Robert Charles Wilson

SPIN

Все мы падаем, и каждый где-нибудь да приземлится.

Например, в Паданге. Мы сняли номер на третьем этаже гостиницы в колониальном стиле: идеальное место, чтобы не привлекать лишнего внимания. Уединение обошлось в девятьсот евро за сутки. Бонусом шел балкон с видом на Индийский океан.

В погожие дни, а в последнее время в них не было недостатка, с балкона виднелся ближний край Дуги. Вертикальная белесая линия уходила от горизонта в самую высь, за голубую дымку. Впечатляющее зрелище: с западного побережья Суматры взгляду открывается лишь небольшой фрагмент конструкции, выходящей из-под воды за Ментавайскими островами. Дальняя опора Дуги спускается к подводным вершинам Восточно-Индийского хребта. До них от Паданга больше тысячи километров. Чтобы представить масштаб сооружения, возьмите обручальное кольцо и аккуратно поставьте его на ребро в блюдце с водой. Поставили? Так вот, блюдце – это Индийский океан, а надводная часть кольца – это Дуга, соединяющая Зондский желоб и Восточно-Индийский хребет в районе экватора. На суше она протянулась бы над Индией с запада на восток, от Бомбея до Мадраса. Или, скажем, над США – от Нью-Йорка до Чикаго, но это очень приблизительно.

Почти всю вторую половину дня Диана провела на балконе, обливаясь потом в тени выцветшего полосатого зонтика. Вид завораживал ее, и я радовался, что она – после всех злоключений, выпавших на нашу долю, – не разучилась наслаждаться подобными вещами. На душе стало легче.

Вечером я присоединился к ней. На закате здесь очень красиво. Сухогруз, легко скользивший к порту Телук-Баюр, походил на ожерелье огоньков в прибрежном мраке. Опора сияла, словно отполированный алый гвоздь, скрепляющий небо с океаном. В городе темнело, и мы наблюдали, как тень Земли взбирается все выше по ближнему краю Дуги.

Эта технология, если вспомнить знаменитую цитату, «неотличима от магии». Воздушные и водные массы свободно циркулируют под Дугой между открытым океаном и Бенгальским заливом, в то время как суда перемещаются в неведомые дали, – разве не магия? Что это за чудо инженерной мысли, благодаря которому конструкция радиусом в тысячу километров выдерживает собственный вес? Из чего она сделана и как работает?

Ответить на эти вопросы мог бы, наверное, только Джейсон Лоутон. Но Джейсона с нами не было.

Диана разлеглась в шезлонге. Ее желтый сарафан и нелепая соломенная шляпа с огромными полями уже тонули в густом сумраке. Безупречно гладкая ореховая кожа. В глазах притягательно блестят последние лучи солнца, но лицо по-прежнему настороженное.

Диана подняла голову:

– Ты с утра сам не свой.

– Хочу кое-что записать, – ответил я. – Пока не началось. Что-то вроде мемуаров.

– Боишься что-то упустить? Тайлер, не глупи. Память не сотрется, ничего подобного не происходит.

Нет, не сотрется. Однако есть риск, что воспоминания сгладятся, расфокусируются, потеряют очертания. У препарата были и другие побочные эффекты, временные и терпимые, но потеря памяти приводила меня в ужас.

– К тому же все шансы на твоей стороне, – добавила Диана. – Ты сам прекрасно знаешь, что вероятность искажения воспоминаний довольно мала. Да, она есть, но это всего лишь вероятность.

Если процедура и сказалась на ее памяти, это, пожалуй, даже пошло Диане на пользу.

– Все равно, – возразил я, – мне будет спокойнее, если я кое-что запишу.

– Если передумал, давай отложим. Дождемся момента, когда будешь готов.

– Я уже готов.

Мне самому хотелось в это верить.

– В таком случае нужно приступить сегодня вечером.

– Знаю. Но в ближайшие недели…

– Не факт, что тебе захочется что-то записывать.

– Не захочется, а придется.

В число побочных эффектов входила графомания, но это меня не смущало.

– Посмотрим, что скажешь, когда накроет тошнота. – Диана сочувственно улыбнулась. – Что ж, все мы боимся что-то потерять.

Неприятное замечание. Мне не хотелось углубляться в эту мысль.

– Давай-ка просто приступим к делу, – сказал я.

Пахло тропиками. И хлоркой от гостиничного бассейна тремя этажами ниже. Паданг разросся в крупный международный порт. Здесь было полно иностранцев: индийцев, корейцев, филиппинцев. Встречались даже неприкаянные американцы вроде нас с Дианой; люди, которым не по карману путешествие первым классом; те, кто не попал в программу переселения ООН. Кипучий город, беззаконием здесь никого не удивишь – особенно с тех пор, как в Джакарте к власти пришли «новые реформази».

В отеле, однако, было безопасно. По небу во всем своем великолепии рассыпались звезды. Ярче всего сияла верхушка Дуги. Тонкая серебристая буква С (на ум пришли слова «странная» и «сногсшибательная»), уложенная набок дланью Господа, страдающего дислексией. Мы смотрели, как она меркнет. Я держал Диану за руку.

– О чем задумался? – спросила она.

– Вспомнил, как в последний раз любовался старыми созвездиями.

Дева, Лев, Стрелец – астрологические названия, которые теперь встретишь разве что в учебниках истории в виде сносок.

– Здесь, в Южном полушарии, они выглядели бы иначе?

Наверное, подумал я.

Затем наступила ночь. В полной темноте мы перешли в комнату. Я включил свет. Диана, задернув шторы, достала чехол со стерильным шприцем и ампулой. Я сам научил ее делать инъекции. Наполнив шприц, Диана сосредоточенно наморщила лоб и щелкнула по игле, прогоняя пузырек воздуха. Вид у нее был уверенный, но рука дрожала. Я снял рубашку и растянулся на кровати.

– Тайлер…

Теперь уже она волновалась.

– Нет, я не передумаю. Я прекрасно знаю, во что ввязываюсь, и мы уже сто раз все обсудили.

Диана кивнула, смочила ватку спиртом и протерла мне кожу на локтевом сгибе. Шприц она держала в правой руке, иглой вверх. Жидкости в нем было совсем немного, и выглядела она вполне безобидно. Вода водой.

– Как давно это было… – сказала она.

– Ты о чем?

– О том, как мы в тот раз смотрели на звезды.

– Рад, что ты помнишь.

– Конечно помню. А теперь сожми кулак.

Почти не больно. Во всяком случае, пока.

В ночь, когда с небосвода пропали звезды, мне было двенадцать. Близнецам – по тринадцать.

Стоял октябрь, пара недель до Хеллоуина. В доме Лоутонов (мы называли его Казенным домом) устроили вечеринку «без детей», а нас троих отправили в подвал.

Ссылка в подвал наказанием не считалась – только не для Дианы и Джейсона, проводивших там немало времени по доброй воле. И тем более не для меня. Отец Лоутонов строго разграничивал «детские» и «взрослые» зоны, зато внизу была крутая игровая консоль, диски с фильмами, даже бильярд… и никаких взрослых, кроме приглашенной официантки. Ее звали миссис Труолл. Каждые час-полтора она спускалась к нам, чтобы увильнуть от разноса канапе и поведать, что творится наверху. (Парень из «Хьюлетт-Паккарда» опозорился, его застукали с женой корреспондента «Пост»; сенатор хватил лишку и храпит в курительной комнате.) По мнению Джейсона, нам не хватало лишь тишины (от грохота родительской аудиосистемы потолок ходил ходуном, словно сердце огра) и неба над головой.

Тишина и небо. Джейсон, по обыкновению, решил, что ему хочется и того и другого.

Они с Дианой родились с разницей в несколько минут, но были, по всей очевидности, не идентичными, а разнояйцевыми сиблингами; никто, кроме матери, не называл их двойняшками. Джейсон говаривал, что они с Дианой «суть результат проникновения двух сперматозоидов в две яйцеклетки с противоположным зарядом». Диана могла похвастать почти таким же впечатляющим, как у Джейсона, коэффициентом умственного развития, но держала свой словарный запас на коротком поводке, поэтому сравнивала себя и брата с парой арестантов, сбежавших из одной клетки.

Я благоговел перед обоими.

В свои тринадцать Джейсон был до жути умен. И развит физически: не особенно мускулистый, но полный энергии, он нередко занимал призовые места в состязаниях легкоатлетов. Добрых шести футов ростом, поджарый; его грубые черты лица оживляла искренняя асимметричная улыбка. Волосы у него тогда были светлые и жесткие.

Диана – на пять дюймов ниже, пухленькая, но только в сравнении с братом. Кожа смуглее, чем у Джейсона. Лицо чистое, но вокруг глаз россыпь веснушек, из-за чего веки выглядят набрякшими (маска енота, говорила она). Но больше всего – а я уже достиг возраста, когда такие подробности приобретают смутную, но неоспоримую важность, – мне нравилась ее улыбка. Улыбалась Диана редко, но эффектно. Она считала, что у нее выпирают зубы (ничего подобного), поэтому приучила себя смеяться, прикрывая рот ладонью. Мне нравилось ее смешить, но втайне я мечтал увидеть не смех, а улыбку.

Неделей раньше отец подарил Джейсону дорогой астрономический бинокль. Джейс весь вечер с ним возился, нацеливал на постер турагентства, висевший в рамочке над телевизором, и притворялся, что шпионит за жителями Канкуна из пригорода Вашингтона. Наконец он встал и заявил:

– Надо бы выйти посмотреть на небо.

– Нет, – тут же отозвалась Диана. – Там холодно.

– Зато ясно. Первая безоблачная ночь на этой неделе. И не холодно, а прохладно.

– Утром на лужайке был лед.

– Иней, – поправил Джейсон.

– Уже за полночь.

– А завтра суббота.

– Нам нельзя отсюда выходить.

– Нам нельзя на вечеринку. По поводу лужайки распоряжений не было. Никто нас не увидит, если вдруг боишься, что тебя поймают.

– Я и не боюсь, что меня поймают.

– А чего тогда боишься?

– Слушать твою болтовню, пока ноги не отмерзнут.

– Ну а ты, Тайлер? – Джейсон повернулся ко мне. – Хочешь глянуть на небо?

Близнецы нередко призывали меня рассудить их спор, и мне это очень не нравилось. Проигрышное дело. Если встать на сторону Джейсона, есть вероятность оттолкнуть от себя Диану; но если из раза в раз поддерживать Диану, это будет… чересчур заметно.

– Не знаю, Джейс… – сказал я. – Там и правда слишком уж прохладно…

Выйти из положения помогла Диана.

– Не бери в голову. – Она положила руку мне на плечо. – Чем слушать, как он канючит, лучше выйду подышать свежим воздухом.

Так что мы сняли куртки с вешалки в коридоре и выбрались из дома через черный ход.

Вопреки придуманному нами прозвищу, Казенный дом выглядел не так уж грандиозно, хотя выделялся на фоне остальных жилищ (а обитали мы в районе для людей с достатком от среднего и выше). Да и участок был побольше, чем у соседей. Огромная лужайка, ровная и аккуратно подстриженная, за ней дикий сосновый бор, а дальше речушка с не самой мутной водой. Место для созерцания звезд Джейсон выбрал на полпути от дома к лесу.

Погода в том октябре радовала – до вчерашнего дня, когда холодный фронт сломал хребет бабьему лету. Диана демонстративно обхватывала себя руками и дрожала, но лишь для того, чтобы Джейсон чувствовал себя виноватым. Ночной воздух был прохладным, однако со двора не гнал. Небо прозрачное, трава относительно сухая, но не исключено, что утром снова покроется инеем. Ни луны, ни облачка. Казенный дом сверкал огнями, словно колесный пароход на Миссисипи, брызгал на лужайку жаркими желтыми отблесками, но по опыту мы знали: если в подобную ночь встать в тени дерева, исчезнешь так же верно, как если бы провалился в черную дыру.

Джейсон улегся на спину и направил бинокль на звездное небо.

Я сидел по-турецки рядом с Дианой. На моих глазах она выудила из кармана куртки сигарету. Наверное, стащила у кого-то из домашних. (Кэрол Лоутон была кардиологом. Формально она бросила курить, но, по словам моей матери, прятала пачки в трюмо, в рабочем столе, в кухонном шкафу.) Зажав фильтр в губах, Диана чиркнула прозрачной красной зажигалкой – на мгновение ее огонек стал ярче всех остальных огней, – выдохнула струйку дыма, и та закружилась, растворяясь в темноте.

– Затянуться хочешь? – спросила она, перехватив мой взгляд.

– Ему двенадцать, – сказал Джейсон. – У него хватает проблем и без рака легких.

– Конечно хочу, – ответил я, ибо теперь это был вопрос чести.

Диана с веселым удивлением передала мне сигарету. Я осторожно затянулся и сумел не закашляться.

– Смотри, как бы голова не закружилась.

Диана забрала сигарету.

– Знаешь что-нибудь про звезды, Тайлер? – спросил Джейсон.

Я хапнул полную грудь чистого холодного воздуха и выпалил:

– Конечно!

– В смысле, не из книжек в мягкой обложке. Назови пару звезд.

– Арктур, – вспомнил я, искренне надеясь, что в темноте Джейс не видит моей пунцовой физиономии. – Альфа Центавра. Сириус. Полярная звезда…

– Напомни-ка, где живут клингоны, – перебил меня Джейсон.

– Веди себя прилично, – одернула его Диана.

Близнецы были умны не по годам. Я тоже был не дурак, но выступал в иной весовой категории, и все мы это понимали. Джейсон и Диана учились в школе для одаренных детей, а я ездил в муниципальную на желтом автобусе. Они жили в Казенном доме, а мы с матерью – в бунгало на восточной границе участка Лоутонов. Их родители шагали вверх по карьерной лестнице, а моя мать убирала у них в доме. Короче говоря, между нами хватало очевидных различий, но мы научились признавать этот факт, не акцентируя на нем внимание.

– Ладно, ладно, – отступил Джейсон. – Сможешь показать альфу Малой Медведицы?

Альфа Малой Медведицы. Полярная звезда. Я читал кое-что о рабстве, о войне Севера и Юга. У беглых рабов была песня:

«Когда вернется солнце» – то есть после зимнего солнцестояния. Перепелки зимуют на юге. Калебас – это ковш Большой Медведицы. Линия его широкой стенки указывает на Полярную звезду, точно на север – туда, где свобода.

Я нашел на небе большой ковш и ткнул пальцем в его сторону, надеясь, что не ошибся.

– Видал? – сказала Диана Джейсону, словно я заработал для нее очко в споре, о котором меня не потрудились известить.

– Неплохо, – согласился Джейсон. – Знаешь, что такое комета?

– Знаю.

– Хочешь увидеть?

Я кивнул и растянулся рядом с ним. Во рту стоял едкий привкус Дианиной сигареты. (Ох, зря я пошел на принцип.) Джейсон показал, как удобнее улечься, а потом разрешил посмотреть в бинокль. Я повозился с настройкой резкости. Сперва звезды превратились в расплывчатые овалы, потом – в игольные ушки. Их стало очень много. Невооруженным глазом столько не увидишь. Я поводил взглядом по небесной панораме, пока не нашел (или подумал, что нашел) то место, куда показал Джейсон: крошечный светящийся сгусток на фоне беспощадно-черного неба.

– Комета… – начал Джейсон.

– Я знаю. Комета – что-то вроде снежка из газа и пыли, летит в сторону Солнца.

– Ну, допустим, – усмехнулся он. – А ты знаешь, Тайлер, откуда берутся кометы? Из внешней области Солнечной системы. Там что-то вроде ледяного гало. Ты даже вообразить себе не можешь, какой там холод.

Я кивнул, но без уверенности. К тому времени я прочел уже немало научной фантастики и понимал, что размеры ночного неба попросту неописуемы. Оно бескрайнее. Иногда мне нравилось размышлять об этом, хотя – если в доме тишина, а на дворе глубокая ночь – подобные мысли меня слегка пугали.

– Диана, – позвал Джейсон, – хочешь посмотреть?

– Это обязательно?

– Разумеется, это совсем необязательно. Можешь и дальше сидеть, где сидишь. Травить легкие и исходить слюной, если тебе так нравится.

– Грубиян.

Затушив сигарету в траве, она протянула руку. Я передал ей бинокль.

– Поосторожнее с ним, – предупредил Джейс.

Он обожал свою новую игрушку. От бинокля до сих пор пахло целлофаном и пенопластовой упаковкой.

Настроив фокус, Диана какое-то время молча разглядывала небо. Потом сказала:

– Вот я смотрю в твой бинокль на звезды. И знаешь, что я вижу?

– Что?

– Звезды.

– Ну так включи фантазию.

Судя по тону, Джейсон не на шутку рассердился.

– И зачем нужен твой бинокль, если можно включить фантазию?

– Просто задумайся о том, на что смотришь!

– Ага, – сказала она и потом: – Ага… Ага! Джейсон, вижу…

– Что?

– По-моему… Да, точно, вижу Бога! С белой бородой до пояса! В руке у него табличка, а на табличке написано… «Джейсон дурак»!

– Очень смешно. Отдай бинокль, раз не знаешь, зачем он нужен.

Он протянул руку; Диана его проигнорировала. Села прямо и навела сдвоенные окуляры на окна Казенного дома.

Вечеринка продолжалась с раннего вечера. Мать называла мероприятия Лоутонов «корпоративными встречами на высшем уровне, неформальными и весьма дорогостоящими», но она мастерски владела стилистическим приемом гиперболы, поэтому ее оценку необходимо было снижать на балл-другой. По словам Джейсона, сегодня в Казенном доме собрались по большей части политические функционеры и восходящие звезды авиакосмической индустрии. Не цвет старого вашингтонского общества, а выходцы с Запада, приезжие с тугими кошельками и связями в оборонной промышленности. И Ди, отец Джейсона и Дианы, устраивал такие вечеринки три-четыре раза в год.

– Все своим чередом, – комментировала Диана, глядя в бинокль. – На первом этаже пьют и пляшут. Больше пьют, чем пляшут. Хотя кухню, по-моему, уже сворачивают. Официанты собираются уходить. Окно кабинета зашторено. Эд в библиотеке, с ним пара типов в костюмах. Один с сигарой. Фу!

– Ваше омерзение выглядит неубедительно, – заметил Джейсон и добавил: – Мисс Мальборо.

Не обращая на него внимания, Диана продолжала каталогизировать окно за окном, а Джейсон подсел ко мне и шепнул:

– Вот так и показывай ей Вселенную. Все равно предпочтет шпионить за гостями.

Я не знал, что на это сказать. Его замечание, как бывало нередко, прозвучало столь остроумно, что не оставило мне шансов на достойный ответ.

– Моя комната, – сказала Диана. – Слава богу, никого. Комната Джейсона. Тоже пусто, если не считать «Пентхаус» под матрасом…

– Бинокль, конечно, хороший, но не настолько же!

– Спальня Эда и Кэрол. Пусто. Гостевая спальня…

– Так?

Но Диана не ответила. Замерла как статуя с биноклем у глаз.

– Диана? – позвал я.

Она помолчала еще несколько секунд, затем вздрогнула, развернулась и бросила – нет, швырнула – бинокль Джейсону. Тот возмутился, не сообразив, что Диана увидела что-то неприятное. Я хотел спросить, в норме ли она…

И в этот момент звезд не стало.

Ничего особенного.

Многие так говорят – из тех, кто видел, как это случилось. Ничего особенного. Подтверждаю как свидетель: пока Диана с Джейсоном шипели друг на друга, я смотрел в небо, но заметил лишь странную вспышку, а за ней – холодную зеленоватую фосфоресценцию, послеобраз звезд на сетчатке. Я заморгал.

– Что это было? Молния? – спросил Джейсон.

А Диана вообще ничего не сказала.

– Джейсон… – заговорил я, все еще моргая.

– Что? Диана, богом клянусь, если ты побила линзу…

– Заткнись, – огрызнулась Диана.

– Прекратите, – сказал я. – Гляньте на небо. Что стало со звездами?

Близнецы запрокинули головы.

Из нас троих одна лишь Диана с готовностью поверила, что звезды просто «выключились» – погасли, будто свечи на ветру. Это невозможно, настаивал Джейсон: свет уже проделал путь в пятьдесят, сто, миллионы световых лет, в зависимости от источника; не может такого быть, чтобы все звезды погасли по какому-то невероятно замысловатому алгоритму, чтобы исчезли для землян синхронно, в один и тот же миг. Я добавил, что Солнце, как ни крути, тоже звезда и оно все еще светит, пусть даже на другую сторону планеты. Так?

Конечно так. А если и не так, сказал Джейсон, то к утру мы все окочуримся от холода.

Поэтому, если судить логически, звезды светили по-прежнему, но мы их больше не видели. Они не исчезли, но спрятались: произошло затмение. Да, небо вдруг стало пустым и черным как смоль, но это загадка, а не катастрофа.

Меня, однако, заклинило на слове «окочуримся». Что, если Солнце и правда исчезло? Я представил, как в нескончаемой тьме падают снежинки, а потом, наверное, замерзает сам воздух – вещество, которым мы дышим, замерзает и превращается в снег иного, невиданного доселе рода, погребая под собой всю человеческую цивилизацию. Поэтому лучше (о да, определенно лучше!) предположить, что звезды «затмило». Но что могло их затмить?

– Очевидно, что-то огромное. Что-то стремительное. Тайлер, ты все видел. Скажи, это произошло одномоментно или в небе что-то двигалось?

Я сказал, что звезды сделались ярче, а потом перегорели, будто лампочки. Одномоментно.

– Да и хер с ними, с этими звездами дурацкими, – брякнула Диана.

Меня как током ударило: сквернословила Диана нечасто, хотя мы с Джейсоном сами не стеснялись в выражениях с тех самых пор, как возраст – и мой, и его – перевалил за двузначную отметку. Да, тем летом многое изменилось.

– Думаю, бояться тут нечего, – сказал Джейсон, уловив страх в ее голосе.

Он и сам был заметно встревожен, но в ответ Диана лишь поморщилась и заявила:

– Я замерзла.

Поэтому мы решили вернуться в Казенный дом и посмотреть, не добралась ли новость о звездах до Си-эн-эн или Си-эн-би-си. Шагая по лужайке, я угнетенно думал, что впервые вижу такое чудовищно-черное, чугунное и вместе с тем невесомое небо.

– Нужно рассказать Эду, – предложил Джейсон.

– Вот сам и рассказывай, – отмахнулась Диана.

Кэрол Лоутон воображала, что у нее прогрессивное семейство, поэтому Джейс с Дианой называли родителей по именам, хотя на деле все было не так просто. Кэрол потакала близнецам, но не очень-то вмешивалась в их жизнь, а И Ди целенаправленно взращивал наследника. Наследником, разумеется, был Джейсон. Он боготворил отца. В отличие от Дианы: та отца побаивалась.

Да и я прекрасно знал, что не стоит соваться на «взрослую» территорию в конце светского раута Лоутонов, когда все уже порядком заложили за воротник, поэтому мы с Дианой слонялись за дверью, в демилитаризованной зоне, а Джейсон тем временем отыскал отца в одной из смежных комнат. Беседу мы слышали только в самых общих чертах, но голос И Ди не оставлял пространства для сомнений: таким тоном говорят люди огорченные, раздраженные, готовые выйти из себя. Джейсон вернулся в подвал красным как рак и чуть не плакал; я же сказал «извините» и направился к задней двери.

В коридоре меня настигла Диана. Цапнула меня за руку так, словно на свете не осталось никого, кроме нас, и затараторила:

– Тайлер, оно же взойдет – солнце, завтра утром? Я знаю, глупый вопрос, но оно же взойдет?

Она говорила так, словно оставила всякую надежду. Я хотел было отшутиться – мол, если не взойдет, мы все умрем, – но страх Дианы подстегнул мои собственные сомнения. Чему же мы стали свидетелями и что все это значит? Выслушав Джейсона, И Ди, как видно, счел трансформацию ночного неба недостойной внимания; быть может, мы переполошились из-за форменного пустяка. Но что, если на самом деле грядет конец света, а об этом известно лишь нам троим?

– Все у нас будет хорошо, – сказал я.

Диана уставилась на меня сквозь сосульки волос:

– Уверен?

– На девяносто процентов.

Я попробовал изобразить улыбку.

– Но до утра не уснешь? – спросила Диана.

– Наверное. Скорее всего.

Я уже чувствовал, что мне будет не до сна.

– Можно я позвоню?

Она подняла руку с двумя оттопыренными пальцами, большим и мизинцем.

– Конечно.

– Я, наверное, ложиться не стану. Но если усну… Ну да, это глупо… Наберешь меня, как только встанет солнце?

Я сказал, что наберу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Я до дрожи обрадовался ее просьбе.

Дом, где жили мы с матерью, – аккуратное бунгало, обшитое доской, – стоял на восточном краю участка Лоутонов. У крыльца был скромный розарий, обнесенный сосновым заборчиком; кусты цвели до глубокой осени, но после недавних заморозков розы завяли. В эту безлунную, беззвездную, безоблачную ночь тусклый фонарь над входной дверью светил мне, словно маяк.

Я вошел, стараясь не шуметь. Мать давно удалилась в спальню. В крошечной гостиной было прибрано, разве что на журнальном столике одиноко стоял пустой снифтер; в будние дни мать не пила совершенно, но по выходным позволяла себе глоток виски. Она не раз говорила, что у нее лишь две слабости и одна из них – пропустить стаканчик в ночь на субботу. (Однажды, когда я спросил про вторую, мать внимательно посмотрела на меня и ответила: «Твой отец». И я решил перевести разговор в другое русло.)

Не застелив диван, я улегся с книжкой и читал, пока не позвонила Диана (с тех пор как я ушел от Лоутонов, не прошло и часа). Первым делом она спросила:

– Телевизор включал?

– А надо?

– Не трудись. Там ничего не показывают.

– Неудивительно. Сейчас как-никак два часа ночи.

– Нет, ты не понял, вообще ничего, кроме «магазина на диване» по местному кабелю. Тайлер, что это значит?

Это значило, что вместе со звездами с неба пропали все спутники. Погодные, военные, навигационные, спутники связи: все они отключились как по щелчку пальцев. Но тогда я этого не знал, и, разумеется, у меня не хватило бы ума объяснить Диане.

– Да что угодно.

– Страшновато…

– Вряд ли есть повод волноваться.

– Хотелось бы верить. Рада, что ты до сих пор не спишь.

Час спустя она перезвонила с новым донесением: без вести пропал интернет. На местном канале пустили объявление об отмене утренних рейсов из «Рейгана» и региональных аэропортов. Уточнять предлагалось в справочном бюро.

– Но самолеты всю ночь летают.

Из окна моей комнаты было видно, как в небе липовыми звездами мечутся их огни.

– Наверное, военные. Может, все это связано с террористами.

– Джейсон засел у себя в комнате, слушает радио. Ловит станции Бостона и Нью-Йорка. Все говорят, что аэропорты закрыты, а военные стоят на ушах. Про терроризм ни слова. И про звезды тоже.

– Неужели никто не заметил?

– Даже если заметили, молчат. Может, им приказали молчать? И про восход тоже.

– При чем здесь восход? Он будет… когда, через час? То есть над океаном солнце уже встало. Его видно с Восточного побережья. С кораблей в океане. И у нас оно вот-вот появится.

– Надеюсь. – Голос у нее был одновременно испуганный и возбужденный. – Надеюсь, ты прав.

– Сама увидишь.

– Кстати, Тайлер, мне нравится твой тон. Я не говорила? Такой обнадеживающий…

Даже если я только что сморозил откровенную чушь.

Не хотелось, чтобы Диана поняла, как сильно взволновал меня комплимент. Я задумался о ее словах, едва она повесила трубку. Долго крутил их в голове; снова и снова чувствовал, как по телу разливается приятное тепло. Что же за ними скрывалось? Диана на год старше меня, а житейского опыта у нее втрое больше – так почему же мне вдруг страшно захотелось уберечь ее от зла, захотелось, чтобы она была рядом, чтобы я мог погладить ее по щеке и пообещать, что все будет хорошо? Головоломка чуть ли не сложнее, едва ли не тревожнее, чем то, что случилось с небом. Что бы с ним ни случилось.

Следующий звонок раздался без десяти пять. Я лежал на диване одетый, но, несмотря на все старания, уже начинал уплывать в объятия Морфея. Очнулся, вытащил телефон из кармана рубашки и сказал:

– Алло?

– Это снова я. Тайлер, там по-прежнему темно.

Так, окно (ну да, темень); потом часы на тумбочке.

– Диана, еще слишком рано для рассвета.

– Ты что, спал?

– Нет.

– Я же слышу, что спал. Везет тебе. До сих пор темно. И холодно. На кухонном окне есть термометр, я смотрела. Плюс два. Разве должно быть так холодно?

– Вчера утром было не теплее. Как у тебя дома? Кто еще не спит?

– Джейсон закрылся с приемником. Мои… гм… родители, наверное… гм… отсыпаются после гулянки. А твоя мама? Проснулась?

– По выходным она так рано не встает.

Я занервничал, бросил взгляд в окно. К этому времени небо должно было просветлеть. Малейший намек на восход, и я бы успокоился.

– Ты что, решил ее не будить?

– Ну а что она сделает, Диана? Вернет звезды на небо?

– Это вряд ли. – Она помолчала. – Тайлер?

– Я тут.

– Что первое ты помнишь?

– В смысле? За сегодня?

– Нет, вообще. Первое в жизни. Знаю, это глупый вопрос, но давай поговорим о чем-нибудь, кроме неба. Минут пять-десять. И мне станет полегче.

– Что первое? – Я задумался. – Наверное, Лос-Анджелес. До переезда на восток.

Отец тогда был еще жив и трудился в стартапе И Ди Лоутона в Сакраменто.

– У нас была квартира с тяжеленными белыми шторами в спальне. Самое первое, что я помню, – это как я смотрю на эти шторы, а они колышутся на ветру. День был солнечный, мама открыла окно, и дул легкий бриз. – Меня неожиданно пронзила тоска: словно стоишь на палубе, а берег тает за горизонтом. – А у тебя?

Тоже воспоминание из Сакраменто, но абсолютно другое. И Ди взял детей на экскурсию по заводу. Наверное, уже тогда видел Джейсона в роли преемника. Диану заворожили перфорированные балки на полу, рулоны тончайшей огнестойкой ткани размером с дом, беспрестанный шум. Все вокруг было огромное. Казалось, пройди чуть дальше, и увидишь сказочного великана, прикованного к стене. Отцовского пленника.

Воспоминание было не из приятных. Диане казалось, что она никому не нужна. Что ее бросили в бескрайнем цеху, одну среди жутких механизмов.

Какое-то время мы обсуждали ее эмоции. Потом Диана спросила:

– Ну как там небо?

Я взглянул в окно. Над западным горизонтом забрезжил свет – небо из черного сделалось чернильно-синим. Не хотелось признаваться, как легко мне стало на душе.

– Выходит, ты был прав, – ожила вдруг Диана. – Солнце все-таки взошло.

Конечно, это было не настоящее солнце. Это было лжесолнце, ловко сработанная фальшивка. Но тогда мы этого не знали.

Те, кто помоложе, спрашивают: как ты сохранял самообладание? Почему не вспыхнула всеобщая паника? Почему не было ни бунтов, ни грабежей? Почему ваше поколение смолчало? Почему вы безропотно смирились с этим ужасом, получившим название Спин?

Иной раз я отвечаю: «Ну как же. Не обошлось без трагедий».

Иной раз говорю: «Просто мы не поняли, что произошло. А если бы и поняли, что тут поделаешь?»

А иной раз пересказываю притчу о лягушке. Брось лягушку в кипяток, и она выпрыгнет. Брось ее в кастрюлю с приятной теплой водой, добавляй огня потихоньку, и лягушка сварится, так и не сообразив, что с ней случилось.

Облитерация звезд не была ни медленной, ни постепенной, но в тот момент почти никто не осознал масштабов катастрофы. Допускаю, что астрономы, а также сотрудники Министерства обороны, телекоммуникационных и авиакосмических компаний провели первые дни Спина в состоянии крайнего ужаса. Но для официантов, водителей автобусов и прочих работяг вода оставалась более или менее теплой.

Первым и самым заметным последствием Октябрьских событий (такое название выбрали англоязычные СМИ, а слово «Спин» прижилось несколькими годами позже) стал полный коллапс многомиллиардной индустрии искусственных спутников. Потеря спутников означала потерю всех прямых и почти всех ретрансляционных телеканалов; телефонная связь между городами и странами стала ненадежной, локаторы GPS – бесполезными; Всемирная паутина приняла удар ниже пояса, почти все передовые военные технологии вмиг устарели, возможности разведки и глобальной слежки сократились до исчезающе малых, а региональным синоптикам, привыкшим листать CGI-рендеры с метеорологических спутников, вновь пришлось чертить изобары на картах континентальной части США. Все попытки связаться с Международной космической станцией закончились одинаково: полным провалом. Коммерческие запуски с мыса Канаверал (а также Байконура и Куру) пришлось отложить на неопределенное время.

В конечном счете для «Джи-И-Америком», Эй-ти-энд-ти, КОМСАТ, «Хьюз комьюникейшнз» и многих других компаний настали запредельно трудные времена.

Вдобавок ко всему та октябрьская ночь повлекла за собой множество трагедий, но из-за беспомощности СМИ почти все они остались за кадром. Новости расползались в режиме слухов; не рикошетили от спутников, а протискивались по трансатлантическому оптоволокну. Прошла почти неделя, прежде чем мы узнали, что пакистанская ракета «Хатф-V» с ядерной боеголовкой, выпущенная – то ли по ошибке, то ли по халатности – сразу после Событий, отклонилась от курса и стерла с лица земли аграрную долину близ Гиндукуша. Первое боевое применение ядерного оружия с 1945 года. Прискорбное событие, но с учетом глобальной паранойи, подогретой отсутствием связи, нам повезло, что такое случилось лишь однажды. По некоторым данным, мы едва не потеряли Тегеран, Пхеньян и Тель-Авив.

Встретив солнце, я успокоился и проспал с рассвета до полудня. Встал, оделся, перешел в гостиную и увидел, что мать, закутавшись в стеганый плед, хмуро смотрит в телевизор. Я спросил, завтракала ли она. Нет, не завтракала. Я разогрел обед на двоих.

Той осенью ей исполнялось сорок пять лет. Попросите описать ее одним словом, и я, пожалуй, выберу эпитет «цельная». Она редко сердилась, а плакала на моей памяти лишь однажды – в тот вечер, когда полицейские (дело было в Сакраменто) принесли весть, что отец погиб на Восьмидесятом шоссе неподалеку от Вакавиля, возвращаясь домой из командировки. Мать была разносторонним человеком, но тщательно скрывала от меня все свои ипостаси, кроме материнской. На этажерке в гостиной стоял снимок, сделанный за несколько лет до моего рождения: портрет стройной фотогеничной красавицы. Когда мать сказала, что женщина на снимке – это она, поначалу я не поверил.

Заметно было, что происходящее на экране ей совсем не нравится. По местному каналу крутили новости в режиме нон-стоп: пересказывали истории из эфира радиолюбителей и коротковолновых станций вперемежку с туманными призывами федерального правительства «сохранять спокойствие».

– Тайлер, – мать жестом велела мне сесть, – даже не знаю, с чего начать. Вчера ночью случилось что-то необъяснимое…

– Знаю, – перебил я. – Слышал еще до того, как улегся спать.

– Так ты был в курсе? И не разбудил меня?

– Ну, я не знал, стоит ли…

Но она тут же сменила гнев на милость:

– Нет-нет, Тай, ничего страшного. Вряд ли я что-то пропустила. Странно… Такое чувство, будто до сих пор не проснулась.

– Это всего лишь звезды, – сказал я и тут же почувствовал себя круглым дураком.

– Звезды и Луна, – поправила мать. – Разве ты не слышал про Луну? На всем белом свете никто не видит ни звезд, ни Луны.

Что ж, Луна – это уже кое-что.

Некоторое время я побыл с мамой – она никак не могла оторваться от новостей, – потом встал («Сегодня вернись засветло», – сказала она самым серьезным тоном) и ушел в Казенный дом. Постучал в заднюю дверь, которой пользовались кухарки и домработницы (Лоутоны прилежно избегали словосочетания «черный ход»). По будним дням в эту дверь входила моя мать, распорядительница их домашнего хозяйства.

Открыла миссис Лоутон, мать близнецов, безучастно посмотрела на меня и махнула рукой в сторону лестницы: мол, ступай наверх. Диана еще спала, закрывшись у себя в комнате. Джейсон до сих пор не ложился и, похоже, не планировал. Сидел за приемником и мониторил короткую волну.

Комната Джейсона походила на Аладдинову пещеру чудес. Я жаждал ее сокровищ, но давно уже утратил надежду обладать ими: здесь стоял компьютер с широченным интернет-каналом и старый телевизор Лоутонов – вдвое больше того, что украшал гостиную у меня дома. Я с порога рассказал про Луну – на случай, если Джейс не слышал новостей.

– Любопытно, да?

Он встал, потянулся, запустил пальцы в нечесаную шевелюру. Со вчерашней ночи он не переодевался – нетипичная для него рассеянность. Джейсон, безусловно, был гений, но при мне никогда не вел себя по-гениальному – то есть как гении, которых показывают в кино: не заикался, не щурил глаза, не писал на стенах алгебраических уравнений. Сегодня, однако, он и впрямь смахивал на конченого психа.

– Само собой, никуда Луна не делась, быть такого не может. По радио говорят, с приливом на Восточном побережье все в полном порядке. Значит, Луна на месте. А если Луна на месте, то и звезды тоже.

– Тогда почему мы их не видим?

– А мне почем знать? – Он бросил на меня раздраженный взгляд. – Я имею в виду, что этот феномен не физический, а оптический – по крайней мере, отчасти.

– Глянь на улицу, Джейс. Там солнце светит. Что это за оптическая иллюзия, если солнечный свет она пропускает, а звездный и лунный – нет?

– Я же говорю: мне почем знать? Какие варианты, Тайлер? Кто-то стащил с неба Луну и звезды? Сложил в мешок и убежал?

Нет, подумал я. В мешке оказалась Земля – по некой причине, необъяснимой даже для Джейсона.

– Хотя мысль верная, – размышлял он. – Насчет Солнца. Да, дело в оптике, но это не барьер, а фильтр. Любопытно…

– И кто его поставил?

– А мне почем?.. – Он сердито помотал головой. – От тебя много шума. Я не говорил, что его «кто-то поставил». Может, это естественный ход вещей, явление природы. Допустим, такое случается раз в миллиард лет, как инверсия магнитного поля. Хочешь сказать, за вчерашним событием стоит некий интеллект? Это чрезвычайно смелое предположение.

– Но вдруг это правда?

– Правда может оказаться какой угодно.

Джейс не раз подкалывал меня за любовь к научной фантастике, поэтому мне не хотелось произносить слово «пришельцы». Но в первую очередь я, конечно, грешил на инопланетян. И не только я. Многие на них грешили, и даже Джейсон, скрепя сердце, признал, что за последние сутки версия о вмешательстве инопланетного разума стала выглядеть до необычайности правдоподобно.

– Даже если так, – сказал я, – возникает вопрос: зачем им это нужно?

– Существуют лишь две возможные причины. Или от нас надо что-то скрыть, или нас надо от чего-то спрятать.

– Что думает отец?

– Я не спрашивал. Он весь день сидит на телефоне. Наверное, хочет побыстрее скинуть акции «Дженерал телефон энд электроникс».

