбородок, и тут уже Стяпукас упал, стукнувшись затылком о лед. Мальчику показалось, будто кто-то накинул на солнце платок, потом из глаз его посыпались искры, и стало совсем темно…

Очнулся Стяпукас, когда вокруг никого уже не было. Исцарапанный коньками лед блестел так, что на него было больно смотреть. Мальчик приподнял голову и почувствовал нестерпимую боль. Изо рта его струйкой текла кровь. Видел он одним только глазом. Стяпукас попытался было встать, но снова опустился на лед. В первый раз в жизни он громко и горько заплакал. Он представил себе, что так и умрет здесь, на льду, и что вороны выклюют ему глаза. Но это же придало Стяпукасу сил, и он пополз.

Как мальчик добрался до дому, как встретила его мать, он не помнил, только когда его раздевали и перевязывали, он все время повторял:

— Я катался, мамочка, я катался, катался и…

— И упал, мой маленький… — подсказала мать.

— И упал… — обрадовался Стяпукас.

Ему помогли произнести слово, которое он уже некоторое время так безуспешно старался выговорить.

Когда Стяпукас выздоровел и в первый раз подошел к окошку, он увидел, что не только речушку, но и большую реку затянуло льдом. Он повернулся и внимательно посмотрел на отца, а потом на мать, но раз тайна, значит, тайна, и Стяпукас не стал задавать никаких вопросов. Только на гумно отец его больше уже ничего не носил.

1945

Противников разделяла мелкая река. Посреди реки, словно маленькие островки, подымались над водой разбухшие, лоснившиеся на солнце туши убитых лошадей.

На засеянные поля падали снаряды, выбрасывая огромные, заслоняющие солнце столбы земли.

На левом берегу окопались фашисты, на правом — красноармейцы, только вчера отступившие за реку и установившие на холме батарею.

Летний зной дрожал над полями опустевшей деревни. Не видно было ни людей, ни животных. Потрясенный взрывами воздух волнами набегал на цветущие просторы ржи, над которыми поднимались зеленоватые, пахнущие хлебом облака.

Вот снова разорвался снаряд. С крыши ближнего хлева усадьбы скатилось что-то напоминающее узел платья и шлепнулось на землю.

Из вороха одежды высунулась худенькая детская ручка и выглянули испуганные голубые глаза. Это был паренек лет девяти, со светлыми, падающими на уши волосами, с худым, бледным лицом. К груди он прижимал голубя.

Мальчик перелез через забор и, прихрамывая, побежал к ложбинке.

Жил он со своей бабушкой в крайней избе, у реки возле самого откоса. Изба была старая, насквозь прокопченная, перестроенная когда-то из бани. Разъехавшаяся пополам крыша осела к земле. В деревне по этому поводу шутили: «Вон как у матушки Стяпасов изба зад отставила, точно плясать собралась».

Прозвище «матушка Стяпасов» сохранилось за старухой с прежних времен, когда в семье, теперь уже вымершей, многих ребят крестили Стяпасами. В этом роду, никогда не владевшем собственной землей, из поколения в поколение не переводились ремесленники — плотники, бондари, кузнецы.

Свирепствовавший в этих местах тиф давно уже унес главу семьи, и от обильного когда-то рода остались только матушка Стяпасов и ее внучек, хилый от рождения, рано начавший задумываться над жизнью мальчик.

Склонится, бывало, паренек над каким-нибудь крохотным жучком и ломает себе голову: чего это ищет жучок в траве? Задумывался он и над тем, почему лягушка скачет, а не бегает, как все твари, и почему, когда входишь в воду, ноги кажутся кривыми.

Бабушка и внук довольствовались малым. Старуха, пока хватало сил, пряла, ткала, а летом корзинами носила в город чернику и грибы.

Когда в Литву пришла Красная Армия, а господа полетели со своих насиженных мест, пригрело солнышко и внука бабушки Стяпасов — председатель сельсовета записал его в школу. Нашел он ему и занятие: всю первую зиму ученья мальчик сидел за книгами, а летом помогал председателю разносить по деревне бумаги и повестки. За это бабушка его получала от сельсовета паек.

Мальчик не мог нарадоваться своей службе. Ходить из дома в дом с бумагами и с палкой, как сам кузнец Миколас, было гораздо интереснее, чем пасти скот.

Однако настоящей страстью мальчика были голуби. Было у него их пар двенадцать: и клинтухи, и египетские белые, и сизые, и такие, каким он даже названия не знал. Больше всего он гордился турманами, умеющими кувыркаться в воздухе и легко ускользающими от ястреба. Мальчик покупал их или выменивал у других деревенских пастушат.

Отправляясь к товарищам для переговоров по поводу обмена, он всегда нагружал карманы старыми пружинками, проволокой или пуговицами.

Однако в деревне нашлись мальчишки, которые, завидуя славе великого голубятника, додумались приманивать его птиц моченым в спирте горохом. Когда голуби пьянели, ребята запирали их и приручали. Но и Турман (так прозвали мальчика ребята) не остался у них в долгу: раздобыв спирта, он таким же манером принялся приманивать чужих птиц. Длительная голубиная война кончилась все-таки тем, что деревенские голубятники заключили с Турманом мирный договор, и обе стороны торжественно разбили свои пузырьки со спиртом.

Прозвали мальчика Турманом после того, как он однажды, следя блестящими глазами за кувыркавшимися в небе голубями, сам того не замечая, всплеснул руками и, свалившись с обрыва, вывихнул ногу. В деревне любили над ним подтрунивать:

— А ну-ка, Тафилюк, покажи, как твои «штурманы» удирают от ястреба?

— Не штурманы, а турманы, — поправлял их голубятник и показывал, как кувыркаются в воздухе ловкие птицы.

Не раз с замирающим сердцем, затаив дыхание, до крови закусив палец, следил он за быстро падающей или прячущейся за облаками тенью смерти. После долгой, упорной борьбы на землю иногда слетали только белые, испачканные кровью перья. Мальчик грустно осматривал их и, отобрав самые красивые, прятал за пазуху. В такие несчастливые дни, забыв обо всем на свете, он часами просиживал под длинными полками в углу хаты. Матушка Стяпасов, помолившись уже за всю свою обширную родню и свернувшись калачиком на постели, говаривала, бывало, сухо покашливая:

— Шел бы ты спать. Чего там глядеть в темноту?

— А я все думаю, — отзывался мальчик. — Я уже много надумал… И против ястреба надумал… Бабушка, а бабушка, почему это ястреб голубей ловит?

— …отца и сына, и во веки веков — аминь! — заканчивала старушка еще одну молитву, припомнив какого-нибудь пропущенного члена семьи.