Это была шутка, но я не понял ее смысла. Зато сообразил, что потеря доступа к орбите – крайне серьезное событие для авиакосмической промышленности в целом и для семьи Лоутонов в частности.

– Ночью я глаз не сомкнул, – признался Джейс. – Боялся что-нибудь пропустить. Иной раз завидую сестре. Как обычно: «Не кантовать, пока сами не разберетесь».

– Она тоже не спала, – ощетинился я на его выпад в сторону Дианы.

– Да ну? Тебе-то откуда знать?

Попался.

– Мы немножко поболтали по телефону…

– Она тебе звонила?

– Угу. Где-то на рассвете.

– Господи, Тайлер, ты весь покраснел.

– Нет, не покраснел.

– Покраснел как рак.

Меня спас бесцеремонный стук в дверь: явился И Ди Лоутон, и он, судя по виду, тоже почти не спал.

Рядом с отцом Джейсона было неуютно. Здоровенный, плечистый, гневливый. Из тех, кому непросто угодить. На выходных он перемещался по дому, словно грозовой фронт: то гром, то молния. Мать однажды сказала: «От таких, как И Ди, лучше держаться подальше. Не привлекать лишнего внимания. Понять не могу, зачем Кэрол за него вышла».

Нельзя сказать, что он преуспел собственными силами (его дед владел в Сан-Франциско процветающей юридической конторой, а когда ушел на покой, взялся финансировать первые поползновения внука на поприще бизнеса), но на производстве высотного оборудования и технологиях «легче воздуха» И Ди разбогател самостоятельно, без реальных связей в отрасли – по крайней мере, поначалу. Богатство далось ему тяжким трудом.

Он ворвался в комнату, прожег меня взглядом и нахмурился:

– Извини, Тайлер, но тебе пора домой. Нам с Джейсоном нужно кое-что обсудить.

Джейс не возражал, да и мне не очень-то хотелось оставаться, поэтому я напялил свою матерчатую куртку, вышел через заднюю дверь и остаток дня провел на берегу речушки. Пускал «блинчики» по воде и смотрел, как белки запасают на зиму провиант.

Солнце, Луна и звезды.

В последующие годы выросли дети, не видевшие Луны своими глазами. Те, кто был младше меня всего лишь на пять-шесть лет, в основном знали звезды по старым фильмам да пригоршне избитых клише, причем со временем описания становились все более смехотворными. Однажды, когда мне было за тридцать, я включил песню из двадцатого века в исполнении Антониу Карлоса Жобина – «Корвокадо», «Тихие ночи, тихие звезды» – для некой юной особы, и та спросила, недоуменно хлопая ресницами: «А что, звезды могли шуметь?»

Но мы не просто лишились нескольких огоньков в небе. Мы утратили нечто неуловимое, потеряли свое место в пространстве. Земля круглая, Луна вращается вокруг Земли, а Земля – вокруг Солнца, вот и вся бытовая космология, и большинству людей ее вполне хватает. Сомневаюсь, что хотя бы один из сотни, окончив школу, углубляется в подобные вопросы. Но теперь, когда у людей украли звездное небо, мы впали в растерянность.

Официальное заявление насчет Солнца опубликовали только на второй неделе после Октябрьских событий.

На первый взгляд Солнце вело себя вполне предсказуемо. Восходы и закаты сменяли друг друга в полном соответствии со стандартными эфемеридами. Дни, как и положено осенним дням, становились все короче. Ничто не предвещало солярного ЧП. Многое на Земле, включая саму жизнь, зависит от природы и объема солнечного излучения, достигающего поверхности планеты, а в этом отношении почти ничего не изменилось. Глядя на Солнце невооруженным глазом, нельзя было не прийти к выводу, что перед тобой все та же звезда G-класса, и если на нее долго смотреть, то непременно ослепнешь.

Однако теперь на Солнце не наблюдалось пятен, вспышек и протуберанцев.

Наша желтая звезда – объект вспыльчивый и беспокойный: кипит, бурлит, звенит гигантским колоколом из-за мощнейшей энергии, затопляет Солнечную систему потоками заряженных частиц. Эти частицы уничтожили бы нас, не будь мы под защитой магнитного поля Земли. Но после Октябрьских событий, объявили астрономы, Солнце превратилось в геометрически идеальный шар равномерной яркости без каких-либо перепадов цветовой температуры. С севера сообщили, что полярное сияние – результат взаимодействия магнитного поля Земли с вышеупомянутым потоком заряженных частиц – ушло со сцены, словно дрянная бродвейская постановка.

И еще одно: по ночам в новом небе не было падающих звезд. Раньше Земля ежегодно тяжелела на восемьдесят миллионов фунтов, обрастая пылью сгоревшего в атмосфере космического мусора. Теперь же все изменилось: за первые недели после Октябрьских событий в атмосфере не заметили ни одного метеорита, ни единой микроскопической частицы Браунли. Говоря языком астрофизиков, в небе наступила оглушительная тишина.

Такого не мог объяснить даже Джейсон.

Короче, Солнце оказалось ненастоящим. Так или иначе, оно светило себе дальше, шли дни, за ними – другие дни, недели складывались в месяцы, замешательство нарастало, но всеобщее ощущение катастрофы шло на спад. (Ведь вода не кипела, она была приятно теплой.)

Однако тем для пересудов было предостаточно. В первую очередь говорили не о небесной загадке, а о ее сиюминутных последствиях: телекоммуникации обрушились; спутники перестали вести наблюдение за войнами в отдаленных уголках планеты; «умные» бомбы с GPS-модулями неисправимо отупели; разбушевалась оптоволоконная лихорадка. Вашингтон с гнетущим постоянством публиковал одно заявление за другим: «На данный момент мы не располагаем свидетельствами злонамеренных действий со стороны других государств или организаций» и «Лучшие умы нации работают над тем, чтобы осознать, объяснить и нейтрализовать любой потенциальный вред, исходящий от преграды между нами и Вселенной». Прикрываясь ширмой из всякого рода утешений, правительство силилось понять, что за враг – земной или инопланетный – способен на подобное деяние. Но враг неизменно ускользал. Пошли разговоры о «гипотетическом управляющем интеллекте». Лишенные возможности выглянуть за стены тюрьмы, мы принялись обшаривать ее закоулки. Ну а что нам еще оставалось?

После Событий Джейсон почти на месяц уединился у себя в комнате. Напрямую я с ним не общался, лишь видел мельком, когда близнецов забирал микроавтобус школы Райса. Но Диана почти каждый вечер звонила мне на мобильник, обычно часов в десять-одиннадцать, когда мы оба могли рассчитывать на некоторую приватность. Я дорожил нашими разговорами – по причинам, о которых не готов был задумываться.

– Настроение у Джейсона хреновое, – однажды сказала она. – Говорит, если мы не знаем наверняка, что Солнце – это Солнце, нам, считай, вообще ничего не известно.

– Может, он и прав.

– Для Джейса это как религия. Чтоб ты понимал, Тайлер, он всегда был без ума от карт. Еще малышом научился их читать. Ему нравилось знать, где он находится. Говорил, что тогда все становится на свои места. Господи, как же я любила его рассуждения о картах. Наверное, поэтому он так психует, даже сильнее остальных. Его карта пропала, и теперь все вверх дном.

Конечно, некоторые детали головоломки уже встали на свои места. Недели не прошло, как военные начали собирать останки спутников – тех, что преспокойно крутились по геоцентрической орбите, а в ту октябрьскую ночь все как один осыпались на землю. С некоторых обломков удалось снять весьма животрепещущую информацию, но к обывателям она попала не сразу – даже к влиятельным Лоутонам, в их высокотехнологичный Казенный дом.

Первая зима без Луны и звезд оказалось непривычно тесной. Снег лег рано. До Вашингтона было рукой подать, но к Рождеству округ Колумбия стал похож на Вермонт. Новости по-прежнему не сулили ничего хорошего. Индия с Пакистаном наскоро составили хрупкий мирный договор, но все равно балансировали на грани войны. Проект ООН по деконтаминации Гиндукуша уже унес несколько десятков жизней – это вдобавок к погибшим при ядерном взрыве. В Северной Африке тлели локальные конфликты, тогда как армии развитых стран приходили в себя после Октябрьских событий. Цены на нефть пробили потолок. Мы выставили домашний термостат на пару градусов ниже комфортной температуры, а потом наконец подала голос перепелка, вернулось солнце и световой день начал увеличиваться.

К чести нашей будет сказано, что перед лицом неведомой и малопонятной угрозы человечество ухитрилось не сорваться в полномасштабную войну. Люди подстроились, вернулись к своим делам и к весне стали поговаривать о «новом порядке вещей». Все понимали: наверное, в итоге мы заплатим высокую цену за то, что случилось с планетой… Но, как говорится, двух смертей не бывать, а одной не миновать.

Мама менялась на глазах. Со временем она успокоилась, а с наступлением теплых дней лицо ее наконец смягчилось. Джейсон тоже пришел в себя, вышел из медитативного уединения, но Диана меня тревожила. Она наотрез отказывалась говорить про звезды, а с недавнего времени стала спрашивать, верю ли я в Бога. Не думаю ли, что Он в ответе за Октябрьские события.

Откуда мне знать, отвечал я, мы с матерью в церковь не ходим. Честно говоря, такие разговоры меня слегка нервировали.

Однажды летом мы втроем прыгнули на велосипеды и погнали до Фервей-молл.

В последний раз. В сотый или тысячный. Близнецы уже почти выросли из этого развлечения, но за те семь лет, что мы жили на участке Лоутонов, наши покатушки стали неотъемлемым ритуалом летней субботы. Порой шел дождь или стояла невыносимая жара – такие субботы мы пропускали, но в погожие дни нас словно магнитом тянуло на место встречи в самом начале длинной подъездной дорожки Лоутонов.

В тот день было ветрено, воздух посвежел, солнечный свет напитал все вокруг совершенно обычным теплом. Погода словно уговаривала нас: смотрите, с октября прошло почти десять месяцев – спасибо, с природой все хорошо… Пусть даже, по словам Джейса, нашу планету окультурили и теперь мы жили не на космическом сорняке, а в ухоженном саду под присмотром неведомых сил.

Джейсон рассекал на роскошном горном велике. У Дианы был почти такой же, но подешевле и с дамской рамой. Мою развалюху мать купила в благотворительном магазине подержанных вещей. Неважно. Важно, что воздух напитан ароматом распаренных сосновых иголок, а впереди несколько часов абсолютной свободы. Это чувствовал я, чувствовала Диана, да и Джейсон, по-моему, тоже, хотя утром, когда мы седлали коней, вид у него был расстроенный и даже слегка растерянный. Я списал это на стресс или скорое начало учебного года – август ведь. В школе Райса учеников прессуют так, что мало не покажется, а Джейс к тому же занимался по ускоренной программе. В прошлом году он без труда сдал математику и физику – эти предметы он запросто мог бы преподавать, – но в конце следующего семестра намечался зачет по латыни.

– Какого черта, это же мертвый язык! – бурчал он. – Кому он вообще нужен, кроме специалистов по античной филологии? Все равно что учить Фортран. Все важные тексты давным-давно перевели. Допустим, я прочитаю Цицерона в подлиннике – и что, духовно вырасту? Господи боже, Цицерон! Это же Алан Дершовиц Римской республики!

Я не особенно прислушивался к его стенаниям. Во время велопробегов все мы охотно упражнялись в искусстве нытья. (Я понятия не имел, кто такой Алан Дершовиц. Наверное, какой-то парнишка из Джейсоновой школы.) Но сегодня настроение у Джейсона скакало то вверх, то вниз. Он приналег на педали, оторвался от нас и замаячил чуть впереди.

Дорога к торговому центру вилась меж пышных садов и пастельных домиков с аккуратными газонами. Солнечный свет – пусть даже фальшивый, фильтрованный, – преломляясь в каплях воды, рассыпался цветными веерами; над садовыми поливалками стояли миниатюрные радуги. Когда мы выехали из тенистой дубравы на сверкающий белый тротуар, я вконец разомлел от поддельного тепла.

Минут через десять-пятнадцать беспечной езды впереди показалась вершина холма: последнее препятствие и главная веха на пути к торговому центру. Бентам-Хилл-роуд шла круто вверх, зато на другой стороне нас ожидал славный долгий спуск до самой парковки. Джейс одолел уже четверть подъема. Диана лукаво взглянула на меня и спросила:

– Наперегонки?

Я пришел в смятение. Близнецы родились в июне, я – в октябре. Летом они старше меня не на год, а на два: сейчас им было по четырнадцать, а мне еще четыре месяца тянуть лямку двенадцатилетнего. Это не просто разность двух чисел, это ощутимое физическое преимущество. Диана определенно знала, что я не сумею обогнать ее на подъеме, но все равно рванула с места; тяжело вздохнув, я выжал из своей скрипучей колымаги все, что мог, чтобы создать хотя бы видимость соревнования. Но ни о каком состязании не могло быть и речи. Диана мчалась вперед на своем сверкающем чуде велосипедной техники, набирая приличный разгон перед подъемом. Трио девочек, рисовавших мелками на тротуаре, едва успело выпорхнуть у нее из-под колес. Диана обернулась и бросила на меня то ли ободряющий, то ли насмешливый взгляд.

Дорога пошла в гору, нивелируя инерцию, но Диана проворно переключила скорость и снова навалилась на педали. Джейсон остановился наверху и, переложив вес на длинную ногу, с недоумением взирал на нашу гонку. Я трудился изо всех сил, но на полпути мой ледащий конь завихлял из стороны в сторону и чуть не покатился назад. Пришлось мне спешиться и продолжить восхождение с велосипедом на руках.

Когда я наконец поравнялся с Дианой, она усмехнулась.

– Твоя взяла, – сказал я.

– Тайлер, извини. Это была нечестная игра.

Смутившись, я пожал плечами.

Здесь дорога заканчивалась тупиком: участки были размечены колышками и бечевкой, но домов пока не строили. К западу длинный песчаный спуск, за ним – Фервей-молл, рядом ягодники и низкорослые деревья, а между ними утоптанная тропинка, ведущая вниз.

– До встречи на парковке, – сказала Диана и укатила прочь.

Примкнув велосипеды к стойке, мы вошли в стеклянный неф торгового центра. Внутри было спокойно и уютно – в первую очередь потому, что с прошлого октября тут почти ничего не изменилось. Газетчики и телевизионщики до сих пор жили в режиме повышенной готовности, но в торговых точках царила атмосфера блаженного неведения. О том, что в мире что-то пошло наперекосяк, свидетельствовало лишь отсутствие спутниковых тарелок в витринах сетевых магазинов электроники. И еще, конечно, книжные отделы с развалами томиков, посвященных Октябрьским событиям. Джейсон презрительно кивнул на книжку с глянцевым сине-золотым тиснением. На мягкой обложке говорилось о связи Событий с библейским пророчеством.

– Ишь, пророчество! – фыркнул Джейсон. – Любой дурак может делать предсказания задним числом.

Диана бросила на него рассерженный взгляд:

– Необязательно потешаться над тем, во что не веришь.

– Строго говоря, я потешаюсь только над обложкой. Книгу я не читал.

– Может, не помешало бы.

– Зачем? Ты что, оправдываешь автора?

– Никого я не оправдываю. Но нельзя исключать, что прошлый октябрь – промысел Божий. И это вовсе не смешно.

– Вообще-то, смешно, – заметил Джейсон. – Даже очень.

Диана закатила глаза, тяжело вздохнула себе под нос и ушла вперед. Джейс вернул томик на место.

– Люди просто хотят понять, что случилось, – сказал я, – потому и пишутся подобные книги.

– Понять или притвориться, что понимают? Знаешь, Тайлер, как это называется? Отрицание. Хочешь, расскажу кое-что?

– Конечно.

– Но это секрет. – Он понизил голос так, чтобы не слышала даже Диана, стоявшая в нескольких ярдах от нас. – Общественность пока не в курсе.

У Джейсона имелась масса неоспоримых преимуществ: например, иногда он узнавал информацию уникальной важности за пару дней до того, как ее давали в вечерних новостях. В каком-то смысле в школу Райса он ходил лишь для галочки, а реальное образование получал под патронажем отца. И Ди первым делом растолковал ему, как бизнес, наука и технология взаимодействуют с политической властью. Сам он знал об этом не понаслышке. После гибели телекоммуникационных спутников на обоих рынках – что на гражданском, что на военном – образовалась зияющая брешь, и ее заполнили стратостаты (или, говоря простым языком, стационарные воздушные шары); то есть продукция компании Лоутона. Нишевая технология становилась востребованной повсеместно, и И Ди оказался на гребне волны. С конкурентами он, понятно, не откровенничал, но четырнадцатилетнему сыну мог раскрыть секрет-другой.

И Ди, конечно, не знал, что время от времени Джейс делится секретами со мной, но я добропорядочно хранил тайны Лоутонов. (Сами посудите, кому еще я мог рассказать? Других приятелей у меня не было. Мы жили в богатом районе, где классовый вопрос был острее бритвенного лезвия: если у тебя работающая мать-одиночка, серьезная физиономия и склонность к прилежной учебе, даже не надейся попасть в чей-то список родственных душ.)

Джейс понизил голос еще на полтона:

– Слыхал про русских космонавтов? Тех троих, что в октябре были на орбите?

Пропали без вести. Считается, что погибли в ночь Событий. Я кивнул.

– Один из них жив, – сказал Джейсон. – И он в Москве. Русские об этом не распространяются, но ходят слухи, что он напрочь спятил.

Я вытаращил глаза, но Джейсон не сказал больше ни слова.

Общественность узнала правду лет через десять, но когда информацию наконец опубликовали (в сноске к европейской монографии о первых годах Спина), мне вспомнился тот день в торговом центре. Короче, случилось вот что.

В ночь Октябрьских событий на орбите находились трое русских космонавтов: возвращались на Землю после техобслуживания МКС. Вскоре после полуночи (по североамериканскому восточному времени) начальник группы, полковник Леонид Главин, заметил, что связь с Центром управления полетами отсутствует. Как он ни старался, попытки восстановить контакт не дали результата.

Космонавты, безусловно, встревожились, но вскоре дело приняло и вовсе скверный оборот. Когда «Союз» оказался над дневной стороной планеты, стало ясно, что Земля превратилась в непроницаемо-черный шар.

Впоследствии полковник Главин опишет это зрелище именно так: сплошная чернота, абсолютный мрак. Лишившись очертаний, Земля становилась видна, лишь когда перекрывала Солнце. Единственным убедительным свидетельством существования планеты теперь были сменявшие друг друга с определенной периодичностью рассветы и закаты. Вдруг из-за черного шара, не отражаясь от его поверхности, появлялся солнечный свет и так же внезапно пропадал, когда аппарат ускользал в ночь.

Космонавты не могли знать, что произошло, и, должно быть, погрузились в пучину невообразимого ужаса.

Проведя неделю на орбите этого сгустка черной пустоты, все трое пришли к выводу, что стыковаться с пустующей МКС бессмысленно. Путем голосования решили войти в атмосферу без помощи ЦУПа: лучше погибнуть на Земле (во что бы ни превратилась родная планета), чем умереть от голода в полной изоляции. Не имея ни связи с Центром, ни визуальных ориентиров, экипаж вынужден был полагаться лишь на расчеты, экстраполированные от координат последнего известного местоположения. В результате спускаемый аппарат «Союза» вошел в атмосферу под недостаточно острым углом, принял полновесный удар гравитации, потерял критически важный парашют и врезался в лесистый склон холма в Рурской долине.

Василий Голубев погиб на месте, Валентина Киршова получила черепно-мозговую травму и умерла через несколько часов. Оглушенный полковник Главин, отделавшись сломанным запястьем, синяками и ссадинами, сумел выбраться из капсулы. Вскоре его обнаружил немецкий поисковый отряд, и полковника передали российским представителям.

После тщательного разбора полетов русские пришли к выводу, что Главин не выдержал мучений и сошел с ума. Полковник настаивал, что его группа провела на орбите три недели, но это было чистой воды безумие…

Потому что спускаемый аппарат «Союза», как и все остальные орбитальные устройства, рухнул на землю в ту же самую ночь – в ночь Октябрьских событий.

Мы решили пообедать на фудкорте торгового центра, где Диана углядела трех знакомых девочек из школы Райса. Они были постарше и показались мне до невозможности современными: сине-розовые волосы, дорогие клеши с заниженной талией, цепочки с крошечными золотыми крестиками на бледных шеях. Диана скомкала обертку от «Мекси-тако» и переметнулась к их столику, где все четверо склонились голова к голове, а потом захохотали. Я вдруг понял, что буррито и картошка фри уже не пробуждают во мне аппетита.

Оценив выражение моего лица, Джейсон тихонько сказал:

– Сам понимаешь, это неизбежно.

– Ты о чем?

– Она теперь в другом мире. Ты, я, Диана, Казенный дом, твоя Хижина дяди Тайлера, суббота в торговом центре, воскресенье в кино. Детство прошло, мы уже не дети.

Не дети? Ну да, конечно. Детство прошло. Раньше я как-то не задумывался о значении этой фразы.

– У нее уже год как месячные, – добавил Джейсон.

Я окрасился в белый цвет. Информация о месячных была совершенно лишней. И еще я завидовал, что Джейсон об этом знает, а я – нет. Диана не рассказывала мне ни про месячные, ни про подружек из школы Райса. Я вдруг понял, что ее доверительные признания по телефону – про Джейсона, родителей и нелюбимые блюда за ужином – были детскими секретиками. Теперь же я видел воочию, что Диана скрывала от меня добрую половину своей жизни; за соседним столиком сидела уже не Диана, а смешливая и счастливая незнакомка.

– Поехали домой, – сказал я Джейсону.

– Как хочешь.

Он с жалостью взглянул на меня и поднялся с места.

– Скажешь Диане, что мы уезжаем?

– По-моему, ей сейчас не до нас, Тайлер. Нашла себе другое развлечение.

– Но она же всегда возвращается вместе с нами!

– Больше нет.

Я обиделся. Разве может Диана взять и бросить нас? Нет, она не такая! Я встал и подошел к ее столику. Диана и подружки уставились на меня во все глаза. Я же, игнорируя остальных, смотрел только на Диану:

– Мы едем домой.

Три девочки из школы Райса покатились со смеху. Диана лишь смущенно улыбнулась:

– Ага, хорошо, поезжайте. Пока, Тай.

– Но…

Но что? Она уже не смотрела в мою сторону, вот так-то.

Уходя, я слышал, как одна из подружек спросила:

– Это тоже твой брат?

Нет, ответила Диана, просто знакомый мальчишка.

Джейсон (он стал вести себя до тошноты учтиво) предложил махнуться великами на обратную дорогу. В тот момент мне, честно говоря, плевать было на его велосипед, но я согласился, чтобы замаскировать свои расстроенные чувства.

Мы взобрались на холм, к началу Бентам-Хилл-роуд – черной асфальтовой ленты, уходившей вниз, к тенистым улицам. Съеденный обед лежал под ребрами, словно шлакоблок. На вершине я остановился и с сомнением оглядел крутой спуск.

– Давай, лети! – подбадривал Джейсон. – Вперед, прочувствуй скорость!

Сумею ли я отвлечься на скорость? Сумею ли хоть на что-то отвлечься? С чего мне взбрело в голову, что для Дианы я центр мироздания? На самом деле я всего лишь знакомый мальчишка.

Но велик у Джейсона был обалденный. Я встал на педали и вверил себя силе тяжести. Покрышки гудели по пыльному асфальту, но цепь и кассета скоростей работали как шелковые, не издавая ни звука, за исключением еле слышного стрекота подшипников. Я набирал скорость, и меня, опустошенного, но свободного, хлестал ветер. Мимо проносились аккуратно покрашенные дома с дорогими машинами на подъездных дорожках. Ближе к концу спуска я чуть прижал ручку тормоза, чтобы сбавить разгон, не замедляя хода. Мне не хотелось останавливаться. Вот бы мчаться так всю жизнь! Классное ощущение!

Но спуск закончился, и я наконец затормозил, накренил велосипед, поставил левую ногу на асфальт и оглянулся.

Джейсон все еще сидел на вершине холма на моей развалюхе – так далеко, что походил на одинокого всадника из старого вестерна. Я помахал ему: твоя очередь.

По Бентам-Хилл-роуд Джейсон гонял, наверное, тысячу раз, что вверх, что вниз. Но на ржавом старинном велике он не покорял этот спуск никогда.

Велосипед подходил ему лучше, чем мне. Длинноногий Джейс не выглядел карликом рядом с рамой, но мы никогда раньше не менялись великами, и я вдруг задумался обо всех недугах и заскоках моего старичка. Я ведь изучил его как свои пять пальцев – например, выяснил, что не стоит резко поворачивать направо, потому что раму слегка перекосило, запомнил, что от коробки передач осталось одно название, и научился держать своего коня в узде. Но Джейсон ничего этого не знал. А спуск непростой. Я хотел крикнуть, чтобы он не торопился, но даже если бы заорал во все горло, он все равно не услышал бы меня – я укатил слишком далеко. Неуклюже, словно младенец-переросток, Джейс оторвал ноги от земли. Велик был тяжелый: никакой грации, сплошная масса. Скорость он набрал за несколько секунд, но я знал, как трудно будет его остановить. Пальцы мои сжались на воображаемой ручке тормоза.

По-моему, до последней четверти спуска Джейсон не понимал, что у него неприятности, пока проржавевшая цепь велосипеда, лопнув, не хлестнула его по икре. Он был уже довольно близко; я видел, как он поморщился, и слышал, как он вскрикнул от боли. Велосипед завихлял, но Джейсон каким-то чудом не упал.

Обрывок цепи запутался в заднем колесе и молотил по спицам с таким звуком, словно заело перфоратор. В двух домах от меня в саду возилась женщина. Она отвлеклась от прополки и, зажав уши, обернулась посмотреть, что происходит.

Джейсон на удивление долго контролировал велосипед. Силачом он не был, но прекрасно владел своим долговязым телом. Расставил ноги для равновесия (от педалей уже не было толку), держал руль прямо, зажимал ручку тормоза, блокируя заднее колесо. И не падал. Что поразительнее всего, тело его не напряглось, а, наоборот, расслабилось, словно Джейсон погрузился в решение трудной, но увлекательной задачи, словно был абсолютно уверен, что с нынешней его ипостасью – сочетанием разума, тела и машины – не может случиться ничего плохого.

Первым сдался механизм. Фрагмент промасленной цепи, до этого болтавшийся в опасной близости от ноги Джейсона, застрял между покрышкой и рамой. И без того ослабленное колесо изогнулось под неимоверным углом и сложилось пополам, усыпав асфальт ошметками резины и шариками подшипников. Джейсон слетел с велосипеда и закувыркался в воздухе, словно манекен, выброшенный из окна небоскреба. Первый удар пришелся на подошвы, потом на колени, локти, голову. Джейсон растянулся на асфальте, а останки моего старичка, прокатившись мимо, упокоились в водосточной канаве. Переднее колесо все еще крутилось и позвякивало. Я бросил велосипед Джейсона и помчался к месту крушения.

Джейс уже перекатился на спину и озадаченно смотрел в небо. Брюки с рубашкой разодраны, на лбу и кончике носа страшные ссадины, лицо залито кровью. На икре рваная рана. Глаза слезятся от боли.

– Тайлер, – заговорил он, – ай… дружище, прости, я… ай… ой… угробил твой велик.

Происшествие вполне заурядное, но в последующие годы я не раз его вспоминал. Вспоминал, как Джейсон – совокупность человека и механизма – набирает опасное ускорение, и снова видел его непоколебимую веру в то, что он сам, один сумеет все исправить, нужно лишь как следует постараться, совладать с управлением. Нужно лишь не потерять контроль.

Велосипед восстановлению не подлежал. Бросив его в канаве, мы отправились домой. Я всю дорогу катил Джейсонова красавца, а сам Джейсон ковылял рядом и делал вид, что ему не больно. Держался правой рукой за окровавленный лоб, словно у него раскалывалась голова. Думаю, так оно и было.

Через какое-то время мы уже плелись по подъездной дорожке Казенного дома, а родители Джейсона спускались с крыльца нам навстречу. Наверное, Лоутон заметил нас из окна своего кабинета. Вид у И Ди был встревоженный и сердитый – уголки рта уехали вниз, брови нахмурились, взгляд стал пронзительным. За его спиной маячила мама Джейсона. Лицо у нее было не слишком заинтересованное и даже отстраненное. Выходя из дома, она пошатывалась: наверное, выпила лишнего.

И Ди обследовал Джейса (тот вмиг растерял свою подростковую самоуверенность), после чего велел ему бежать в дом и привести себя в порядок.

Затем он повернулся ко мне и сказал:

– Тайлер…

– Да, сэр?

– Допускаю, что ты ни при чем. Надеюсь, что я прав.

Заметил, что мой велик исчез, а на Джейсоновом нет ни царапины? В чем-то меня обвиняет? Я не знал, что сказать, поэтому уставился на лужайку.

– Позволь объяснить, – вздохнул И Ди. – Вы с Джейсоном дружите, это хорошо. Ему нужен друг. Но будь добр понимать не хуже твоей матери, что допуск в наш дом влечет за собой определенные обязательства. Если хочешь проводить время с Джейсоном, я ожидаю от тебя разумного поведения. Я рассчитываю, что ты будешь за ним присматривать. Предположу, что он кажется тебе обычным мальчиком, но это не так. Мой сын одаренный, у него большое будущее. Ничто не должно помешать Джейсону реализовать себя.

– Точно, – поддакнула Кэрол Лоутон, и я убедился, что она навеселе.

Она склонила голову набок и чуть не поскользнулась на гравийной дорожке между асфальтом и живой изгородью.

– Он долбаный вундеркинд, – выдала она. – Будет самый юный гений в МТИ. Смотри не сломай его, Тайлер, он очень хрупкий.

– Кэрол, ступай в дом, – ледяным тоном велел И Ди, не сводя с меня глаз. – Мы друг друга поняли, Тайлер?

– Так точно, сэр, – соврал я.

Я вообще его не понял. Но знал, что в чем-то он прав. Да, Джейсон особенный. И да, присматривать за ним – моя работа.

Правду про Спин я узнал через пять лет после Октябрьских событий, зимним вечером на саночной вечеринке. Стоял трескучий мороз. Новости, естественно, принес Джейсон.

Вечер начался с ужина у Лоутонов. Джейсон вернулся из университета на рождественские каникулы, и стол накрыли по-праздничному, хотя за ужином собралась «только семья» (меня пригласили по настоянию Джейса и, наверное, вопреки возражениям И Ди).

– Твою маму тоже нужно было позвать, – шепнула Диана, открывая мне дверь. – Я пробовала уломать Эда, но…

Она пожала плечами.

Ничего страшного, сказал я, Джейсон уже заходил с ней поздороваться. В любом случае она неважно себя чувствует. Как ни странно, слегла с головной болью. К тому же мне было не с руки жаловаться на И Ди – буквально в прошлом месяце он сказал, что оплатит мое обучение в медицинском колледже, если я сдам вступительный экзамен. «Потому что, – добавил он, – твой отец бы это оценил». Жест столь же щедрый, сколь и неискренний, но я был не в том положении, чтобы отказываться.

В Сакраменто Маркус Дюпре, мой отец, был лучшим другом И Ди. Некоторые говорили, что единственным. В те времена они с Лоутоном впаривали мониторинговые аэростаты метеорологической службе и пограничникам. Я представлял себе отца лишь в общих чертах, слившихся с рассказами матери, хотя ясно помнил стук в дверь в тот вечер, когда он погиб. Он рос единственным сыном в семье бедняков-франкоканадцев, обосновавшихся в штате Мэн, гордился дипломом инженера, был талантлив, но наивен в денежных вопросах: потерял сбережения в череде биржевых ставок и не оставил нам ничего, кроме непосильной ипотеки.

Переезжая на восток, Лоутоны предложили матери место экономки; наверное, так И Ди воздавал почести погибшему другу. И разве так уж важно, что он постоянно попрекал мать этой услугой? Так уж важно, что с той поры И Ди обращался с ней как с бытовым прибором? Что установил кастовую систему, в которой членам семьи Дюпре отводилось место людей второго сорта? Как знать. Любого рода щедрость – редкий зверь, не раз говорила мать. Вероятно, я просто воображал, что И Ди наслаждается интеллектуальной пропастью между мной и Джейсоном. Или обращал на это слишком много внимания. Ясно одно: И Ди был убежден, что мое предназначение – контрастировать с его сыном. Быть усредненным мерилом его уникальности.

К счастью, мы с Джейсом знали, что все это чушь.

Когда я пришел, Диана и Кэрол уже сидели за столом. Сегодня Кэрол была на удивление трезва – или пьяна, но не настолько, чтобы это было заметно. Пару лет назад она бросила медицинскую практику и в последнее время сидела дома, чтобы не нажить неприятностей за вождение в нетрезвом виде.

– Добро пожаловать, Тайлер, – с формальной улыбкой сказала она.

Через несколько минут сверху спустились Джейсон с отцом. Оба хмуро переглядывались: очевидно, что-то произошло. Усаживаясь рядом со мной, Джейс рассеянно кивнул.

На семейных застольях у Лоутонов было принято вести себя сдержанно и подчеркнуто любезно. Мы передавали друг другу горошек и перебрасывались дежурными фразами. Кэрол по большей части смотрела в пустоту, а И Ди отмалчивался, что было для него не типично. Диана и Джейсон пробовали завязать разговор, но ясно было, что отца с сыном что-то гложет и они не намерены это обсуждать. Джейс в основном смотрел в тарелку, но почти ничего не ел; был такой тихий, что к десерту я заволновался, не приболел ли он. Когда пришло время ехать на саночную вечеринку, он с очевидной неохотой встал, и я понял, что сейчас он начнет отпрашиваться, но И Ди Лоутон его опередил:

– Ладно, возьми сегодня выходной. Это пойдет тебе на пользу.

«Выходной? – подумал я. – Что за выходной? От какой такой работы?»

Мы забрались в непритязательную крошечную «хонду» (модели «моя первая машина», как ее определила Диана). Я расположился за водительским сиденьем. Джейс сел спереди, рядом с сестрой, уперся коленями в бардачок и мрачно уставился в лобовое стекло.

– Он что, тебя отшлепал? – спросила Диана.

– Не совсем.

– А ведешь себя так, будто он тебя отшлепал.

– Да? Ну извини.

Небо, понятно, было черным. Когда мы свернули на север, свет фар заскользил по заснеженным лужайкам и шеренге голых деревьев. Тремя днями раньше случился рекордный снегопад, потом ударил мороз, и везде, где не ходил грейдер, сугробы обрели покой под толстой коркой льда. Машин на дороге было немного, никто не лихачил.

– Так что случилось? – спросила Диана. – Что-то серьезное?

Джейсон пожал плечами.

– Голод? Мор? Война?

Он снова пожал плечами и поднял воротник куртки.

На вечеринке ему не полегчало. Да и вечеринка была так себе.

Сборище бывших одноклассников и знакомых Джейсона и Дианы в поместье кого-то из выпускников школы Райса. Сейчас он учился в университете Лиги плюща. Его родители постарались устроить достойный тематический вечер: британские мини-сэндвичи, горячее какао, катание на санках с пологой горки за домом. Но для большинства гостей – пресыщенных ребят, успевших покорить лыжные склоны Церматта или Гштада еще до того, как им сняли брекеты, – встреча с одноклассниками была лишь поводом для нелегальной пьянки. Во дворе под разноцветными огоньками курсировали серебряные фляжки; на цокольном этаже некий Брент развернул розничную торговлю экстази.

Джейсон занял кресло в углу, сидел там и кривился в ответ на дружелюбные улыбки. Диана познакомила меня с большеглазой девушкой по имени Холли, а потом куда-то делась. Холли завела шарманку про фильмы, виденные ею за последний год. Битый час водила меня по комнате, то и дело останавливаясь, чтобы стащить с подноса ролл «Калифорния». Наконец извинилась и убежала в туалет; я же подрулил к страдальцу Джейсону и взмолился, чтобы тот составил мне компанию во дворе.

– Не в том я настроении, чтобы кататься на санках.

– Я тоже. Просто сделай одолжение.

Мы обулись, надели куртки и вывалились на улицу. Ночь была морозной и безветренной. Человек шесть выпускников стояли у крыльца, окутанные сигаретным дымом, и бросали в нашу сторону недружелюбные взгляды. Мы шагали по протоптанной в снегу тропинке, пока не оказались в относительном уединении на вершине невысокого холмика. Оттуда видно было, как немногочисленные катальщики без энтузиазма буксуют на санках под цирковой иллюминацией рождественских гирлянд. Я рассказал Джейсону, что ко мне прилипла некая Холли, словно пиявка в модной шкуре фирмы «Гэп». Он пожал плечами:

– У всех свои проблемы.

– Черт возьми, да что с тобой сегодня?

Не успел он ответить, как у меня запищал мобильный. Из дома звонила Диана.

– Ребят, вы куда запропастились? Холли места себе не находит. Тайлер, ты грубиян. Взял и бросил девушку.

– Там и без меня народу хватает. Пускай найдет себе другого слушателя.

– Она почти никого здесь не знает, вот и нервничает.

– Извини, но почему это должно меня волновать?

– Я думала, у вас что-нибудь получится.

– Получится? – Я оторопел: у этого слова могла быть лишь одна трактовка, и весьма неприятная. – Ты что, сосватать меня решила?

Пару секунд она виновато молчала.

– Тайлер, ну что ты… Не надо так говорить.

Последние пять лет Диана то врывалась в раскадровку моей жизни, то выплывала из нее, словно в любительском фильме. Иногда – особенно после отъезда Джейсона в университет – мне казалось, что я ее лучший друг. Она звонила, мы разговаривали, вместе ходили по магазинам и в кино. Вели себя, как положено друзьям. Приятелям. Сексуальное напряжение (если оно вообще заслуживает упоминания) имелось лишь с моей стороны, и я заботливо его скрывал, без лишних слов понимая, что даже нынешний намек на интимность – весьма хрупкая штука. Да, я зачем-то был нужен Диане, но не в романтическом смысле.

И Ди, конечно, не допустил бы между нами отношений, выходящих за рамки инфантильно-платонических и способных принять опасный поворот. Саму Диану, пожалуй, тоже устраивала дистанция между нами. Бывали месяцы, когда мы с ней почти не виделись. Я мог помахать рукой, заметив, что она ждет микроавтобус (когда она еще училась в школе Райса), но в такие периоды она мне не звонила. Если я, набравшись храбрости, набирал ее номер, у Дианы не было настроения разговаривать.

Я же тем временем ходил на эпизодические свидания с девочками из школы – по большей части застенчивыми, смирившимися с жизнью на социальной периферии, – и даже они намекали (зачастую весьма недвусмысленно), что предпочли бы встречаться с более популярным парнем. Такие связи длились недолго. В семнадцать лет я потерял девственность с миловидной и ошеломляюще рослой девицей по имени Элейн Боуленд; старательно убеждал себя, что влюблен, но через пару месяцев распрощался с ней, чувствуя не то печаль, не то облегчение.

После каждого подобного эпизода мне неожиданно звонила Диана и мы разговаривали. Я не рассказывал ни об Элейн Боуленд, ни о Тони Хикок, ни о Саре Берштейн, а Диана в свою очередь не распространялась о том, как проводила свободные часы, пока мы не общались. И нас это устраивало, ведь спустя пару дней наша особая связь восстанавливалась и мы вновь балансировали на грани притворства и романтики, зрелости и детства.

Большего я старался не ожидать, но постоянно желал ее общества и думал, что она желает моего. Как ни крути, она из раза в раз возвращалась к нашим беседам. Порой я замечал, что рядом со мной она расслабляется. Входя в комнату, я видел ее искреннюю улыбку сродни заявлению: «О, здорово, вот и Тайлер. Когда он рядом, ничего плохого не случается».

– Тайлер?

Интересно, что она сказала Холли. «Тайлер очень милый, но волочится за мной уже несколько лет… Из вас выйдет отличная пара!»

– Тайлер? – У нее был вконец расстроенный голос. – Тайлер, если не желаешь разговаривать…

– Вообще-то, правда не желаю.

– В таком случае передай, пожалуйста, трубку Джейсону.

Я протянул ему телефон. Послушав пару секунд, Джейсон сказал:

– Мы на холме. Нет. Нет. Давай ты лучше сама придешь? Здесь не так уж холодно. Нет.

Я не хотел ее видеть, поэтому пошел прочь. Джейсон бросил мне телефон:

– Тайлер, не залупайся. Мне нужно поговорить с вами обоими. С тобой и с Дианой.

– О чем?

– О будущем.

Услышав столь таинственный ответ, я рассердился:

– Тебе, может, и не холодно, но я замерз.

Я и правда замерз.

– Это поважнее любых твоих разногласий с моей сестрой. – Лицо у него было до смешного серьезное. – А я знаю, как ты к ней относишься.

– Я никак к ней не отношусь.

– Это неправда, даже будь вы просто друзьями.

– Мы и есть просто друзья. – Я никогда не разговаривал с ним о Диане; это была одна из нежелательных тем. – Не веришь, сам у нее спроси.

– Ты злишься, потому что она познакомила тебя с этой Холли.

– Не хочу об этом говорить.

– Дело в том, что она старается творить добро. Это ее новая фишка. Диана книжек начиталась.

– Каких книжек?

– По теологии Апокалипсиса. Типа «Молитвы во тьме» Рателя – отказ от мирского «я» и прочая популярная ерунда. Почаще смотри днем телевизор, Тайлер. Она не хотела тебя обидеть. Это вроде как добрый поступок.

– И поэтому я должен притвориться, что все нормально?

Я сделал еще несколько шагов в сторону дома, думая, как бы уехать отсюда без собственной тачки.

– Тайлер, – сказал Джейсон таким тоном, что я не мог не обернуться. – Послушай. Ты спрашивал, что меня беспокоит.

Он вздохнул.

– Эд рассказал мне кое-что про Октябрьские события. Но это секрет. Я обещал сохранить все в тайне. Но собираюсь нарушить слово. Знаешь почему? Потому что на всем белом свете у меня лишь трое родных людей. Один – мой отец, а двое других – Диана и ты. Может, потерпишь меня еще пару минут?

Я заметил, что на холм взбирается Диана, по пути сражаясь с белоснежной паркой: одна рука в рукаве, другая нет.

Затем перевел взгляд на Джейсона. В тусклом свете праздничных фонариков у него был чрезвычайно понурый вид. Мне стало страшно. Наступив на горло своим чувствам, я согласился его выслушать.

Когда Диана подошла к беседке, Джейсон что-то ей шепнул. Изумленно взглянув на него, Диана попятилась. Затем Джейсон начал говорить: тихо, монотонно, даже успокоительно, словно читал сказку перед сном. Но это была не сказка. Это был кошмар.

Обо всем он узнал от отца. От кого же еще?

После Октябрьских событий дела у И Ди пошли в гору. Когда отказали спутники, завод Лоутона незамедлительно предложил практичную технологию замещения: стратостаты, воздушные шары особой конструкции, способные зависать в стратосфере на неопределенный срок. Пятью годами позже стратостаты И Ди, оснащенные телекоммуникационными приборами и ретрансляторами, успешно справлялись с многопоточной передачей голосовых и прочих данных – каких угодно, кроме астрономических и навигационных, – то есть почти полностью заменили традиционные спутники. В скором времени влияние И Ди пошло в рост, и он дорвался до власти. Недавно организовал группу, лоббирующую интересы авиакосмической отрасли, – «Фонд перигелия» – и, бывало, консультировал федеральное правительство по менее публичным проектам, в том числе по программе НАСА, получившей название АРУ (автоматические разведывательные устройства).

В НАСА эту тему прощупывали уже пару лет. Первоначальной целью программы было изучение Октябрьского щита: можно ли выйти за его пределы и собрать полезную информацию по ту строну барьера?

Первый запуск с военно-воздушной базы Ванденберг оказался, по сути дела, выстрелом наугад. Простенький АРУ отправился в кромешную тьму на восстановленной ракете «Локхид Мартин Атлас-2 АС». Почти сразу стало ясно, что операция провалилась. Планировалось, что спутник проведет на орбите семь дней, но он упал в Атлантический океан неподалеку от Бермудских островов через несколько секунд после запуска. Словно отскочил от горизонта событий. Но он не отскочил.

– Когда спутник нашли, – говорил Джейсон, – оказалось, что он собрал данные за целую неделю.

– Быть того не может!

– Может, не может… Вопрос не в этом. Вопрос в том, что случилось. А случилось вот что: аппарат провел неделю на орбите, но вернулся на Землю в ночь запуска. И в первый раз, и во все последующие. Поэтому у нас не остается пространства для сомнений.

– Так что произошло? О чем ты, Джейс? О путешествии во времени?

– Нет… Не совсем.

– Не совсем?

– Не перебивай. Дай ему сказать, – тихо попросила Диана.

Ключей к пониманию истинного положения вещей было множество, пояснил Джейсон. Судя по наблюдению с Земли, перед барьером ракеты ускорялись, а потом исчезали, словно их затягивало на ту сторону. Но аппаратура спутников не фиксировала такого эффекта, и оба потока данных оказывались несопоставимы. С Земли было видно, что перед барьером спутники набирают скорость и почти сразу же падают обратно; бортовые самописцы, однако, докладывали, что спутники чинно-мирно выходят на заданную орбиту, остаются на ней в течение установленного времени и возвращаются в надлежащий срок, через несколько недель или месяцев. (Я вспомнил русского космонавта, чей рассказ, не получив ни подтверждения, ни опровержения со стороны официальных лиц, превратился в подобие городской легенды.) Если предположить, что оба потока данных верны, напрашивалось лишь одно объяснение.

За барьером время течет с иной скоростью.

Или, если поменять слагаемые местами, время на Земле тянется медленнее, чем на просторах Вселенной.

– Понимаете, что это значит? – спросил Джейсон. – Раньше мы считали, что оказались в некоем подобии клетки Фарадея, которая регулирует поток энергии, достигающий земной поверхности. Да, все так, но это лишь побочный эффект. Крошечный фрагмент общей картины.

– Побочный эффект? Чего именно?

– Явления под названием «темпоральный градиент», временного сдвига. Улавливаешь смысл? За одну земную секунду по ту сторону барьера проходит чертова уйма времени.

– Чушь какая-то, – тут же сказал я. – Проклятье, это же идет вразрез со всеми законами физики!

– Над этим вопросом бьются люди гораздо опытнее меня. Но теория темпорального градиента не лишена объяснительной силы. Если между нами и Вселенной существует временной дифференциал, космическая радиация, достигающая земной поверхности в отдельно взятый момент, – то есть солнечный свет и рентгеновские лучи – растет прямо пропорционально этой разнице. Если втиснуть годовой запас солнечного света в десять секунд, на выходе получим верную смерть. Так что электромагнитный барьер вокруг Земли создан вовсе не для маскировки. Он защищает нас. Отсеивает концентрированную радиацию, но ее давление непрерывно растет.

– Фальшивое солнце, – кивнула Диана.

– Вот именно. Нам дали искусственный солнечный свет, потому что настоящий убил бы нас. Ровно столько солнца, сколько нужно для имитации времен года, поддержки сельского хозяйства и обеспечения привычной погоды. Приливы и отливы, траектория вращения вокруг Солнца – масса, ускорение, гравитация – все это подделано: не только для того, чтобы замедлить ход времени на планете, но и чтобы мы не вымерли в процессе.

– Подделано, – повторил я. – То есть это не природное явление. Это инженерия.

– Да, – сказал Джейсон. – Мы вынуждены это признать.

– То есть наша планета – объект манипуляций?

– Поговаривают об управляющем интеллекте.

– А смысл? С какой целью все это делают?

– Не знаю. Никто не знает.

Диана долго смотрела на брата сквозь неподвижный морозный воздух. Потом запахнула парку и задрожала. Не из-за холода, нет. Из-за того, что у нее назрел фундаментальный вопрос:

– Сколько времени, Джейсон? Сколько времени там прошло?

Там, по ту сторону беззвездного неба.

Джейсон помедлил. Я видел, что ему не хочется отвечать.

– Очень много, – наконец признался он.

– Скажи сколько, – еле слышно попросила она.

– Что ж, измерения бывают разные, но последний спутник сделал расчеты по калибровочному сигналу, отраженному от поверхности Луны. Вы же в курсе, что Луна с каждым годом отдаляется от Земли? На крохотное, но измеримое расстояние. Получив это значение, можно составить что-то вроде приблизительного календаря. Чем больше прошло времени, тем точнее будет этот реестр. Плюс другие факторы: движение ближайших звезд…

– Джейсон! Скажи сколько!

– На Земле – пять лет и пара месяцев. За барьером, соответственно, чуть больше пятисот миллионов лет.

Невообразимое число.

Я не знал, что сказать. В голову не шло ни единого слова. Я онемел. Утратил способность мыслить. Вокруг царила пустая, морозная и абсолютно беззвучная ночь.

Затем Диана, уловившая самую суть этого кошмара, спросила:

– И сколько нам осталось?

– Этого я тоже не знаю. Однозначного ответа нет. В какой-то степени нас защищает барьер, но насколько эффективна его защита? Однако есть непреложные факты. Как и любая звезда, Солнце не вечно. Оно стареет, сжигает водород, становится жарче и увеличивается в размерах. Земля находится в обитаемой зоне Солнечной системы, и эта зона неуклонно расширяется. Повторю: что бы ни случилось, еще какое-то время мы будем под защитой барьера. Но в конце концов Солнце поглотит Землю. Рано или поздно мы пройдем точку невозврата.

– Сколько нам осталось, Джейс?!

– Лет сорок. Может, пятьдесят. – Он с жалостью посмотрел на Диану. – Плюс-минус.

Боль была почти невыносимой, даже несмотря на морфий (Диана купила его в одной из аптек Паданга по возмутительной цене), но интермиттирующая лихорадка оказалась еще хуже.

Жар накатывал плотными бурлящими волнами, голова раскалывалась от внезапного шума в ушах. Тело мое становилось капризным, непредсказуемым. Однажды ночью я потянулся за несуществующим стаканом воды и разбил настольную лампу, разбудив грохотом пару из соседнего номера.

С наступлением утра я на время пришел в себя, но не помнил ночного происшествия. Зато видел засохшую кровь на костяшках пальцев и слышал, как Диана откупается от ворчливого консьержа.

– Я что, правда разбил лампу?

– Как видишь.

Она сидела в плетеном кресле у кровати. Уже заказала еду в номер – омлет и апельсиновый сок, – и я догадался, что сейчас утро. Сквозь тюль на окне голубело небо. Балконная дверь была открыта, и приятный теплый ветерок носил по комнате ароматы океана.

– Извини, – сказал я.

– Ты был не в себе. Я бы посоветовала все забыть, но ты, по-моему, и так ничего не помнишь. – Она положила прохладную ладонь мне на лоб. – К сожалению, все еще впереди.

– Сколько прошло?..

– Неделя.

– Всего лишь неделя?

– Да. Всего лишь.

Выходит, я еще не вытерпел и половины этой пытки.

Зато во время просветлений я мог делать записи.

Графомания – один из побочных эффектов инъекции. Проходя через такую же процедуру, Диана исписала четырнадцать листов формата «фулскап» фразой «Не я ли сторож брату моему». Сотни почти идентичных строк. Я же, мягко говоря, графоманил чуть более связно. В ожидании нового приступа я марал страницу за страницей и складывал плоды своих трудов в стопку на тумбочке. Временами перечитывал, пытаясь как следует все запомнить.

Дианы не было весь день. Вечером я спросил, чем она занималась.

– Налаживала связи.

Она рассказала о знакомстве с транзитным брокером: минангкабау по имени Джала, владельцем импортно-экспортной компании, который пользовался фирмой как прикрытием для более прибыльного эмиграционного посредничества. Джалу знают все в порту, сказала Диана. У него была пара свободных мест. За них, надеясь найти свой утопический кибуц, торговались какие-то полоумные, но Диана планировала перебить их предложение. Хотя до заключения сделки было еще далеко, Диана смотрела в будущее с осторожным оптимизмом.

– Будь внимательна, – сказал я. – Не исключено, что нас до сих пор ищут.

– Ничего подозрительного я не заметила. Хотя… – Она пожала плечами, затем взглянула на блокнот у меня в руке. – Снова пишешь?

– Помогает не думать о боли.

– И как, нормально? Ручку держать можешь?

– Как при последней стадии артрита, но справляюсь. – Пока что, подумал я. – Да, неудобно, но оно того стоит.

Конечно, я делал записи не только, чтобы отвлечься от боли. И не только из-за графомании. Перенося мысли на бумагу, я снижал концентрацию тревоги в организме. Выплескивал ее наружу.

– Отлично получается, – сказала Диана.

– Ты что, читала мой текст? – ужаснулся я.

– Ты сам попросил. Ты умолял меня, Тайлер.

– Наверное, в бреду?

– Выходит, что так. Хотя в тот момент ты вел себя вполне разумно.

– Я писал его без оглядки на аудиторию.

Получается, я показал ей свои труды, а потом забыл об этом. Жесть! О чем еще я забыл?

– В таком случае больше читать не буду. Но то, что уже прочла… – Она склонила голову набок. – Удивительно, что ты питал ко мне столь сильные чувства. Я польщена.

– Да брось. Что в этом удивительного?

– Больше, чем ты можешь представить. Парадоксально, но факт, Тайлер: в твоем тексте я равнодушная девочка. Если не сказать, жестокая.

– Никогда не считал тебя ни равнодушной, ни жестокой.

– Дело не в твоем мнении. Дело в том, как я вижу себя со стороны.

Все это время я сидел на кровати, демонстрируя, что полон сил и настроен стоически, но на самом деле во мне говорили болеутоляющие, и действие их подходило к концу. Я задрожал, что предвещало новый приступ лихорадки.

– Хочешь знать, когда я в тебя влюбился? Может, и стоит об этом написать. Это важно. Я влюбился, когда мне было десять…

– Ох, Тайлер, Тайлер. В десять лет не влюбляются.

– Это случилось, когда сдох Блаженный Августин.

Блаженный Августин был личный питомец Дианы, черно-белый спрингер-спаниель, живенький и страшно породистый. Диана называла его Святым Псом.

– Мрачные у тебя шуточки, – поморщилась она.

Но я не шутил. И Ди Лоутон купил щенка сгоряча: наверное, захотел украсить пространство у камина в Казенном доме чем-то вроде пары винтажных андиронов – подставок для поленьев, известных под названием «пожарные собаки». Но наш пес воспротивился судьбе. Он был вполне декоративен, но оказался жутко любопытным и к тому же хулиганистым. Со временем И Ди стал относиться к нему с презрением; Кэрол Лоутон делала вид, что его не существует; Джейсон охотно наблюдал за его проделками. Но Диана – ей тогда было двенадцать – очень привязалась к собаке. Когда они были вместе, оба расцветали. Полгода Пес ходил за Дианой хвостом, разве что в школу с ней не ездил. Однажды летним вечером, когда они играли на лужайке, я впервые увидел Диану в новом свете; впервые понял, что мне нравится просто смотреть на нее. Они с Псом носились по траве; потом Диана выбивалась из сил, а собака терпеливо ждала, пока она переводила дух. Диана заботилась о животном больше, чем все остальные Лоутоны, вместе взятые. Тонко чувствовала его настроение, и Блаженный Августин отвечал ей взаимностью.

Если бы меня спросили, почему мне нравилось наблюдать за их возней, я не смог бы ответить. Пожалуй, в напряженном мире Лоутонов, в чопорном Казенном доме это был оазис чистой любви. Будь я собакой, я бы ревновал. Но поскольку я дитя человеческое, то видел лишь, что Диана особенная, что она сильно отличается от остального семейства. Ей была свойственна эмоциональная щедрость, а другие Лоутоны или утратили эту важную черту, или знать о ней не знали.

Той осенью Блаженный Августин скончался, скоропостижно и безвременно. Он был почти щенок. Глядя на убитую горем Диану, я понял, что влюблен.

Нет, это и правда звучит как мрачная шутка. Поясню: я влюбился в Диану не потому, что она горевала по Псу. Я влюбился потому, что она могла, умела, способна была оплакивать собаку, в то время как все остальные не проявляли ничего, кроме равнодушия, или втихомолку радовались, что в Казенном доме больше нет Блаженного Августина.

– Я думала, что не переживу его смерти, – сказала Диана и отвернулась от кровати к солнцу за окном.

Мы похоронили Блаженного Августина в сосновом бору за лужайкой. Диана соорудила над могилой каменный курганчик; весной она поправляла его, и так десять лет подряд, пока не уехала из дома.

В первых числах каждого времени года она приходила к этим памятным камням, складывала руки у груди и безмолвно молилась. Кому, о чем – я не знаю. Понятия не имею, что такое молитва. Сам я молиться не умею и вряд ли научусь.

Но тогда я впервые увидел, насколько велик мир Дианы. Понял, что он не ограничивается громадой Казенного дома. Узнал, что в этом мире бывают приливы радости и отливы горя – неумолимые, как и положено приливам и отливам бескрайнего океана.

Ночью вернулась лихорадка. Не помню ничего, кроме периодического ужаса: раз в час мне казалось, что препарат стер некоторые воспоминания и я не сумею их восстановить. Я страдал от ощущения невосполнимой утраты; такое бывает во сне, когда тщетно хлопаешь по карманам в поисках пропавшего бумажника, ищешь фамильные часы, драгоценную безделушку, самого себя. Всем телом я ощущал работу марсианского препарата, чувствовал, как он идет в атаку, заключает временное перемирие с моей иммунной системой, готовит клеточные плацдармы и берет в окружение вражеские хромосомы.

Когда я пришел в себя, Дианы уже не было в номере. Чуть раньше она сделала мне укол морфия. Не чуя боли под его защитой, я сполз с кровати, сумел сходить в туалет и перебрался на балкон.

Время ужина. Солнце еще не село, но небо сделалось тускло-синим. В воздухе стоял запах кокосового молока и дизельных выхлопов. На западе застывшей ртутью светилась Дуга.

Я понял, что меня снова тянет на писанину; потребность явилась ко мне, словно отзвук лихорадки. При мне был блокнот, наполовину исчерканный неразборчивыми каракулями. Нужно будет попросить Диану, чтобы купила еще один. Или сразу два. А потом я испещрю их словами.

Якорями, на которых держатся лодчонки памяти; иначе они не переживут урагана.

После саночной вечеринки я не видел Джейсона несколько лет, хотя связи мы не теряли. В тот год, когда я выпустился из медицинской школы, мы встретились снова – в летнем домике в Беркширах, в двадцати минутах езды от Тэнглвуда.

Я был очень занят: четыре года учебы в колледже, волонтерская работа в местной больнице и подготовка к вступительному тесту в медицинский колледж (которую я начал заранее, за пару лет). Благодаря среднему баллу, результатам теста, пачке рекомендательных писем от научных руководителей и других уважаемых людей (а также щедрости И Ди) я попал в медицинский кампус Университета штата Нью-Йорк в Стоуни-Брук, где провел еще четыре года. Учеба позади, диплом в кармане, но практиковать я смогу лишь после вторичной специализации, а это как минимум еще три года.

Так что я был в числе тех, кто жил по накатанной, словно о конце света еще не объявили. Нас было большинство.

Возможно, все бы изменилось, если бы Судный день предсказали с точностью до часа. Каждый мог бы определиться с линией поведения накануне апокалипсиса – от паники до благочестивого смирения – и проводить человеческую историю в последний путь, вдумчиво рассчитав время и поглядывая на часы.

Но перед нами маячила лишь высокая вероятность тотального уничтожения, ибо Солнечная система быстро становилась непригодной для жизни. Пожалуй, ничто не могло веками защищать нас от разбухающего Солнца (фото с орбитальных зондов НАСА видели все без исключения), но пока что нас ограждал барьер, воздвигнутый по непонятным причинам. Кризис, если речь вообще шла о кризисе, оставался нематериальным; органами чувств мы воспринимали лишь отсутствие звезд – отсутствие как нечто очевидное, очевидность отсутствия.

Как выстроить жизнь с поправкой на угрозу вымирания? Этот вопрос определил пути нашего поколения, и Джейсон без труда нашел на него ответ. Он с головой погрузился в проблему Спина, и вскоре Спин завладел его жизнью без остатка. Я тоже принял решение с относительной легкостью, ведь я и так собирался идти в медицину, а в атмосфере назревающей катастрофы такой вариант выглядел вдвойне разумным. Я воображал, как буду спасать жизни, если конец света окажется не таким уж гипотетическим и растянется на некоторое время. Какой в этом смысл, если все мы обречены? Зачем кого-то спасать, если в скором времени весь род людской сыграет в ящик? Но врачи общей практики занимаются не спасением жизни, но ее пролонгацией, а в случае неудачи обеспечивают паллиативную помощь и обезболивание. Это, пожалуй, самый нужный из всех врачебных навыков.

Кроме того, медицинская школа стала для меня долгим, безжалостным, изматывающим, но желанным избавлением от остальных мирских напастей.

В общем, я неплохо справился. И Джейсон тоже. Но многие справились похуже, Диана в том числе.

Когда позвонил Джейсон, я наводил порядок в съемной двушке в Стоуни-Брук.

Дело было за полдень. В небе сияла оптическая иллюзия, неотличимая от Солнца. Мой «хендэ» стоял на парковке в ожидании поездки домой. Я планировал провести пару недель у матери, а потом неделю-другую не спеша поездить по стране. В скором времени меня ждала стажировка в медицинском центре «Харборвью» в Сиэтле, и на последних своих каникулах мне хотелось повидать мир или хотя бы ту его часть, что находится между штатами Мэн и Вашингтон. Но у Джейсона были другие планы. Не успел я толком поздороваться, как он взял быка за рога:

– Тайлер, от такого грех отказываться. Эд снял летний домик в Беркширах.

– Да? Ну что тут скажешь, молодец.

– Но не сможет туда поехать. На той неделе он был в Мичигане, инспектировал фабрику алюминиевых изделий, упал с погрузочной платформы, и теперь у него трещина в бедре.

– Сочувствую.

– Ничего серьезного. Он идет на поправку, но какое-то время будет на костылях. Не желает тащиться в Массачусетс только ради того, чтобы сидеть на лавочке с таблеткой «Перкодана» под языком. А Кэрол с самого начала относилась к этой затее весьма прохладно.

Неудивительно. Кэрол стала профессиональной пьяницей. Не представляю, чем она занималась бы в Беркширах в компании И Ди Лоутона. Разве что пила бы больше обычного.

– Дело в том, – тараторил Джейс, – что по договору отыграть назад уже не получится и дом три месяца простоит пустым. Вот я и подумал: раз ты окончил медшколу, давай-ка соберемся хотя бы на пару недель. Может, уговорим Диану приехать. Поживем в мире и согласии. Погуляем по лесу. Типа, как в старые времена. Вообще-то, я уже в пути. Что скажешь, Тайлер?

Я собрался было отказать, но подумал о Диане. Подумал о нескольких письмах и звонках вежливости, которыми мы обменялись, подумал обо всех вопросах, что повисли между нами без ответа. Разумнее всего было бы сказать «нет». Но к моменту, когда до меня это дошло, я уже успел произнести «да».

Итак, я снова переночевал на Лонг-Айленде, после чего сунул последние пожитки в багажник и выехал на Нортерн-Стейт-паркуэй, а оттуда – на Лонг-Айлендскую магистраль.

Дорога была свободная, погода на удивление хорошая. Небо высокое, голубое, воздух теплый и приятный. Мне хотелось продать завтрашний день тому, кто предложит лучшую цену, и навеки остаться во втором июля. Давненько я не чувствовал себя таким счастливым, и с лица моего не сходила дурацкая улыбка. Счастье было осязаемым.

Пока я не включил радио.

Я еще застал времена, когда радиостанцией называлось здание с передатчиком и мачтовой антенной, а качество радиосигнала плавало от города к городу. Таких станций по-прежнему хватало, но аналоговый приемник моего «хендэ» сдох где-то через неделю после окончания гарантийного срока. В моем распоряжении осталось цифровое вещание: ретрансляции с одного или нескольких стратостатов И Ди. Обычно я закачивал и слушал джаз двадцатого века; любовь к джазу я подцепил, копаясь в отцовской коллекции пластинок. Делал вид, что это мое фамильное наследство: Дюк Эллингтон, Билли Холидей, Майлз Дэвис… Во времена молодости Маркуса Дюпре эта музыка уже была старой, а потом его фонотека перешла ко мне – тайком, словно семейный секрет. В тот момент мне хотелось послушать «Гарлемский воздуховод» Дюка, но парень, проводивший техобслуживание перед поездкой, сбил все мои настройки и установил новостной канал, который я никак не мог переключить. Так что оставалось лишь внимать рассказам о стихийных бедствиях вперемежку с докладами о выходках светских львов и львиц. Говорили даже про Спин.

К тому времени название прижилось.

Хотя в Спин по-прежнему почти никто не верил.

Это подтверждали социологические опросы. НАСА обнародовало данные со спутников в тот же вечер, когда Джейсон выложил новости нам с Дианой, а шквал европейских запусков подтвердил американские результаты. Всем было известно о Спине уже восемь лет, но лишь немногие жители Европы и Северной Америки считали ее «угрозой для себя и своих семей». Абсолютное большинство населения Азии, Африки и Ближнего Востока списывало все на американский заговор или техногенную катастрофу: например, неудачную попытку создать что-то вроде стратегической оборонной системы.

Однажды я спросил у Джейсона, почему так. «Сам подумай, во что мы предлагаем поверить, – ответил он. – В глобальном смысле речь идет о людях с доньютоновскими представлениями об астрономии. Цель их жизни – собрать достаточно биомассы, чтобы выжить и прокормить семью. И что им, спрашивается, нужно знать о Луне и звездах? Чтобы доходчиво объяснить им про Спин, нужно начинать с самых азов. Сперва придется растолковать, что Земле несколько миллиардов лет. Потом подождать, пока они переварят эту информацию и осознают – быть может, впервые в жизни, – что такое миллиард лет. Это не так-то просто, особенно если ты воспитан в духе мусульманской теократии, живешь в деревне, где исповедуют анимизм, или учился в средней школе Библейского пояса. Затем нужно объяснить, что Земля меняется, что в ее истории была эра подольше нашей, когда океаны состояли из пара, а воздух был ядовит. Рассказать, как спонтанно возникла жизнь, как в течение трех миллиардов лет живые существа развивались самым спорадическим образом, пока на планете не завелось что-то вроде человека. Теперь можно перейти к разговору о Солнце. О том, что оно тоже меняется, что сперва оно было сжимающимся облаком из газа и пыли, а однажды – через несколько миллиардов лет от сегодняшнего дня – расширится и поглотит Землю. А когда его внешняя оболочка окажется сорвана, оно сожмется в кроху сверхплотной материи, по размерам сопоставимую с Землей. Космология для «чайников», понял? Ты узнал все это еще в детстве, из любимых книжек в мягком переплете, для тебя это вторая натура, но для большинства людей это совершенно новый взгляд на мироздание и, вероятно, хула на их богов. Придется подождать, чтобы все улеглось у них в головах. Ну что, улеглось? Переходим к плохим новостям. Само время нестабильно и непредсказуемо. Суровый мир выглядит так же, как всегда, – несмотря на все, что мы только что узнали, – но совсем недавно его поместили в космологический морозильник. Зачем это с нами сделали? Мы, честно говоря, не знаем. Думаем, что это было преднамеренное действие некой сущности, столь могущественной и недосягаемой, что ее вполне можно назвать богом или богами. А если прогневить этих богов, они снимут с нас защиту и вскоре океаны закипят, а горы расплавятся. Но мы не просим поверить нам на слово – ведь солнце всходит и заходит, а когда наступает зима, в горах выпадает снег. Нет, говорим мы, у нас есть доказательства. Расчеты, логические умозаключения, снимки со спутников. Неопровержимые улики. – Джейсон улыбнулся, насмешливо и грустно. – Как ни странно, наши улики не произведут на присяжных ни малейшего впечатления».

И он говорил не только о невеждах. По радио выступал большой человек из индустрии страхования: жаловался на экономические последствия «беспрестанных и беспочвенных дискуссий о так называемом Спине». Говорил, что люди потихоньку к ним прислушиваются, принимают их всерьез, а это плохо для бизнеса. Граждане начинают вести себя опрометчиво и аморально, отсюда рост преступности, жизнь не по средствам и, что еще хуже, хаос в таблицах специалистов по страховой математике. «Если в ближайшие тридцать-сорок лет не наступит конец света, – вещал он, – мы окажемся перед лицом катастрофы».

На западе посмурнело. Час спустя дивно-голубые небеса затянуло тучами и по ветровому стеклу застучал дождь. Я включил фары.

От страховых таблиц разговор перешел к теме недавних газетных заголовков: по ту сторону барьера, в сотнях миль над обоими полюсами Земли, зависли серебристые кубы размером с целые города. Никакого орбитального вращения. Предмет способен находиться на постоянной орбите над экватором – вспомним канувшие в Лету геосинхронные спутники, – но никак не над полюсом планеты. Это противоречит базовым законам физики. Однако серебристые штуковины были там, где были. Их обнаружили радиолокационные зонды, а позже сфотографировали АРУ. Еще одна загадка Спина, непостижимая для обывателя; на сей раз в числе невежд оказался и я. Мне хотелось поговорить об этом с Джейсоном. Вернее, хотелось, чтобы он объяснил мне все на пальцах.

Когда я наконец подъехал к летнему домику неподалеку от Стокбриджа, дождь лил как из ведра. По холмам раскатывался гром.

И Ди Лоутон арендовал пятикомнатный коттедж в стиле «английская деревня», расположенный на стоакровом участке лесного заповедника. Выкрашенный в изумрудно-зеленый цвет, в сумерках домик светился как керосиновый штормовой фонарь. Джейсон был уже на месте: его белый «феррари» стоял под навесом, с которого капала вода.

Должно быть, Джейс услышал шум мотора: не успел я постучать, как он распахнул здоровенную дверь, осклабился и воскликнул:

– Тайлер!

Я вошел, поставил мокрую от дождя сумку на кафельный пол передней и сказал:

– Давненько не виделись.

Мы поддерживали связь по телефону и электронной почте, но, если не считать пары коротких встреч на праздниках в Казенном доме, оказались в одном помещении впервые за почти восемь лет. Скажу, что время коснулось и его, и меня – едва уловимо, но все же изменило привычные черты. Я уже забыл, как внушительно он выглядит. Джейсон всегда был рослый, всегда комфортно чувствовал себя в своем теле; таким он и остался, хотя мне показалось, что похудел. Не прутик, конечно; скорее черенок от лопаты, поставленный на попа, – не изящный, но прекрасно сбалансированный. Волосы подстрижены ровно и коротко, под шестерку. Джейсон ездил на «феррари», но стиля не выдерживал: на нем были рваные джинсы, вязаный свитер (растянутый, весь в катышках) и дешевые кеды.

– Поел по пути? – спросил он.

– Перекусил ближе к обеду.

– Есть хочешь?

Голоден я не был, но признался, что мечтаю о чашке кофе. За время учебы я пристрастился к кофеину.

– Считай, тебе повезло, – сказал Джейсон. – По дороге я как раз купил фунт гватемальского.

Гватемальцы, равнодушные к скорому концу света, продолжали выращивать кофе.

– Пойду поставлю кофейник, а потом покажу тебе дом.

Мы прогулялись по комнатам. На них лежала аляповатая печать двадцатого века – стены в желто-зеленых и темно-оранжевых тонах, прочная старинная мебель с гаражных распродаж, кровати с латунными спинками, тюлевые занавески. Оконные стекла заливал упрямый дождь. Кухня и гостиная оснащены по последнему слову техники: здоровенный телевизор, музыкальный центр, компьютер с роутером для выхода в интернет. На улице непогода, а в доме уютно. Вернувшись вниз, Джейсон разлил кофе по чашкам, мы уселись за кухонный стол и попробовали наверстать упущенное за восемь лет.

О работе Джейс говорил в самых общих чертах: то ли скромничал, то ли не имел права делиться секретами. После разоблачения истинной природы Спина он получил докторскую степень по астрофизике, но позже сменил карьеру ученого на младшую должность в «Фонде перигелия». Неглупый ход, если учесть, что И Ди стал влиятельным лицом в Специальном комитете по выходу из планетарного кризиса при администрации президента Уокера. По словам Джейса, из научного центра авиакосмической промышленности фонд тихой сапой превращался в официальный консультативный орган с доброй мерой политического влияния.

– Это, вообще, законно? – спросил я.

– Тайлер, ну что за наивность? Эд уже дистанцировался от «Лоутон индастриз». Покинул совет директоров, передал свой пакет акций слепому трастовому фонду. Если верить нашим юристам, обвинение в конфликте интересов исключено.

– Так чем ты занимаешься в «Перигелии»?

– Внимательно прислушиваюсь к старшим товарищам, – улыбнулся он. – И даю вежливые советы. Лучше расскажи про медицинскую школу.

Он спросил, не противно ли иметь дело с людскими болезнями и слабостями. Я рассказал про семинар по анатомии, который у нас был на втором курсе. Мы, человек десять студентов, вскрыли труп человека и рассортировали его содержимое по цвету, весу, размеру и функциям. Занятие не из приятных; единственной его ценностью был наш практический опыт, а единственным нашим утешением – его безоговорочная истинность. Для меня тот семинар стал жизненной вехой, переходным моментом. После него от детства ничего не осталось. Оно закончилось навсегда.

– Господи, Тайлер. Может, тебе не кофе нужен, а что-то покрепче?

– Только не подумай, что это было экстраординарное событие. Ничего особенного. И это, пожалуй, неприятнее всего: закончил со вскрытием и свободен, можешь идти в кино.

– Да… Казенный дом остался в далеком прошлом.

– А мы проделали долгий путь. Мы оба. – Я поднял чашку.

Затем мы предались воспоминаниям, напряжение улетучилось, разговор встал на привычные рельсы и покатил вперед: Джейсон называл какое-нибудь место – подвал, торговый центр, лесную речушку, – а я вспоминал связанную с ним историю. Например, как мы влезли в домашний бар; как застукали девчонку из школы Райса – как ее звали? ах да, Келли Вимс – за кражей презервативов «Троян» в аптечном пункте «Фармасейв»; как однажды летом Диана заставила нас слушать полные нежности отрывки из поэм Кристины Россетти и декламировала их с таким видом, словно прикоснулась к великой мудрости.

– Лужайка, – предложил Джейсон.

– Ночь, когда не стало звезд, – отозвался я.

Какое-то время мы сидели молча. Наконец я спросил:

– Так она приедет или нет?

– Еще не решила, – равнодушно ответил Джейсон. – Она зашивается с какими-то делами. Завтра должна позвонить, тогда и узнаем.

– Она до сих пор на юге?

Эти новости (последнее, что я слышал о Диане) передала мне мать. Диана поступила в какой-то южный колледж. Не помню, на какой факультет: то ли городской географии, то ли океанографии, то ли еще какой-то бесперспективной «графии».

– Угу. До сих пор. – Джейсон поерзал на стуле. – Знаешь, Тай, в ее жизни многое изменилось.

– Неудивительно.

– Она почти помолвлена. Собирается замуж.

Я достойно принял удар:

– Ну что ж, рад за нее.

С чего бы мне ревновать? Наши отношения с Дианой давно закончились, да и не начинались никогда – в привычном смысле этого слова. К тому же в Стоуни-Брук я и сам чуть было не предложил руку и сердце студентке-второкурснице по имени Кэндис Бун. Нам нравилось говорить друг другу «люблю тебя», пока обоим не надоела эта фраза. По-моему, Кэндис она надоела первой.

И все же: почти помолвлена? Как это понимать?

Меня подмывало спросить, но Джейсона явно не устраивала тема разговора. Она разбередила память: однажды Джейсон привел в Казенный дом девушку, с которой повстречался в школьном шахматном клубе. Симпатичную, но ничего особенного. Решил познакомить ее с семьей. Девушка так стеснялась, что почти все время молчала. Тем вечером Кэрол была относительно трезва, но И Ди всячески выражал свое неодобрение, откровенно грубил, а когда девушка ушла, набросился на Джейса: дескать, зачем тащишь в дом всякую дрянь. К выдающемуся интеллекту, говорил И Ди, прилагается огромная ответственность. Он не хотел, чтобы Джейсона заманили в конвенциональный брак. Не желал видеть, как его гениальный сын «развешивает пеленки» вместо того, чтобы «оставить свой след в истории».

Другой на месте Джейсона перестал бы приводить девушек домой.

Джейсон просто перестал встречаться с девушками.

Следующим утром, когда я проснулся, в доме было пусто.

На кухонном столе лежала записка: Джейс уехал за продуктами для барбекю. «Буду к обеду или позже». Часы показывали 9:30. Ну и разоспался же я; должно быть, сказалась томная атмосфера летних каникул.

Казалось, ее генерировал сам дом. Вчерашняя гроза прошла, и приятный утренний ветерок играл ситцевыми занавесками. Солнечный свет подчеркивал все щербинки и царапины на кухонных столешницах. Я не спеша съел завтрак у окна, глядя, как облака величавыми шхунами уплывают за горизонт.

В начале одиннадцатого в дверь позвонили, и я на секунду растерялся – вдруг это Диана? Вдруг решила приехать с утра пораньше? – но оказалось, явился «ландшафтник Майк» в бандане и футболке с отрезанными рукавами. Он предупредил, что собирается стричь траву, не хочет никого будить, но косилка – не самая тихая штука, так что если сейчас неудобно, он может заглянуть во второй половине дня. Нет-нет, вполне удобно, сказал я, и через несколько минут он разъезжал по периметру на стареньком зеленом «джоне дире», портившем воздух бензиновой вонью. Еще не до конца проснувшись, я задумался, как эти садовые работы выглядят в масштабах Вселенной. С космической точки зрения Земля почти застыла. Эти травинки проросли сквозь века, меняясь размеренно, неторопливо и величаво, под стать звездам. Майк – явление природы, рожденное пару миллиардов лет назад, – срезает их с безграничным и неумолимым терпением. Едва тронутые законом всемирного тяготения, скошенные травинки столетиями падают на плодородную землю, где обитают черви, древние, как Мафусаил, а тем временем где-то во Вселенной, быть может, расцветают и приходят в упадок целые империи.

Конечно, Джейсон прав: в такое трудно поверить. Даже нет, не «поверить», ведь человек способен поверить во что угодно, а принять как фундаментальную истину мироздания. Я сидел на веранде, подальше от рокочущего «дира», дышал прохладным воздухом и подставлял лицо ласковому солнцу, хотя прекрасно знал, что этот фильтрованный свет исходит от Спина, взбесившейся звездной карусели, где за секунду транжирятся целые столетия.