Она тонула в своих, еще из родительского дома привезенных подушках, и в избе наступала тишина, не нарушаемая даже сверчком.

— А ты даже не спрашиваешь, бабушка, о чем я думаю. Почему ты не спрашиваешь? — говорил мальчик, но, не доделавшись ответа, засыпал не раздеваясь.

Однажды летним утром над деревней грянул гром с ясного неба, да такой страшный, что даже скотина в ужасе разбежалась с пастбища. Люди, оставив работу, собирались кучками и смотрели на запад.

В селе говорили, что это война, что в Литву идут фашисты. Все убежали из местечка, деревня опустела, но матушка Стяпасов, приготовив к смертному часу чистую одежду, решила остаться с Тафилюком дома. Мальчик тоже ни за что не хотел уходить от своей голубятни, но его пугала суматоха, поднявшаяся у соседей: жалобно ревела и мычала угоняемая в лес скотина, люди грузили на подводы вещи, закапывали в землю зерно и утварь.

Те, кто не был в состоянии захватить всего с собой, просили Турмана, чтобы он приглядел за оставленной супоросой свиньей или позаботился о старой хромой кляче. Мальчику обещали привезти за это в подарок невиданных здесь, заморских хохлатых голубей.

Турман стремглав бежал из деревни. Перескакивая через канаву, он заметил в траве окровавленную оскаленную морду собаки. Приглядевшись, мальчик понял, что от собаки остались только голова и передние ноги; дальше чернела развороченная земля. Мальчик еще быстрее пустился домой.

Матушка Стяпасов, сидя среди ушатов, не расслышала его шагов.

— Война, бабушка, война! Уже собаку убило… — проговорил мальчик, глядя широко раскрытыми глазами на старуху. — Почему это война, бабушка?

— Иисус-Мария, и где ты только шатаешься, Тафилюк? И сам не евши, и меня голодом моришь. Возьми-ка кувшин да поскорее сбегай за водой, я хоть тюрю сделаю, — отозвалась матушка Стяпасов.

Турман, моргая глазами и не выпуская из-за пазухи голубя, взял кувшин и, одолеваемый тяжелыми думами, направился к пруду. Зачерпнув воды, он сам сделал несколько глотков, а потом изо рта напоил тепловатой водой своего друга.

На лоб мальчика набежали морщинки. Губы его шевелились. Он шептал какие-то, ему одному понятные слова. Вдруг Турман прислушался. Потом, отставив кувшин, он вскочил и, улыбаясь, вытащил из-под навеса длинную жердь с привязанной к ней тряпкой. Он, как кошка, вскарабкался на крышу по углу сруба. Над его светловолосой головой закружилась белая тряпка, похожая на летящую по кругу птицу.

Мальчик ничего теперь не видел, кроме голубой глубины простирающегося над ним родного неба. Рассеянные грохотом войны, голуби заметили белый знак. Спокойный свист их крыльев приближался, он был похож на дыхание родного человека. Целый час не было слышно выстрелов. Мальчик вертел и вертел над головой длинной жердью, точно дразня страшную, лязгающую сталь, дышащую дымом и порохом силу.

Над его светловолосой головой закружилась белая тряпка…

Внезапно со всех сторон, словно по сигналу, загрохотало. Земля дрогнула. Красноармейцы увидели фашистов, ползущих узким клином под прикрытием кустов и холмов, и начали обстреливать их ряды.

На меже ржаного поля показались двое немецких солдат. Второй был без каски. Стекла его очков горели на солнце. Турман видел, как фашист, прислонив велосипед к клену, снял через голову похожую на кларнет винтовку и начал целиться в него.

И вот, точно кто-то шепнул мальчику, сидевшему на коньке крыши: «Тафилюк, а ну, покажи, как кувыркаются твои голуби!» — Турман, выпустив из рук жердь, подпрыгнул в воздухе и, размахивая руками, скатился вниз. Из-за его пазухи вылетел белый, словно комок снега, голубь и поднялся к небу. Турман, улыбаясь, проводил его широко раскрытыми глазами и упал в крапиву с маленькой дырочкой в груди.

Фашист в очках большой, обутой в желтый ботинок ногой толкнул тело мальчика и одним пинком перевернул его.

— Шпион! — сказал он.

Солдаты спокойно оглядели убитого, потом, такие же безмолвные и равнодушные, позвякивая металлом, стали спускаться в ложбину.

Встревоженная матушка Стяпасов долго бродила вокруг дома, окликая внука, а он, спокойный, лежал в траве и, казалось, шептал:

«Я думаю, бабушка… Почему ты не спрашиваешь, бабушка, о чем это я думаю?»

К вечеру жара спала. Грохот утих. Только потрясенный взрывами воздух волнами набегал на цветущие просторы ржи, и над ними подымались зеленоватые, пахнущие хлебом облака…

1942

Небольшой отряд немецких солдат сразу же после обеда вступил в деревню. По правде говоря, это было только место, где раньше стояла деревня, так как по обеим сторонам улицы тянулись одни обгорелые развалины. Деревья фруктовых садов с едва наметившейся завязью плодов стояли голые, обугленные.

Лейтенант, сидя на возке походной кухни, поглядывал то на карту, разложенную на его коленях, то на мрачные следы войны и как будто разыскивал что-то глазами. Вокруг не было видно ни одной живой души. Только на покинутых огородах, над желтеющими подсолнечниками и грядками каким-то чудом сохранившихся цветущих маков вилась стая бабочек.

Пыльные, посеревшие лица солдат говорили о крайней усталости, ноги у них подкашивались.

В конце деревни, там, где дорога сворачивала к темнеющему неподалеку лесу, расходясь на три малопроезжие проселочные дороги, офицер остановил отряд. Солдаты озабоченно смотрели на начальника, который соскочил с повозки и стал разглядывать местность в бинокль.

Во время этой маленькой передышки, когда солдаты смогли вытереть вспотевшие лбы и поправить вещевые мешки, вдруг раздалось пение птицы. Переливчато звеня в воздухе, песня эта пробудила тишину летнего дня. Трели птицы на короткое время умолкали, потом звенели еще сильнее и отчетливее. Не только солдаты, но и сам лейтенант на мгновение прислушался, а потом они стали озираться на кусты, на листву придорожного березняка и увидели на краю канавы мальчика. Еле приметный в траве, в защитного цвета куртке, без шапки, опустив босые ноги в канаву, он старательно строгал какую-то деревяшку, уперев ее в грудь.

— Эй, ты! — крикнул лейтенант и жестом подозвал мальчугана.

Прекратив работу и поспешно сунув нож в карман куртки, отряхнув с себя стружки, тринадцатилетний паренек подошел к лейтенанту.