Быть такого не может. Но так оно и есть.

Я снова вспомнил медицинскую школу и занятие по анатомии, о котором рассказывал Джейсону. На нем была и Кэндис Бун – та самая девушка, которую я чуть не позвал замуж. Во время вскрытия она держала себя в руках, но после семинара ее прорвало. Человеческое тело, говорила она, – это сосуд для любви, ненависти, мужества, трусости, души… а не набор скользких красно-синих невообразимостей. Да, конечно. С нами так нельзя – нельзя вести в суровое будущее, как на убой.

Но так уж устроен мир, и с ним не поторгуешься. Именно это я и ответил Кэндис.

Она назвала меня бездушным. Но это, пожалуй, были самые мудрые слова, что я когда-либо произносил.

Утро шло своим чередом. Майк подровнял траву и уехал. В воздухе повисла влажная тишина. Через какое-то время я спохватился и позвонил маме в Вирджинию, где погода, по ее словам, была похуже, чем в Массачусетсе: небо по-прежнему затянуто тучами после вчерашней грозы; ветер свалил несколько деревьев и повредил линии электропередач. Я сказал, что без приключений добрался до летнего домика И Ди. Мать спросила, как поживает Джейсон, хотя, наверное, видела его во время одного из последних визитов в Казенный дом.

– Повзрослел, – ответил я. – А в остальном все тот же Джейс.

– Что говорит про Китай? Волнуется?

После Октябрьских событий мама подсела на новости. Смотрела Си-эн-эн не ради развлечения и даже не для того, чтобы быть в курсе последних событий: ей нужно было убедиться, что все нормально. Так мексиканский крестьянин поглядывает на ближайший вулкан, надеясь не увидеть дымка над его вершиной. Китайский вопрос застрял на стадии дипломатического кризиса, сказала она, хотя стороны уже побрякивают оружием. По поводу какого-то сомнительного предложения насчет запуска спутников. «Поспрашивай у Джейсона».

– Что, И Ди наплел тебе страшилок?

– От него дождешься… Хотя Кэрол иной раз подкидывает факт-другой.

– Даже не знаю, стоит ли ей верить.

– Брось, Тай. Да, она пьет, но она не дура. А я – тем более.

– Я ничего такого не имел в виду.

– Почти все новости про Джейсона и Диану я теперь узнаю от Кэрол.

– Кстати, она не говорила, собирается ли Диана в Беркширы? Джейсон отказывается отвечать напрямую.

Мать, помолчав, сказала:

– Дело, наверное, в том, что уже пару лет Диана ведет себя слегка непредсказуемо.

– Непредсказуемо? Поясни, пожалуйста.

– Ну… С учебой не ладится. Мелкие неприятности с законом…

– Чего-чего? С законом?

– Нет, она не ограбила банк, ничего такого. Но ее пару раз забирали, когда собрания НЦ выходили из-под контроля.

– Какого черта она забыла на собраниях НЦ?!

Очередная пауза.

– Лучше спроси об этом у Джейсона.

Так и сделаю.

Мать закашлялась. Я представил, как она прикрывает трубку рукой и вежливо отворачивается в сторону, и спросил:

– Как самочувствие?

– Устала.

– Есть новости от врача?

Ее лечили от анемии. Пригоршнями железосодержащих таблеток.

– Нет. Просто старею, Тай. Рано или поздно все стареют… Наверное, пора мне на пенсию, – добавила она. – Если мое занятие вообще можно назвать работой. Теперь, когда близнецы разъехались, в доме только Кэрол и Эд. Да и его почти не бывает – с тех пор, как завертелись дела в Вашингтоне.

– Ты уже сказала, что собираешься уйти?

– Пока нет.

– Не представляю Казенный дом без тебя.

– Знаешь, он у меня уже поперек горла стоит. – Она грустно усмехнулась. – Хватит с меня, большое спасибо.

Но с тех пор она не заводила речь об увольнении. Думаю, это Кэрол уговорила ее остаться.

Ближе к вечеру в переднюю вошел Джейс.

Его безразмерные джинсы висели на бедрах, словно паруса заштилеванного корабля, а футболку испятнали брызги соуса.

– Тай, поможешь мне с барбекю?

Я вышел с ним на задний двор и увидел стандартный газовый гриль. Раньше Джейс таким не пользовался. Он открыл задвижку, нажал кнопку поджига и вздрогнул, когда расцвело пламя. Затем усмехнулся:

– У нас стейки. И салат «Три фасоли» из кулинарии.

– И ни единого комара, – добавил я.

– Весной здесь все опрыскали инсектицидом. Есть хочешь?

Я проголодался. Хоть и продремал всю вторую половину дня, но как-то умудрился нагулять аппетит.

– Готовим на двоих или на троих?

– Диана пока не звонила и вряд ли позвонит до вечера. Так что ужинать будем вдвоем.

– Если только китайцы не сбросят на нас атомную бомбу.

Это была наживка, и Джейсон ее заглотил.

– Тебя китайцы волнуют? Китайцы, Тай? Забудь, кризис уже позади. Все разрешилось.

– Прямо бальзам на душу. – Выходит, утром я узнал о кризисе, а вечером – о том, что кризиса больше нет. – Мама услышала что-то в новостях, вот и завела разговор о китайцах.

– Их вояки хотят взорвать полярные артефакты. В Цзюцюане готовы к запуску ракеты с ядерными боеголовками. Считается, что если повредить полярные устройства, то исчезнет весь Октябрьский щит. Само собой, это пустое предположение. Какова вероятность, что технология, способная управлять временем и гравитацией, окажется уязвима для нашего оружия?

– То есть мы припугнули китайцев, и они пошли на попятную?

– Да. Слегка припугнули, но и пряник показали. Предложили им места на борту.

– Не понял.

– Возьмем их в наш скромный проект по спасению мира.

– Джейс, вот сейчас ты меня слегка пугаешь.

– Дай-ка вон те щипцы. Прости. Понимаю, что это звучит загадочно. Вообще-то, мне нельзя говорить о таких вещах. Ни с кем.

– Но для меня ты сделаешь исключение?

– Для тебя я всегда сделаю исключение. – Он улыбнулся. – Побеседуем за ужином.

Я ушел, а он остался жариться у гриля. Дым окутывал его, будто саван.

Пресса бранила двух последних президентов США: дескать, «ничего не делают» по поводу Спина. Но критика эта была беззубой. Даже если допустить, что в нынешней ситуации имелись варианты продуктивных действий, никто о них не знал, а любые агрессивные меры (вроде тех, что предложили китайцы) могли оказаться чрезмерно рискованными.

«Фонд перигелия» предлагал радикально иной подход.

– Вот тебе ключевая метафора, – говорил Джейс. – Не драка, а дзюдо. Использование инерции и веса более крупного противника ему во вред. Именно это мы и хотим провернуть со Спином.

Он бросал лаконичные фразы, нарезая стейк с сосредоточенностью хирурга. Мы уселись за стол на кухне, а заднюю дверь оставили открытой. В москитную сетку бился здоровенный желтый шмель, похожий на летающий клубок шерстяной пряжи.

– Попробуй представить, что Спин – это не угроза, а возможность, – говорил он.

– Возможность чего? Преждевременной смерти?

– Первая в истории возможность использовать время в собственных целях.

– Время? Его-то у нас и отняли!

– Наоборот. Если выйти за пределы скромного земного пузырька, в нашем распоряжении окажутся миллионы лет. И у нас есть инструмент, подтверждавший свою исключительную надежность те же миллионы лет.

– Инструмент? – переспросил я.

Джейс подцепил вилкой очередной ломтик говядины. Ужин был что надо. На тарелке стейк, рядом бутылка пива. Никаких излишеств, не считая фасолевого салата, которому Джейс оказывал умеренные знаки внимания.

– Да, инструмент, и очевидный. Эволюция.

– Эволюция.

– Тайлер, если ты так и будешь в ответ повторять мои слова, разговора у нас не получится.

– Хорошо, эволюция как инструмент… Все равно не понимаю, как мы умудримся заметно эволюционировать за тридцать-сорок лет.

– Господи, речь не о нас. И разумеется, не о тридцати-сорока годах. Я говорю о простейших формах жизни. О нескольких эонах. Я говорю о Марсе.

– О Марсе.

Ой.

– Не тупи. Подумай.

С практической точки зрения Марс – мертвая планета, даже если когда-то на нем были предпосылки для возникновения жизни. За пределами Спина Марс «развивался» уже много миллионов лет, греясь в лучах растущего Солнца. Судя по последним фотографиям со спутников, он оставался сухой и безжизненной планетой. Будь на нем простейшие формы жизни и подходящий климат, он – в моем понимании – уже превратился бы в буйные зеленые джунгли. Но этого не произошло, потому что на Марсе не имелось ни того ни другого.

– Терраформирование. Раньше этот термин был на слуху, – сказал Джейсон. – Помнишь те спекулятивные романы, что ты когда-то читал?

– И до сих пор читаю, Джейс.

– Тем лучше. Что скажешь насчет терраформирования Марса?

– Нужно напитать атмосферу парниковыми газами, чтобы она согрелась и растопила замороженную воду. Засеять планету простейшими организмами. Но даже по самым смелым подсчетам этот процесс займет…

Он улыбнулся.

– Ты прикалываешься, – сказал я.

– Нет. – Улыбка угасла. – Вовсе нет. Я говорю вполне серьезно.

– Да с чего вообще начать?..

– С серии одновременных запусков с грузом специально созданных бактерий. Простые ионные двигатели, неспешный полет к Марсу. По большей части управляемые жесткие посадки – одноклеточные их переживут, – а затем несколько грузов посерьезнее: мощные бомбы, чтобы доставить эти же организмы под поверхность планеты – туда, где, по нашим предположениям, имеется вода. Чтобы подстраховаться, проведем множество запусков с целым спектром подходящих организмов. Смысл в том, чтобы вывести органическую деятельность на нужный уровень, после чего углерод высвободится из коры и планета выдохнет его в атмосферу. Это несколько миллионов лет. По нашим меркам – несколько месяцев. Далее смотрим, что получилось. Если видим, что на Марсе потеплело, плотность атмосферы возросла, а кое-где появились грязевые лужицы, повторяем весь цикл, на сей раз – с многоклеточными растениями, разработанными для марсианских условий. В атмосферу начнет поступать кислород, а давление, быть может, возрастет еще на пару миллибар. Повторяем по мере необходимости. Добавляем еще несколько миллионов лет, размешиваем хорошенько и через приемлемый промежуток времени – конечно, по нашим часам – имеем все шансы состряпать планету, пригодную для жизни.

У меня перехватило дух. Я чувствовал себя закадычным другом главного героя викторианской детективной новеллы. «Разработанный им план был дерзок до неприличия, но я, сколь ни силился, не умел найти в нем ни единого изъяна!»

Но один изъян все же был, причем фундаментальный.

– Джейсон, – сказал я, – даже если это реализуемо, нам-то что с того?

– Если Марс станет пригоден для жизни, люди смогут на него перебраться.

– Все семь или восемь миллиардов?

– Вряд ли, – фыркнул он. – Нет, несколько первопроходцев. Племенное поголовье, если говорить по-врачебному бесстрастно.

– И что они будут там делать?

– Жить, давать потомство и умирать. Миллионы поколений за каждый земной год.

– Но зачем?

– Хотя бы затем, чтобы у рода человеческого появился второй шанс в Солнечной системе. А при наилучшем раскладе у марсиан будут все наши знания плюс несколько миллионов лет, чтобы нас превзойти. Внутри Спина некогда выяснять, кто такие эти гипотетики и зачем они так с нами поступили. Но у наших марсианских наследников будет достаточно времени подумать за нас.

Или повоевать за нас?

(Так, между прочим, я впервые услышал слово «гипотетики» – гипотетические разумные создания, сокрытые от человеческого глаза, заточившие нас во временной склеп. Широкое распространение этот термин получил лишь через несколько лет. А лучше бы не получал вовсе. Слишком нейтральное название, предполагающее нечто абстрактное, холодное и беспристрастное. Я подозревал, что истина далеко не так проста.)

– И что, – спросил я, – у этой затеи уже есть реальный план?

– О да. – Джейсон отодвинул тарелку с недоеденным стейком. – И даже стоимость вполне подъемная. Единственная сложность заключается в разработке максимально выносливых одноклеточных организмов. На Марсе холодно и сухо, атмосфера фактически отсутствует, Солнце ежедневно стерилизует поверхность планеты своим излучением. Но даже в такой ситуации у нас остается уйма экстремофилов: например, бактерии, живущие на антарктических скалах или в отработавшем ядерном топливе. А все остальное – проверенная технология. Мы умеем запускать ракеты и знаем, что такое эволюция органического мира. Единственное, что для нас в новинку, – это плоскость применения, где мы получаем долгосрочные результаты практически мгновенно, через несколько дней или месяцев после старта проекта. Это… некоторые называют это телеологической инженерией.

– То есть почти то же самое, чем занимаются гипотетики. – Я попробовал новое слово на вкус.

– Верно.

Вскинув брови, Джейсон взглянул на меня – удивленно, с уважением, – и я, давно уже не ребенок, был польщен.

– Пожалуй, отчасти это так, – добавил он.

В книжке о первой высадке человека на Луну (напомню, это произошло в 1969 году) я однажды вычитал занятную подробность: в те времена пожилые люди – мужчины и женщины, родившиеся в девятнадцатом веке и помнившие, каким был мир без автомобилей и телевидения, – крайне неохотно верили новостям. В детстве, услышав фразу «сегодня двое прогулялись по Луне», они решили бы, что это зачин сказки; теперь же информацию преподносили как непреложный факт, и люди не могли принять ее, ибо истина противоречила их понятиям о рациональном и абсурдном.

Теперь настал мой черед.

Мой друг Джейсон говорил о терраформировании и колонизации Марса, и он не бредил, а если бредил, то не сильнее десятка власть имущих интеллектуалов, по всей видимости разделявших его убеждения. То есть, кроме шуток, вопрос уже решается на некоем бюрократическом уровне.

После ужина, пока еще не совсем стемнело, я вышел прогуляться по территории.

Ландшафтник Майк потрудился на славу. Идеально подстриженный газон, услада для глаз перфекциониста, сверкал первозданной зеленью. Лесополоса за ним утопала в тенях. В таком освещении Диане полюбились бы эти заросли, думал я и вспоминал, как она давным-давно читала нам вслух во время летних посиделок на берегу речушки. Однажды, когда речь зашла про Спин, Диана процитировала стишок английского поэта Альфреда Эдварда Хаусмана:

Когда я открыл заднюю дверь и вошел на кухню, Джейсон говорил по телефону. Он взглянул на меня, отвернулся и понизил голос:

– Нет. Если других вариантов нет, то да, но… Нет, я понимаю. Да, ладно. Я же только что сказал: ладно. В смысле, что это значит? Это значит «ладно».

– Диана звонила? – спросил я, когда он сунул телефон в карман.

Он кивнул.

– Приедет?

– Приедет. Но пока ее здесь нет, хочу прояснить пару моментов. Наш разговор за ужином… Об этом ей знать не следует. Ни ей, ни кому-то еще. Это закрытая информация.

– То есть секретная?

– С формальной точки зрения, пожалуй, да.

– Но со мной ты решил поделиться.

– Да. И это федеральное преступление. – Он улыбнулся. – Но его совершил я, а не ты. И я верю, что ты не проболтаешься. Потерпи немного. Через пару месяцев обо всем раструбят по Си-эн-эн. Кроме того, Тай, в моих планах есть место и для тебя. В ближайшее время фонд начнет подбирать кандидатов в колонизаторы весьма непростой территории. Для медицинских осмотров нам понадобятся всевозможные врачи. Скажи, ведь здорово будет поработать вместе? Может, приедешь?

– Джейс, у меня за душой ничего, кроме диплома, – оторопел я. – Сперва нужно пройти резидентуру.

– Всему свое время.

– Значит, ты не доверяешь Диане?

– Честно говоря, нет. – Улыбка сошла с его лица. – Больше не доверяю.

– Когда она приедет?

– Завтра. В первой половине дня.

– И что ты недоговариваешь?

– Она приедет не одна, а со своим парнем.

– Это плохо?

– Сам посмотришь.

Проснувшись, я понял, что не готов ее увидеть. Открыл глаза в роскошном летнем домике И Ди Лоутона в Беркширах, взглянул на солнце сквозь кружевную филигрань занавесок и подумал: «Хватит с меня этого бреда». Я от него устал. От всего этого своекорыстного дерьма последних восьми лет, не исключая моей интрижки с Кэндис Бун – девушкой, раньше меня сообразившей, что я выдаю желаемое за действительное. «Ты слегка зациклился на этих Лоутонах», – сказала однажды она. Да неужели?!

Я не мог с полной уверенностью сказать, что до сих пор влюблен в Диану. Наши отношения никогда не достигали такой ясности. Мы то сходились, то расходились, подобно двум лозам, вьющимся по шпалере, но в лучшие моменты между нами рождалась настоящая духовная связь, ощущение столь серьезное и зрелое, что я его даже побаивался. Вот почему я так тщательно скрывал свои чувства. Думаю, Диане тоже стало бы не по себе.

Я до сих пор вел с ней воображаемые беседы – как правило, поздней ночью. Реплики в зал, где моим зрителем было лишь беззвездное небо. Я тосковал по Диане, – пожалуй, из чистого эгоизма, – но умом понимал, что на самом деле мы никогда не были вместе. Я был совершенно готов о ней забыть.

И не был готов встретиться с ней снова.

Когда я стряпал себе завтрак, Джейсон сидел на кухне. Он приоткрыл дверь, и по дому гулял приятный ветерок. Я же всерьез подумывал о том, чтобы бросить чемодан в багажник «хендэ» и уехать куда подальше.

– Расскажи про это НЦ, – попросил я.

– Ты совсем газет не читаешь? – осведомился Джейсон. – В Стоуни-Брук студентов-медиков изолируют от внешнего мира.

Разумеется, я кое-что знал, по большей части из новостей или разговоров в столовой. Знал, что НЦ означает «Новое Царствие». Знал, что это христианское движение, возникшее после Октябрьских событий, – по крайней мере, формально христианское, хотя и мейнстримные, и консервативные церкви от него открестились. Знал, что «Новое Царствие» привлекает в основном молодежь, недовольную порядком вещей. На первом курсе несколько моих однокашников бросили учебу и перешли под крыло НЦ: сменяли ухабистую академическую карьеру на менее утомительный путь к просвещению.

– На самом деле это всего лишь милленаристское движение, – сказал Джейс. – К миллениуму опоздали, зато теперь, когда на носу конец света, как раз успели.

– Другими словами, секта?

– Нет, не совсем. «Новое Царствие» – популярное название всего спектра христианских гедонистов, так что это не секта, хотя в рамках движения существует что-то вроде сект. У них нет ни единого лидера, ни Священного Писания, если не считать трудов некоторых псевдотеологов, тем или иным боком связанных с НЦ, – Эс Ар Рателя, Лоры Грингейдж и им подобных…

Я видел их книжки на полках драгсторов. Теология Спина, вопросительные названия: «Мы узрели второе пришествие?» или «Переживем ли мы конец света?».

– …и никакой внятной повестки, разве что коммунализм по выходным. Но людей привлекает не теология. Видел записи собраний НЦ? Тех, что они называют «экстазис»?

Видел. И, в отличие от Джейса (тот всегда сторонился плотской тематики), понимал их притягательность. Однажды мне попалась видеозапись с прошлогодней сходки в национальном парке «Каскейдс»: нечто среднее между баптистским пикником и концертом «Грейтфул дэд». Залитая солнцем лужайка, полевые цветы, ритуальные белые одежды, парень – сплошные мускулы, ни капли жира – трубит в шофар. К ночи запылал костер, появилась сцена для музыкантов, а чуть позже ритуальные одежды упали на траву и начались танцы, местами переходящие в более интимное общение.

Центральные СМИ рассказывали о подобных мероприятиях с демонстративным омерзением, но я не видел в них ничего, кроме невинной детской непосредственности. Никаких проповедей, лишь несколько сотен паломников, смеющихся в лицо верной смерти и любящих ближнего своего всеми доступными способами. Накатанная на множество дисков, эта запись ходила по рукам во всех студенческих общежитиях США, и Стоуни-Брук – не исключение. Не нашлось бы полового акта достаточно пуританского, чтобы будущий медик, заскучав, отказался бы на него передернуть.

– Даже не верится, что Диану привлекли идеи НЦ.

– Напротив. Диана входит в их целевую аудиторию. Она до смерти боится Спина и его последствий для нашего мира. Для таких, как она, «Новое Царствие» – это болеутоляющее. Благодаря НЦ их самый страшный кошмар превращается в объект поклонения: врата, ведущие в Царствие Небесное.

– И давно она этим увлекается?

– Почти год. С тех пор, как познакомилась с Саймоном Таунсендом.

– Он состоит в НЦ?

– Он, к несчастью, воплощение НЦ до мозга костей. Отпетый фанатик.

– Ты видел этого Саймона?

– Диана привозила его в Казенный дом на прошлое Рождество. По-моему, ей хотелось посмотреть фейерверки. Эд, конечно, не одобряет их отношений. Был настроен враждебно и даже не пытался этого скрыть. – Тут Джейсон поморщился: наверное, вспомнил какую-то особенно яркую выходку И Ди Лоутона. – Но Саймон с Дианой соблюдали кодекс НЦ: подставляли другую щеку. Чуть не заулыбали его до смерти. В буквальном смысле. Еще один ласковый всепрощающий взгляд, и Эд загремел бы в кардиоцентр.

Очко в пользу Саймона, подумал я.

– Ну и как он? Хорошая пара для Дианы?

– Он именно тот, кого она желает видеть рядом. И абсолютно не тот, кто ей нужен.

Они явились после обеда. Чихая и фыркая, на подъездную дорожку свернул семейный пятнадцатилетний драндулет. Топлива он, наверное, сжигал побольше, чем агрегат ландшафтника Майка. За рулем была Диана. Припарковавшись правым боком к нам, она выбралась с водительского сиденья, но ее скрывал багажник на крыше. Саймон же предстал перед нами во всей красе и застенчиво улыбнулся.

Парень был симпатичный. Шесть футов, а то и больше; тощий, но не слабак; простая физиономия, чуть похожая на лошадиную морду, обрамлена буйной золотисто-соломенной шевелюрой. Улыбка являла миру щербинку между верхними резцами. На нем были джинсы и клетчатая рубашка; левый бицепс, словно медицинским жгутом, перехвачен синим платком. Позже я узнал, что такая повязка свидетельствует о принадлежности к НЦ.

Диана обошла машину и встала рядом с ним. Теперь нам с Джейсоном улыбались двое. Диана тоже вырядилась по последней моде НЦ: васильково-синяя юбка до земли, голубая блузка и нелепая черная шляпа с широкими полями, как у амишей. Но наряд ей шел; вернее, делал ее весьма привлекательной, предполагая крепкое здоровье и сеновальную чувственность. Диана лучилось жизнью, словно несорванная ягодка. Прикрыв глаза от солнца, она улыбнулась – хотелось бы верить, что лично мне. Господи, ну и улыбка! Искренняя и хулиганская одновременно.

Мне поплохело.

У Джейсона завибрировал телефон. Вынув его из кармана, он взглянул на экран и шепнул:

– Нужно ответить.

– Не бросай меня, Джейс.

– Я отойду на кухню и тут же вернусь.

Он скрылся в доме в тот момент, когда Саймон шагнул вперед, шлепнул здоровенным вещмешком о дощатый пол крыльца и воскликнул:

– Ты, наверное, Тайлер Дюпре!

Он сунул мне руку – я стиснул ее. У него было крепкое рукопожатие и медовый южный акцент: гласные гладкие, как полированное дерево, согласные солидные, как визитные карточки. В его устах моя фамилия прозвучала по-каджунски, хотя наша семья никогда не забиралась южнее Миллинокета. Из-за спины у него выскочила Диана, завопила «Тайлер!» и стиснула меня в яростных объятиях. Лицо мое вдруг затерялось у нее в волосах, и пахло от нее солнцем и солью.

Наконец мы разошлись на пристойное расстояние вытянутой руки.

– Тайлер, Тайлер, – приговаривала она, словно я был не я, а нечто экстраординарное. – Столько лет прошло, а ты как новенький!

– Восемь, – оцепенело вымолвил я. – Восемь лет.

– Ух ты! Неужели так много?

Я помог им затащить багаж в дом, проводил в гостиную и умчался к Джейсону. Тот был на кухне и по-прежнему висел на телефоне. Когда я вошел, он стоял ко мне спиной и говорил напряженно:

– Нет. Нет… Даже Госдепартамент?

Я застыл как вкопанный. Государственный департамент? Ни хрена себе!

– Могу приехать через пару часов, если… а, понятно. Хорошо. Нет, все в порядке. Но держите меня в курсе. Ладно. Спасибо.

Он убрал телефон в карман и заметил, что я стою рядом.

– С Эдом говорил?

– Нет, с его помощником.

– Все нормально?

– Брось, Тай, я же не могу выложить тебе все секреты до единого. – Он попробовал улыбнуться, но без особенного успеха. – Жаль, что ты слышал этот разговор.

– Я слышал лишь, что ты собрался вернуться в округ Колумбия и бросить меня наедине с Дианой и Саймоном.

– Ну… Допустим, у меня нет выбора. Китайцы заартачились.

– Заартачились? То есть?

– Не желают полностью отказываться от запланированного запуска. Хотят оставить этот вариант открытым.

Он имел в виду ядерный удар по артефактам Спина.

– Предположу, что сейчас их пытаются переубедить?

– Ведется дипломатическая работа, но успешной ее не назовешь. Похоже, переговоры зашли в тупик.

– Значит… Ох, блин, Джейс! Что будет, если они запустят ракеты?

– А будет вот что. Мощные термоядерные боеголовки взорвутся в непосредственной близости от неизвестных устройств, связанных со Спином. Что касается последствий… вопрос, конечно, интересный. Но ничего пока не случилось. И вероятно, не случится.

– Это же будет конец света, или конец Спина…

– Давай-ка потише. Не принимай близко к сердцу. И не забывай, что у нас гости. План у китайцев необдуманный и, скорее всего, бессмысленный, но, даже если они не остановятся, вряд ли дело кончится планетарным самоубийством. Кем бы ни были гипотетики, они наверняка знают, как защитить себя, не уничтожив при этом нас. И совсем не факт, что карусель Спина крутится благодаря полярным артефактам. Не исключено, что это лишь платформы для пассивного наблюдения, устройства связи или просто-напросто обманки.

– Если китайцы все же решатся на запуск, – сказал я, – когда нас предупредят?

– Смотря кого ты имеешь в виду под словом «нас». Общественность, по всей видимости, узнает об этом, только когда все закончится.

В этот момент я потихоньку начал понимать, что Джейсон не просто подручный своего отца, что он уже кует собственные связи в высоких кабинетах. Позже мне станет известно многое о «Фонде перигелия» и работе Джейсона, но пока эта часть его жизни тонула во мраке. Даже в детстве у Джейса была вторая жизнь, будто скрытая его тенью: вне Казенного дома он, вундеркинд-математик, щелкал программу элитной частной школы с легкостью чемпиона «Мастерс», играющего на поле для мини-гольфа; дома же он был просто Джейс, и мы старались сохранить такой порядок вещей.

Так все и осталось, но нынешний Джейсон отбрасывал тень более внушительных размеров. Теперь ему не нужно было производить впечатление на педагогов по исчислению. Теперь он готовил стартовую площадку для влияния на ход человеческой истории.

– Если это произойдет, – добавил он, – меня предупредят с небольшим запасом. То есть нас с тобой предупредят. Но я не хочу, чтобы об этом тревожилась Диана и, само собой, Саймон.

– Отлично. Просто выкину мысли о конце света из головы.

– Никакого конца света не будет. Пока что ничего не произошло. Тайлер, успокойся. Если нечем заняться, налей всем выпить.

Эти слова были сказаны самым беспечным тоном, но когда Джейсон доставал из кухонного шкафа четыре бокала, руки его дрожали.

Я мог бы уйти. Мог бы выскочить за дверь, прыгнуть в свой «хендэ» и отъехать на приличное расстояние, прежде чем меня хватились бы. Я представлял, как в гостиной Саймон с Дианой практикуют хиппейское христианство, а на кухне Джейс принимает сводки Судного дня, и задавался вопросом: неужели я хочу провести последнюю ночь на Земле именно так, с этими людьми?

И отвечал себе: ну а с кем еще? С кем?

– Мы познакомились в Атланте, – рассказывала Диана. – В Университете Джорджии проходил семинар по духовным альтернативам. Саймон приехал послушать лекцию Рателя, а я приметила его в столовой студгородка. Он сидел один, читал книжку «Второе пришествие», я тоже была одна, так что поставила свой поднос на его столик, и мы разговорились.

Саймон с Дианой устроились на желтом плюшевом диване у окна. От дивана пахло пылью. Диана прильнула к подлокотнику, а Саймон сидел совершенно прямо и был настороже. Его улыбка действовала мне на нервы. Он только и делал, что улыбался.

Мы четверо потягивали напитки, шторы колыхались на ветру, за окном слепень ворчал на москитную сетку. Непросто поддерживать беседу, когда у тебя столько запретных тем. Я попробовал скопировать улыбку Саймона:

– Значит, ты студент?

– Бывший, – ответил он.

– Чем сейчас занимаешься?

– Путешествую. В основном.

– Саймон может позволить себе такой образ жизни, – ухмыльнулся Джейс. – Он трудится наследником.

– Не груби. – Слова Дианы прозвучали жестко, как предупреждение. – Хотя бы сегодня, Джейс, хорошо?

– Ладно тебе, – отмахнулся Саймон, – это же правда. У меня появились свободные деньги. Мы с Дианой, пользуясь случаем, решили покататься по стране.

– Его дед, Огастес Таунсенд, был в Джорджии королем ершиков для чистки курительных трубок, – пояснил Джейсон.

Диана закатила глаза. По-прежнему невозмутимый (должно быть, святой), Саймон сказал:

– Ну, это было давно. Их уже не принято называть ершиками. Теперь они «аксессуары для ухода за трубкой». – Он рассмеялся. – А перед вами наследник состояния, сколоченного на таких аксессуарах.

Вообще-то, как позже рассказала Диана, дед Саймона сколотил состояние на безделушках. Огастес Таунсенд начинал с ершиков, но настоящие деньги заработал на поставках штампованных оловянных игрушек, чарм-браслетов и пластмассовых расчесок в магазины дешевых товаров по всему югу. В сороковые годы в светских кругах Атланты его семью считали весьма влиятельной.

– Что касается Саймона, – не отставал Джейсон, – он не стремится построить карьеру в нашем понимании этого слова. Он вольная птица.

– Не думаю, что бывают по-настоящему вольные птицы, но соглашусь: у меня нет ни профессии, ни желания ее приобрести. Мне не нужен успех. Вы скажете, это слова лодыря. Так я и есть лодырь. Это мой главный порок. Но я задаюсь вопросом: есть ли смысл строить карьеру? С учетом нынешнего положения вещей. Без обид. – Саймон повернулся ко мне. – Тайлер, ты же врач?

– Только что получил диплом, – ответил я. – Что касается работы…

– Нет-нет. По-моему, быть врачом очень здорово. Пожалуй, это самая нужная профессия на планете.

Джейсон фактически обвинил Саймона в бесполезности. Саймон ответил, что все профессии бесполезны… за исключением таких, как моя. Выпад парирован. Все равно что смотреть, как в баре дерутся две балерины на пуантах.

Так или иначе, оказалось, что я болею за Джейсона, оскорбленного не философией Саймона, а самим его присутствием. Предполагалось, что в Беркширах наша троица – я, Джейс и Диана – наконец воссоединится; мы вернемся в зону комфорта, вспомним детство. Вместо этого мы оказались в одной клетке с Саймоном, а Джейсон, по всей видимости, считал его человеком совершенно лишним: кем-то вроде Йоко Оно в южном кляре.

Я спросил у Дианы, как давно они путешествуют.

– С неделю, – ответила она, – но собираемся колесить по стране все лето. Джейсон наверняка рассказывал тебе о «Новом Царствии». Знаешь, Тай, это просто чудо что такое! Благодаря интернету у нас повсюду друзья – люди, к которым можно завалиться на день-другой. Вот мы и решили проехаться по собраниям и концертам от Мэна до Орегона, с июля до конца октября.

– Хоть на жилье сэкономите, – съязвил Джейсон. – Да и на одежду тратиться не придется.

– Чтоб ты знал, экстазис – необязательная часть собраний, – съязвила Диана в ответ.

– А может, у нас вообще ничего не получится, если старушка развалится на части, – добавил Саймон. – Двигатель барахлит. Пропуски зажигания в цилиндрах, и расход огромный. Из меня, к несчастью, никудышный механик. Тайлер, ты не разбираешься в двигателях?

– В общих чертах.

Я понял, что он предлагает выйти во двор, чтобы Диана наедине с братом попробовала договориться о прекращении огня.

– Пойдем посмотрим.

Было еще светло. С изумрудного газона на подъездную дорожку накатывали волны теплого воздуха. Саймон открыл капот «форда» и стал перечислять проблемы; я слушал, но, признаться, краем уха. Если Саймон такой богач, что же не купит машину получше? Быть может, состояние уже успели промотать или все деньги лежат в трастовых фондах?

– Наверное, я выгляжу очень глупо, – сказал Саймон. – Особенно в нынешней компании. Никогда не разбирался ни в науке, ни в технике.

– Я тоже не специалист. Даже если кое-как наладим твой мотор, нужно показать машину настоящему механику, а потом уже колесить по стране.

– Спасибо за ценный совет, Тайлер.

Я осматривал двигатель, а Саймон завороженно пялился на меня во все глаза.

Скорее всего, виной всему были свечи зажигания. Я спросил у Саймона, меняли ли их когда-нибудь. «Насколько мне известно, нет», – ответил он. И это за шестьдесят с лишним тысяч миль пробега. Я притащил из своей машины набор инструментов, вытащил свечу и показал ее Саймону:

– Вот в чем основная проблема.

– В этой штуковине?

– И ее приятелях. Заменить их совсем недорого. Это хорошие новости, но есть и плохие: пока не заменим, за руль лучше не садиться.

Саймон хмыкнул.

– Если готов подождать до утра, съездим в город на моей машине и купим новый комплект.

– Да, конечно. Очень мило с твоей стороны. Мы и не собирались сегодня уезжать. Если только Джейсон не будет настаивать на обратном.

– Джейсон успокоится. Он просто…

– Ты не обязан ничего объяснять. Джейсон предпочел бы, чтобы меня здесь не было. Я все понимаю. Меня это не удивляет. Просто Диана решила, что не может принять приглашение, адресованное ей одной.

– Что ж… Диана молодец.

Наверное.

– Но я запросто снял бы комнату где-нибудь в городе.

– Это лишнее.

Я сам себе поражался: как вышло, что я уговариваю Саймона Таунсенда остаться? Не знаю, чего я ожидал от этой встречи с Дианой, но своим присутствием Саймон абортировал зародыш любой надежды. Пожалуй, к лучшему.

– Предположу, Джейсон рассказывал тебе про «Новое Царствие», – предположил Саймон. – Для нас это предмет разногласий.

– Он говорил, что вы с Дианой как-то связаны с НЦ.

– Я не собираюсь тебя агитировать. Но если у тебя есть тревоги насчет «Нового Царствия», не исключено, что смогу их унять.

– Про НЦ мне известно лишь то, что показывают по телевизору, Саймон.

– Некоторые называют наше движение христианским гедонизмом. Я же предпочитаю «Новое Царствие»: вся суть в двух словах, коротко и ясно. Живи так, словно тысячелетнее царствование Христа уже наступило, здесь и сейчас. Пусть последнее поколение будет столь же беззаботным, как самое первое.

– Угу. Джейс, скажем так, не слишком терпим к религии.

– Твоя правда, но знаешь что, Тайлер? По-моему, его расстраивает вовсе не религиозный аспект.

– Нет?

– Нет. Скажу от всего сердца: я восхищаюсь Джейсоном Лоутоном, и не только потому, что он чрезвычайно умен. Он один из сведущих людей, знатоков, кладезь премудрости, если простишь мне такое выражение. Он относится к Спину крайне серьезно. Сколько на планете людей, восемь миллиардов? Практически каждая живая душа знает, что с неба исчезли Луна и звезды, и это как минимум. Но все эти люди живут в отрицании. Лишь немногие из нас по-настоящему верят в Спин. Но НЦ принимает его всерьез. Как и Джейсон.

Эта тирада так походила на монологи Джейсона, что я оторопел.

– Ну… Вы верите в Спин по-разному.

– В том-то и проблема. Две точки зрения сражаются за господство в умах человеческих. Уже скоро людям придется заглянуть в глаза реальности, хотят они того или нет. Придется выбрать одну из двух позиций: научную или духовную. Джейсон встревожен, ведь в вопросах жизни и смерти всегда побеждает вера. Вот ты, Тайлер, где бы ты предпочел провести вечность? В земном раю или в стерильной лаборатории?

В отличие от Саймона, я не мог дать однозначного ответа на этот вопрос, поэтому вспомнил, как в подобной ситуации отшутился Марк Твен: «В раю климат получше, а в аду общество поприятнее».

В доме спорили так, что слышно было во дворе: то бурные Дианины выговоры, то угрюмые и монотонные ответы Джейсона. Мы с Саймоном вытащили из гаража пару шезлонгов, устроились в тени навеса для машин и стали ждать, когда близнецы разберутся между собой. Говорили о погоде. Пришли к единодушному мнению, что погода хорошая.

Шум в доме наконец стих. Вскоре на крыльце появился Джейсон – с таким видом, словно его хорошенько отшлепали, – и позвал нас помочь с барбекю. Мы втроем ретировались на задний двор, где поддерживали светскую беседу, пока разогревался гриль. Из дома вышла Диана. Лицо у нее было пунцовое, вид триумфальный. Она всегда так выглядела, одержав победу в споре с Джейсом: слегка надменно, слегка удивленно.

Мы уселись за стол: курица, чай со льдом и остатки фасолевого салата.

– Можно я помолюсь? – спросил Саймон.

Джейсон закатил глаза, но кивнул.

Саймон торжественно склонил голову. Я приготовился выслушать проповедь, но Саймон сказал лишь:

– Дай нам мужества принять награду, дарованную нам сегодня и каждый божий день. Аминь.

Это были не слова благодарности, а просьба о мужестве. Очень современно. Диана взглянула на меня со своей стороны стола и улыбнулась. Затем сжала руку Саймона, и мы охотно приступили к еде.

Ужин закончился рано: солнце еще не село, и комары пока не вошли в вечерний раж. Ветерок стих, остывающий воздух смягчился.

Но где-то там события не стояли на месте.

Мы не знали – и даже Джейсон с его хвалеными связями был не в курсе, – что примерно между первым куском курицы и последней ложкой салата китайцы, отказавшись от дальнейших переговоров, санкционировали немедленный запуск своры «Дунфэнов» с термоядерными боеголовками. Наверное, ракеты уже мчались к цели, когда мы доставали из холодильника бутылки «Хайнекена» – зеленые запотевшие бутылки, похожие на ракеты.

Мы убрали со стола. Я сказал, что утром мы с Саймоном поедем в город за новыми свечами зажигания. Диана шепнула что-то брату, а потом – после многозначительной паузы – ткнула его локтем. Джейс наконец кивнул, повернулся к Саймону и предложил:

– На въезде в Стокбридж есть гипермаркет запчастей, у них открыто до девяти. Могу свозить тебя прямо сейчас.

Джейсон пошел на мировую, хоть и вынужденно. Оправившись от первого удивления, Саймон произнес:

– Если предлагаешь прокатиться на «феррари», отказываться не стану.

– Увидишь, на что она способна.

Задобренный перспективой похвастаться своей тачкой, Джейсон убежал в дом за ключами. Саймон взглянул на нас так, словно хотел сказать «ни фига себе!», после чего последовал за ним. Я посмотрел на Диану. Она усмехнулась, гордая своим дипломатическим триумфом.

А где-то там ракеты «Дунфэн» приблизились к барьеру, преодолели его и направились к заданным целям. Представляю, как необычно это выглядело: ракеты мчатся над темной, холодной, неподвижной планетой; не имея никакой связи с Землей, действуют в полном соответствии с внутренней программой и наводятся на безликие артефакты, зависшие в сотнях миль над полюсами.

Спектакль без публики, поставленный столь внезапно, что никто не успел купить билет.

Позже ученые мужи пришли к выводу, что детонация китайских боеголовок не оказала никакого влияния на дифференциал временных потоков. Влиянию, и значительному, подвергся фильтр, окружавший Землю. Не говоря уже о человеческом восприятии Спина.

Несколько лет назад Джейс говорил, что из-за темпорального градиента наша планета подверглась бы чудовищному облучению, не снабди нас гипотетики защитным фильтром от радиации. Трехгодичная порция солнечного света каждую секунду: этого предостаточно, чтобы уничтожить жизнь на Земле; предостаточно, чтобы стерилизовать почву и вскипятить океаны. Гипотетики, стоявшие за темпоральной обособленностью Земли, защитили нас от ее смертоносных побочных эффектов. Более того, они учли не только объем энергии, получаемый статичной Землей, но и весь тот жар и свет, что наша планета излучает обратно в космос. Наверное, поэтому погода последних лет была такой приятно… усредненной.

По крайней мере, небо над Беркширами оставалось чистым, словно уотерфордский хрусталь, когда в 7:55 по восточноевропейскому времени китайские ракеты поразили цель.

Мы с Дианой сидели в гостиной, когда зазвонил домашний телефон.

Вы спросите, что мы заметили до звонка Джейса? Может, изменение света, пусть даже незначительное, словно солнце нырнуло за облачко? И я отвечу: ничего. Вообще ничего не заметили. Все мое внимание было сосредоточено на Диане. Мы потягивали прохладительные напитки и вели бессодержательную беседу. О книгах, о фильмах. Разговор завораживал: не содержанием, но темпом, ритмом, в который мы с Дианой вошли, оставшись наедине, – так же как всегда. Любые, даже самые банальные речи между друзьями или любовниками имеют собственный ритм, гладкий или рваный, и проникают глубоко, словно воды подземной реки, даже если обсуждаются самые тривиальные темы. Мы обменивались избитыми, ни к чему не обязывающими фразами, но время от времени нас выдавал подтекст.

Совсем скоро оказалось, что мы, напрочь забыв про Саймона Таунсенда и последние восемь лет, откровенно флиртуем друг с другом: поначалу шутливо, а потом, наверное, всерьез. Я признался, что скучал.

– Иногда мне хотелось поговорить с тобой, – сказала она. – Ужасно хотелось с тобой поговорить. Но у меня не было твоего номера. И я боялась тебе помешать.

– Могла бы узнать мой номер. И не помешала бы.

– Ты прав. Пожалуй, я просто трусила.

– Я что, такой страшный?

– Не ты. Ситуация, в которой мы оказались. Наверное, я считала, что должна извиниться. И не знала, с чего начать. – Она улыбнулась так, словно ей больно было улыбаться. – Пожалуй, до сих пор не знаю.

– Тебе не за что извиняться, Диана.

– Спасибо на добром слове, но позволь не согласиться. Мы уже не дети, мы можем оглянуться и бросить проницательный взгляд в прошлое. Мы с тобой были так близки, как только могут быть близки люди, не касаясь друг друга. Но касаться было нельзя. Даже говорить об этом было нельзя. Словно мы приняли обет молчания.

– Той ночью, когда не стало звезд.

Во рту у меня пересохло. Я был в ужасе. Я был возбужден. Я был сам себе страшен.

Диана махнула рукой:

– Той ночью? Знаешь, что мне запомнилось из той ночи? Бинокль Джейсона. Я рассматривала Казенный дом, а вы двое пялились на небо. Вообще не помню звезд, честное слово. Помню, как видела Кэрол в одной из спален. Пьяную. Она приставала к кому-то из официантов. – Диана смущенно хихикнула. – Это был мой личный мини-апокалипсис как итог моей ненависти к семье и Казенному дому. Мне хотелось притвориться, что никого не существует. Ни Кэрол, на Эда, ни Джейсона…

– Ни меня?

Придвинувшись, она – так уж повернулся разговор – погладила меня по щеке. Только что она держала в руке бутылку, поэтому ладонь была прохладной.

– Кроме тебя. Мне было страшно. А ты оказался невероятно терпелив. Я благодарна тебе за это.

– Но мы не могли…

– Прикоснуться друг к другу.

– Да, прикоснуться друг к другу. Эд бы такого не потерпел.

– Решись мы, он ничего бы не узнал. – Она убрала ладонь от моего лица. – Но ты прав, источником проблем был Эд. Он отравлял все вокруг себя. Заставлял твою мать влачить второсортное существование. Это было унизительно, даже непристойно. Можно признаться? Я ненавидела себя лютой ненавистью за то, что я его дочь. И было особенно мерзко думать, что, если что-то… случится между нами, для тебя это будет способ отомстить И Ди Лоутону.

Она отстранилась – по-моему, сама себе слегка удивляясь.

– Ты же понимаешь, что это не так, – осмотрительно сказал я.

– Я тогда совсем запуталась.

– Значит, вот что для тебя «Новое Царствие»? Способ отомстить Эду?

– Нет, я люблю Саймона не только потому, что он бесит отца, – сказала она с улыбкой. – Жизнь не так проста, Тай.

– Я ничего такого…

– Видишь, как все это обманчиво? В голове зарождаются подозрения, и от них так просто не отделаешься. Нет, НЦ не имеет отношения к отцу. Это попытка увидеть Божий промысел в том, что случилось с Землей, и способ выражать любовь к Богу в повседневной жизни.

– Может, Спин тоже не так однозначен.

– По словам Саймона, мы или погибнем, или преобразимся.

– Он сказал, что вы строите рай на земле.

– Разве это не обязанность всех христиан? Созидать Царствие Божие посредством нашей жизни?

– Или хотя бы посредством танца.

– Ты говоришь прямо как Джейсон. Конечно, я не могу сказать, что в НЦ все гладко. На прошлой неделе было собрание в Филадельфии, и мы познакомились с одной парой: нашего возраста, интеллигентные и дружелюбные люди. Как сказал Саймон, «живые духом». Мы поужинали вместе, поговорили о втором пришествии. Они пригласили нас к себе в гостиничный номер, и началось: дорожки кокса на столе, порноролики… НЦ – магнит для всевозможных маргиналов однозначно. И для большинства из них вся теология – это смутный образ райских кущ. Но в лучшие моменты «Новое Царствие» полностью соответствует своему названию. Это подлинная живая вера.

– Вера во что, Диана? В экстазисы? В половую распущенность?

Я заметил, что она обиделась, и тут же пожалел о своих словах.

– Экстазис – это не половая распущенность. По крайней мере, когда он проходит успешно. Телу, дарованному нам Господом, дозволено все до тех пор, пока оно выражает божественную любовь и любовь к ближнему своему. Не дозволены только мстительность и злоба.

Тут и зазвонил телефон. Наверное, у меня был виноватый вид. Взглянув на меня, Диана рассмеялась.

– Я сказал, что нас предупредят с небольшим запасом, – выпалил Джейсон, когда я снял трубку. – Прости. Я ошибся.

– Чего?

– Тайлер… Ты еще не видел неба?

Мы тут же поднялись наверх и нашли окно с видом на закат.

Те, кто планировал западную спальню, не задумывались об экономии пространства. В ней разместились шифоньер красного дерева, кровать с латунными спинками, но главное – здесь были здоровенные окна. Я отдернул шторы. Диана охнула.

Заката мы не увидели. Вернее, увидели, но не один закат, а несколько.

Все небо на западе полыхало огнем. Вместо солнечного диска над планетой висела красная сияющая дуга, тянувшаяся вдоль горизонта по крайней мере на пятнадцать градусов. Десяток мерцающих закатов, сведенных воедино. Свет был непостоянным: он то разгорался, то тускнел, словно отблеск далекого пожара.

Казалось, мы глазели на эту картину целую вечность. Наконец Диана подала голос:

– Что происходит, Тайлер? Что творится?

Я пересказал ей слова Джейсона о китайских ядерных ракетах.

– И он знал, что такое может случиться?! – воскликнула она и тут же ответила на свой вопрос: – Ну конечно знал.

Новый закат заливал комнату розовым сиянием, расцвечивая щеки Дианы лихорадочным румянцем.

– Тайлер, мы погибнем?

– Джейсон так не думает. Хотя люди страшно перепугаются.

– Но это, наверное, опасно? Радиация и все такое?

Вряд ли. Но полной уверенности у меня не было.

– Попробуем включить телевизор, – сказал я.

В каждой комнате имелась плазменная панель, встроенная в ореховую отделку напротив кровати. Я решил, что любая условно смертельная радиация выведет из строя приемники и передатчики телесигнала.

Но телевизор работал безупречно. По новостным каналам показывали толпы, собравшиеся в европейских городах, где уже стемнело – насколько это было возможно той ночью. Убойная радиация не поразила планету, но паника зарождалась вовсю. Диана неподвижно сидела на краешке кровати, сложив руки на коленях. Ей было страшно. Я присел рядом и сказал:

– Грози нам смерть, мы бы уже погибли.

Закат рывками опадал во тьму. Рассеянный свет распался на несколько отчетливых мертвенно-бледных солнц; затем небо пронзила сверкающая дуга солнечного света – внезапно, будто распрямилась пружина, – и мгновенно исчезла.

Сидя бедром к бедру, мы смотрели, как темнеет небо. А потом появились звезды.

Прежде чем отказала мобильная связь, я успел еще раз созвониться с Джейсоном. Когда случилось небоизвержение, сказал он, Саймон как раз платил за комплект свечей для машины. Дороги, ведущие из Стокбриджа, стояли в пробках; по радио сообщалось, что кое-где в Бостоне начали грабить магазины, а движение на всех крупных магистралях застопорилось, поэтому Джейс бросил «феррари» на парковке у мотеля и снял комнату для себя и Саймона. Утром ему, скорее всего, придется ехать в Вашингтон, но сперва он завезет Саймона в летний домик.

После этого он передал телефон Саймону, а я передал свой Диане и вышел, чтобы не мешать ее разговору с женихом. Дом казался огромным, пустым и зловещим. Я походил по комнатам, повключал свет, а потом меня позвала Диана.

– Еще по стаканчику? – спросил я.

– О да, – ответила она.

Вскоре после полуночи мы вышли во двор.

Диана храбрилась: скорее всего, благодаря Саймоновой идеологической накачке. В теологии НЦ не имелось ни традиционного второго пришествия, ни Вознесения, ни Армагеддона; Спин являл собой совокупность этих понятий, кое-как подходил под все древние пророчества. Раз уж Бог решил изобразить для нас истинную геометрию времени на небесном холсте, говорил Саймон, нам остается лишь благоговейно трепетать. Но не следует идти на поводу у собственного страха, ибо Спин – всего лишь акт избавления, последняя и лучшая глава в истории человечества.

Или что-то в этом роде.

Вот мы и вышли посмотреть на небо, потому что Диана сочла такой поступок смелым и высокодуховным. Облаков не было. Пахло соснами. Шоссе находилось далеко, но иной раз до нас долетали отголоски сирен и автомобильных гудков.

То на севере, то на юге вспыхивало небо, и вместе со вспышками танцевали наши тени. Мы уселись на траве в нескольких ярдах от крыльца с ровно светившим фонарем, и Диана положила голову мне на плечо, и я обнял ее. Мы оба были слегка пьяны.

Несмотря на годы эмоционального холода, несмотря на прошлое в Казенном доме, несмотря на ее помолвку с Саймоном Таунсендом, несмотря на НЦ и экстазисы, даже несмотря на хаотические последствия ракетного удара по небу, я остро чувствовал, как тело Дианы прижимается к моему. Как ни странно, ощущение было донельзя знакомым – изгиб ее руки под моей ладонью, тяжесть ее головы у меня на плече, – словно я чувствовал все это не впервые, словно всегда знал, каково это – сидеть рядом с Дианой и обнимать ее. От страха ее бросило в пот, и даже этот пряный аромат казался мне знакомым.

Небо искрило непривычным светом. Это не был истинный свет вселенского Спина – он убил бы нас на месте, – это была серия небесных оттисков, одна полночь за другой с интервалом в микросекунду, остаточное изображение, словно последняя вспышка перегоревшей лампочки; щелк – и то же самое небо, но столетием или миллениумом позже. Череда крупных планов в сюрреалистическом фильме. Некоторые кадры смазались из-за чрезмерной экспозиции, звезды и Луна выглядели как призрачные сферы, круги или серпы. Другие были очерчены резче, но тут же затухали. Ближе к северу линии и круги сужались, их радиусы мельчали, а экваториальные звезды беспокойно вальсировали по небу, описывая исполинские эллипсы. Нам подмигивали полные луны и полумесяцы, прозрачные, бледно-оранжевые, рассыпанные от одного горизонта до другого. Флуоресцирующая белая лента Млечного Пути то вспыхивала, то тускнела в пронзительном сиянии погибающих звезд. Звезды рождались и умирали с каждым дуновением летнего ветра.

И все это двигалось.

Исполняло замысловатый мерцающий танец, предполагавший еще более масштабные жизненные циклы, сокрытые от человеческого разумения. Небо над нами пульсировало, словно сердце.

– Такое живое, – сказала Диана.

Вот один из предрассудков, свойственных нашему ограниченному сознанию: если что-то шевелится, оно живое; если нет – мертвое. Живой червь извивается под статичным мертвым камнем. Звезды и планеты движутся, но лишь в соответствии с инертными законами гравитации: камень может упасть, но от этого он не станет живым, а движение по орбите – то же самое падение, только растянутое на неопределенный срок.

Но если продлить наше мимолетное существование – так, как это сделали гипотетики, – различие между живым и мертвым станет весьма расплывчатым. На наших глазах звезды рождались, жили и, умирая, завещали свой неразложимый пепел новым звездам. Сумма их ипостасей не была проста, нет, она была невообразимо сложна, это была хореография скорости и притяжения, прекрасная, но и пугающая. Пугающая, как во время землетрясения, ибо звезды корчились в муках, и мы видели, что постоянство – это переменная величина. Пугающая, потому что наши глубочайшие органические таинства, совокупления и неопрятные акты рождения себе подобных оказались вовсе не таинствами: звезды тоже истекали кровью, рождая новые звезды. «Все течет, все меняется». Я не помнил, чья это цитата.

– Гераклита, – подсказала Диана.

Я и не заметил, как произнес эти слова вслух.

– Сколько лет, – заговорила вдруг Диана, – там, в Казенном доме… Сколько же долбаных лет псу под хвост, и все эти годы я знала…

Я приложил палец к ее губам. Я знал, о чем она знала.

– Я хочу вернуться в дом, – сказала она. – Хочу вернуться в спальню.

Мы не стали зашторивать окон. Во тьме комнаты мерцали всполохи звездной карусели, покрывая расплывчатыми узорами мою кожу и кожу Дианы, словно городские огни за мокрым от дождя окном, безмолвные и расплывчатые. Мы хранили молчание, ибо слова были бы нам помехой. Любые слова были бы лживы. Мы занимались любовью без слов, и лишь когда все закончилось, я понял, что повторяю про себя: «Пусть все меняется, но только не это. Пожалуйста, только не это».

Когда небо вновь сделалось темным, когда звездный фейерверк наконец потускнел, а потом погас, мы крепко спали. Китайский ракетный удар не повлек за собой никаких ощутимых последствий. Несколько тысяч человек пали жертвами глобальной паники, но планета не пострадала – и гипотетики, по-видимому, тоже.

На следующее утро солнце встало по расписанию.

Меня разбудил звонок домашнего телефона. В постели я был один. Диана взяла трубку в другой комнате, после чего пришла и рассказала, что звонил Джейс: пробки рассосались, и они возвращаются.

Она уже приняла душ и оделась. От нее пахло мылом и накрахмаленным хлопком.

– И все? – спросил я. – Объявится Саймон и вы уедете? Эта ночь ничего не значит?

Диана села рядом:

– Эта ночь не значит, что я не уеду с Саймоном.

– По-моему, она много чего значит.

– Да. Настолько, что не выразить словами. Но нельзя стереть прошлое. Обещания, которые нужно сдержать. И мою веру. Все это накладывает на мою жизнь некоторые ограничения.

Голос ее звучал неубедительно.

– Веру? – переспросил я. – Я же вижу, что ты не веришь во всю эту чушь.

– Может, и не верю. – Она нахмурилась и встала. – Может, мне просто необходимо быть рядом с тем, кто верит.

Не дожидаясь Саймона с Джейсом, я собрал вещи и закинул сумку в «хендэ». Когда захлопнул багажник, на крыльцо вышла Диана.

– Я позвоню, – сказала она.

– Как хочешь, – сказал я.

Во время нового приступа лихорадки я разбил еще одну лампу. На сей раз Диана смогла сохранить это в тайне от консьержа. Подкупила горничных, чтобы те не убирали в номере, а вместо этого через день оставляли у двери чистое постельное белье и забирали грязное. Им незачем было видеть, как я мечусь в бреду. Последние полгода местная больница ломилась от пациентов с холерой, лихорадкой денге и ССК человека. Мне вовсе не хотелось очнуться в карантинном изоляторе рядом с контагиозным больным.

– Знаешь, что меня тревожит? – спросила Диана. – Что-то может произойти, когда меня здесь нет.

– Я в состоянии о себе позаботиться.

– Только не на пике приступа.

– Стало быть, тут уж как повезет. Планируешь куда-то уехать?

– Нет, если не считать обычных дел. Но вдруг я не смогу вернуться вовремя? Вдруг что-нибудь случится?

– Что, например?

– Не знаю, чисто гипотетически, – пожала плечами Диана.

Но по тону я понял: никаких гипотез, она знает, о чем говорит.

Расспрашивать я не стал. В нынешней ситуации мне оставалось лишь делать, что велят.

Началась вторая неделя процедуры. Близился кризис. Концентрация марсианского препарата в крови и тканях вышла на критический уровень. Даже когда спадал жар, я не понимал, где нахожусь. Вообще ничего не соображал. Соматические симптомы тоже были нешуточные. Боль в суставах. Желтуха. Сыпь, если словом «сыпь» можно описать ощущение, как будто сбрасываешь шкуру, слой за слоем, пока не останется открытая мокнущая рана. Иногда, проспав четыре-пять часов (по-моему, пять часов сна за ночь был мой рекорд), я кое-как перебирался в кресло у кровати, и Диана счищала с окровавленной простыни чешуйки кожи.

Наконец я потерял доверие даже к моментам просветлений. С вероятностью «пятьдесят на пятьдесят» ясность мышления была иллюзорной, мир окрашивался в яркие цвета и обретал чрезвычайно резкие очертания, а слова и воспоминания крутились в голове все быстрее, словно коленвал дизельного двигателя, ушедшего в разнос.

Плохо. И пожалуй, еще хуже для Дианы: когда я не контролировал себя, ей приходилось подкладывать мне судно. В каком-то смысле она отвечала услугой на услугу. Когда сама она пробивалась через эту фазу, я был рядом. Но с тех пор прошло много лет.

Ночью Диана, как правило, спала рядом со мной; не знаю, как она это выносила. Тщательно соблюдала дистанцию между нами (иногда одного веса хлопчатобумажной простыни хватало, чтобы я заплакал от боли), но меня успокаивало почти неосознанное ощущение ее присутствия.

В самые скверные ночи, когда я метался по кровати и мог больно ударить Диану, выбросив руку, она уходила от меня и ютилась на цветастой кушетке у балкона.

О своих делах в Паданге она мало что рассказывала. Я примерно представлял, чем она занимается: заводит знакомства с корабельными казначеями и судоводителями, приценивается к вариантам транзита через Дугу. Непростая работа. Процедуру я переносил тяжело, но еще тяжелее было смотреть, как Диана выходит за дверь, в потенциально опасный азиатский демимонд, вооружившись одним лишь карманным баллончиком «Мейс» в придачу к личному бесстрашию.

И даже этот недопустимый риск был меньшим злом, чем если бы они нас поймали.

Они – агенты президента Чайкина или их союзники в Джакарте – интересовались нами по множеству причин. Во-первых, разумеется, из-за препарата. И, что даже важнее, из-за нескольких цифровых копий марсианских архивов, которые были при нас. Этим людям очень хотелось вызнать все о последних часах жизни Джейсона, услышать его предсмертный монолог (тогда я был рядом и все записал), допытаться, что Джейсон поведал мне о природе гипотетиков и Спина, ибо этими знаниями не владел никто, кроме него.

Я поспал, проснулся – ее не было.

Следующий час я провел, наблюдая, как колышутся балконные занавески; глядя, как солнечный свет ползет по ближней стойке Дуги; фантазируя о Сейшельских островах.

Бывали когда-нибудь на Сейшелах? Вот и я не бывал. В голове крутился старый документальный фильм, который я однажды видел по бесплатному каналу. Сейшелы – тропические острова, родной дом черепах, кокосовых пальм и десятка разновидностей редких птиц. С геологической точки зрения эти острова суть остатки древнего континента, когда-то – задолго до появления современного человека – связывавшего Азию с Южной Америкой.

Фантазии, сказала однажды Диана, – это одичавшие метафоры. Ты мечтаешь о Сейшелах (звучал ее голос у меня в голове), ибо ощущаешь себя древним, практически исчезнувшим, ушедшим под воду.

Словно тонущий континент, омываемый волнами грядущего перерождения.

Я снова поспал. Проснулся – ее все еще не было.

Проснулся в темноте, все еще один, понимая, что прошло слишком много времени. Дурной знак. В прошлом Диана всегда возвращалась к сумеркам.

Во сне буянил. Простыня валялась на полу, едва заметная в уличном свете, отраженном от оштукатуренного потолка. Продрог, но тянуться за простыней было бы слишком больно.

Небо чистейшее. Если, сцепив зубы, наклонить голову влево, за стеклянной дверью балкона можно видеть несколько ярких звезд. Развлек себя мыслью, что в абсолютном выражении эти звезды, пожалуй, моложе меня.

Старался не думать о Диане. О том, где она и что с ней могло приключиться.

Наконец уснул. Веки прожигал звездный свет. Фосфоресцирующие призраки, плывущие сквозь красноватую темноту.

Утро.

По крайней мере, я решил, что это утро. За окном было светло. Какая-то женщина (скорее всего, горничная) дважды постучала в дверь и сердито буркнула что-то по-малайски. Потом ушла.

Теперь я разволновался не на шутку, хотя на нынешнем этапе процедуры тревога походила на пьяную раздражительность. Что же нашло на Диану, почему она бросила меня на невыносимо долгое время, почему она не здесь, не держит меня за руку, не утирает мне пот со лба? Соображение о том, что Диана попала в беду, было неугодно, бездоказательно и судом не принималось.

Однако пластиковая бутылка у кровати опустела. Со вчерашнего дня (а то и дольше) в ней не было воды, обветренные губы мои начинали трескаться, и я не мог вспомнить, когда последний раз дохромал до туалета. Если не хочу, чтобы отказали почки, нужно набрать воды из-под крана.

Но даже сесть было непросто. Я едва не вскрикнул от боли. Свесить ноги с матраса оказалось почти невозможно, невыносимо, словно кости мне заменили ржавыми бритвенными лезвиями, а хрящи – битым стеклом.

Я пробовал отвлечься, подумать о чем-то еще (Сейшелы, небо), но это слабосильное болеутоление преломилось в призме лихорадки. Казалось, за спиной у меня говорит Джейсон, просит какую-нибудь ветошь, чтобы вытереть грязные руки. Я вышел из ванной с полотенцем вместо стакана воды, и, проковыляв уже полпути до кровати, осознал свою ошибку. Дурак. Начинай сначала. Теперь возьми с собой пустую бутылку. Наполни ее доверху, до самого горлышка – давай шагай туда, где калебас.

Я протянул ему ветошь в сарае за Казенным домом, где садовники хранили свои инструменты.

Ему было лет двенадцать. Начало июня, за пару лет до Спина.

Глотни воды, попробуй время на вкус. Ну вот, поперли воспоминания.

Когда Джейсон предложил починить газонокосилку, я изрядно удивился. Садовником в Казенном доме служил раздражительный бельгиец по фамилии де Мейер; он вечно курил «Голуаз», а когда мы пробовали завести с ним разговор, лишь недовольно пожимал плечами. Де Мейер проклинал свою газонокосилку, потому что она кашляла, чадила и застревала через две минуты на третью. С какой стати делать ему одолжение? Но Джейс был словно под гипнозом, ведь механизм бросил вызов его интеллекту. Оказалось, он сидел за компьютером до поздней ночи, шерстил интернет, изучал бензиновые двигатели. Его распирало от любопытства. Он сказал, что хочет «увидеть двигатель in vivo». Тогда я не знал, что означает in vivo, и от этого счел затею вдвойне интересной. Сказал, что буду рад помочь.

Но, по сути дела, я лишь наблюдал, как Джейс расстелил на полу десяток листов вчерашнего номера «Вашингтон пост», закатил на них косилку и приступил к осмотру. Дело было в уединенном сарае на самом краю лужайки; там пахло плесенью, бензином, машинным маслом, удобрениями и гербицидами. На стенах – полки из грубых сосновых досок; на полках – мешки с мульчей из древесной коры и семенами газонных трав, а между ними – садовый инвентарь с изношенными лезвиями и растрескавшимися рукоятками. Играть в сарае было нельзя. Обычно на двери висел замок, но Джейсон стащил ключ с ключницы, висевшей у выхода из подвала.

В ту жаркую пятницу я был не прочь понаблюдать за трудами Джейса; зрелище поучительное и, как ни странно, умиротворяющее. Сперва он растянулся на полу рядом с косилкой и внимательно ее осмотрел. Планомерно ощупал кожух, нашел головки винтов, остался доволен, выкрутил винты и разложил их в сторонке (по порядку), снял кожух, поставил его рядом с винтами и проник во внутренности механизма.

Оказалось, он умел пользоваться отверткой-трещоткой и тарированным гаечным ключом: то ли научился раньше, то ли подсказала интуиция. Иной раз движения его были осторожными, но неуверенными – никогда. Работал он точно, умело, с осознанием собственных сил, словно художник или спортсмен. Снял все детали, до которых сумел добраться, и сложил на почерневшие от смазки страницы «Пост» – так, что получилось что-то вроде иллюстрации из анатомического атласа. Тут дверь сарая со скрипом распахнулась, и мы оба подскочили от неожиданности.

И Ди Лоутон вернулся домой пораньше.

– Черт, – прошептал я.

Ответом мне был тяжелый взгляд старшего Лоутона. И Ди в безупречно пошитом сером костюме стоял на пороге, взглядом оценивая масштабы катастрофы, а мы с Джейсом уперлись глазами в пол, и вид у нас был такой виноватый, словно нас застукали с номером «Пентхауса».

– Ты ее чинишь или ломаешь? – спросил наконец И Ди со смесью презрения и негодования в голосе (эту манеру речи он давно отточил до совершенства и ввел в привычку, сделав своей вербальной сигнатурой).

– Чиню, сэр, – смиренно ответил Джейсон.

– Понятно. Скажи, это твоя газонокосилка?

– Конечно нет, но я подумал, мистер де Мейер будет рад, если…

– Но это и не его газонокосилка. Инструменты мистера де Мейера ему не принадлежат. Если бы я не нанимал его каждое лето, он жил бы на пособие по безработице. Выходит, чья это газонокосилка? Правильно, моя.

И Ди сделал такую долгую паузу, что от тишины зазвенело в ушах. Затем сказал:

– Ты нашел неисправность?

– Пока нет.

– Пока нет? В таком случае ищи дальше.

Джейсон выдохнул с таким облегчением, что не передать словами.

– Да, сэр. Я думал, после ужина…

– Нет. Никаких «после ужина». Коль уж разобрал, чини и собирай обратно, а потом я разрешу тебе поесть.

Тут И Ди обратил внимание на меня. Не сказать, что я этому обрадовался.

– Ступай домой, Тайлер. Не хочу видеть тебя в этом сарае. И в следующий раз, прежде чем что-то делать, хорошенько подумай.

Я заморгал от слез и выскочил на солнцепек.

В сарае он меня больше не видел, но лишь благодаря моей осторожности. Вечером я вернулся – после десяти, когда выглянул из окна своей комнаты и увидел под дверью постройки полоску света. Я стащил из холодильника оставшийся после ужина куриный окорочок, завернул его в фольгу и скользнул под покров ночной темноты. Шепотом обозначил свое присутствие, и Джейс погасил свет – ровно настолько, чтобы я успел незаметно юркнуть внутрь.

Весь в смазке и потеках машинного масла, Джейс походил на татуированного маори. Косилку он собрал лишь наполовину. Когда он жадно проглотил пару кусков курятины, я спросил, почему он так долго возится.

– Я мог бы собрать ее за пятнадцать минут, – объяснил Джейсон, – но работать она не будет. Труднее всего точно определить неисправность. Плюс я делаю только хуже. Если пытаюсь прочистить топливопровод, в него попадает воздух. Или трескается резина. Все детали на ладан дышат. В кожухе карбюратора трещина толщиной с человеческий волос, и я не знаю, что с ней делать. У меня нет ни запчастей, ни нужных инструментов. Я даже не знаю, какие инструменты мне нужны.

Лицо его сморщилось, и на мгновение мне показалось, что он вот-вот расплачется.

– Так брось, – предложил я. – Скажи Эду: «Извините, виноват». Пусть вычтет из твоих карманных денег или откуда-нибудь еще.

Он посмотрел на меня так, словно я изрек нечто возвышенное, но донельзя глупое.

– Нет, Тайлер. Спасибо, но так я поступать не стану.

– Почему нет?

Он не ответил. Отложил окорочок и вновь принялся разгребать последствия своей прихоти.

Я собрался было уходить, но в дверь поскреблись снова. Джейсон кивнул на выключатель – я потушил свет. Скрипнула дверь, и в сарай вошла Диана.

Она до смерти боялась, что ее застукает И Ди, и говорила исключительно шепотом. Диана тоже явилась не с пустыми руками, но принесла не куриный окорочок, а беспроводной интернет-модем размером с ее ладонь.

Увидев его, Джейсон просветлел:

– Диана!

Она шикнула, искоса глянула на меня, нервно улыбнулась. Шепнула: «Это всего лишь железка», кивнула нам обоим и выскользнула за дверь.

– Это точно, – сказал Джейсон, когда она ушла. – В железке нет ничего особенного, но сеть – полезная штука. Именно сеть, а не железка.

Следующий час он провел на форуме самоделкиных с Западного побережья: те занимались модификацией миниатюрных двигателей для соревнований роботов на дистанционном управлении. К полуночи Джейс выяснил, как временно устранить десяток неисправностей. Я ушел, прокрался домой, встал у окна своей комнаты и наблюдал, как Джейс призывает отца. Сонный И Ди вышел из Казенного дома в пижамных штанах и расстегнутой фланелевой рубашке, остановился, сложив руки на груди, и смотрел, как Джейсон заводит косилку. В предрассветной тиши звук мотора казался на редкость неуместным. Несколько секунд И Ди прислушивался, потом пожал плечами и жестом пригласил Джейсона в дом.

Задержавшись у двери, Джейс заметил свет в моем окне и украдкой помахал мне рукой.

Ясное дело, ремонт оказался недолговечным. В следующую среду, когда любитель «Голуаза» постриг примерно половину газона, косилка окончательно вышла из строя. Прячась в тени деревьев, мы выучили по меньшей мере дюжину отборных фламандских ругательств. Джейсону с его почти эйдетической памятью особенно полюбилось высказывание «God-verdomme min kloten miljardedju!». Раздобыв в библиотеке школы Райса англо-голландский словарь, Джейсон составил примерный перевод этой фразы – «Тысяча чертей на мои мудя, Господи Христе!» – после чего пользовался ею при всяком удобном случае: например, когда рвался шнурок или зависал компьютер.

В конце концов И Ди Лоутону пришлось раскошелиться на новый агрегат. В мастерской сказали, что чинить старый слишком дорого; да и вообще, просто чудо, что он проработал так долго. Я услышал об этом от матери, а та – от Кэрол Лоутон. Насколько мне известно, с Джейсоном И Ди больше об этом не заговаривал.

Мы несколько раз посмеялись на эту тему – пару месяцев спустя, когда обида почти забылась.

Я доволок себя до постели и снова задумался о Диане. Вспоминал ее подношение Джейсону – не утешительное вроде моего, но по-настоящему полезное. Где же она сейчас? Чем одарит меня, чтобы облегчить мое бремя? С меня бы хватило ее общества.

Дневной свет струился по комнате, словно сияющая река, и я плыл в ее водах, притопленный бессодержательными мгновениями.

Бред не всегда буйный, иногда он неторопливый и холоднокровный, словно пресмыкающееся. Я наблюдал, как тени ящерицами взбираются по стенам к потолку гостиничного номера. Моргнул, и прошел час. Моргнул еще раз, и наступила ночь. Я изогнул шею, чтобы взглянуть на Дугу, – ни единого блика. Вместо солнечного света – тропические тучи и молнии, неотличимые от лихорадочных вспышек в глазах, но гром я распознал безошибочно. Снаружи тянуло минеральной влагой, и по бетонному балкону шлепали дождевые капли.

Наконец новый звук: ключ-карта в замке, оглушительный скрип дверных петель.

– Диана, – сказал я. (Или прошептал, или просипел.)

Она вбежала в комнату в уличной одежде: в свитере с кожаной оторочкой и в широкополой шляпе, с которой капала вода. Встала у кровати, сказала «прости».

– Не нужно извиняться. Просто…

– Нет, правда прости, Тайлер, но тебе придется одеться. Нам надо уезжать. Немедленно. Внизу ждет такси.

Я не сразу переварил эту информацию. Диана тем временем бросала в пластиковый чемодан наши вещи: одежду, документы – настоящие вперемешку с поддельными, – карты памяти, пухлый чехол с пузырьками и шприцами. «Я не могу встать», – хотел сказать я, но лишь промямлил что-то невнятное.

Чуть позже она принялась одевать меня, и мне даже удалось сохранить кое-какое достоинство: я приподнял ноги, не дожидаясь просьбы, и скрежетнул зубами вместо того, чтобы закричать. Я сел, и она заставила меня глотнуть воды из прикроватной бутылки, а затем отвела в ванную, где я выдавил из себя струйку густой канареечно-желтой мочи.

– О черт, – сказала она. – У тебя обезвоживание.

Дала мне выпить еще воды и сделала укол анальгетика, от которого рука зашлась ядовитым огнем.

– Тайлер, не представляешь, как мне жаль!

Наверное, недостаточно, ибо она не остановилась: впихнула меня в плащ, а на голову нахлобучила тяжелую шляпу. Я был в ясном сознании и уловил в ее голосе тревогу.

– Почему мы бежим?

– Скажем так, столкнулась с неприятными людьми.

– Куда бежим?

– Вглубь страны. Быстрее.

Мы торопливо прошли по тусклому гостиничному коридору и спустились по лестнице на первый этаж; левой рукой Диана тащила чемодан, а правой поддерживала меня. Путь был неблизкий. Особенно по лестнице. «Перестань стонать», – шепнула она пару раз. И я перестал. Или мне так показалось.

Потом на улицу, в ночь. Капли дождя рикошетили от грязных тротуаров, шипели на капоте перегретого двадцатилетнего такси. Водитель, прятавшийся в кабине, с подозрением уставился на меня. Я уставился на него в ответ.

– Он не болен.

Диана жестом изобразила глоток из бутылки: мол, пьяный. Водитель нахмурился, но когда Диана сунула ему в руку деньги, возражать не стал.

Наркотик подействовал уже в пути. На ночных улицах Паданга стоял утробный запах мокрого асфальта и тухлой рыбы. Нефтяные лужицы разлетались из-под колес такси, будто радуги. После неонового туристического района мы оказались в запутанном нагромождении магазинов и жилых домов, выросших за последние тридцать лет вокруг города, где самодельные трущобы понемногу отступали под натиском процветания. Меж крытых жестью хибар были натянуты брезентовые тенты, под ними отдыхали бульдозеры. Высотные здания росли, как грибы на унавоженном поле. Потом мы въехали в промзону – серые стены и колючая проволока, – и я, по-моему, снова заснул.

Мне снились не Сейшелы, а Джейсон, его любовь к сетям («именно сеть, а не железка»), сети, что он создал и оживил, и места, куда завели его эти сети.

Сиэтл, сентябрь, после неудачной атаки китайцев минуло пять лет. Шел дождь, и я пробирался домой по пятничным пробкам. Прямо с порога я включил аудиосистему и зарядил составленный мною плейлист под названием «Терапия».

В реанимации «Харборвью» выдался напряженный день. Мне достались два огнестрельных ранения и попытка самоубийства. Даже закрывая глаза, я видел, как с поручней каталки смывают кровь. Я переоделся в сухое, джинсы и толстовку, налил себе выпить, встал у окна и залюбовался огнями бурлящего города. Где-то там, за тяжелыми тучами, чернело пятно залива Пьюджет-Саунд. Движение на Пятой автомагистрали почти застыло, превратившись в реку красных тормозных огней.

Собственно, вот она, моя жизнь, творение рук моих. И держится она на честном слове.

Через мгновение запела Аструд Жилберту, чувственно и слегка фальшиво, о гитарных аккордах и Корвокадо. Я еще не настолько отошел от работы, чтобы думать о вчерашнем звонке Джейсона. Слишком устал. Не мог даже проявить должного почтения к музыке. «Корвокадо», «Дезафинадо», несколько треков Джерри Маллигана, что-то из Чарли Берда. Терапия. Но музыка растворялась в шелесте дождя. Я разогрел в микроволновке ужин и съел его, не чувствуя вкуса. Потом, оставив все надежды развязать кармический узел, решил постучаться к Жизель: узнать, дома ли она.

Жизель Палмер снимала квартиру в трех дверях от моей. Она была одета в потертые джинсы и старую фланелевую рубашку: значит, уходить не собиралась. Я спросил, занята ли она, и если нет, то не желает ли со мной затусить.

– Ну не знаю, Тайлер. У тебя такой мрачный вид…

– Скорее задумчивый. Не могу определиться, уезжать мне отсюда или нет.

– Уезжать? В командировку?

– Навсегда.

– Да ну? – Ее улыбка померкла. – И когда ты решил?

– В том-то и дело, что не решил.

– Серьезно? И куда?

Распахнув дверь, она жестом пригласила меня войти.

– Долгая история.

– То есть сперва выпьешь, потом расскажешь?

– Типа того, – ответил я.