— Покажи-ка, — сказал лейтенант по-литовски.

Мальчик вынул изо рта какую-то деревянную штучку, стер с нее слюну и протянул лейтенанту, глядя на него голубыми веселыми глазами. Это была простая березовая дудочка.

— Искусный мальчуган, искусный, — покачал головой лейтенант, и на мгновение его злое, неприятное лицо смягчила улыбка, которая заразительно подействовала на стоявших неподалеку и наблюдавших солдат. Все удивлялись незатейливости этого музыкального инструмента.

— Кто тебя научил этому? — снова спросил Лейтенант, уже без улыбки.

— Я сам, господин… А еще я умею кукушкой…

Мальчик закуковал. Затем он снова сунул себе в рот мокрую дудочку, прижал ее языком и засвистел.

— Скажи, свистун, ты один здесь? — продолжал допрос лейтенант.

— Нет, нас здесь много, только больше всего воробьев, ворон и куропаток. Соловей только я один и есть.

— Болван! — прервал его офицер. — Я тебя спрашиваю: нет ли здесь еще людей?

— Нет, — ответил мальчик. — Когда ваши стали стрелять и деревня загорелась, все закричали: «Звери, звери идут!» — взяли да и удрали кто куда…

— А почему ты не убежал?

— Я хотел посмотреть на зверей. Когда мы ездили в город, там за полтинник показывали кошку, большую такую, с теленка.

— Как видно, дурачок! — произнес лейтенант, обращаясь к солдатам на незнакомом мальчику языке. — Скажи-ка, малый, знаешь ты эту дорогу через лес на Сурмонтай? Ведь так, кажется, она зовется…

— Как же мне не знать, господин! — уверенно ответил мальчик. — Мы туда к мельнице рыбачить ходили… Там такие щуки водятся, что двухмесячных гусенят живьем глотают.

— Ну ладно, веди. Если скоро приведешь, получишь вот это. — Лейтенант показал мальчику зажигалку. — А обманешь — голову сверну вместе с этой самой твоей свистулькой. Понял?

Отряд двинулся. Впереди походной кухни, рядом с лейтенантом, ни на минуту не переставая играть на своей дудочке, подражая то соловью, то кукушке, шагал и мальчик. Размахивая в такт рукой, он то хватался за сучья придорожных деревьев, то собирал шишки. Казалось, что он был занят только самим собой.

Лес становился гуще, дорога извивалась между просеками, заросшими березами, и снова сворачивала в сосновый лес.

— А что говорят здесь в народе о партизанах? Водятся они в вашем лесу? — поинтересовался лейтенант.

— Нету таких. Сыроежки есть, подберезовики и опенки, — не сморгнув, ответил мальчик.

Сообразив, что с эдаким не стоит пускаться в дальнейшие разговоры, немец наконец замолчал.

Прожила с ним Агнешка тридцать лет. Тридцать лет он не подымал голоса ни на нее, ни на детей. Без ее совета никогда ни одного дела не решал. Она вожжи в руках держала. И какое бы горе на него ни свалилось, он оставался таким же безропотным.

— Хоть бы застонал, хоть бы поохал! — не раз жаловалась Агнешка.

Поранив как-то топором ногу, он только крепко зажал рукой рану и так до самого вечера прождал прихода фельдшера. Когда вытаскивали осколки раздробленной кости, он только повернулся к стене — и все. Замученные болезнями, слабые от рождения, один за другим умирали у них дети, и отец хоронил их без слез, сухими глазами глядя в могильные ямы.

Да и с живыми он как будто не умел справляться. Ребята росли, резвились, тянули его за полы, карабкаясь к нему на колени, таскали его за усы. Любил он своих малышей, но так, точно кто-то запрещал ему любить их. Украдкой, когда никто не видел, ласкал он детишек, ползал с ними на четвереньках, возился с ними и напевал им песни, которых больше никому не доводилось от него слышать.

Все неудачи и неполадки в доме Агнешка привыкла взваливать на его плечи. Постоянно пилила его, как пила сухой суковатый ствол. Терпеливо, не противореча, выслушивал он все, только изредка отзываясь:

— Ну что же, делай как знаешь. Разве я когда-нибудь тебе перечил?

Тридцать лет именно таким знала его жена. Но вот однажды вода, капля за каплей накапливавшаяся за плотиной, поднялась и, пенясь, прорвала насыпь. Таким грозным Агнешка никогда его не видала, ей и в голову не приходило, что он может так кричать на нее! Теперь ей показалось, что он даже и ростом стал как будто вдвое выше. Женщина выпустила вожжи из рук, муж сразу их подхватил, и с этого дня к нему перешла вся власть в доме. Агнешка, признав раз навсегда превосходство Мотеюса, ни в чем ему больше не противоречила и только послушно следила за ним глазами.

А началось все дело с оружия. Принес как-то поутру Мотеюс из волости винтовку и гранаты. Агнешка никогда раньше и не видывала, чтобы муж ее хоть пальцем прикоснулся к оружию. Сколько раз, бывало, отнимал он у детей порох, ломал их самодельные ружья, а после первой войны, найдя оставленную немцами винтовку, забросил ее в озеро.

Теперь, принеся домой винтовку, Мотеюс вертел ее в руках до самого обеда и несколько раз целился в окно, положив дуло на спинку стула. Тут появился и Урнежюкас, который недавно вернулся из армии. Вдвоем с ее стариком они отправились за гумно, на косогор, и залегли там. Потом Агнешка и в окно и со двора, когда кормила скотину, видела, что ее старик ползает для чего-то на животе и швыряет что-то в воздух. Припадая на раненую ногу, за ним взад и вперед бегал Урнежюкас. Потом они поставили на собачью конуру дырявое ведро…

Уже издали Агнешка принялась бранить мужа:

— Да ты совсем рехнулся! До таких лет дожил и сдурел на старости! Ну, ну, поглядите на него — как дитя малое! Отец, да уймешься ты или нет?..

Не успела Агнешка выпалить все это, как раздался выстрел. Она так перепугалась, что присела тут же, на пороге. Только она поднялась — опять выстрелили. Агнешка видела, как ветер ерошил седую непокрытую голову ее старика, а тот все стрелял да стрелял, как показалось Агнешке, нисколько не заботясь о том, что может попасть и в нее.

— Душегуб! — крикнула она и на четвереньках переползла через порог в избу.

Женщина пришла в ярость. Теперь она только ждала, чтобы муж вошел в хату. Но еще до этого Агнешка кое-что разузнала. Забежав напиться, Урнежюкас рассказал: утвердили, мол, ее старика председателем сельсовета, а его, Урнежюкаса, — заместителем.