Жизель познакомилась со мной в прошлом году, когда на цокольном этаже нашего дома проводили собрание жильцов. Ей было двадцать четыре года, и макушка ее доходила мне до ключицы. Днем она работала в одном из сетевых ресторанов Рентона, но когда по воскресеньям мы начали встречаться за чашкой кофе, рассказала, что «подрабатывает проституткой, девочкой по вызову» – то есть состоит в клубе раскрепощенных девушек, обменивающихся контактами мужчин в возрасте (презентабельных и, как правило, женатых): те готовы были щедро платить за секс, но до ужаса боялись уличных проституток. Говоря об этом, Жизель гордо приосанилась и вызывающе посмотрела мне в глаза – на случай, если мое лицо выдаст шок или отвращение. Но этого не произошло. В конце концов, мы живем в эпоху Спина. Люди вроде Жизель устанавливают свои правила, к добру или к худу, а люди вроде меня воздерживаются от суждений.

Мы встречались, чтобы выпить кофе, а иногда и поужинать, и пару раз я оставлял для нее заявку на анализ крови. Судя по последним результатам, у Жизель не было ВИЧ; что касается прочих серьезных инфекций, антитела у нее имелись лишь к лихорадке Западного Нила. Другими словами, Жизель отличалась осторожностью и врожденным везением.

Но проблема в том, сетовала она, что торговля телом даже на полставки накладывает отпечаток на твою жизнь: в сумочке не переводятся презервативы и виагра. Так зачем этим заниматься, если можно, к примеру, устроиться на ночную смену в «Уолмарт»? Этот вопрос оказался Жизель неприятен, она ощетинилась: «Может, у меня такой заскок. Или хобби – вроде игрушечной железной дороги». Но я знал, что в раннем возрасте она сбежала из Саскатуна, где жила с отчимом, отъявленным мерзавцем, так что несложно было предсказать ее карьеру. К тому же у Жизель, как и у всех нас, достигших половозрелого возраста, имелось железобетонное оправдание: все равно весь род людской скоро погибнет. Смерть, как сказал один писатель моего поколения, попирает стыд. Мертвые сраму не имут.

– До какой степени тебе нужно напиться? – спросила она. – Слегка или надраться в хлам? Вообще-то, выбора у нас нет. В баре сегодня ветер гуляет.

Она смешала мне коктейль, где была по большей части водка, а на вкус казалось, что его нацедили из топливного бака. Я уселся в кресло, убрав сегодняшнюю газету. Квартиру Жизель обставила вполне прилично, но за порядком следила не тщательнее, чем первокурсник, недавно заехавший в общежитие. На передовице красовалась карикатура на тему Спина: гипотетики в образе пары черных пауков обвивали Землю волосатыми лапами, а подпись гласила: «Сожрем их сейчас или после выборов?»

– Вообще не понимаю. – Жизель плюхнулась на диван и качнула ногой в сторону газеты.

– Чего не понимаешь? Карикатуры?

– Всего этого. Спин, точка невозврата… В газетах пишут какую-то заумь. А мне ясно лишь одно: по ту сторону неба что-то есть и намерения у этого «чего-то» не самые дружелюбные.

Пожалуй, под этой декларацией подписалось бы большинство представителей рода человеческого. Но по некой причине – может, из-за дождя или из-за крови, которой я сегодня так много видел, – слова Жизель всколыхнули во мне волну негодования.

– Это не так уж сложно понять.

– Да ну? Так почему это творится?

– Дело не в «почему». Никто не знает почему. Дело в том, что именно…

– Нет, я в курсе, лекцию можешь не читать. Мы оказались в чем-то вроде космического мешка, пакета для заморозки, а Вселенная вертится как умалишенная, и ничего тут не поделаешь, и так далее, и тому подобное.

Я вновь ощутил приступ раздражения.

– Ты же знаешь свой адрес?

– Ясное дело, знаю. – Она отхлебнула из стакана.

– Потому что тебе приятно понимать, где ты находишься. В паре миль от океана, в сотне миль от границы, в нескольких тысячах миль от Нью-Йорка.

– И что с того?

– Дай договорить. Людям нетрудно отличить Спокан от Парижа, но стоит взглянуть на небо, и они не видят ничего, кроме изнанки огромной, аморфной, загадочной кляксы. А почему?

– Понятия не имею. Астрономию я учила по сериалу «Звездный путь». Думаешь, мне так уж необходимо знать про Луну и звезды? Я их с раннего детства не видела. Даже ученые соглашаются, что сами не всегда понимают, о чем говорят.

– И тебя это устраивает?

– Какая, в жопу, разница, устраивает это меня или нет? Может, лучше телевизор включим? Посмотрим кино, и ты расскажешь, зачем тебе уезжать из города.

Звезды – они как люди, сказал я ей, живут определенный промежуток времени, а потом умирают. Солнце стремительно стареет, а чем старше оно становится, тем быстрее сжигает свое топливо. За миллиард лет яркость Солнца увеличивается на десять процентов. Солнечная система уже изменилась настолько, что, если бы не барьер, Земля была бы непригодна для жизни – даже остановись Спин прямо сейчас, сию секунду. Точка невозврата. Вот о чем пишут в газетах – и только потому, что президент Клейтон сделал официальное заявление, в котором признался: по мнению научного сообщества, способа вернуться к status quo ante – прежнему положению вещей – не существует.

Тут она смерила меня долгим несчастным взглядом:

– Вся эта хрень…

– Это не хрень.

– Может быть. Но мне от этого не легче.

– Я просто объясняю…

– Тайлер, ну твою мать, я разве просила объяснений?! Шел бы ты домой вместе со своими страшилками. Или лучше сядь спокойно и расскажи, почему хочешь уехать из Сиэтла. Из-за тех твоих друзей?

Я рассказывал ей про Джейсона и Диану.

– В основном из-за Джейсона.

– Из-за твоего гения.

– Не только моего. Он во Флориде…

– Работает на какую-то спутниковую контору. Ты рассказывал.

– Собирается превратить Марс в цветущий сад.

– Об этом тоже пишут в газетах. И такое правда возможно?

– Понятия не имею. Джейсон думает, что да.

– Но на это же уйдет уйма времени!

– За определенной чертой время течет быстрее, – сказал я.

– Угу. И зачем ты ему понадобился?

Ну… И правда, зачем? Хороший вопрос. Даже замечательный.

– «Фонду перигелия» нужен терапевт для служебного медпункта.

– Я думала, ты обычный врач общей практики.

– Так и есть.

– Такой крутой, что можешь лечить космонавтов?

– Ни в коей мере. Но Джейсон…

– Делает одолжение старому приятелю? Ну да, все сходится. Боже, храни богачей. Все деньги ближнему кругу.

Я пожал плечами. Пусть думает что хочет. Нет смысла обо всем рассказывать, да и Джейсон не говорил ничего определенного…

Но во время беседы у меня сложилось впечатление, что я нужен Джейсону не только в качестве служебного терапевта. Он хотел, чтобы я стал его персональным врачом. Он был нездоров и не собирался обсуждать свое самочувствие с сотрудниками «Перигелия». И даже по телефону не стал ничего рассказывать.

В баре закончилась водка. Покопавшись в сумочке, Жизель извлекла на свет упаковку тампонов с припрятанным косяком. «Дурь что надо, вот увидишь». Щелкнула пластмассовой зажигалкой, поднесла огонек к бумажному хвостику и глубоко затянулась.

– В подробности мы не вдавались, – заметил я.

Она выдохнула:

– Ну ты и задрот. Потому, наверное, и способен все время думать про Спин. Тайлер Дюпре, пограничный аутист. Да-да, я про тебя. Все признаки налицо. Готова спорить, что и твой Джейсон Лоутон такой же. Уверена, у него встает всякий раз, когда он произносит слово «миллиард».

– Не нужно его недооценивать. Не исключено, что его стараниями сохранится род людской.

Или отдельно взятые его представители.

– Да таких задротов, как он, свет не видывал! А его сестра, ну та, с которой ты спал…

– Один раз.

– Да, один раз. Она нырнула в религию?

– Верно.

Нырнула и, насколько мне было известно, пока не вынырнула. С Дианой я не общался с той ночи в Беркширах – и не потому, что не пробовал с ней связаться. Я отправил пару электронных писем, но они остались без ответа. Джейс тоже почти ничего о ней не слышал, но если верить Кэрол, Диана и Саймон поселились где-то в Юте или Аризоне (в одном из тех западных штатов, где я никогда не был и потому не мог представить, как там все выглядит) и оказались в затруднительном положении, когда распалось «Новое Царствие».

– И это тоже нетрудно понять, – заметила Жизель и передала мне косяк.

Я не особенно любил накуриваться… но слово «задрот» задело меня за живое. Я сделал глубокую затяжку – с тем же эффектом, что и в общежитии Стоуни-Брук: меня тут же накрыла афазия.

– Ей, наверное, пришлось совсем худо. Завертелась карусель Спина, и твоей Диане хотелось лишь одного – забыть о ней, но как тут забудешь, если рядом ее семья, да еще и ты? На ее месте я бы тоже обратилась к Богу. В долбаном хоре пела-заливалась бы.

– Неужели наш мир и впрямь настолько плох? – спросил я, отстав от разговора.

– С моей точки зрения, – она протянула руку, чтобы забрать у меня косяк, – да. По большей части.

Отвернувшись, Жизель о чем-то задумалась. Гром дребезжал оконными стеклами, словно негодуя, что в комнате тепло и сухо. С той стороны залива шла серьезная буря.

– Спорим, эта зима нам запомнится, – сказала Жизель. – Отвратительная будет зима. Жаль, у меня нет камина. Включить бы музыку, но я так устала, что встать нет сил.

Я подошел к аудиосистеме, скачал альбом Стэна Гетца, и саксофон согрел комнату получше любого камина. Жизель кивнула: сама она выбрала бы другой саундтрек, но сойдет, нормально…

– Итак, он позвонил и предложил тебе работу.

– Точно.

– И ты сказал, что согласен?

– Я сказал, что подумаю.

– Так вот чем ты занимаешься? Подумываешь?

Похоже, она что-то имела в виду, но я не понял намека.

– Пожалуй, да.

– Пожалуй, нет. Пожалуй, ты уже решил, как поступить. Знаешь что? Пожалуй, ты пришел попрощаться.

Я сказал, что она, пожалуй, права.

– Ну так хотя бы иди сюда и сядь рядом.

Я послушно перебрался на диван. Жизель, вытянувшись, положила ноги мне на колени. На ней были ворсистые мужские носки в забавный ромбик. Отвороты джинсов задрались, обнажив лодыжки.

– Для парня, который спокойно смотрит на огнестрельные ранения, – сказала она, – ты слишком боишься взглянуть в зеркало.

– В смысле?

– В том смысле, что ты, как вижу, все еще привязан к Джейсону и Диане. Особенно к Диане.

Быть не может, чтобы Диана до сих пор имела для меня какое-то значение.

Наверное, я хотел это доказать. Наверное, поэтому мы переместились в неприбранную спальню Жизель, выкурили еще один косяк, завалились на розовое, как у Барби, покрывало, занялись любовью под ослепшими от дождя окнами, потом обнимали друг друга, пока не уснули, и мне снилось лицо, но не лицо Жизель.

А через пару часов я проснулся и подумал: боже мой, она права, я еду во Флориду.

В конечном счете на подготовку к переезду ушло несколько недель: Джейсон решал вопросы с «Перигелием», а я – с больницей. Я несколько раз видел Жизель, но встречи наши были недолгими. Она искала подержанную машину, и я продал ей свою: не хотелось рисковать, пускаясь в автопробег через всю страну. (Грабежи на федеральных автострадах участились в десятки раз.) Но мы не упоминали о том интимном моменте, что пришел и ушел вместе с дождливой погодой, об одолжении, которое спьяну сделал кто-то из нас; скорее всего, она.

В Сиэтле я не нажил ни добрых приятелей, не считая Жизель, ни милых сердцу вещей: ничего более существенного, чем кое-какие цифровые архивы (в высшей степени транспортабельные) и несколько сотен старых пластинок. В день отъезда Жизель помогла мне погрузить сумки в багажник такси. Я велел водителю ехать в аэропорт, и Жизель – без особой тоски, но с некоторой грустью – помахала мне на прощание рукой, когда такси влилось в поток автомобилей.

Она была неплохим человеком и жила рискованной жизнью. Больше я ее не видел, но надеюсь, она пережила последующий хаос.

До Орландо я добирался на старом скрипучем аэробусе. Обивка салона истрепалась, видеоэкраны в спинках сидений давно уже следовало заменить. У иллюминатора сидел русский бизнесмен, рядом с ним я, а у прохода – женщина средних лет. На попытки завязать беседу русский ответил угрюмым безразличием, но женщина была не прочь поболтать: оказалось, она работала медицинским фонотипистом и на две недели летела в Тампу погостить у дочери и зятя. Ее звали Сара, и мы говорили на медицинские темы, пока самолет с трудом взбирался на крейсерскую высоту.

Все пять лет после китайского фейерверка правительство вливало в авиакосмическую отрасль огромные деньги, но гражданской авиации перепадали лишь крохи от этого пирога: вот почему в воздух по-прежнему поднимались обновленные аэробусы. Основные средства уходили в проекты вроде «Перигелия»: И Ди вел дела из офиса в Вашингтоне, а Джейсон выполнял полевую работу во Флориде, изучал Спин, а в последнее время готовился к рывку на Марс. Администрация Клейтона санкционировала эти траты через покладистый конгресс, ибо всем приятно было видеть, что предпринимаются реальные попытки совладать со Спином. Это поднимало моральный дух общественности. Что еще лучше, никто не ждал мгновенных результатов.

Федеральные деньги поддерживали местную экономику на плаву – по крайней мере, на юго-западе, в окрестностях Сиэтла и на побережье Флориды, – но экономический рост был вялым, процветание хрупким, и Сара тревожилась за дочь: ее муж, лицензированный трубопроводчик, до недавнего времени работал в Тампе на дистрибьютора природного газа, но сейчас отправился в неоплачиваемый отпуск на неопределенный срок. Семья жила в трейлере на федеральное пособие и при этом воспитывала трехлетнего внука Сары по имени Бастер.

– Согласитесь, необычное имя для мальчика, – говорила она. – Бастер, ну прямо как Бастер Китон, звезда немого кино. И вот что любопытно: ему действительно подходит это имя!

Я заметил, что имена чем-то похожи на одежду. Бывает, ты носишь имя, а бывает наоборот: имя носит тебя. «Да что вы говорите, Тайлер Дюпре!» – воскликнула Сара, и я глупо улыбнулся.

– Одного не могу понять, – тараторила она, – как в наше время молодые люди решаются завести ребенка. Как бы ужасно это ни звучало. Разумеется, против Бастера я ничего не имею, люблю его всей душой и желаю ему долгой счастливой жизни. Но то и дело задумываюсь, какова вероятность, что мое пожелание сбудется.

– Иногда людям нужна причина, чтобы надеяться, – предположил я.

Не эту ли простую истину хотела донести до меня Жизель?

– С другой стороны, – сказала Сара, – многие принципиально отказываются рожать детей, утверждая, что ими движет милосердие. Вроде как лучший способ проявить заботу о ребенке – избавить его от грядущих страданий, уготованных всем нам.

– Думаю, никто не знает, что нам уготовано.

– Ну а как же точка невозврата и все такое?

– Она уже пройдена, но мы все еще живы. По той или иной причине.

Сара изогнула бровь дугой:

– Считаете, на то есть причины, доктор Дюпре?

Мы еще немного поболтали; потом Сара объявила, что ей обязательно надо поспать, подложила под шею миниатюрную подушку и откинулась на подголовник. В иллюминаторе, частично скрытом фигурой безучастного русского, виднелось угольно-черное ночное небо. Смотреть там было не на что, кроме отражения лампочки, расположенной над моим креслом; приглушив свет, я уперся взглядом в колени.

По глупости я сдал все свое чтение в багаж, но в кармашке кресла перед Сарой обнаружился потрепанный журнал в простой белой обложке. Потянувшись, я вытащил его и прочел название: «Врата». Религиозное издание. Его, наверное, оставил прежний пассажир.

Я пролистал журнал, предсказуемо подумав о Диане. За годы, прошедшие с неудачного удара по артефактам Спина, в движении «Новое Царствие» произошел раскол. Основатели отреклись от него, а счастливая концепция полового коммунизма потерпела крах под давлением венерических заболеваний и присущего людям собственничества. Сегодня уже никто, включая даже тех, кто находился в авангарде ультрамодных религиозных течений, не называл себя последователем «Нового Царствия» без поясняющих дополнений – «я гекторианец, претерист (полный или частичный), реконструкционист Царствия», кто угодно, только не член НЦ. Круг экстазиса, по которому Саймон с Дианой пустились летом нашей встречи в Беркширах, распался.

С демографической точки зрения ни одна из выживших фракций НЦ не представляла из себя ничего особенного. Одни лишь «Южные баптисты» превосходили численностью все секты «Царствия», вместе взятые. Однако благодаря милленаристской сущности, это движение внесло свою диспропорциональную лепту в религиозное беспокойство, окружавшее Спин. Отчасти из-за «Нового Царствия» шоссе пестрели билбордами, провозглашающими наступление Великой скорби, а множеству традиционных церквей пришлось обратить самое пристальное внимание на вопрос Апокалипсиса.

Журнал «Врата» оказался печатным органом фракции реконструкционистов Западного побережья, предназначенным для широкого круга читателей: после передовицы, осуждающей кальвинистов и ковенантеров, шла трехстраничная подборка рецептов, а дальше – колонка кинообозревателя. Но внимание мое привлекла статья под названием «Ритуальное кровопролитие и юница» – что-то про огненно-рыжую телку, которая появится на свет «во исполнение пророчества» и будет принесена в жертву на Храмовой горе в Израиле, дабы возвестить о Вознесении. По всей видимости, «новоцарственное» искупление грехов посредством веры в Спин вышло из моды. «Ибо он, как сеть, найдет на всех живущих по всему лицу земному», Евангелие от Луки 21:35. Не освобождение, а сеть. Пора бы сжечь какое-нибудь животное, ибо до людей начинало доходить, что Великая скорбь – дело весьма хлопотное.

Я сунул журнал обратно в карман на спинке сиденья, и тут самолет угодил в зону турбулентности. Сара нахмурилась, но не проснулась. Русский бизнесмен вызвал бортпроводницу и заказал виски «Сауэр».

В правой передней дверце автомобиля, который следующим утром я взял напрокат в Орландо, имелись два пулевых отверстия – зашпаклеванные, закрашенные, но все равно заметные. Я спросил у работника, нет ли других вариантов.

– Последний на парковке, – сообщил он, – но если готовы подождать пару часов…

Нет, сказал я, этот меня устроит.

Я выехал на Пятьсот двадцать восьмую скоростную автостраду – ее еще называют кратчайшей, – а потом свернул на юг, на Девяносто пятое шоссе. Остановился позавтракать в придорожном кафе «У Денни» на въезде в Коко-Бич, где официантка – почуяв, наверное, мою душевную беспризорность – не поскупилась на кофе.

– Долгий перегон?

– Осталось не больше часа.

– В таком случае, считай, уже приехали. Вы домой или в гости? – Она поняла, что я сам не знаю ответа, и улыбнулась. – Там разберетесь, любезный. Все рано или поздно встанет на места.

В обмен на добрые слова я оставил ей абсурдно щедрые чаевые.

Научный городок «Перигелия» (Джейсон называл его неприятным словом «зона») располагался несколько южнее мыса Канаверал и Космического центра Кеннеди – мест, где стратегические планы воплощали в реальные дела. «Фонд перигелия» давно уже стал официальным правительственным ведомством, но не являлся подразделением НАСА, хотя «сотрудничал» с агентством на уровне взаимообмена инженерно-техническим персоналом. В некотором смысле «Перигелий» выполнял функции бюрократической надстройки над НАСА, появившейся с подачи правительства вскоре после того, как стартовал Спин, и теперь дряхлое агентство получило возможность развиваться в новых направлениях – тех, которые его престарелые боссы не способны были предвидеть, да и вряд ли одобрили бы. И Ди властвовал над руководящим комитетом, а Джейсон осуществлял оперативный контроль за прикладными разработками.

Становилось все жарче; флоридская духота, казалось, исходила от самой земли. Почва сочилась влагой, словно грудинка на решетке гриля. Я миновал ряды взъерошенных пальметто, выцветшие лавчонки для серферов, придорожные канавы с застоявшейся изумрудной водой и по меньшей мере одно место преступления: полицейские автомобили окружили черный пикап, трое мужчин лежали на горячем металлическом капоте – руки за спиной, запястья перехвачены гибкими наручниками. Коп, регулировавший движение, внимательно изучил номер моей прокатной машины и махнул рукой: дескать, проезжай. Блестящие глаза полицейского смотрели на мир с характерной для его профессии подозрительностью.

Добравшись до места, я увидел, что «зона», вопреки названию, не такое уж мрачное место. Посреди опрятной зеленой лужайки раскинулся современный чистенький промышленный комплекс в розово-оранжевых тонах; забор был внушительный, но гнетущего впечатления не производил. Из сторожки вышел охранник. Он пристально всмотрелся в салон машины, попросил меня открыть багажник, порылся в сумках и коробках с пластинками, после чего выдал мне временный пропуск с клипсой и рассказал, где найти парковку для посетителей («за южным крылом свернете налево, хорошего дня»). От пота его насквозь промокшая синяя форма стала почти черной.

Едва я вышел из машины, как из дверей матового стекла с надписью «Регистрация посетителей» появился Джейсон. Он пересек полоску травы, ступил на раскаленную пустыню парковки, замер в ярде от меня, как будто я мог развеяться, словно мираж, и воскликнул:

– Тайлер!

– Привет, Джейс, – улыбнулся я.

– Ну у вас и машина, доктор Дюпре! – усмехнулся он. – Напрокат взял? Велю кому-нибудь отогнать ее назад в Орландо, а тебе подберем что-нибудь получше. Нашел, где остановиться?

Я напомнил, что он взялся решить и этот вопрос.

– О да, мы его решили. Вернее, решаем. Ведем переговоры насчет одного местечка в двадцати минутах отсюда. С видом на океан. Все будет готово через пару дней. Пока придется перекантоваться в гостинице, но это легко устроить. Ну так что мы стоим? Довольно поглощать ультрафиолет!

Я проследовал за ним в южное крыло комплекса. По пути меня насторожила его походка: Джейсон слегка кренился влево и берег левую руку.

В помещении нас тут же накрыло волной арктической свежести из кондиционера; здесь пахло так, словно воздух выкачивали из стерильных подземных хранилищ. В фойе было много гранита, сверкающей кафельной плитки и безупречно вежливых охранников.

– Так рад, что ты приехал, – не унимался Джейс. – Понимаю, сейчас не время, но я хотел бы устроить тебе небольшую экскурсию. Чтобы ты осмотрелся. В конференц-зале ждут люди из «Боинга». Парень из Торренса и еще один из Сент-Луиса, работает в группе компаний «Ай-ди-эс». Ксеноновый апгрейд, эти ребята им очень гордятся, сумели выжать из ионных двигателей чуть больше производительности, как будто для нас это имеет сколько-нибудь заметное значение. Говорю им, ювелирные тонкости не нужны, нам требуется надежность, простота…

– Джейсон, – перебил я.

– …а они… Что?

– Дай вздохнуть.

Он взглянул на меня раздраженно и упрямо. Все же решил уступить, расхохотался и сказал:

– Извини. Просто помнишь… ну, как в детстве, когда кому-то из нас покупали новую игрушку и нам обязательно надо было ею похвастаться?

Новые – или, по крайней мере, дорогие – игрушки обычно покупали не мне, а Джейсу. Но да, покивал я, помню.

– Что ж, такое сравнение покажется бездумным любому, кроме тебя, Тайлер, но у нас здесь самый большой на свете сундук с игрушками. Так позволь уж похвастаться! А потом уладим твои вопросы. Дадим тебе время на акклиматизацию. Если здесь вообще можно акклиматизироваться.

Итак, я прошелся с ним по первым этажам всех трех крыльев здания, прилежно восторгаясь конференц-залами, рабочими кабинетами, громадными лабораториями и инженерными цехами, где разрабатывали опытные образцы или тасовали колоду целей и задач, прежде чем подключить к делу прожорливых подрядчиков. Все очень интересно и совершенно непонятно. Наконец мы оказались в служебном медицинском центре, где меня представили моему предшественнику, врачу по имени Кениг; тот без энтузиазма пожал мне руку и отбыл, бросив через плечо: «Удачи вам, доктор Дюпре».

К тому времени пейджер Джейсона пропищал уже столько раз, что игнорировать его и дальше не оставалось никакой возможности.

– Люди из «Боинга», – пояснил он. – Нужно выразить восхищение их энергетическим прорывом, чтобы не набычились. Найдешь дорогу в фойе? Там тебя ждет Шелли, мой личный ассистент. Поможет тебе снять номер. Позже поговорим. Тайлер, не представляешь, как я рад снова тебя видеть!

Еще одно рукопожатие, неожиданно вялое, и он ушел, по-прежнему кренясь влево, а я остался и задумался – не о том, болен ли он, а о том, насколько сильно он болен и сколь серьезное ему грозит ухудшение.

Джейсон был хозяин своего слова. Не прошло и недели, как я въехал в небольшой меблированный дом, не слишком прочный на вид (хотя во Флориде все дома казались мне непрочными – деревянные, с огромными окнами вместо стен), но, наверное, недешевый. Веранда, поднимаясь над пологим склоном, открывала вид на океан, вниз к которому вилась торговая улочка. До переезда я трижды встречался с неразговорчивым доктором Кенигом; мой предшественник, сохраняя чрезвычайно авторитетный вид, передал мне документацию и познакомил с младшим персоналом. Заметно было, что доктор Кениг не обрел в «Перигелии» профессионального счастья. В понедельник я принял первого пациента: молодого металловеда, подвернувшего ногу в рекреационном футбольном матче на южной лужайке. Безусловно, медицинское отделение было, как сказал бы Джейс, «переусложнено», ведь изо дня в день мы имели дело лишь с самыми банальными жалобами. Но, по заверениям Джейсона, близились времена, когда получить медицинскую помощь за пределами «Перигелия» станет весьма непросто.

Я потихоньку входил в рабочий ритм. Выписывал и продлевал рецепты, раздавал таблетки аспирина, просматривал карточки пациентов. Обменивался любезностями с Молли Сиграм, моей секретаршей: по ее словам, я нравился ей значительно больше моего предшественника.

По вечерам я возвращался домой и смотрел, как мерцают молниями клиперы облаков – наэлектризованные исполины, стоявшие на приколе у побережья.

Я ждал звонка от Джейсона, но он не звонил, не звонил почти весь месяц. Затем в пятницу вечером, после заката, он вдруг объявился у двери – без предупреждения, в повседневной одежде (джинсы, футболка), из-за которой сразу скинул лет десять.

– Решил заскочить, – сказал он. – Ты не против?

Конечно же, я был не против. По пути наверх я захватил из холодильника две бутылки пива, и мы устроились на выбеленном балконе. Джейс начал было вещать фразами типа «рад тебя видеть» и «хорошо, что мы в одной команде», но я перебил его:

– Джейс, это же я, Тайлер. Ну на кой хер мне сдался твой приветственный официоз?

Он неловко засмеялся, и после этого общаться стало проще. Мы предались воспоминаниям. Наконец я спросил:

– Что слышно от Дианы?

– Почти ничего, – пожал он плечами.

Я решил не развивать тему. Когда мы прикончили по паре пива и вечер сделался тихим, а воздух прохладным, я поинтересовался, как у него дела. В личном плане.

– Не до того было, – ответил он. – Ты, наверное, и сам догадался. Первые посевные запуски уже не за горами. Гораздо ближе, чем считает пресса. Эду нравится иметь фору в информационной игре. Он почти всегда в Вашингтоне, за нами пристально наблюдает сам Клейтон, и мы в фаворе у его министров – по крайней мере, пока. Ну а мне – вместо того, чтобы заниматься проектом, той работой, которую я хочу делать, которая мне попросту необходима, – остается разгребать административное говно, которому не видно ни конца ни края. Это…

Он беспомощно всплеснул руками.

– Большой стресс, – подсказал я.

– Большой стресс. Но мы все же продвигаемся. Дюйм за дюймом.

– Кстати говоря, я не нашел твоей карточки. В клинике. У всех остальных сотрудников, включая руководство, карточки есть, а у тебя нет.

Он отвел взгляд, потом усмехнулся. Вернее, издал нервный лающий смешок:

– Ну… Мне бы хотелось, чтобы ее там и не было, Тайлер. Какое-то время.

– У доктора Кенига были другие соображения на этот счет?

– Доктор Кениг полагает, что все мы слегка тронулись умом. И это, конечно же, чистая правда. Я не говорил, что он устроился врачом на круизный лайнер? Можешь себе представить, как Кениг в гавайской рубахе раздает туристам таблетки от укачивания?

– Просто расскажи, в чем дело, Джейс.

Он устремил взгляд на восток, на темнеющее небо. В нескольких градусах над горизонтом виднелся еле заметный свет. Не звезда; скорее всего, один из стратостатов его отца. Наконец Джейс заговорил чуть громче шепота:

– Вообще-то, я побаиваюсь, что меня оттеснят на второй план. Как раз когда мы начнем получать первые результаты. – Какое-то время он пристально смотрел на меня. – Как бы я хотел тебе довериться, Тай.

– Здесь, кроме нас, никого нет, – сказал я.

И тогда наконец он перечислил симптомы – негромко, педантично, словно читал список технических характеристик, как будто боль и слабость имели не больше эмоционального веса, чем перебои зажигания в неисправном двигателе. Я пообещал, что сделаю кое-какие анализы и не стану вносить результаты в свою документацию. Он кивнул в знак согласия, после чего мы сменили тему и открыли по третьему пиву. Вскоре он поблагодарил меня, пожал мне руку (быть может, чуть более торжественно, чем следовало) и вышел из дома, который сам для меня арендовал; из моего нового непривычного дома. В ту ночь, улегшись в постель, я задумался о Джейсоне, и это были тревожные мысли.

Я многое узнал о «Перигелии» от пациентов: ученых (обожавших почесать языком) и сотрудников руководящего звена (как правило, менее разговорчивых), а также от членов их семей (те понемногу отказывались от трещавшей по швам страховой медицины в пользу корпоративной клиники). Сам того не заметив, я сколотил полноценную семейную практику. Моими пациентами по большей части были отважные и решительные люди, способные заглянуть в самую суть реальности Спина и не отвернуться от нее. «Оставь пессимизм, всяк сюда входящий, – сказал мне один программист разведывательных устройств. – Мы прекрасно знаем, сколь важна наша работа». Позиция, достойная восхищения. И к тому же заразительная. Вскоре я считал себя одним из них: стал частью проекта по распространению человеческого влияния на бурлящий поток внеземного времени.

Иногда по выходным я ездил на побережье, к площадке Космического центра Кеннеди, и смотрел, как в небо с ревом взмывают модернизированные «Атласы» и «Дельты», оставляя после себя чащобу недавно возведенных пусковых платформ. Время от времени, поздней осенью и ранней зимой, Джейс откладывал дела и приезжал туда вместе со мной. Ракеты выводили на орбиту простейшие АРУ, запрограммированные аппараты для рекогносцировки, нехитрые наши окошки с видом на звезды. Если миссия проходила успешно, возвратный модуль, плавно опустившись в Атлантический океан или на солончак Западной пустыни, приносил вести из бескрайнего мира за пределами нашего ограниченного мирка.

Меня восхищала грандиозность запусков, но Джейса, по его собственному признанию, зачаровывало воплощенное в них релятивистское расхождение с земной реальностью. Эти скромные модули проводили за пределами барьера недели и даже месяцы, измеряли расстояние до удаляющейся Луны или растущее Солнца, но в нашей системе отсчета падали на Землю тем же вечером, словно зачарованные виалы, хранящие в себе куда больше содержимого, чем можно подумать на первый взгляд.

И когда сосуд откупоривали, по залам «Перигелия», словно винные пары, расползались слухи: гамма-излучение подскочило – верный признак чрезвычайного происшествия в звездных окрестностях; Солнце насытило турбулентную атмосферу Юпитера избыточным жаром, и на его поверхности появились новые полосы; Луна неторопливо отвернула от Земли рябое лицо и демонстрирует нам свою темную сторону с огромным свежим кратером.

Одним декабрьским утром Джейс провел меня через всю зону в инженерный цех, где стоял полноразмерный макет летательного аппарата, разработанного для доставки полезных грузов на Марс. Образец покоился на алюминиевой платформе в углу огромного помещения, разбитого на отсеки, а вокруг трудились мужчины и женщины в белых «тайвеках»: собирали другие прототипы или тестировали уже собранные. Какое же оно маленькое, это устройство, думал я, шишковатый черный ящик размером с собачью конуру с одним-единственным соплом; как неказисто оно смотрится в безжалостном свете ламп под высоким потолком. Но Джейс, похваляясь этим аппаратом, лучился родительской гордостью.

– По существу, в нем три составные части: ионный двигатель с рабочим телом, бортовая навигационная система и полезный груз. Основная масса приходится на двигатель. Связи никакой: аппарат не способен общаться с Землей, да в этом и нет необходимости. Программы навигации в некотором роде даже избыточны, но все оборудование совсем крохотное, не крупнее сотового телефона, питается от солнечных батарей.

На макет панелей не поставили, зато к стене был пришпилен концепт-арт полностью развернутого устройства: собачья конура превращалась в стрекозу в духе работ Пикассо.

– Ему точно хватит мощности, чтобы долететь до Марса?

– Проблема не в мощности. Ионные двигатели работают медленно, но верно. Именно то, что нам требуется: простая надежная технология без изысков. Проблема в навигации: система должна быть автономной и смекалистой. Преодолевая барьер Спина, объект набирает скорость; некоторые называют это явление темпоральным ускорением. Ярлык дурацкий, но мысль ясна: ракета-носитель ускоряется и разогревается – относительно нас, а не самой себя, – и этот дифференциал необычайно велик. Даже малейшее изменение скорости или траектории при запуске – допустим, дунул ветерок или в стартовый двигатель поступило чуть меньше топлива, чем нужно, – и мы не сможем предсказать, когда (не как, а когда!) аппарат окажется во внешнем пространстве.

– А это так важно?

– Да, важно, потому что у Марса и Земли эллиптические орбиты. Обе планеты вращаются вокруг Солнца с разной скоростью, и надежного способа рассчитать их соотносительное местоположение не существует; то есть, когда аппарат выйдет за пределы барьера, этой информации у него не будет. По сути, устройство должно просканировать густонаселенное небо, найти Марс и рассчитать траекторию полета. Для этого нужно умное и гибкое программное обеспечение, а в довесок к нему – простой и надежный приводной механизм. К счастью, у нас есть и то и другое. Это дивный агрегат, Тайлер. На вид ничего особенного, но глянь, что у него внутри – настоящее произведение искусства. Если обойдется без катастрофы, то наша машинка рано или поздно сделает то, для чего создана: благодаря собственным приборам окажется на околомарсовой орбите.

– А потом?

– А потом самая суть, – улыбнулся Джейс. – Вот, смотри.

Он извлек из муляжа макеты болтов и открыл переднюю панель. За ней находилась экранированная камера, разделенная на шестиугольные отсеки, похожие на медовые соты; в каждой ячейке хранился тупоконечный овал. Гнездо черных как смоль яиц. Джейсон вынул один контейнер из его вместилища. Предмет был столь невелик, что помещался в ладони.

– Похож на беременный газонный дротик, – заметил я.

– И ненамного сложнее устроен. Рассыплем их в марсианской атмосфере. На определенной высоте раскроются стабилизаторы, и остаток пути контейнеры будут вращаться вокруг своей оси, замедляясь и остывая. Где именно – над полюсом или экватором? Это зависит от конкретного груза. Под поверхностью планеты что-то должно попасть во влажную глину, а что-то – в толщу льда, но базовая технология одна и та же. Представь, что эти штуковины – иглы для подкожных инъекций и они поставят планете прививку жизни.

Словом «жизнь», насколько я понял, Джейс называл специально разработанные микроорганизмы, чей генетический материал сплеснили из бактерий, найденных в скалах сухих долин Антарктиды, анаэробов, способных выжить в сливном трубопроводе ядерного реактора, и одноклеточных с ледяного дна Баренцева моря, покрытого илистым песком. Основная задача этих организмов – плодиться и размножаться, кондиционировать марсианскую почву, согретую лучами стареющего Солнца, высвобождать из нее водяной пар и прочие газы. Следом на Марс отправятся высокомодифицированные штаммы сине-зеленых водорослей, простейших бактерий, способных к оксигенному фотосинтезу, а за ними – более сложные формы жизни, пригодные для среды, созданной в результате первоначальных запусков. Даже в самом лучшем случае Марс навсегда останется пустыней; вся высвобожденная вода соберется в несколько мелких соленых, нестабильных озер… но этого, пожалуй, будет достаточно. Достаточно, чтобы создать место за пределами зашитой в саван Земли, более или менее пригодное для обитания; место, где сможет закрепиться человек, проживая миллион веков за один земной год. Место, где у наших марсианских братьев (хотелось бы надеяться!) достанет времени на решение загадок, которые мы, подобно слепцам, сумели лишь нащупать.

Место, где мы создадим расу спасителей. Вернее, ее создаст эволюция, но от нашего имени.

– Трудно поверить, что мы и в самом деле способны на такое.

– Способны ли? Не советую спешить с выводами.

– И даже если взглянуть на твой проект как на попытку решения проблемы…

– Это акт телеологического отчаяния. Ты совершенно прав. Главное, не кричи об этом во все горло. Но на нашей стороне все же имеется один могучий фактор.

– Время, – предположил я.

– Нет. Время – это эффективный рычаг. Но действующее вещество – сама жизнь. То есть жизнь в целом: размножение, усложнение, эволюция. Жизнь, которая расползается по всем щелям и ведет себя совершенно непредсказуемо, лишь бы только зацепиться. Я верю в этот процесс: он надежный, он неумолимый. Спасет ли это нас? Не знаю. Но такая вероятность есть. – Он улыбнулся. – Будь ты председателем бюджетной комиссии, я говорил бы более убедительно.

Он дал мне подержать дротик, на удивление легкий, не тяжелее бейсбольного мяча Высшей лиги. Я попытался представить, как сотни таких дротиков дождем сыплются с безоблачного марсианского неба и оплодотворяют стерильную почву тем, что определит удел всего человечества. Интересно, каков он – наш удел?

И Ди нагрянул во Флориду в марте следующего года, тогда же после многомесячной ремиссии у Джейса случился рецидив.

Тем вечером у меня в гостях Джейсон неохотно, но методично описал свое состояние: кратковременная слабость, онемение рук и ног, затуманенное зрение, эпизодическое головокружение, изредка недержание. Хотя сами по себе симптомы не обрекали его на недееспособность, они стали проявляться так часто, что их уже нельзя было игнорировать.

Спектр возможных диагнозов весьма широк, сказал я, но Джейс наверняка не хуже меня знал, что проблема носит неврологический характер.

Мы оба вздохнули с облегчением, когда из множества анализов крови положительный результат дал тест на рассеянный склероз. С тех пор как десять лет назад изобрели синтетический склеростатин, у нас появилась возможность лечить эту болезнь (или хотя бы держать ее в узде). В том был один из второстепенных парадоксов Спина: по времени она совпала со множеством прорывов в области медицины, в первую очередь – в исследованиях протеомики. Да, вполне вероятно, что наше с Джейсоном поколение обречено, но мы не скончаемся от РС, болезни Паркинсона, сахарного диабета, рака легких, болезни Альцгеймера или артериосклероза. Самое последнее поколение цивилизованного мира будет, пожалуй, и самым здоровым.

Разумеется, на деле все было несколько сложнее. Около пяти процентов больных с диагнозом «рассеянный склероз» не откликались ни на склеростатин, ни на другое лечение. Клиницисты стали называть такие случаи «полирезистентным РС», отдельным заболеванием с тем же симптомокомплексом, как у рассеянного склероза.

Поначалу лечение шло своим чередом. Я прописал минимальную ежедневную дозу «Тремекса», и болезнь тут же ушла в полную ремиссию – по крайней мере, до той недели, когда явился И Ди. Тот пронесся по зоне «Перигелия» с изяществом тропического циклона, разметав по коридорам пресс-атташе и консультантов из конгресса.

И Ди работал в Вашингтоне, мы – во Флориде; И Ди руководил, мы занимались научно-техническими изысканиями; Джейс кое-как балансировал между инженерной и управленческой деятельностью. По большей части его обязанности заключались в насаждении директив руководящего комитета, но он восставал против бюрократии с таким постоянством, что ученый люд, оставив разговоры о кумовстве, начал угощать Джейса выпивкой. Беда в том, говорил Джейс, что И Ди Лоутону мало было запустить марсианский проект; он хотел контролировать каждый шаг (зачастую по политическим причинам) и время от времени отдавал контракты сомнительным подрядчикам – стараясь тем самым купить поддержку конгресса. Персонал поднимал И Ди на смех, но при встрече всякий служащий «Перигелия» рад был пожать ему руку. Кульминацией нынешнего визита стало обращение к сотрудникам и посетителям в актовом зале нашей зоны. Мы – послушно, будто школьники, но с гораздо большей охотой – расселись по местам. Как только аудитория заполнилась, Джейс взял слово, чтобы представить своего отца. Я смотрел, как он взбирается по ступенькам на сцену, как встает за кафедру; смотрел, как левая рука его вяло висит вдоль бедра; смотрел, как он поворачивается, не без труда сохраняя равновесие, и пожимает отцову руку.

После недолгой, но любезной речи Джейс растворился в толпе сановников, собравшихся на периферии сцены, и вперед шагнул И Ди. За неделю до Рождества ему исполнилось шестьдесят, но выглядел он как пятидесятилетний физкультурник: плоский живот под костюмом-тройкой и задорный армейский ежик, хотя волосы уже начинали редеть. Выступление походило на предвыборную речь: И Ди восхвалял дальновидность администрации Клейтона и преданность всех присутствующих «взглядам „Перигелия“», превозносил сына за «вдохновенное руководство», а технический персонал – за «воплощение мечты и, если у нас все получится, оживление стерильной планеты; короче говоря, вы, ребята, новая надежда нашего мира, который мы по-прежнему зовем своим домом». Бурные продолжительные аплодисменты, взмах рукой, волчья ухмылка, и он исчез, похищенный кликой своих телохранителей.

Часом позже я застал Джейса в столовой для руководителей. Устроившись за крошечным столом, он делал вид, что читает ксерокопию статьи из «Астрофизикс ревю». Я сел напротив:

– Все так плохо?

Он болезненно улыбнулся:

– Судя по всему, тебя интересует не ураганный визит моего отца.

– Ты знаешь, что меня интересует.

– Я принимаю лекарства, – проговорил он, понизив голос. – Ежедневно, по распорядку, утром и вечером, но симптомы вернулись. Сегодня утром было худо. Левая рука, левая нога, покалывание. И становится все хуже. Хуже, чем когда-либо. Практически с каждым часом. Словно по всей левой стороне пустили ток.

– Найдешь время зайти в лазарет?

– Время-то найду, но… – глаза его заблестели, – не факт, что смогу. Не хотелось тебя тревожить, но рад, что ты объявился. Я пока не знаю, смогу ли идти. Кое-как приковылял сюда после речи Эда, но если попробую встать, точно завалюсь. Похоже, я не в состоянии зайти в лазарет, Тай, я… я не могу ходить!

– Я позову кого-нибудь на помощь.

– Ни в коем случае. – Он расправил плечи. – Если понадобится, буду сидеть здесь, пока все не разойдутся. Пока не останется только ночной охранник.

– Не глупи.

– Или же ты поможешь мне, но тайком. Сколько до лазарета – двадцать ярдов? Тридцать? Если возьмешь меня под руку и будешь вести себя как ни в чем не бывало, мы, пожалуй, сумеем одолеть эту дистанцию, не привлекая внимания.

В конце концов я согласился. Не потому, что одобрял такое лицедейство, но это был, по всей видимости, единственный способ доставить Джейса в мой кабинет. Я взял его под левую руку, он оперся правой о край стола и выпрямился. Мы ухитрились пересечь кафетерий, не отклоняясь от курса, хотя Джейс весьма заметно волочил левую ногу: по счастью, к нам никто не присматривался. Выйдя в коридор, мы держались поближе к стене, где шаркающая походка Джейса меньше всего бросалась в глаза. Когда в конце коридора появился кто-то из старших управленцев, Джейсон шепнул: «стой», и мы остановились возле какого-то шкафа, изображая непринужденный разговор; Джейс обнял стеклянную конструкцию правой рукой, схватившись за стальную полку столь крепко, что от костяшек отлила кровь, а на лбу бисером проступил пот. Минуя нас, управленец молча кивнул.

К тому времени как мы добрались до входа в клинику, Джейсон висел на мне почти всем своим весом. К счастью, Молли Сиграм не было на месте; стоило мне закрыть дверь, и мы остались в одиночестве. Я помог Джейсу забраться на стол в одной из смотровых, после чего вернулся в приемную и черкнул записку для Молли, чтобы нас наверняка никто не побеспокоил.

Когда я вернулся в смотровую, Джейсон плакал. Не рыдал, но слезы струились по его лицу и капали с подбородка.

– Долбаный стыд! – Он прятал от меня глаза. – Прости. Не сумел сдержаться.

Он уже не контролировал свой мочевой пузырь.

Я помог ему облачиться в медицинский халат, а мокрую одежду забрал в кабинет, выполоскал в раковине, отнес в кладовую за фармацевтическими шкафами (ею мы почти не пользовались) и повесил у окна сушиться на солнце. Пациентов сегодня не было, и под этим предлогом я отпустил Молли домой.

Джейсон понемногу брал себя в руки, хотя в одноразовом бумажном халате весь как-то скукожился.

– Ты говорил, что болезнь излечима. Теперь скажи, что пошло не так.

– С рассеянным склерозом можно работать, Джейс. В большинстве случаев у большинства пациентов. Но бывают исключения.

– И что, мой случай – исключение? Я выиграл в лотерею скверных новостей?

– У тебя рецидив. Такое бывает, если не лечиться: периоды недееспособности перемежаются интервалами ремиссии. Быть может, ты реагируешь на медикаменты медленнее других. В некоторых случаях необходимо, чтобы препарат достиг определенной концентрации в организме и продержался на этом уровне довольно длительное время; лишь после этого его действие выйдет на проектную мощность.

– Ты прописал лечение полгода назад. И мне не лучше, а хуже.

– Можем перевести тебя на какой-нибудь другой склеростатин. Посмотрим, как он сработает. Но по химическому составу все они очень похожи.

– Выходит, новое назначение мне не поможет?

– Или поможет, или нет. Надо пробовать, иначе не сделать однозначных выводов.

– А если не поможет?

– Тогда оставим разговоры о выздоровлении и будем думать, как держать болезнь в узде. Рассеянный склероз – не смертный приговор, даже без лечения. У многих между периодами обострения наступает полная ремиссия, и такие люди живут относительно нормально.

Хотя, подумал я, такое нечасто бывает в столь запущенных и агрессивных случаях, как у Джейсона.

– Обычно в качестве альтернативы назначают смесь противовоспалительных препаратов, селективных ингибиторов белка и точечных стимуляторов ЦНС. Подобное лечение весьма эффективно подавляет симптомы и замедляет ход болезни.

– Хорошо, – сказал Джейсон. – Пиши рецепт.

– Не все так просто. Не забывай о побочных эффектах.

– Каких?

– Может, и никаких. Или некоторый психологический дискомфорт, легкие депрессивные или маниакальные эпизоды. Общая физическая слабость.

– Но за нормального сойду?

– Скорее всего. И сейчас, и следующие десять-пятнадцать лет, а то и больше. Но это не лечение, а паллиативные меры. Не остановка, а торможение. Если выживешь, со временем болезнь вернется.

– Но десяток лет ты мне обеспечишь? Это ведь точно?

– Не точнее любого врачебного прогноза.

– Десяток лет, – задумчиво повторил он. – Или миллиард. С какой стороны посмотреть. Может быть, этого хватит. Как думаешь, хватит?

Я не стал спрашивать для чего.

– Но тем временем…

– Никаких «тем временем», Тайлер. Я не могу позволить себе отвлечься от работы и не хочу, чтобы кто-то прознал о моем состоянии.

– Тут нечего стыдиться.

– Я и не стыжусь. – Правой рукой он указал на бумажный халат. – Это долбаное унижение, а не стыд. Дело не в психологии. Дело в том, чем я занимаюсь в «Перигелии». Вернее, чем мне доверено заниматься. Эд терпеть не может болезни и больных, Тайлер. Презирает любую слабость. Ненавидит Кэрол с того самого дня, когда у нее появились проблемы со спиртным.

– Думаешь, он не поймет?

– Я люблю отца, но не слеп к его недостаткам. Нет, он не поймет. Все мое влияние в «Перигелии» исходит от Эда, и в нынешний момент у меня не самая прочная позиция. У нас с ним были разногласия. Если я стану для него обузой, он отправит меня в ссылку, сдаст в какую-нибудь дорогую клинику в Швейцарии или на Бали еще до конца недели, а себе скажет, что сделал это ради меня. И хуже того, в это поверит.

– Рассказывать о болезни или не рассказывать – дело твое. Но тебе следует наблюдаться у невропатолога, а не у штатного врача общей практики.

– Нет, – отрезал он.

– Я не смогу с чистой совестью лечить тебя, Джейс, если ты не покажешься специалисту. Я и так посадил тебя на «Тремекс» без рекомендации мозговеда, а одно это уже весьма рискованно.

– У тебя ведь есть результаты МРТ и анализов крови, что тебе еще надо?

– В идеале? Полноценная медицинская лаборатория и специализация по неврологии.

– Чушь. Ты сам говорил, что сегодня рассеянный склероз лечится на раз-два.

– Если лечится. А бывает, что не лечится.

– Мне нельзя…

Джейсон настроен был спорить, но я видел, что он страшно устал: слишком много работал в эти несколько недель перед визитом И Ди, хотя изнеможение могло оказаться еще одним симптомом рецидива.

– Давай договоримся. Я покажусь специалисту, если ты устроишь нам встречу в строжайшем секрете и не станешь заносить данные в свою статистику. Но мне нужно быть в рабочем состоянии. Не когда-нибудь, а уже завтра. «В рабочем состоянии» значит ходить без посторонней помощи и не ссаться. Этот твой лекарственный коктейль, он быстро действует?

– Обычно да. Но без неврологического обследования…

– Тайлер, пойми одну вещь: ты многое для меня сделал, и я это ценю, но при необходимости я могу купить более покладистого врача. Подлечи меня прямо сейчас, а потом я покажусь специалисту. И впредь буду тебя слушаться. Но если думаешь, что я появлюсь на работе в кресле-каталке и с торчащим из писюна катетером, ты ой как ошибаешься.

– Джейс, даже если выписать рецепт, до завтра ты не поправишься. Лекарство подействует через пару дней.

– Пара дней еще куда ни шло. – Он задумался, а затем наконец сказал: – Ну ладно. Мне нужны таблетки и еще нужно, чтобы ты незаметно вывел меня отсюда. Если справишься, я в твоих руках. Без разговоров.

– Врачи не торгуются, Джейс.

– Либо так, либо никак, Гиппократ.

Сделать полноценную лекарственную смесь я не сумел – в нашей аптеке не нашлось всех нужных препаратов, – но дал Джейсу стимулятор ЦНС, чтобы следующие несколько дней он мог хотя бы контролировать мочевой пузырь и передвигаться без посторонней помощи. Обратной стороной медали была нервозность и перевозбужденность сознания (говорят, такое бывает под конец кокаинового марафона). У Джейсона поднялось кровяное давление, а под глазами образовались пухлые черные мешки.

Наконец почти весь персонал разошелся по домам и на территории осталась только ночная смена. Джейс – неуклюже, но вполне правдоподобно – прошагал через приемную, вышел на парковку, дружелюбно махнул рукой парочке припозднившихся коллег и опустился на пассажирское сиденье моей машины. Я отвез его домой.

Он несколько раз заходил в мой съемный домишко, но я у него прежде не бывал. Ожидал увидеть что-то, отражающее его статус в «Перигелии», но место, где он ночевал (видно было, что там он лишь ночует), оказалось квартирой в скромном кондоминиуме с видом на узкую полоску океана. Джейс поставил там диван, телевизор, рабочий стол, пару книжных шкафов и медиасервер с широкополосным выходом в интернет. Стены везде были голые, но над столом Джейс прикрепил начерченный от руки график линейной истории Солнечной системы – от рождения Солнца до его финальной трансформации в тлеющий белый карлик. На главной линии имелась точка с подписью «Спин». От нее отходила еще одна черта: линия истории человечества. На книжных полках, ломившихся от технических журналов и научных трудов, стояли всего три фотографии в рамочках: И Ди Лоутона, Кэрол Лоутон и Дианы в скромном образе. Должно быть, фото сделали много лет назад.

Джейс растянулся на диване, словно пособие для изучения парадоксов: совершенно неподвижное тело и живейшие глаза, горящие огнем под действием медикаментов. Я удалился на тесную смежную кухню и приготовил болтунью (с завтрака мы оба ничего не ели), в то время как Джейсон говорил, говорил и никак не мог наговориться.

– Ну да, – сказал он, – понимаю, я чересчур многословен, я превосходно это осознаю, но сна ни в одном глазу, даже думать про сон не могу – это пройдет?

– Если надолго посадим тебя на эту микстуру, да, стимуляция станет менее явной.

Я принес ему тарелку.

– Жутко быстрая штука, вроде тех пилюль, которые принимают студенты, ну, ты понял, чтобы вызубрить экзаменационные билеты. Но в физическом плане успокаивает, я как неоновая вывеска на пустом здании, снаружи весь такой яркий, а внутри тишина и покой, ах да, яичница, яичница классная, очень вкусно, спасибо.

Он отставил тарелку. Съел от силы одну ложку.

Присев за стол, я бросил взгляд на график Спина. Любопытно, каково это – жить рядом с бесстрастным напоминанием о судьбе человечества и постоянно видеть, насколько ничтожен наш род по сравнению с жизненным циклом самой обычной звезды. Джейс изобразил этот график фломастером на свитке самой обыкновенной коричневой оберточной бумаги.

Он проследил за моим взглядом и сказал:

– Очевидно, они хотят, чтобы мы что-то сделали…

– Они? Кто?

– Гипотетики, если можно их так называть, а я думаю, что можно и даже нужно, все их так называют, и гипотетики от нас чего-то ждут, но чего именно – без понятия, какого-то сигнала, подношения, подходящей жертвы…

– Откуда тебе знать?

– Это не такое уж оригинальное наблюдение; почему барьер пропускает рукотворные предметы вроде спутников, но напрочь отсекает метеоры и даже частицы Браунли? Очевидно, что никакой это не барьер, мы изначально выбрали неверное название, – под воздействием стимуляторов Джейс налегал на слово «очевидно», – очевидно, это селективный фильтр; нам известно, что он фильтрует энергию, достигающую земной поверхности, так что гипотетики хотят, чтобы человечество выжило или, по крайней мере, чтобы земная экология сохранилась в целости, но зачем тогда нам оставили доступ к космосу? Даже после того, как мы попытались взорвать два артефакта – единственных артефакта, связанных со Спином, ведь других никто никогда не находил! Чего они ждут, Тай, какого приза, какого выигрыша?

– Может, они ждут не приза, а выкупа. Заплатите, и мы от вас отстанем.

– Отстанем? – Он помотал головой. – Уже слишком поздно от нас отставать, теперь нам без них не обойтись, и нельзя исключать вероятность, что они наши благодетели или хотя бы настроены благожелательно; давай предположим, что они не объявились бы. Многие считают, что наступило последнее столетие жизнеспособной цивилизации; быть может, даже последнее столетие рода человеческого: глобальное потепление, перенаселение, загрязнение и гибель океанов, убыль пахотных земель, распространение болезней, угроза ядерной или биологической войны…

– Да, мы могли бы уничтожить себя, но хотя бы сами были бы виноваты.

– Кто конкретно был бы виноват? Ты? Я? Нет, это явилось бы результатом относительно безобидного выбора, сделанного несколькими миллиардами гомо сапиенс: завести детей, ездить на работу на личной машине, держаться за рабочее место, первым делом решать насущные проблемы. А если в конце концов мы доходим до черты, за которой даже самые безвредные действия караются вымиранием человечества, то очевидно – очевидно же! – что мы оказываемся в критической ситуации. Так или иначе, но в точке невозврата!

– Неужели будет лучше, если нас пожрет Солнце?

– Этого пока не произошло, и Солнце – не первая выгорающая звезда; белых карликов в нашей галактике как грязи, и в их системах когда-то были обитаемые планеты – не факт, но не исключено. Никогда не задумывался, что стало с этими планетами?

– Задумывался, но нечасто.

Я прошагал по голому паркету к шкафу с семейными фотографиями. Вот И Ди, он скалится в объектив – человек, чья улыбка всегда выглядит не вполне убедительной. Отец и сын были весьма похожи друг на друга («Очевидно похожи», – сказал бы Джейсон). Сходные машины, различный дух.

– Как жизнь может перенести звездную катастрофу? Очевидно, все зависит от того, что подразумевается под словом «жизнь». Речь об органической жизни или любой обобщенной автокаталитической петле обратной связи? Являются ли гипотетики органическими существами? Кстати говоря, уже этот вопрос весьма любопытен…

– Тебе обязательно надо поспать. Попробуй уснуть.

Было уже за полночь. Он сыпал словами, смысла которых я не улавливал. Я взял в руки фотографию Кэрол. Здесь сходство было менее явным. Фотограф запечатлел Кэрол в один из удачных дней: глаза, вопреки обыкновению, широко раскрыты, однако скупая улыбка, едва заметный изгиб тонких губ, будто натянута.

– Возможно, они ведут на Солнце какие-то разработки. – Джейс по-прежнему вещал о гипотетиках. – Некоторые данные о вспышках на Солнце наводят на определенные мысли: очевидно, чтобы провернуть такой фокус с Землей, требуется огромный запас энергии; это же все равно что заморозить массу, аналогичную массе планеты, почти до абсолютного нуля. Так где же источник энергии? Скорее всего, это Солнце. А с тех пор, как завертелся Спин, мы наблюдаем выраженную редукцию крупных солнечных вспышек. Некая сущность – какая-то сила, какой-то фактор – перехватывает частицы с высоким содержанием энергии еще до того, как те успевают сформировать солнечную корону. Они ведут добычные работы на Солнце, Тайлер! Такая претенциозная технология будет едва ли не покруче самого Спина!

Я тем временем взял в руки рамочку со снимком Дианы. Фото сделали незадолго до ее бракосочетания с Саймоном Таунсендом. Фотограф сумел запечатлеть характерную для нее легкую встревоженность: казалось, Диана только что размышляла о чем-то, прищурив глаза. Она была красива (хоть и не строила из себя красавицу) и в то же время слегка не в своей тарелке: воплощение не абсолютной, но слегка разбалансированной грации.

С Дианой меня связывало множество воспоминаний, но им исполнилось уже много лет, и они стремительно растворялись в прошлом – со скоростью, едва ли не превышающей скорость вращения Спина. Заметив, что я держу в руках снимок, Джейсон умолк. На несколько благословенных секунд в комнате воцарилась тишина. Затем он сказал:

– Знаешь, Тайлер, такая одержимость тебе не к лицу. Ты выше этого.

– Вряд ли это одержимость, Джейс.

– Неужто? Для тебя Диана – пройденный этап? Или ты ее боишься? Хотя… ей я мог бы задать те же вопросы. Если бы она хоть раз позвонила. Саймон держит ее на коротком поводке. Подозреваю, что она скучает по тем денькам, когда «Новое Царствие» кишело обнаженными унитариями и евангельскими хиппи. В наши дни набожность так дешево не купишь. – Помолчав, он добавил: – Она общается с Кэрол время от времени.

– Она хотя бы счастлива?

– Диана живет среди фанатиков. Не исключено, что теперь и сама такая. Им не положено счастья.

– Думаешь, ей грозит опасность?

Он пожал плечами:

– Думаю, ее жизнь – ее собственный выбор. У нее были варианты. Например, выйти не за Саймона, а за тебя, если бы не ее нелепые фантазии…

– Какие фантазии?

– Что Эд – твой отец. Что она – твоя биологическая сестра.

Я слишком резко отпрянул от книжного шкафа, и фотографии полетели на пол.

– Это же смешно!

– Угу, бред со знаком качества. Но она, по-моему, отказалась от этой мысли, только когда поступила в колледж.

– Как она вообще могла подумать?..

– Вот именно, это была выдумка, а не предположение. Сам посуди: между Дианой и Эдом никогда не было особенной любви. Диане казалось, что отец ее игнорирует, и в некотором смысле она была права. Эду не нужна была дочь, ему нужен был преемник, наследник мужского пола. У него имелись большие надежды, и так уж вышло, что я их оправдал. Диана стала для него помехой, обузой, требующей внимания. Он ожидал, что ее воспитанием будет заниматься Кэрол, а Кэрол… – он снова пожал плечами, – Кэрол не справилась со своей задачей.

– И Диана выдумала эту… историю?

– Скорее сделала логические выводы. Объяснила себе, почему Эд позволил вам с матерью жить на его участке и почему Кэрол всегда такая несчастная. А самое главное, повысила самооценку – ведь твоя мать всегда была к ней добрее и внимательнее, чем Кэрол. Диане нравилось думать, что она кровная родня семейства Дюпре.

Я взглянул на Джейсона. Лицо бледное, зрачки расширены, пустой взгляд устремлен в окно. Я напомнил себе, что он мой пациент, который демонстрирует вполне предсказуемую психологическую реакцию на сильнодействующий препарат. Напомнил себе, что именно он пару часов назад горько плакал над лужицей собственной мочи.

– Пожалуй, мне пора идти, Джейсон, – сказал я.

– Что, противно слушать? Думал, взрослеть не больно?

Не успел я ответить, как он посмотрел на меня и заглянул мне в глаза. Впервые за вечер.

– О господи. Начинаю подозревать, что я плохо себя веду.

– Лекарство…

– Веду себя чудовищно. Тайлер, извини, прости меня.

– Поспишь, и утром тебе полегчает. Но ближайшие пару дней тебе не следует показываться в «Перигелии».

– Договорились. Завтра заедешь?

– Да.

– Спасибо, – сказал он.

Я ушел, не ответив.

То была зима наших надежд: множество пусковых платформ возводили не только на мысе Канаверал, но и в пустыне юго-запада, в Южной Франции и Экваториальной Африке, в китайских Цзюцюане и Сичане, в российских Байконуре и Свободном: платформы поменьше, для посевных запусков на Марс, и платформы побольше, для так называемого крупняка, монструозных ракет-носителей, которые доставят добровольцев на условно пригодный для обитания Марс, если первоначальное терраформирование увенчается успехом. То была зима, когда кластеры порталов разрастались, словно буйные железные чащобы с бетонными корнями, щедро орошенные потоками федеральных денежных средств.

Первые посевные ракеты выглядели не столь эффектно, как пусковые платформы: шаблонные носители, массово изготовленные по образу и подобию старинных «Титанов» и «Дельт», упрощенные настолько, что в них не было ни единой унции лишнего веса, ни единого микрочипа лишней электроники. Когда зима сменилась весной, эти ракеты – имя им было легион, и походили они на трехгранные тополя – расселились по временным обиталищам, исполненные спокойной решимости доставить дремлющую жизнь в далекие бесплодные края.

В каком-то смысле в Солнечной системе тоже наступила весна – или, по крайней мере, затянувшееся бабье лето. Гелиевое ядро Солнца истощалось, и одновременно с этим росла зона, пригодная для обитания; теперь она почти достигла Марса, а позже захватит и Ганимед: этот спутник Юпитера с жидким ядром был еще одним кандидатом на терраформирование, но на более поздней стадии. Летом на Марсе становилось все теплее, и за миллионы лет в атмосферу сублимировался грандиозный тоннаж прежде замороженного СО₂ и пара талой воды. В самом начале Спина атмосферное давление на поверхности планеты составляло где-то восемь миллибар – то есть соответствовало давлению разреженного воздуха в трех милях над пиком Эвереста. Теперь же, еще до человеческого вмешательства, климат на Марсе стал примерно таким же, как на вершине какой-нибудь арктической горы, окутанной облаком углекислого газа, – то есть погоды там стояли самые благоприятные (разумеется, по марсианским меркам).

Но мы собирались доработать этот процесс. Собирались напитать атмосферу планеты кислородом, озеленить низменности и создать водоемы там, где периодически таял подпочвенный лед, извергая гейзеры пара и порождая густые лужицы токсичной грязи.

То была зима наших надежд, и мы пережили ее, взирая в будущее с безрассудным оптимизмом.

Третьего марта, незадолго до первой волны посевных запусков, Кэрол Лоутон позвонила мне на домашний телефон. Сказала, что с матерью случился тяжелый апоплексический удар и что она, вероятнее всего, не выживет.

Я договорился с местным доктором, чтобы тот прикрыл меня в «Перигелии», после чего отправился в Орландо и купил билет на первый утренний рейс до округа Колумбия.

Кэрол – предположительно трезвая – встретила меня в Вашингтонском национальном аэропорту имени Рональда Рейгана. Встретила с распростертыми объятиями, и я обнял ее. Обнял женщину, никогда не проявлявшую ко мне никаких чувств, кроме недоуменного равнодушия, – за все те годы, что я прожил на ее земельном участке. Затем она сделала шаг назад и положила дрожащие руки мне на плечи:

– Тайлер, я так тебе сочувствую…

– Она жива?

– Пока держится. Нас ждет машина. Поговорим по дороге.

Я проследовал за нею в автомобиль, предоставленный, должно быть, самим И Ди: черный лимузин с федеральными стикерами на номерных знаках. Шофер без лишних слов поставил мою сумку в багажник, коснулся фуражки в ответ на мое «спасибо» и уселся на водительское сиденье, тщательно изолированное от роскошного пассажирского салона. Не дожидаясь указаний, он направил лимузин в сторону больницы Университета Джорджа Вашингтона.

Кэрол исхудала с нашей последней встречи. На фоне кожаной обивки она походила на птицу. Вынула из крошечной сумочки хлопчатобумажный платок, промокнула глаза и сказала:

– Вчера потеряла контактные линзы. Выплакала, представляешь? И смех и грех. Люди склонны воспринимать некоторые вещи как должное. Я, к примеру, не представляла наш дом без твоей матери, без наведенного ею порядка, без чувства, что она рядом, стоит только пересечь лужайку. Ночью я, бывало, просыпалась – я плоховато сплю, но ты, наверное, этому не удивишься, – просыпалась с ощущением, что наш мир так хрупок и я вот-вот провалюсь вниз, прямо сквозь пол, и буду падать бесконечно долго, а потом представляла, как в домике напротив крепко спит твоя мать. Спит без просыпу. Как в зале суда: улика номер один – Белинда Дюпре – доказывает, что у людей бывает спокойно на душе. Если ты этого не знал, Тайлер, так знай: она была опорой нашего семейства.

Пожалуй, знал, подумал я. На самом деле мы жили как одна семья, хотя в детстве я по большей части замечал несхожесть между двумя домами: моим, скромным, но спокойным, и Казенным, где игрушки были подороже, а прения пожарче.

Я спросил про И Ди – приезжал ли он в больницу.

– Эд? Нет. Он занят. Когда отправляешь космические корабли на Марс, не обойтись без постоянных застолий в даунтауне. Знаю, Джейсон не выбирается из Флориды по той же причине, но он, наверное, работает над практической стороной дела – если она вообще есть, эта практическая сторона, – а Эд трудится фокусником: выуживает деньги из всевозможных шляп. Но не сомневаюсь, что ты увидишь его на похоронах.

Я поморщился, и она виновато взглянула на меня:

– Если вдруг. Но врачи говорят…

– Что она не поправится.

– Что она умирает. Да. Как врач врачу – ты же помнишь, Тайлер, что я тоже врач, что у меня когда-то были пациенты? Давным-давно, когда я еще могла работать. А теперь ты сам стал врачом, и у тебя собственная практика. Боже мой.

Я был благодарен ей за грубоватую прямоту. Наверное, из-за вынужденной трезвости Кэрол вернулась в ярко освещенный мир, которого избегала вот уже двадцать лет, и он оказался таким же мерзким, как и двадцать лет назад.

Мы прибыли в больницу Университета Джорджа Вашингтона. Кэрол уже познакомилась с сестринским персоналом в отделении реанимации, и мы беспрепятственно добрались до палаты моей матери. Когда Кэрол задержалась у двери, я спросил:

– Будете входить?

– Я… нет, пожалуй, не буду. Уже попрощалась несколько раз. Мне нужно побыть там, где воздух не пропитан дезинфектантами. Выйду на парковку, выкурю сигарету с санитарами, пока те отдыхают от своих каталок. Там и встретимся, хорошо?

Хорошо, кивнул я.

Мать была без сознания, увитая трубками и проводами; за дыхание отвечал аппарат, сопевший в унисон с ритмичными подъемами и опаданиями ее грудной клетки. С последней нашей встречи мать поседела. Я погладил ее по щеке. Никакой реакции.

По злосчастному врачебному наитию я приподнял ей веко: наверное, хотел взглянуть, насколько расширены зрачки. Но одним из последствий удара стало кровоизлияние в глаз, и он был красный, как спелый помидор черри.

Я уехал из больницы вместе с Кэрол, но от приглашения на ужин отказался: сказал, что сам себе что-нибудь приготовлю.

– Наверняка на кухне у матери найдется что-нибудь съестное, – предположила она. – Но если захочешь пожить в нашем доме, с огромной радостью тебя примем. У нас тебе всегда рады. Хотя сейчас тут беспорядок: без присмотра твоей матери прислуга слегка распустилась. Но не сомневаюсь, что мы сумеем предложить тебе сносную гостевую спальню.

Я поблагодарил Кэрол, но сказал, что предпочту остановиться на другом конце лужайки.

– Если передумаешь, дай мне знать.

Стоя на гравийной дорожке, она задумчиво смотрела на наш с матерью дом – так, словно впервые за много лет сумела ясно его разглядеть.

– Ключ у тебя, как всегда, с собой?

– Как всегда, – кивнул я.

– Ну что ж, не буду настаивать. В больнице есть оба телефонных номера. На случай, если ее состояние изменится.

Кэрол снова обняла меня, а потом зашагала в сторону крыльца – решительно, если не сказать – поспешно, – и я понял, что период ее трезвости близится к концу.

Я отомкнул дверь и вошел в материнский дом. Скорее ее, а не мой, хотя она не стала стирать следы моего присутствия. Уезжая в университет, я будто раздел свою небольшую комнату, забрал из нее все, что было для меня важно, но мать оставила в ней кровать и заставила пустующие поверхности (сосновые полки, подоконник) комнатными растениями. В ее отсутствие они быстро засыхали; я их полил. В остальных помещениях царил полный порядок. Диана однажды сказала, что моя мать ведет домашнее хозяйство «линейно» – то есть, насколько я понял, аккуратно, но без помешанности на абсолютной чистоте. Я осмотрел гостиную, кухню, заглянул в комнату матери. Не все предметы стояли на своих местах, но у каждого предмета оно имелось.

С наступлением темноты я зашторил окна и включил свет во всех комнатах. Мать считала, что иллюминировать весь дом неуместно и расточительно, но сегодня вездесущий свет стал моим протестом против смерти. Любопытно, заметила ли Кэрол это сияние на рубеже по-зимнему бурой лужайки, и если заметила, то нашла его успокаивающим или, наоборот, тревожным?

Тем вечером И Ди вернулся около девяти. Он был столь любезен, что постучал в дверь и принес свои соболезнования. Под уличным фонарем казалось, ему было неуютно у нас на крыльце. Дорогой костюм его измялся. Было зябко, и дыхание его превращалось в пар. Он машинально похлопал себя по карманам – нагрудным и набедренным, – словно что-то искал. Или просто не знал, куда деть руки. Наконец сказал:

– Мне очень жаль, Тайлер.

Его соболезнования показались мне весьма преждевременными: смерть матери из неизбежного события еще не превратилась в свершившийся факт, а он уже списал ее со счетов. Но мать все еще дышит, подумал я, или, по крайней мере, получает кислород, в милях отсюда, в палате больницы Университета Джорджа Вашингтона, совсем одна.

– Спасибо за добрые слова, мистер Лоутон.

– Господи, Тайлер, зови меня Эд, как все остальные. Джейсон говорил, ты неплохо справляешься со своей работой во флоридском «Перигелии».

– Пациенты, по-моему, довольны.

– Молодец. Важен любой вклад, даже самый незначительный. Это Кэрол тебя сюда определила? Если нужно, у нас готова гостевая спальня.

– Нет, спасибо, мне и тут хорошо.

– Ладно. Понимаю. Если что-то понадобится, просто постучи, договорились?

Летящей походкой он умчался на ту сторону по-зимнему бурой лужайки. И в прессе, и в семье Лоутонов много говорили о гении Джейсона, но я напомнил себе, что и И Ди заслуживает подобного титула. Присовокупив диплом инженера к коммерческой жилке, он создал крупную корпорацию – задействовал свои аэростаты и начал продавать частоты телекоммуникационного вещания, когда «Америком» и Эй-ти-энд-ти смотрели на происходящее, как олень на приближающиеся автомобильные фары. С интеллектом у него все было в порядке, но ему не хватало Джейсоновой смекалки и любознательности, а еще стремления изучить физическое устройство Вселенной. И наверное, капельки Джейсоновой человечности.

Затем я снова остался один – в родном и одновременно чужом доме, – присел на диван и какое-то время изумленно думал, что гостиная почти не изменилась. Рано или поздно мне придется взять на себя управление имуществом матери; я с трудом представлял себе эту задачу, она казалась мне сложнее, запутаннее, чем культивация жизни на другой планете. Но не задумайся я об этих неприятных вещах, не заметил бы пустого места на верхней полке этажерки рядом с телевизором.

Я обратил на него внимание потому, что – насколько мне было известно – за все годы, что я здесь прожил, с верхней полки лишь бегло стирали пыль. Она была для моей матери чем-то вроде чердака, где хранилась история ее жизни. Я мог бы с закрытыми глазами по порядку перечислить и описать вещи на этой полке: школьные фотоальбомы (средняя школа Мартелла в городе Бингем, штат Мэн, 1975, 1976, 1977, 1978 годы); выпускной альбом Калифорнийского университета в Беркли, 1982 год; нефритовая статуэтка Будды, подпирающая все эти альбомы; диплом в вертикальной пластмассовой рамке; коричневая папка-гармошка, в которой мать хранила свидетельство о рождении, паспорт и налоговые документы; еще один зеленый Будда, а за ним – три обшарпанные коробки из-под кроссовок «Нью бэланс» с надписями «Памятные вещи (учеба)», «Памятные вещи (Маркус)» и «Всякая всячина».

Но сегодня второй нефритовый Будда стоял неровно и картонка с надписью «Памятные вещи (учеба)» отсутствовала. Я предположил, что ее сняла мать, но нигде в доме этой коробки не нашлось. Из трех коробок мать в моем присутствии регулярно открывала лишь «Всякую всячину». Там было множество концертных афишек, билетных корешков, ломких газетных вырезок (включая некрологи ее родителям), сувенирный значок в форме шхуны «Блюноуз» (напоминание о медовом месяце в Новой Шотландии), спичечные коробки, прихваченные из ресторанов и гостиниц, бижутерия, справка о крещении и даже прядь моих младенческих волос в листке вощеной бумаги (тот был заколот булавкой).

Я снял вторую коробку, помеченную надписью «Памятные вещи (Маркус)». Отец никогда не вызывал у меня особенного любопытства, и мать редко говорила о нем в подробностях, выходящих за рамки краткого описания (красивый мужчина, инженер, коллекционер джазовых пластинок, лучший друг И Ди по колледжу, но алкоголик, павший жертвой собственной страсти к скоростным автомобилям однажды вечером, когда возвращался домой после встречи с поставщиком электроники в Милпитасе). Внутри нашлась пачка писем в конвертах из веленевой бумаги, подписанных аккуратным тесным почерком – должно быть, отцовским. Отец отправил письма Белинде Саттон (эту фамилию мать носила в девичестве) на незнакомый мне адрес в Беркли.

Я взял один конверт, раскрыл его, достал и развернул пожелтевший листок.

Бумага была нелинованная, но строчки рассекали ее аккуратными параллелями. «Милая Бел» – и дальше: «Я думал, что все сказал вчера вечером по телефону, но мысли о тебе не идут у меня из головы. Пишу эти строки и чувствую, что ты становишься ближе, хотя не так близко, как хотелось бы. Не так близко, как в прошлом августе! Каждую ночь, когда не могу лечь с тобою рядом, я прокручиваю эти воспоминания в голове, словно видеопленку».

И так далее. Углубляться в чтение я не стал. Сложил письмо, сунул его в пожелтевший конверт, закрыл коробку и поставил на верхнюю полку – туда, где ей и место.

Утром в дверь постучали. Я открыл, ожидая увидеть Кэрол или какую-нибудь ее фрейлину из Казенного дома. Но это была не Кэрол. Это была Диана. Диана в длинной юбке цвета ночного неба и блузке с высоким воротом. Сцепив руки под грудью, она смотрела на меня, и глаза ее искрились.

– Мне так жаль, – сказала она. – Приехала, как только узнала.

Но она опоздала. Десять минут назад позвонили из больницы. Белинда Дюпре скончалась, не приходя в сознание.

На поминальной службе И Ди произнес недолгую вымученную речь, не сказав ничего важного. Выступил я, выступила Диана; Кэрол тоже собиралась, но не смогла подняться на кафедру – то ли горе ее было столь велико, то ли опьянение.

Панегирик Дианы оказался самым трогательным и прочувствованным: мерное перечисление всех добродетелей, которые мать поставляла на ту сторону лужайки, словно дары от любезной и процветающей нации. Я был признателен за ее слова. На их фоне остальная церемония выглядела «для галочки»: выныривая из толпы, малознакомые люди рассыпались в банальностях и полуправде, и я благодарил этих людей и улыбался, улыбался и благодарил, пока не пришло время пройти к краю могилы.

Тем вечером в Казенном доме устроили поминальный прием. Мне приносили соболезнования деловые партнеры И Ди (никого из них я не знал, но некоторые знали моего отца) и прислуга Казенного дома – их горе было неподдельно и производило более гнетущее впечатление.

В толпе сновали официанты с винными бокалами на серебряных подносах, и я пил больше, чем следовало, пока наконец Диана, также скользившая меж гостей, не выцепила меня из очередного кружка скорбящих.

– Тебе нужно подышать воздухом, – сказала она.

– Там холодно.

– Еще бокал, и ты начнешь грубить. Ты и так уже на грани. Пойдем, Тай, хоть на пять минут.