Первый раз в жизни Мотеюс не только не посоветовался с ней по такому важному делу, но даже ни о чем ей не рассказал, вернувшись из волости.

— Вот! — начала женщина, едва только вошел в избу ее старик, весь пропахший пороховым дымом. — Натворил ты дел, нечего сказать! И зачем тебе на старости лет такая забота на шею? Только что сына схоронили, а теперь, видно, сам хочешь пулю в лоб получить? Да ты соображаешь, что делаешь?

Мотеюс, вытаскивая из кармана одну за другой гранаты, как яйца раскладывал их на полке. Полка эта служила когда-то его сыну, и теперь старик нащупал там пряжку от пояса и поломанную расческу. Едва только мать увидела эти вещи, слезы брызнули у нее из глаз.

Уже издали Агнешка принялась бранить мужа…

После стольких детских смертей вырастили наконец они этого единственно выжившего сына. Родители надеялись, что он будет им опорой, что они легче скоротают с ним старость. Как только после немцев вернулась Советская власть и начали делить земли, богатеи, не имея поддержки ни в милиции, ни в волости, стали собираться в банды. Повыкопали они норы на болотах и оттуда скалили клыки на своих бывших работников-батраков. Вот так и погиб тогда на поле сын Мотеюса. Нес он из волости бумаги на полученную землю. Пуля, пробившая ему грудь, была прокалена ненавистью к республике трудящихся.

Схоронил Мотеюс последнего сына. Так никто и не увидел слез на глазах у старика — были они еще суше прежнего. Может быть, он и горе свое и слезы излил где-нибудь тайком от людских глаз, как привык он прятать и любовь, и ласку, и песню.

Да, так вот, выложил Мотеюс на подоконник всю эту мелочь и, не глядя на всхлипывавшую жену, поставил винтовку в угол и пошел к двери.

— Отец! — сказала жена, утирая кулаком глаза. — Говорю тебе, брось ружье. А нет — возьму и сожгу его или в колодец кину, вот увидишь!

— Кидай! — ответил старик.

— Ей-богу, заброшу в колодец!.. Сейчас же ступай и отдай тому, от кого получил! Скажи, что председателем ты не будешь… Умники какие выискались! Других найти не могли, так старого дурня принуждают.

— Не принуждают, а я сам взялся, — отвечал Мотеюс.

— Взялся! Власть, стало быть?.. Мало мне слез, мало тебе смерти сыновей?.. Сам в навозную кучу хочешь лечь? Твое ли дело вмешиваться? Вот придет ночь — увидишь еще: или подожгут нас, или зарежут.

Муж махнул рукой и открыл дверь, но в ту же минуту Агнешка схватила со стены телогрейку и стала торопливо одеваться:

— Пойду и…

Тогда Мотеюс обернулся и захлопнул дверь. Он сделал, может, один только шаг, но уже очутился около жены.

— Цыц! Смотри ты у меня! — подняв кулак, закричал он громовым голосом.

Кулак его опустился, и словно оттуда выпал тяжелый камень — так дрожала рука Мотеюса.

— Всю жизнь они у батраков кровь сосали… Меня, как собаку, топтали и лупили, а я все молчал. Сына убили… Не жить теперь и им! — И он быстро вышел, не затворив за собой дверь.

В эту короткую минуту старый Мотеюс гневно произнес только несколько слов, но каждое из этих слов было рождено мукой долгих лет. В эту короткую минуту он рассказал всю свою жизнь, которая мгновенно прошла у него перед глазами. Он увидел свое бессонное детство — постоянный голод, страх перед розгами. Увидел и окутанные холодными туманами луга. Увидел, как он пастушком ищет пропавшего гусенка, как стоит на коленях перед хозяином, ожидая удара… Он вспомнил солдат с красными флажками на штыках. Вместе с другими батраками бежал им навстречу и он, Мотеюс. Потом они вместе устраивали комитет. Потом из Буткусова имения ему выделили участок, но он не успел засеяться — прискакал Буткус с уланами. В две шеренги выстроили улан на костельном дворе и сквозь строй гоняли всех, кто стоял за коммуну. Били их нагайками, раздев догола. А потом опять потянулись голодные годы и страх перед полицией. И никогда не было у него собственного хлеба.

— Не жить и им! — еще раз, уже со двора, услышала Агнешка голос мужа.

Словно оцепенев, стояла посреди избы женщина. Сквозь приоткрытую дверь она видела поля, и летавших над пашнями ворон, и подводу, тащившуюся по проселочной дороге. Вокруг больших усадеб, как острова, темнели рощицы. Видела все это она, может, сотни раз, но теперь впервые отозвались эти картины в ее сердце слабым эхом. Она как будто впервые заметила черную тень, протянувшуюся от крепко срубленных, окруженных садами усадеб. Только теперь начала она кое-что понимать в словах мужа. Жаль ей стало старика, и обида за их трудную жизнь поднялась у нее в груди.

Целую весну Мотеюс все ходил да ходил по деревне. Карманы у него были набиты бумагами, повестками, которые он вместе с Урнежюсом разносил по дворам. Дела у него было много: то надо было засеять пустующую, оставшуюся без хозяев землю, то, пока дорога хорошая, вывезти лес. Не успеешь с одним делом покончить, опять хлопочи: то нужно новоселу коня приобрести, а этот вернулся из армии без ноги — корову просит. Мотеюса не проведешь: знает он, сколько скота осталось у богатеев и вчерашних помещиков. А ведь только им государственные поставки молока назначишь — половина коров немедленно исчезает из хлевов. Один бормочет, что, дескать, у него еще перед пасхой корова пала, другой доказывает, что это и не его корова вовсе, а снохи или тестя, который отделился. Так тебя опутают, так закрутят, что голова кругом пойдет. А все это одна дьявольская хитрость, чтобы народную власть обмануть! К какому-нибудь хозяину зайдешь вместе с агрономом землю измерить, имущество переписать — и не почувствуешь, как один тебя за локоть ухватит, другой — под руку и уже в горницу зовут, уже за стол сажают. Мотеюс отлично понимает: только сядь с ними за стол — и рука твоя уже подмаслена, ты уже не председатель, а тряпка. Но Мотеюса так легко не проведешь и к столу богатых хозяев не заманишь. Почему они прежде даже и не знались с ним? Почему в панские времена за каждый красный флаг, вывешенный на верхушке березы или на телеграфном столбе, богачи глаза ему кололи, все никак не могли простить, что он когда-то помещичью землю делил? Ведь не из уважения же сейчас и не от любви вьюном вертелись перед ним богатеи: всякими способами старались они опутать его своими холстами, подмаслить хорошенько его, как овсяный блин, только чтобы он укрыл их лишнюю коровку от властей, чтобы не трогал их закрома.

Мотеюс знает: дай им теперь власть, они всех новоселов, всех прежних батраков вилами переколют. В глаза они тебе нежным, ласковым голосом поют: «Ай, разве не хватает нам этой земли, разве нам жалко? Пусть и другие обрабатывают!..» А достаточно Мотеюсу не так бумагу прочесть, ученое слово не так выговорить, как он уже чувствует на себе их насмешливые взгляды, которые как будто говорят: «И ты сюда, неуч!.. Тоже власть нашлась! Лучше бы подрядился навоз нам возить…»

Как же мог им понравиться Мотеюс, если не уступал он им ни единого зернышка, ни одной капли молока! Вот их сельсовет и выполнил план государственных поставок первым. Мотеюс хорошо видел, с какой злобой следят за ним богатеи, как дрожат от ненависти их руки, когда они принимают от него повестки и разные бумаги. Как-то раз, под утро, Мотеюс увидел приколотый к его воротам листок, в котором ему грозили расправой, если он не уберется из деревни.

И это Мотеюса не удивило. Он знал, что его работа не одному пану помещику острой костью поперек глотки стала. С удвоенной бдительностью приглядывался он и прислушивался ко всему, что творится. Неожиданно появлялся он в деревнях и, сделав свое дело, так же неожиданно исчезал. Когда муж задерживался, Агнешка начинала уже побаиваться, но, увидя, что он возвращается невредимым, успокаивала себя: «Одно счастье, что он водке меру знает…»

Закончив работу, Мотеюс крепко задвигал засовы на двери. Ложились спать они с женой за печкой, у стены, где не было окон.

Однажды летом, когда ему пришлось заночевать в волости, он под утро возвращался домой. Только свернул с большака на свой участок, как, сам не зная почему, остановился. Занятый своими мыслями, старик машинально глядел на что-то белое — не то на тряпку, не то на бумажку — и зашел в рожь посмотреть, в чем дело. Хлеба в этом месте были примяты и кое-где вытоптаны, на земле был просыпан табак, тут же валялся разбухший от росы окурок. На влажных колосьях трепался прилипший скомканный листок газеты.

«Ага, — сказал себе Мотеюс. — Видно, здесь лежал не один человек, и было это совсем недавно: рожь еще не выпрямилась».

Вернулся Мотеюс домой озабоченный. Жене он ничего не сказал, но днем, улучив минутку, разыскал доски и заколотил окно.

С этого дня он спокойно принялся ждать. Ожидая «их», он не боялся лихой смерти от вражьей руки (смерти, какою погиб и его сын), потому что душой чувствовал справедливость и правду того, что он делает и за что он готов умереть, и это придавало ему силы и бесстрашия.

Как-то раз ночью Мотеюс внезапно проснулся и, быстро сев на кровати, прислушался. Кто-то как будто легко коснулся рукой его лба. Жена спала, а может, только притворялась спящей: в последнее время она жаловалась, что у нее «заячий сон», что ее все тревожит. Нет, на этот раз она действительно спала. Кругом было тихо, совсем тихо. Прошел сильный, но недолгий дождь, и Мотеюс чувствовал его влажную свежесть.

Старик поднялся с постели, подошел к окну. Тотчас же он заметил человека, стоявшего у хлева. Ошибиться было трудно, а вглядевшись, уже можно было различить несколько темных фигур, которые быстро, почти бегом приближались со стороны речки. Они рассеялись цепью, и когда подбежали к забору, отделявшему двор от загона, Мотеюс услышал треск. Однако это не ломали забор, как сначала показалось старику, а стучали в дверь. Успев сообразить, что людей значительно больше, чем он мог разглядеть, он двумя прыжками отскочил за печь, нащупал на полке гранаты и сунул их за пазуху. Агнешка уже стояла рядом с ним в одной рубахе.

В дверь теперь уже ломились. Зарядив винтовку, Мотеюс наблюдал из-за печки за единственным незаколоченным, но прикрытым ставней окном и за дверью. За стеной, во дворе, шептались.

«Если бы они шли с честным намерением, они бы окликнули меня по имени», — подумал старик и в ту же минуту действительно услышал знакомый голос:

— Мотеюс, открой!

Это едва его не погубило — старик уж было пошел к двери… К счастью, в эту минуту звякнуло разбитое стекло, и от сильного удара дрогнула ставня. Струя свежего ночного воздуха вместе с едким запахом пороха ворвалась в избу. Теперь выстрелы трещали один за другим, и на голову Мотеюса посыпались с потолка щепки. Старик увидел, что жена его все еще стоит, и, задыхаясь, крикнул ей:

— Ложись!

Как ему показалось, она легла послушно, не торопясь.

Тогда он приоткрыл дверь из избы в сени и выстрелил. Потом, пробравшись ползком вдоль стены, выстрелил еще раз в щель в ставне. Так, двигаясь ползком туда и обратно, он стрелял, и звуки его выстрелов сливались с теми, которые доносились со двора. Когда он в третий раз возвращался из сеней, внезапный порыв сквозняка швырнул его на землю, и наполовину раскрытая дверь захлопнулась. Когда он подполз и плечом приоткрыл дверь, в избе показались уже огненные языки — горела постель. Он понял, что бандитам удалось швырнуть гранату через пролом в ставне.

Жена была жива: Мотеюс видел, как она ползала по полу, нащупывая что-то руками. Он не сразу понял, что такое она делает, да у него и не было времени об этом думать. Он стрелял теперь при каждом шорохе в каждую проскользнувшую мимо щели ставни тень. Совсем не обращая внимания на пули, не думая об огне, который уже полз по стене, метался он по своей избе. Вот снова в щели промелькнула тень, и старик опять выстрелил. Бегущий остановился, словно желая спросить или посмотреть, откуда стреляют, и, сгорбившись, упал на месте.

— Э-у-у!.. — услышал Мотеюс похожий на мычанье теленка крик раненого.

— Ага, получил свое! — пробормотал Мотеюс и быстро зарядил винтовку.

На дворе уже не стреляли. Мотеюс увидел, как к раненому бросились трое или четверо. Этого только ему и надо было: он прицелился и выстрелил снова.

— Ага, не нравится! — еще радостнее пробормотал он.

На этот раз нападавшие, с громким криком подхватив раненого, кинулись за хлев. Тогда Мотеюс стал на колени возле подоконника и, вытащив из-за пазухи гранату, швырнул ее в окно. Он ждал, но взрыва не было, и Мотеюс выругался. Он чувствовал, что забросил гранату слишком близко, она упала где-то возле стены. Однако еще через мгновение раздался взрыв. Грохот был сильный, но в избе мелькнула только неясная вспышка.

Приближалось утро, и на дворе становилось все светлее. За окном уже не стреляли, только пересвистывались и кричали что-то друг другу. Голоса все слабели. И тут Мотеюс вдруг услышал, как вдалеке тревожно залаяли деревенские собаки. Он все еще сидел на полу и, подымая голову, время от времени выглядывал в выбитое окно, так и не выпуская из рук винтовки.

— Отступили наконец! — произнес он и смахнул рукой пот, струившийся по лбу и по лицу. — Обожглись!..

Агнешка сидела на полу, и в утреннем свете казалось, что ее вытащили из печки: лицо и рубаха у нее были в саже, в волосах запутались солома и перья. Мотеюс посмотрел на нее и только теперь понял как следует, что жена все это время голыми руками тушила огонь и подавала ему патроны. Теплое, хорошее чувство овладело сердцем старика.

Он поднялся, отбросил еще горячую винтовку и, подняв своими сильными руками женщину, поцеловал ее так, как не целовал уже лет двадцать.

1947

Йокубас со всеми перессорился. Топорщась, как чертополох, он уже второй день ни с кем не разговаривал, сидел в углу избы или расхаживал вокруг дома. Подумать только: его отцовская власть уже ничего не значила, на его слова только рукой махнули! А еще говорят: «Яблоко от яблони недалеко падает». Поглядите лучше, как в жизни бывает: упало яблоко и укатилось так далеко, что и не отгадаешь, с какого оно дерева.

Всю весну Йокубас слышал разговоры про эту обработку земли на новый лад. Сколько раз приезжали в село из волостного комитета, созывали сходки, письма из партийного комитета читали, а разве люди этим соблазнились? Разве хоть один разумный хозяин подписал договор? Слушать-то все слушали, а как только надо было в бумажке расписаться, сразу изба и опустела. Где же это видано — бросаться с высунутым языком по каждому зову власти? Когда же это бывало, чтобы власть желала людям добра? Есть еще время подумать, послушать людей поумнее, выйдет или не выйдет какой-нибудь толк от такой обработки земли. Пустовала земля года два, может и еще лето-другое пыреем зарастать. Разве мало на свете пустырей, полей да лугов некошеных? Паны оставляли их нетронутыми, с борзыми за дичью там охотились, никогда участки эти сохи и не видели. Пан знал свой порядок, мужик — свой, и каждому все ясно было. А теперь что ни день — то новости, что ни слово — то поучение. А спросишь, кто власть, где власть, твои же ребятишки отвечают: «Мы власть! Рабочая власть!» Еще год назад Йокубас такие слова и слушать бы не стал, а теперь выходит, пожалуй, что это правда.

Сын его, сын бывшего батрака, сам делил поместье в Левонполисе, а на паровой Стульгяйской мельнице и в имении посадили управляющим сына бобыля Кличукаса. И пришел левонпольский пан Мурашка в избу Йокубаса, шапку снял и со слезами молил, чтобы ему хоть клочок земли оставили. Вот и понимай как знаешь. Йокубас двадцать лет по имениям проработал, а не случалось ему видеть, чтобы пан со слезами, без шапки перед батрацким сыном стоял!

Глазам своим не верил Йокубас, судил да пересуживал: что-то будет? А кругом все шептались, богатеи подсмеивались над Советской властью, а сами зерно в землю закапывали, коров по лесам прятали. В долине, по эту сторону речки, только три хозяйства; были они самые крупные и самые лучшие во всей округе. Хозяева их во время войны сбежали, и уже второй год земля стояла нетронутой. Но не выстояла и земля — начали малоземельные и батраки из нее пыль выколачивать. Сходки устраивали, на бумаге подписывались и додумались, чтобы всем вместе эту землю обработать, «куперативом» значит. Первыми вызвались оба сына Йокубаса да четверо новоселов из деревни Гарляускай.

Который день уже сыновья Йокубаса ездят в долину, тащат за собой борону, каток, а теперь вот прихватили еще и Лаучкасову кобылу — свой навоз на чужую землю возить. Подумать только: «куператив»!

Отец знал, что в городах есть «куперативы», в них и керосином, и гвоздями подковными, и солью торгуют, но чтобы земля «куперативом» называлась — это все новые выдумки. Йокубас не вмешивался в дела и порядки своих сыновей. Давно уже они себя начальниками в доме поставили и вконец отвыкли слушаться отца.

Все утро Йокубас расхаживал вокруг дома, собирал в кучу щепки, носил под навес сухие дрова. Утомившись, он присел возле сарая, на сани, погреться на солнышке. Пашни еще не зеленели, но уже подсыхали и трескались, белея издалека. Ослепительным пламенем сверкало железо плугов, уже взрезавших землю. Овраг звенел от свистулек, которые детвора мастерила из высохшего ивняка. Услышав шаги, Йокубас оглянулся и увидел, что по двору его идет какой-то человек, высокий, в шляпе. Из комитета, может, бумажку какую принес или кого-нибудь из сыновей его ищет…

— Греешься? — спросил незнакомец.

Теперь Йокубас узнал гостя. Прежде в этих местах редко показывался, да и теперь все больше мимо проходил Бенедиктас Бредикис. С первого взгляда показалось Йокубасу, что он какой-то другой стал: хоть и в шляпе, а весь обтрепанный, помятый.

«Еще года три назад каким ты гордецом выступал, ведь первым богатеем был, а теперь тебя и не узнаешь, — подумал старик. — Захирел ты после такой роскоши… И как же не захиреть: половину земли в тот раз Советская власть отрезала, а после войны и от остатка еще жирнее ломоть откроили».

— Где же твои работнички, почему на дворе такая тишина? — снова спросил подошедший.

Йокубас подвинулся, и гость присел на сани.

— Куперативную обрабатывают. Половину, говорят, уже вспахали.

Гость помолчал, поглядел на навес и, задрав кверху подбородок, уставился в небо. Слышно было, как за облаками курлыкали невидимые журавли.

— Уж так заведено, — молвил Бредикис. — Теперь что с землей, что без земли — один толк. Сейчас и не поймешь, что хорошо, что плохо… Ох, подымется еще ветер, подует! А как подымется — все перевернет, как стог сена. Правильно человек этот говорил: учите молитвы, шейте торбы из мешков — пойдете по миру хлебца просить.

— Какой человек? — спросил Йокубас, ничего не понимая в замысловатой речи гостя, но все же встревожившись.

— Да так… — не объясняя, отозвался Бредикис. — Теплынь-то какая, чтоб ее! Вспотел весь, как росой покрылся!

Сняв шляпу и повернув оторвавшуюся подкладку, человек утер ею лоб.

Он встал, вскинул на плечи вилы, с минутку помешкал, но, не дождавшись от Йокубаса ни расспросов, ни дальнейшего разговора, проворчал что-то и со вздохом зашагал прочь.

— Где-то, слышно, гремит. Для грозы еще рановато! — крикнул он, отойдя уже на изрядное расстояние.

У Йокубаса так была забита голова, что теперь он уже не разбирался, чья же правда. «Что бы там ни говорили про Бредикиса, а он все-таки кое-что знает. Пускай он сейчас и обтрепанный, силу и богатство свое потерял, но прежде ведь с начальниками да с ксендзами-настоятелями за одним столом сидел. Говорят, сын его в лесу прячется».

Йокубас услышал стук колес и поспешно поднялся с саней. Внезапно он решил выругать как следует своих детей. Однако в спешке одной ногой зацепился за сани и уткнулся ничком в мягкую постель из опилок. Куры, которые, разыскивая корм, рылись тут же, испуганно захлопали крыльями.

— Хватит шутки шутить! — сам себе сказал Йокубас, сердясь еще больше, и с вывалянной в опилках головой вылез из-под навеса.

Сыновья заворачивали во двор с порожней подводой. Увидев, что дети опять подъезжают к дверям хлева, отец мелкой рысцой подбежал к ним:

— Что, вам мало этого? Нет у вас своей земли, что ли, своей работы нет? На сторону зерно разбрасываете! Для голоштанников хлеб растите!

Старший сын Юргис, забредя в лужицу, мыл в ней ноги. Засучив штаны по колено, он только раз и взглянул на отца:

— Да что ты, тятенька, болтаешь тут без толку? Неужели, по-твоему, для богатеев хлеб выращивать?

— Нет, а то для голышей, для бродяг всяких!

— А с каких это пор ты, тятенька, таким дворянином заделался? Разве тебе не пришлось всю жизнь вшей кормить, пока ты свои пять десятин заработал?

— Мне и их довольно. Вы столько заработайте! — кричал отец. Он тряс головой, и с волос его сыпались опилки. — Добра не дождетесь! Захотелось вам из общего котла кашу хлебать!..

— А ты, тятя, по панской палке соскучился, а? — спросил младший, Андрюс, подмигивая старшему.

— Хватит шутки шутить! Ты смотри, чтобы я тебя самого палкой не огрел…

— Ну, ну, тятя! Уж не пообещал ли Бредикис тебя в полицейские нанять, что ты так разошелся? Слушаешь тут всяких проходимцев!

— Проходимец лучше твоего понимает! — не сдавался отец.

Старика опять обступили куры, и петух, наклонив голову, глядел на Йокубаса.

— Что ему по нутру, то нам не к добру. А ты другой раз объяснил бы этому мудрецу: мы, мол, не из одного котла кашу хлебать будем, а каждый — из десяти котлов. А что останется, ему полизать дадим.

Йокубас почувствовал, что стараться переспорить старшего — напрасный труд, да к тому же жена, выйдя на шум из избы, стала звать отца домой.

— Смотрите, как бы вам с торбами не пришлось пойти чужих собак дразнить. Ничего не выйдет из этих куперативов, — проворчал, отходя, отец.

Юргиса задели отцовские слова, и он сплюнул в лужу.

— А твои паны да поместья только нищих плодили! — крикнул он, весь раскрасневшись.

Отец мелкой рысцой вбежал в избу, за ним поспешили куры. Последних слов сына он уже не слышал. Сколько раз, начав спор с детьми, он потом срывал злость на жене. Вбежав в избу, он увидел, что баба сидит на полу, у корыта, и начиняет колбасы. Недавно они зарезали свинку. Та неделю ничего не ела, и в семье перепугались, как бы скотина не расхворалась всерьез.

Йокубас швырнул палку в угол и, недовольный, уселся за стол, выжидая только, чтобы жена его задела. Но женщина хорошо изучила нрав своего старика и, нисколько не боясь его злости, умела мягко и без обиды его успокоить. Так и не дождавшись, чтобы жена заговорила, отец проворчал:

— Начиняешь и начиняешь с самого утра. Все мясо изведешь!

Но что это? Этого еще не хватало! Жена, отвинтив раструб его кларнета, натянула на него кишку и, как в воронку, пальцем проталкивает в кларнет мясо. Кларнет Йокубаса превратили в машинку для изготовления колбасы! У отца даже язык к гортани прилип.

— Да ты что это, обалдела, что ли?! Кто тебе позволил мой кларнет портить?

— А что?

— «А что, а что»!.. Хватит шутки шутить! Давай его сюда скорее!

— Погляди-ка какой музыкант нашелся! Скажи спасибо, что я его с чердака достала. Черви бы погрызли. Очень он тебе нужен!

— Нужен! А где другой конец?

— Вот, вот, бери, пожалуйста! Не съела я его!

Женщина вытерла о фартук засаленный конец кларнета и сунула мужу.

Йокубас разыскал другую часть кларнета, свинтил его, но дулся потом целый вечер, пока, в конце концов, совсем не рассорился с женой.

За ужином он не вымолвил ни слова и ночью долго не мог уснуть, сердясь на тех, кто уже спал, как будто его опять нарочно оставили одного — наедине с его старостью. И почему это никто не хочет его понять? Неужели он детям своим зла желает?..

Жена несколько раз заговаривала во сне, потом повернулась на другой бок, и Йокубас почувствовал ее теплое дыхание. Она всегда крепко спала. Даже днем, работая в поле, убирая лен или пропалывая огород, она могла завалиться где-нибудь на грядку и заснуть. Когда ее упрекали за это или подсмеивались над соней, она говаривала: «Ну что ж, я ведь ни разу в жизни досыта не высыпалась. Сперва пастушкой была, а потом детишки один за другим пошли, так я люльки всю жизнь не убирала…»

Она и во сне привыкла качать колыбель, укрывать тряпьем младенца. И теперь, когда столько лет прошло после последних родов, она, по старой привычке, ложилась с краю, и рука ее всегда свешивалась у того места, где когда-то стояла колыбель. Иногда, со сна, она снова принималась ее покачивать. Четырнадцать детей родила она, и почти все они поумирали, часто не доживши и до года. Другие умерли в два, в три года. Уцелели только двое, и, может, это к лучшему… Кому же под силу прокормить такую семью? Йокубасу казалось, что еще так недавно он купал своего первенца в корыте, а ведь сколько времени с тех пор прошло! И никогда у них не бывало хлеба вдоволь, и радости настоящей не было… Пока сыновья подрастали, ему одному с женой год за годом приходилось отгонять от себя голод. Весной всегда надо было занимать хлебушка у богатеев до нового урожая.

Который уж день в долине шла работа. Пустовавшая несколько лет земля трудно поддавалась бороне и плугу. Глина затвердела, борозды на ней топорщились, вставали дыбом. На бороны приходилось класть большие булыжники, иначе их на выбоинах отшвыривало в сторону. Лошади новоселов, отощавшие на плохих кормах, с трудом тянули плуг. Мужчины бегали в МТС, просили прислать трактор. В конце концов, пыхтя и подпрыгивая, он выехал на пустырь. Посмотреть на машину сбежалась детвора, пришли и старики. Трактор клыками нескольких плугов быстро вгрызся в пашню и, гремя, стал взрезать дерн, не останавливаясь ни перед какими препятствиями. По краям долины загорелись огни — дымился сваленный в кучи пырей. Вспаханная площадь с каждым днем все расширялась и расширялась, захватывая склоны. Дни стояли по-прежнему теплые и ясные.

Йокубас только издалека, со своего двора, поглядывал на долину. Однако когда там появился трактор, и он подошел поближе: машина с необычайной силой притягивала его к себе. Он по целым часам мог глядеть, как она маячила то здесь, то там, изредка постреливая, точно из ружья. Как черепаха, проползала она туда и обратно. Он давно бы уже пошел разглядеть ее как следует, да гордость не позволяла. Йокубас все еще был в ссоре со своими сыновьями. Однако старик каждый день совершал свое небольшое путешествие, оббивая палкой зазеленевшие кочки, сбрасывая с тропинок в канаву комья и хворост. Иногда ему случалось спугнуть жаворонка, и птица, заливаясь, подымалась к небесам. Усевшись на пригорке, отец снимал шапку, и легкий ветер ерошил его седые волосы. Однажды, увидев в долине запряженную в борону сивую кобылу, Йокубас подумал: «Откуда эта сивка появилась? Кобыл всяких тут развели!»

Подле маленькой березовой рощи, на кооперативной земле, полно было детей и взрослых. Кузнец Марцинкус поставил здесь свои мехи и на вольном воздухе правил плуги, бороны. Наконец Йокубас не вытерпел и в один прекрасный день спустился к людям. Большая часть кооперативного участка была уже засеяна. Мужики, торопясь справиться и со своей землей и про кооперативную не забыть, трудились тут до полуночи. Глядишь, совсем уже темнеет, родители силком гонят спать малышей, а они жмутся к огоньку, бегают наперегонки с собаками. В темноте исчезают пашни, люди, только там и сям раздаются голоса. Другие, окончив работу на своих полях и отужинав, с наступлением темноты снова возвращаются в долину. Только и слышно:

— Так как же, Юргис, поработаем ночку?

— Отчего же нет? Поработаем! Ночи стоят светлые.

И в их голосах звучит какое-то удовлетворение. А если кто-нибудь чиркнет спичкой, то можно разглядеть улыбающиеся лица. Теперь так и жди: пустив изо рта дым папиросы, шутник отпустит какое-нибудь острое словцо, весело выругается или громким голосом прикрикнет на коня, беспокойно тянущегося к свежей травке. А там, смотришь, перепрягают лошадей, мужики советуются, как бы получше все сделать, разглядывают на ладони семена.

Теперь уже Йокубас ежедневно стал спускаться в долину. Встав поутру, он торопился покормить скот, наколоть дров и как можно поскорее выбраться из дому. Какое-то чувство гнало его к людям с бедного, одинокого двора, из душной избы. И не только Йокубас, но и старик Мартинас, и отец кузнеца каждый день ходили на «куперативную» землю, и хотя они мало чем могли помочь молодежи, а все чего-то топтались вокруг машины, обсуждая свои дела.

— Все-таки вместе работать как-то приятнее, — молвил раз Йокубас, разглядывая, как за четырьмя лемехами ложится земля, в которую высаживали картофель.

За картофельным полем уже зеленела большая площадь яровых.

— Да-да, — поддержал Мартинас, — много приятней и полегче. Как пчелы, одна за другой, одна за другой, глядишь — и улей наполнят.

Оба старика сидели под березой, к стволу которой был прилажен желобок. Березовый сок стекал в солдатский шлем, подвешенный вместо котелка.

Йокубас встал на колени, обеими руками взял шлем за края, наклонил его и напился соку. Утерев полой пиджака рот, он стал медленно разворачивать платок и вытащил свой кларнет. Послюнявив язычок кларнета и осторожно наложив пальцы на все отверстия, он подул.

— Давненько не играл. Может, уже лет двадцать, — вытащив на минутку изо рта кларнет, молвил Йокубас.

Щеки старика надулись, глаза замигали и заплыли слезами. Сначала трудно было разобрать мелодию. Отвыкшие, негибкие пальцы подпрыгивали так, будто старик сучил нитки.

Но вот торжественно поплыла над полями песня, новая песня, которую сейчас распевала молодежь.

Сыновья Йокубаса остановили лошадей, другие пахари и женщины, сажавшие картофель, тоже на минутку оторвались от работы и прислушались к его игре.

Сын Йокубаса — Юргис, поглаживая вспотевшую грудь, слушал с улыбкой: он словно пил свежую воду.

— Да, никак, это отец! Вон там, под березой! — вдруг закричал он со смехом.

Пахари снова тронулись, а за ними вслед за плугами пошли работницы, кидая в борозду картофель. Юргис понял, что это музыка примирения отца с сыновьями, с новым севом, с новой жизнью. И мысленно он повторил слова отца: «Веселее всем вместе жить, одной семьей. И люди как-то лучше становятся».

А под березой старик отец его все играл и играл на кларнете…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

По-литовски скворец («шнекутис») значит также: говорун, болтун.

Клумпы — деревянная обувь.

Рута — символ девичьей чистоты в литовском фольклоре.

События, описываемые в рассказе, относятся к периоду оккупации Литвы Германией в 1915–1918 годах.

«Моен» — искаженное немецкое «гутен морген» (доброе утро).

Скиландис — копченый сычуг (национальное литовское блюдо).

Бежямис — по-литовски: безземельный.

Здесь говорится о «земельной реформе», проведенной буржуазным правительством Литвы в 1922 году. Истинный смысл этой «реформы» заключался в том, чтобы укрепить господство буржуазии.

Юоста — тканый пояс, принадлежность литовского национального костюма.

Так в Литве называли восстание 1863 года.

Уогенайте — Ягодная.