Итак, на лужайку. На бурую лужайку. На ту же лужайку, где добрых двадцать лет назад мы стали свидетелями запуска Спина. Мы обошли Казенный дом – даже не обошли, а неспешно прогулялись вокруг, – не обращая внимания на колючий мартовский ветер и зернистый снег, по-прежнему лежавший на всех затененных участках.

Мы уже обсудили все очевидные темы. Сверили часы: моя карьера, переезд во Флориду, работа в «Перигелии»; ее годы с Саймоном, переход от НЦ к более ортодоксальной вере, набожность и беззаветное ожидание Вознесения. («Мы не едим мяса, – поведала она по секрету, – и не носим одежды из искусственных тканей».) Шагая рядом с ней, слегка пьяный, я задавался вопросами: не стал ли я омерзителен в ее глазах, чувствует ли она, как от моего дыхания разит закусками (ветчина и сыр), заметила ли, что на мне куртка из полиэстера? Диана почти не изменилась, разве что похудела – пожалуй, даже слишком, – и подбородок ее над высоким тесным воротом выглядел острее, чем раньше.

Будучи относительно трезв, я не забыл поблагодарить Диану за то, что она помогает мне прийти в себя.

– Мне тоже нужно было прогуляться, – сказала она. – Все эти люди, которых созвал Эд… Никто из них в действительности не знал твою мать. Ни один человек. Сейчас они судачат об ассигнованиях и тоннаже полезных грузов. Заключают сделки.

– Может, именно так Эд воздает ей должное? Проливает свет звезд политического небосклона на ее могилу.

– Очень великодушно с твой стороны.

– Он по-прежнему тебя бесит.

Как же просто ее рассердить, подумал я.

– Эд? Ну конечно. Хотя из милосердия следовало бы простить его. Судя по всему, ты так и поступил.

– Мне почти не за что его прощать, – сказал я. – Он мне не отец.

Я ничего не имел в виду, но до сих пор прекрасно помнил ту историю, что несколько недель назад выложил мне Джейсон. Произнося эти слова, я запнулся, запоздало передумал, но все же договорил фразу и покраснел. Диана окинула меня долгим непонимающим взглядом, затем широко раскрыла глаза, и даже под тусклым светом фонаря на крыльце я разобрал в них неприкрытую помесь гнева и изумления.

– Ты говорил с Джейсоном, – холодно заявила она.

– Извини…

– И как у вас это устроено? Садитесь друг напротив друга и начинаете перемывать мне косточки?

– Ну конечно нет. Он… Что бы ни сказал Джейсон, он был под действием лекарств.

Еще одна нелепая оговорка, и Диана не преминула за нее зацепиться:

– Лекарств? Что за лекарства?

– Я его врач. Бывает, выписываю лекарства. Какая тебе разница?

– Что это за лекарство, от которого нарушаешь слово? Он обещал, что никогда не расскажет тебе… – Она сделала очередное умозаключение: – Джейсон болен?! Так вот почему он не приехал на похороны?

– Он занят. До первых запусков осталось пара дней.

– Но ты лечишь его от какого-то недуга!

– У меня нет морального права обсуждать с тобой историю болезни Джейсона.

Я понимал, что мои слова лишь подольют масла в огонь ее подозрений и что я, по сути дела, уже выдал Джейсонов секрет, пытаясь его сохранить.

– Значит, заболел и никому не рассказывает. Как это на него похоже. Он такой, такой герметичный…

– Может, стоит взять инициативу в свои руки? Позвони ему как-нибудь.

– Думаешь, я ему не звонила? Это он тебе сказал? Раньше я звонила ему каждую неделю, но он включал очаровательного дурачка и отказывался говорить о чем-либо значимом. Как дела – лучше всех, что нового – ничего. Он не хочет, чтобы я ему звонила, Тайлер. Он целиком и полностью на стороне Эда. Для него я досадное недоразумение. – Диана помолчала. – По крайней мере, раньше было так.

– Не знаю, что было раньше и что стало теперь, но ты бы повидалась с ним, поговорила с глазу на глаз.

– И как это устроить?

– Задержись на неделю, – пожал я плечами. – Полетели вместе со мной.

– Ты только что сказал, он занят.

– Когда начнутся запуски, ему останется только сидеть и ждать. Сможешь съездить с нами на Канаверал. Посмотреть, как творится история.

– Эти запуски бесполезны, – сказала она заученным тоном и добавила: – Очень хотелось бы, но мне это не по карману. У нас с Саймоном все хорошо, но мы небогаты. Мы не Лоутоны.

– Я куплю тебе билет на самолет.

– Это ты спьяну расщедрился.

– Я не шучу.

– Спасибо, но нет, – сказала она. – Не могу.

– Подумай об этом.

– Напомни, когда проспишься.

Мы поднялись на крыльцо, глаза ее сверкнули желтым в свете фонаря, и она добавила:

– Во что бы я раньше ни верила… что бы ни говорила Джейсону…

– Необязательно произносить это вслух, Диана.

– Я знаю, что Эд не твой отец, – отреклась она от своего убеждения.

Не слова ее, но тон заслуживал внимания – твердый и решительный. Словно она обнаружила иную истину, новый ключ к семейным тайнам Лоутонов.

Диана отправилась обратно в Казенный дом. Я же решил, что не вытерплю новых соболезнований, и пошел в жилище моей матери. Воздух там был спертый и перегретый.

На следующий день Кэрол сказала, что я могу не вывозить вещи сразу – хоть через месяц, хоть через год («не спеши принимать меры, домик никуда не денется»). Мне позволили «принять меры», когда найдется время. Когда мне будет внутренне комфортно.

Ни о каком комфорте, конечно, не могло быть и речи, но я поблагодарил Кэрол за терпение и провел весь день за сборами перед рейсом на Орландо. Меня терзала мысль, что нужно забрать с собой хоть что-то из вещей матери; ей бы хотелось, чтобы я взял какую-нибудь памятную безделушку для собственной обувной коробки. Но какую? Одну из фарфоровых статуэток «Гуммель»? Мать их обожала, но я всегда считал их образчиком дорогостоящего китча. Или вышитую крестиком бабочку со стены в гостиной? Или принт «Кувшинок» Клода Моне в рамке «сделай сам»?

Я вступил в полемику с самим собой, и тут у двери объявилась Диана:

– Предложение еще в силе? Ты не шутил насчет путешествия во Флориду?

– Конечно же, я не шутил.

– Я поговорила с Саймоном. Не скажу, что он пришел в восторг от этой идеи, но обойдется без меня еще несколько дней.

Какой тактичный Саймон, подумал я.

– Итак, если ты не… – Диана замялась. – Ну ясно же, что вчера ты был нетрезв…

– Глупости! Сейчас позвоню в авиакомпанию.

Я забронировал билет на имя Дианы – на первый завтрашний рейс из округа Колумбия в Орландо.

Потом закончил со сборами. Перебрал вещи матери и остановился на книгодержателях: паре нефритовых Будд со сколами.

Я походил по дому, заглянул даже под кровати, но пропавшая коробка с надписью «Памятные вещи (учеба)», судя по всему, пропала навсегда.

Джейсон предложил снять номера в Коко-Бич и пообещал, что назавтра присоединится к нам. Ему надо было провести заключительную пресс-конференцию в «Перигелии», но после он очистил расписание до самых запусков, чтобы лицезреть их вне общества репортеров Си-эн-эн с их тупыми вопросами.

– Чудесно, – сказала Диана, когда я донес до нее эту информацию. – Задам все тупые вопросы сама.

Мне удалось унять ее страхи по части Джейсонова здоровья: нет, он не умирает, и любые временные шероховатости в его медицинской карточке – его личное дело. Диана смирилась с этим (или сделала вид, что смирилась), но все равно хотела увидеть брата – хотя бы для того, чтобы убедиться в его существовании, словно уход моей матери пошатнул ее веру в бессмертие звезд вселенной Лоутонов.

Поэтому я, пользуясь удостоверением сотрудника «Перигелия» и связями с Джейсом, снял в гостинице «Холидей» два соседних номера с видом на мыс Канаверал. Вскоре после зарождения марсианского проекта – приняв во внимание нападки Управления по охране окружающей среды и благополучно от них отбившись – «Фонд перигелия» возвел в мелких водах близ Меррит-Айленда десяток пусковых платформ. Из окон гостиницы конструкции были как на ладони, а еще из них открывался вид на парковки, зимние пляжи и синее море.

Мы стояли на балконе ее люкса. Диана приняла душ и переоделась после путешествия из Орландо; мы готовы были бросить вызов гостиничному ресторану. На остальных балконах блестели объективы фотоаппаратов и оптические стекла: гостиницу «Холидей» оккупировали представители СМИ. (Предположу, что Саймон испытывал недоверие к светской прессе; что касается Дианы, она вдруг оказалась в эпицентре новостей.) Мы не видели заходящего солнца, но свет его переливался на пусковых установках и ракетах, и они были скорее нереальны, чем реальны, – эскадрон гигантских роботов, марширующих на смертоубийственную баталию в районе Срединно-Атлантического хребта. Словно в испуге, Диана отшатнулась от балконных перил:

– Почему их так много?

– Залповый экопоэз, – пояснил я.

– Еще одно словечко Джейсона? – усмехнулась Диана.

Нет, не совсем. Слово «экопоэз» ввел в обиход человек по имени Роберт Хейнс еще в 1990 году, когда наука о терраформировании носила исключительно гипотетический характер. Формально этот термин означал создание саморегулируемой анаэробной биосферы там, где ее прежде не существовало, но в современном смысле он относился к любой биологической модификации Марса. Для его озеленения требовалось две разновидности планетарной инженерии: первоначальное терраформирование, чтобы поднять температуру поверхности и атмосферное давление до пригодного для жизни уровня, и собственно экопоэзис – микробная и растительная жизнь для кондиционирования почвы и насыщения воздуха кислородом.

Спин уже проделал за нас самую трудную работу. Все планеты в Солнечной системе – за исключением Земли – заметно согрелись в лучах растущего Солнца. Нам осталась сущая малость: запустить механизм экопоэза, но путей к желаемому результату (как и организмов-кандидатов, от живущих на скалах бактерий до альпийских мхов) было множество.

– Стало быть, он называется залповый, потому что вы отправляете на Марс все и сразу, – предположила Диана.

– Да, все и сразу и столько, сколько можем себе позволить, ибо нет никакой гарантии, что отдельно взятый организм адаптируется к марсианским условиям и сумеет выжить. Но у одного из тысячи шансы есть.

– Может, не у одного.

– И это замечательно. Нам нужна не монокультура, а экология.

Вообще-то, запуски были рассчитаны по времени. Первыми на Марс отправятся анаэробы и фотоавтотрофы, простые формы жизни, не нуждающиеся в кислороде и способные извлекать энергию из солнечного света. Если станут плодиться и гибнуть в достаточном количестве, создадут слой биомассы для питания более сложных экосистем. Затем – через год – на Марс полетят организмы, вырабатывающие кислород; прежде чем посылать людей, отправим туда примитивные растения: они подготовят почву и отрегулируют процесс испарения, а также осадочные циклы.

– Звучит просто невероятно…

– Мы живем в невероятные времена. И разумеется, нет никакой гарантии, что все это сработает.

– А если не сработает?

– И что мы потеряем? – пожал я плечами.

– Кучу денег. Множество человеко-часов.

– По-моему, лучшего применения им не найти – ни деньгам, ни человеко-часам. Да, дело рискованное, и нет, результат не гарантирован, но потенциальный выигрыш оправдывает все вложения с лихвой. К тому же это во всех смыслах полезно. По крайней мере, пока что. Полезно для морального духа нации, для развития международных отношений.

– Но вы введете в заблуждение множество обывателей. Они решат, что мы способны противостоять Спину, налепив на него технологическую заплатку.

– Другими словами, дадим этим людям надежду.

– Ложную надежду. А если ничего не выйдет, у них не останется вообще никакой надежды.

– И что же, по-твоему, нам нужно сделать? Пасть на молитвенные коврики?

– Едва ли это означает признать поражение – я о молитве. А если все получится, вы отправите на Марс людей?

– Да. Если озеленим планету, отправим людей.

Этот шаг значительно сложнее – и с технической, и с этической точек зрения. Кандидаты отбудут на Марс в командах по десять человек. Им предстоит непредсказуемо долгий перелет в максимально ограниченном пространстве и на скудном рационе; атмосферное торможение при почти летальной характеристической скорости орбитального маневра после многих месяцев невесомости; рискованный спуск на поверхность планеты. Если все получится и если скромные запасы, необходимые для выживания, приземлятся неподалеку, этим людям предстоит обосноваться в среде, лишь приблизительно пригодной для обитания. Их задача не в том, чтобы вернуться на Землю; нет, они должны прожить достаточно долго, оставить после себя внушительное потомство и передать своим отпрыскам отлаженную модель существования.

– Ну и кто в здравом уме согласится на такие подвиги?

– Ты не поверишь.

За китайцев, русских или других чужестранцев я говорить не мог, но североамериканские кандидаты оказались самыми обычными мужчинами и женщинами. Их выбрали из-за молодости, физической формы и умения терпеть дискомфорт. Лишь немногие из них были летчиками-испытателями, но все обладали, по словам Джейсона, «умонастроением летчиков-испытателей»: готовы были пойти на серьезный физический риск во имя впечатляющих свершений. И конечно, почти все они были, по всей вероятности, обречены – как и бактерии на тех ракетах, которые мы рассматривали сейчас с балкона. В лучшем случае можно рассчитывать, что группа выживших, скитаясь по заболоченным каньонам долин Маринера, встретит такую же группу русских, датчан или канадцев и породит жизнеспособное марсианское человечество.

– И ты все это одобряешь?

– Моего мнения никто не спрашивал. Но я желаю им всего наилучшего.

Диана бросила на меня косой взгляд – «да что ты говоришь?» – но решила не продолжать спор. На лифте мы спустились в фойе ресторана. Думаю, Диана прочувствовала всеобщее нарастающее возбуждение, когда в очереди на столик перед нами оказались человек десять телеоператоров.

Сделав заказ, она повернула голову и прислушалась к обрывкам разговоров – до нас долетали слова «фотодиссоциация», «криптоэндолит» и, конечно же, «экопоэз»; в переполненном зале журналисты так и сыпали терминами, оттачивая рабочий жаргон или просто пытаясь понять их значение. Посмеивались, звенели столовыми приборами; вокруг царила бесшабашная атмосфера неясных ожиданий. Впервые за шестьдесят с хвостиком лет, прошедших со дня высадки на Луну, всеобщее внимание было приковано к космосу, а Спин приправил интерес всем тем, чего не хватало лунной программе: риском планетарного масштаба и крайней необходимостью.

– И все это сотворил Джейсон?

– Вероятно, это сделали бы и без Джейсона с Эдом. Но, пожалуй, иначе – не так быстро и эффективно. Джейс всегда был в эпицентре событий.

– А мы на периферии. На орбите его гения. Хочешь секрет? Я его побаиваюсь. Боюсь нашей встречи, ведь столько времени прошло. Знаю, что он меня осуждает.

– Не тебя. Быть может, твой стиль жизни.

– То есть мою веру. Ничего-ничего, об этом можно говорить. Знаю, Джейс думает… Наверное, думает, что я его предала. Что мы с Саймоном отреклись от всего, во что он верит. Но это не так. Наши с Джейсоном пути никогда не пересекались.

– Вообще-то, чтоб ты знала, он просто Джейс. Старый добрый Джейс.

– А я – старая добрая Диана? Ты уверен?

На этот вопрос ответа у меня не было.

Она ела с очевидным аппетитом. После основного блюда мы заказали десерт и кофе. Я сказал:

– Здорово, что ты нашла время для поездки!

– Здорово, что Саймон спустил меня с поводка?

– Я этого не говорил.

– Знаю. Но в каком-то смысле это правда. Саймон любит покомандовать. Всегда хочет знать, где я.

– И тебе это не нравится?

– Имеешь в виду, нравится ли мне мой брак? Да, нравится, и я не допущу, чтобы было иначе. Но и наши взгляды иногда расходятся. – Она помолчала. – Я готова поделиться этим только с тобой, понимаешь? Не с Джейсоном. Только с тобой.

Я кивнул.

– С тех пор как вы познакомились, Саймон слегка изменился. Все мы изменились, все ветераны НЦ. Ведь «Новое Царствие», по сути, являлось сообществом молодых верующих людей, священным пространством, где можно было не бояться соседей, где мы могли обнять друг друга не в переносном, а в прямом смысле. Рай на земле. Но мы ошибались. Думали, что СПИД – это пустяки, ревность – тоже пустяки. Разве может быть иначе накануне конца света? Но Великая скорбь – небыстрая штука, Тай, она растягивается на всю жизнь, и, чтобы вытерпеть ее, нам нужны силы. И здоровье.

– Вы с Саймоном…

– Нет, мы здоровы. – Она улыбнулась. – И спасибо за заботу, доктор Дюпре. Но многие наши друзья умерли от СПИДа и наркотиков. «Новое Царствие» оказалось американскими горками: на подъеме любовь, а потом, на спуске, – сплошное горе. И любой последователь НЦ подтвердит мои слова.

Наверное, но я знал лишь одного ветерана «Нового Царствия». Собственно говоря, Диану.

– Последние несколько лет стали непростым испытанием для всех, – вставил я.

– Саймону они дались особенно тяжело. Он искренне верил, что мы – благословенное поколение. Однажды сказал мне: Господь настолько приблизился к людям, что жарит, словно печка зимним вечером; можно в буквальном смысле протянуть руки и отогреть их о Царствие Небесное. Мы все это чувствовали, и Саймон в тот момент раскрылся с самой лучшей своей стороны. А когда все пошло под откос, когда почти все друзья заболели или скатились в ту или иную зависимость, ему стало больно. Очень больно. Начались перебои с деньгами, и в конце концов Саймону пришлось искать работу… И мне тоже. Я подрабатывала несколько лет. Мирской работы Саймон так и не нашел. Трудится дворником в Темпе, в церкви «Иорданский табернакль», и ему платят, когда есть возможность… И еще он учится на слесаря-водопроводчика.

– Да уж, не земля обетованная.

– Правда, но знаешь, что скажу? Так и должно быть. Я и ему говорю. Мы можем чувствовать приближение хилиазма, но он пока не наступил, и нам нужно довести игру до конца, до самой последней минутки, даже если ее исход предрешен. Быть может, нас будут судить по этой игре, поэтому надо играть так, словно она имеет смысл.

Мы поднялись на лифте на наш этаж. У своей двери Диана остановилась:

– Что я часто вспоминаю, так это наши с тобой разговоры. Помнишь, как здорово мы болтали?

Вверяли друг другу свои страхи посредством телефона. Целомудренно. Близость на расстоянии. Она всегда предпочитала именно такую близость. Я кивнул.

– Может, получится вернуться к нашим беседам, – сказала она. – Может, я как-нибудь позвоню из Аризоны.

Правильно, звонить будет она, ведь Саймону наверняка не понравится, если звонить стану я. Все ясно. Ясно, какие она предлагает отношения – платонические. Отводит мне роль безобидного дружка, которому можно исповедаться в трудные времена – вроде голубого приятеля ведущей актрисы в драме из тех, что крутят в кинотеатрах сети «Синеплекс». Поболтаем, поплачемся друг другу, и никому не будет больно.

Не того я хотел, не то мне было нужно, но Диана так смотрела на меня – напряженно и слегка растерянно, – что я не смог этого сказать, зато произнес:

– Ну да, конечно.

Она широко улыбнулась, и обняла меня, и ушла, а я остался стоять в коридоре.

Потом сел у себя в номере и принялся лелеять уязвленное самолюбие (в то время как в соседних комнатах шумели и смеялись). Я думал об инженерах и ученых «Перигелия», Лаборатории ракетных двигателей и Космического центра Кеннеди, о газетчиках и телевизионщиках, наблюдавших, как огни прожекторов играют на далеких ракетах; о том, как все мы выполняем свою работу на закате истории человечества в точном соответствии с ожиданиями и делаем вид, что все это не лишено смысла.

Джейсон прибыл около двенадцати на следующий день, за десять часов до первой волны запусков. Погода была тихая и ясная. Хороший знак. Из всех пусковых платформ очевидные проблемы возникли лишь на площадке Европейского космического агентства (Куру, Французская Гвиана): ее пришлось закрыть из-за лютого мартовского шторма. (Микроорганизмы ЕКА задержатся на день-другой – или на полмилиона лет по меркам Спина.)

Джейс пришел прямиком ко мне в номер, где его ждали мы с Дианой. На нем была дешевая болоньевая ветровка и бейсболка «Майами марлинс», надвинутая на глаза, чтобы его не узнали нахлынувшие в гостиницу репортеры.

– Тайлер, прости, – выпалил он, едва я открыл дверь. – Будь у меня возможность, я бы приехал.

Он говорил о похоронах.

– Знаю.

– Белинда Дюпре – лучшее, что было в Казенном доме. Я не шучу.

– Ценю твое мнение.

Я отступил в сторону, чтобы он мог войти. Подошла Диана. Лицо у нее было настороженное. Джейсон, не улыбнувшись, закрыл дверь. Они стояли в ярде друг от друга: Диана рассматривала Джейсона, а Джейсон рассматривал Диану. Повисла тяжелая тишина. Наконец Джейсон нарушил ее:

– Из-за этого воротника ты похожа на банкиршу Викторианской эпохи. И тебе не мешало бы прибывать в весе. Ты живешь в краю скотоводов, неужели там так трудно раздобыть еду?

– Там больше кактусов, чем коров, – ответила Диана.

Оба рассмеялись и крепко обнялись.

С наступлением темноты мы перебрались на балкон: вынесли удобные кресла и велели коридорному принести нам блюдо овощного ассорти (выбор Дианы). Ночь была темная, подобно всем беззвездным ночам под саваном Спина, но на пусковых площадках стояли гигантские прожекторы, и лучи их отражались в беспокойном океане.

Джейс уже несколько недель ходил к неврологу. Диагноз специалиста совпадал с моим: Джейсон страдал от тяжелой и не поддающейся лечению формы рассеянного склероза, и помочь ему можно было лишь паллиативными средствами. Вообще-то, невропатолог хотел передать случай Джейсона в Центр по контролю и профилактике заболеваний, где проводили исследование так называемого АРС – атипичного рассеянного склероза. Джейс то ли пригрозил врачу, то ли откупился от него, и тот отказался от этой мысли. Новая лекарственная смесь обеспечила Джейсону ремиссию – он мог действовать и передвигаться без каких-либо затруднений, – и все подозрения, мучившие Диану, быстро развеялись.

Чтобы отпраздновать запуск, Джейсон принес дорогущую бутылку настоящего французского шампанского.

– Надо было заказывать ВИП-места, – сказал я Диане. – Под открытым небом, прямо перед зданием вертикальной сборки. Потусовались бы с президентом Гарландом.

– Отсюда вид не хуже, – произнес Джейсон. – И даже лучше. Не придется позировать перед фотографами.

– Ни разу не встречалась с президентом, – заметила Диана.

Небо, разумеется, было темным, но по телевизору (мы включили его, чтобы слышать отсчет) говорили о барьере вокруг планеты, и Диана всматривалась в небо, словно могла волшебным образом разглядеть крышку, накрывшую весь мир.

– Зря они говорят про барьер, – сказал Джейсон, проследив за взглядом Дианы. – Ни в одном журнале его уже так не называют.

– Да ну? А как называют?

Джейс откашлялся и ответил:

– «Чужеродная мембрана».

– О нет! – Диана рассмеялась. – Это просто ужас! Так нельзя! Звучит как повод сходить к гинекологу.

– Да, но «барьер» – неверный термин. Скорее это пограничный слой. Вовсе не рубеж, ведь его не требуется преодолевать. Он действует избирательно, пропускает предметы во внешнюю Вселенную, придавая им ускорение. Это скорее осмос, а не ограда, сквозь которую нужно пробиваться. Эрго, мембрана.

– Я уже забыла, каково это, разговаривать с тобой, Джейс. Какие сюрреалистичные ты изрекаешь вещи.

– Тихо! – прикрикнул я на обоих. – Слушайте.

По телевизору дали трансляцию НАСА: в Центре управления полетами обезличенный голос вел обратный отсчет. Тридцать секунд. Двенадцать ракет стояли на своих площадках, заправленные и готовые к полету. Двенадцать одновременных запусков: одно не самое амбициозное космическое агентство как-то заявило, что подобное непрактично и в высшей степени небезопасно, но мы живем в отчаянные времена, а они требуют отчаянных решений.

– Почему им обязательно надо взлететь одновременно? – спросила Диана.

– Потому… – Джейсон замялся, а потом сказал: – Нет, погоди. Смотри.

Двадцать секунд. Десять. Джейс встал и облокотился на балконные перила. На гостиничных балконах было не протолкнуться. На пляже яблоку было негде упасть. Тысячи голов, тысячи объективов повернулись в одном направлении. По последующим оценкам, на мысе и вокруг него собралось почти два миллиона человек. Согласно полицейским рапортам, в ту ночь пропало более сотни бумажников. Произошло два убийства, пятнадцать покушений и одни преждевременные роды. (Девочка весом четыре фунта появилась на свет на деревянном столе с крестообразными подпорками в «Международном доме блинов» в Коко-Бич.)

Пять секунд. Телевизор в комнате умолк. Наступила полная тишина, если не считать жужжания фокусирующихся объективов и щелчков фотооборудования.

А затем океан залило огненным светом до самого горизонта.

По отдельности ни одна из этих ракет не произвела бы впечатления на местных жителей – даже в темноте, – но сейчас мы видели не один огненный столб, а пять, семь, десять, двенадцать. Стоящие в океане пусковые площадки на мгновение проявились во тьме, словно скелеты небоскребов, и тут же исчезли за лавиной испаряющейся океанской воды. Двенадцать колонн белого пламени – каждая в нескольких милях от остальных, но перспектива сжала расстояние – впились в небо и окрасили его ярко-фиолетовым. Толпа на пляже разразилась криками, и звуки эти смешались с грохотом твердотопливных ракет-носителей, набиравших высоту; с пульсацией, от которой сжималось сердце – в крайнем ужасе или исступленном восторге. Но мы приветствовали не только яркий спектакль: могу сказать вполне уверенно, что каждый из этих двух миллионов людей уже видел запуск ракеты хотя бы по телевизору; да, это множественное вознесение было величественным и громогласным, но в первую очередь мы приветствовали его намерение, его побуждающую идею. Мы не просто собирались водрузить на Марсе флажок земной жизни, мы бросали вызов самому Спину.

Ракеты поднимались все выше. (Взглянув сквозь балконную дверь на прямоугольный экран телевизора, я увидел, как похожие ракеты уходят в дневное облачное небо над Цзюцюанем, Свободным, Байконуром, Сичаном.) Жаркий свет на горизонте растекся в стороны и стал тускнеть, когда с океана вновь накатила ночь. Звук изжил себя в песке, бетоне и перегретой соленой воде. Мне казалось, что я чувствую, как вместе с волнами на берег наступает чад фейерверков, запах римских свечей, омерзительный и приятный одновременно.

Тысячи фотоаппаратов щелкали, словно умирающие сверчки. Пощелкали и затихли.

Восторги – в том или ином их проявлении – не стихали до самого рассвета.

С балкона мы вернулись в номер, задернули шторы, заслонившись ими от опустошающей темноты, и откупорили шампанское. По телевизору показывали новости из других стран. Если не считать французской задержки из-за непогоды, все запуски прошли успешно. Бактериальная армада устремилась к Марсу.

– Так почему все-таки надо было запустить их одновременно? – повторила свой вопрос Диана.

Джейсон долго и задумчиво смотрел на нее, а потом ответил:

– Потому что нам нужно, чтобы они прибыли в пункт назначения примерно в одно и то же время. А это не так просто, как кажется. Все ракеты должны более или менее одновременно преодолеть мембрану Спина, или же они выйдут в космос с промежутком в несколько лет, а то и веков. Для анаэробных грузов это не критично, но мы готовимся к моменту, когда без идеального тайминга будет не обойтись.

– Лет, а то и веков? Как это возможно?

– Такова природа Спина, Диана.

– Понимаю, но… веков?

Он развернул кресло так, чтобы сидеть к ней лицом, и нахмурился:

– Вот сейчас я пытаюсь осознать степень твоего невежества.

– Я просто спросила, Джейс.

– Будь добра, отсчитай секунду.

– Не поняла?..

– Посмотри на часы и отсчитай одну секунду. Нет, я сам это сделаю. Раз… – Он помолчал. – Вот секунда. Поняла?

– Джейсон…

– Потерпи минутку. Ты понимаешь, что такое коэффициент Спина?

– В общих чертах.

– В общих чертах? Этого недостаточно. Одна земная секунда равняется трем целым семнадцати сотым года по времени Спина. Имей это в виду. Если одна из наших ракет войдет в мембрану Спина лишь секундой позже остальных, она окажется на орбите три с лишним года спустя.

– Да, я не знаю точных цифр, но нельзя же…

– Это важные цифры, Диана. Допустим, наша флотилия вышла из мембраны вот только что, в этот самый момент, – оттопырив палец, он нарисовал в воздухе галочку, – сию секунду; раз – и эта секунда прошла. Для флотилии это три с лишним года. Секунду назад аппараты были на орбите Земли; теперь они уже доставили свои грузы на Марс. Теперь, Диана, это «теперь» в самом буквальном смысле, прямо сейчас. Это уже произошло. С этим покончено. Далее, подожди немного, пусть на твоих часах пройдет минута. Это примерно сто девяносто лет по часам Вселенной.

– Да, конечно, это много, но нельзя же перестроить планету за две сотни лет!

– Итак, с начала нашего эксперимента прошло уже двести лет Спина. Прямо сейчас, когда я говорю эти слова, все колонии бактерий, пережившие транспортировку, уже два века как плодятся на Марсе. Через час для них пройдет одиннадцать тысяч четыреста лет. Завтра в это же время марсианской бактериальной среде исполнится чуть меньше двухсот семидесяти четырех тысяч лет.

– Ладно, Джейс, я поняла.

– Через неделю в это же время – одна целая девять десятых миллиона лет.

– Ладно.

– Через месяц – восемь целых три десятых миллиона лет.

– Джейсон…

– Через год в это же самое время – сто миллионов лет.

– Да, но…

– На Земле период длительностью в сто миллионов лет примерно равен промежутку между выходом жизни на сушу и последним твоим днем рождения. Ста миллионов лет достаточно, чтобы эти микроорганизмы выкачали двуокись углерода из карбонатов в коре планеты, вычленили азот из нитратов, выпростали окислы из реголита и обогатили почву, умирая в огромных количествах. И весь этот высвобожденный цэ-о-два – парниковый газ. Атмосфера становится гуще и теплее. Через год от нынешнего момента мы пошлем еще одну армаду, но уже с аэробными организмами, и они начнут преобразовывать углекислый газ в свободный кислород. Еще через год – или как только нас устроят результаты спектрального анализа планеты – мы отправим туда травы, растения, другие сложные организмы, и когда экология Марса войдет в некое подобие гомеостаза, отправим людей. Понимаешь, что это значит?

– Давай рассказывай, – угрюмо буркнула Диана.

– Это значит, что не пройдет и пяти лет, как на Марсе расцветет человеческая цивилизация. Фермы, заводы, дороги, города…

– Все это можно описать одним греческим словом, Джейс.

– Экопоэз.

– Мне на ум пришло слово «хюбрис». Гордыня.

– Да, меня многое беспокоит, – улыбнулся он, – но меня не тревожит перспектива прогневить богов.

– А как насчет гипотетиков? Их ты тоже не боишься прогневить?

Услышав эти слова, он умолк. Откинулся на спинку кресла, отхлебнул из гостиничного бокала (шампанское уже слегка выдохлось).

– Я не боюсь их прогневить, – наконец ответил он. – Напротив. Боюсь, мы делаем именно то, чего они от нас хотят.

Но объяснять ничего не стал, и Диана охотно сменила тему разговора.

На следующий день я отвез ее в Орландо, чтобы посадить на самолет до Финикса. За последние несколько суток стало очевидно, что мы не будем обсуждать, упоминать или каким-то образом ссылаться на нашу физическую близость той ночью в Беркширах – накануне свадьбы Дианы и Саймона. Мы признавали существование этой темы, но лишь неуклюжими попытками ее обойти. Когда мы обнялись (самым целомудренным образом) на площадке перед коридором службы безопасности аэропорта, она сказала «я позвоню», и я знал, что она позвонит, – Диана редко давала обещания, но скрупулезно держала слово, – но и прекрасно понимал, сколько времени прошло с нашей последней встречи и сколько времени пройдет до следующей: нет, не времени Спина, но времени столь же бесплодного и разрушительного. В уголках рта и глаз у Дианы появились морщинки – примерно такие же, что я видел по утрам в зеркале.

Удивительно, думал я, с каким тщанием мы превратили себя в людей, плоховато знающих друг друга.

Весной и летом того года были и другие запуски: разведывательные аппараты проводили месяцы на высокой околоземной орбите и возвращались с визуальными и спектрографическими данными: калейдоскопом снимков марсианского экопоэза.

Первые результаты оказались неопределенными: скромное увеличение концентрации CO₂ в атмосфере (не исключено, что в результате солярного потепления). По любым разумным меркам Марс оставался холодным негостеприимным миром. Джейсон признал, что даже ГММО (генетически модифицированные марсианские организмы, составлявшие основной объем первоначального посева) могли оказаться недостаточно приспособлены к дневным уровням нефильтрованного ультрафиолета и бедному на оксиданты реголиту.

Но к середине лета мы увидели неопровержимые спектрографические доказательства биологической активности. Атмосфера сгустилась, в ней прибавилось водяного пара, метана, этана, озона; заметно (хоть и незначительно) выросла концентрация свободного азота.

К Рождеству эти перемены, пусть даже едва различимые, настолько опередили потенциальные результаты солярного потепления, что сомнений не осталось: Марс превратился в живую планету.

Пусковые платформы вновь подготовили к делу, а очередные грузы, состоявшие из специально выведенных микробиологических культур, упаковали для доставки. В том году целых два процента ВВП США пришлось на околоспиновые авиакосмические проекты – по большей части на марсианскую программу. Примерно такого же соотношения придерживались и в других развитых странах.

В феврале наступил рецидив. Однажды Джейсон проснулся и не сумел сфокусировать взгляд. Невролог скорректировал назначения, а в качестве временного решения порекомендовал пользоваться повязкой на один глаз. Джейсон быстро поправился, но почти неделю не мог работать.

Диана сдержала слово. Начала звонить мне минимум раз в месяц, а то и чаще, почти всегда поздно вечером, когда Саймон спал в другом углу их скромной квартиры. Они снимали несколько комнат над букинистическим магазином в Темпе – лучшее, что могли позволить себе на доход Дианы и случайные заработки Саймона в «Иорданском табернакле». В теплую погоду я слышал, как на заднем плане гудит испарительный охладитель; зимой, чтобы заглушить свой голос, Диана негромко включала радио.

Я пригласил ее приехать во Флориду к следующей серии запусков, но у Дианы, конечно же, не оказалось такой возможности: занята на работе, в выходные намечается ужин с друзьями из церкви, да и Саймон не поймет.

– У него духовный кризис. Не сказать, что серьезный, но тем не менее… Саймон пытается уложить в голове проблему Мессии.

– А что, есть такая – проблема Мессии?

– Зря ты не читаешь газет.

Пожалуй, Диана переоценивала освещенность религиозных дебатов в светской прессе. По крайней мере, во Флориде; на западе, должно быть, дела обстояли иначе.

– Сторонники движения НЦ верили во второе пришествие без Христа. Этим мы отличались от остальных.

Этим, подумал я, и склонностью к публичному обнажению.

– Ранние авторы, Ратель и Грингейдж, считали Спин прямым исполнением библейского пророчества. То есть само пророчество перестроилось, поменяло конфигурацию под влиянием исторических событий. В Великой скорби и даже в воплощенной Парусии больше не было необходимости. Все, что сказано в Послании к Фессалоникийцам, в Послании к Коринфянам, в Апокалипсисе, можно интерпретировать по-новому или вовсе сбросить со счетов, ибо Спин – истинное вмешательство Господа в дела человеческие, материальное чудо превыше священных текстов. Благодаря ему мы стали вольны создать рай на земле, и ответственность за хилиазм, за второе пришествие, вдруг возлегла на наши плечи.

– Не уверен, что понимаю.

Честно говоря, я перестал улавливать суть где-то в районе «воплощенной Парусии».

– Сейчас объясню. Короче, весь смысл в том, что наша скромная церковь – «Иорданский табернакль» – официально отказалась от догматов «Нового Царствия», хотя половину прихода составляют ветераны НЦ вроде нас с Саймоном. Начались споры о Великой скорби и о том, каким образом Спин соотносится с библейским пророчеством. Люди разделились на несколько лагерей: береанцы против прогрессивистов, ковенантеры против претеристов. Существует ли Антихрист, и если да, то где он? Когда случится Вознесение – перед Великой скорбью, во время или после нее? Такие вот проблемы. Ты скажешь, что это ерунда, но духовные ставки очень высоки. Люди, которые об этом спорят, – наши друзья, и мы за них очень переживаем.

– А ты на чьей стороне?

– Лично я?

Она выдержала паузу, и я снова услышал бормотание радио: голосом человека, недавно принявшего дозу валиума, диктор доносил полночные новости до страдающих от бессонницы. «Последняя информация о стрельбе в городе Меса», с Парусией или без.

– Я бы сказала, у меня противоречивые чувства. Сама не знаю, во что верю. Иногда скучаю по былому, когда мы уверенно шагали по жизни и строили рай на земле. Такое ощущение…

Она снова помолчала. За монотонным бубнежом радиоприемника послышался другой голос: «Диана? Ты не спишь?»

Саймон заступил в дозор. Пора закругляться – и с нашим телефонным свиданием, и с ее запретным безбожием.

– Прости, – шепнула Диана. – Скоро снова позвоню.

И повесила трубку, прежде чем я успел попрощаться.

Вторая серия посевных запусков прошла столь же безупречно, как и первая. Репортеры вновь нахлынули на мыс Канаверал; я же наблюдал за происходящим в актовом зале «Перигелия», где цифровой проектор выводил на экран внушительных размеров картинку: залп ракет при свете дня; цапли, взмывшие в небо над Меррит-Айлендом, словно яркие конфетти.

Затем новое лето ожиданий. Европейское космическое агентство отправило на орбиту сотни телескопов и интерферометров нового поколения. Полученные с них данные оказались еще более многообещающими, чем в прошлом году. К сентябрю на стенах всех кабинетов «Перигелия» появилось множество детализированных фотографий – свидетельств нашего успеха. Один цветокомпозитный коллаж (марсианский вулкан Олимп, покрытый то ли инеем, то ли льдом, изрывают свежие дренажные каналы; по долинам Маринера растекается туманная река, по Солис Лакус змеятся зеленые капилляры) я вставил в рамочку и повесил в приемной лазарета. Южные нагорья региона Терра Сиренум по-прежнему оставались пустынны, но метеоритные кратеры почти полностью разрушились под влиянием более влажного и ветреного климата.

В зависимости от колебаний популяции аэробных организмов доля кислорода в атмосфере то возрастала, то уменьшалась, но к декабрю вышла на стабильные двадцать миллибар. В хаотической смеси парниковых газов, в нестабильном круговороте воды и нестандартных биогеохимических петлях обратной связи Марс искал и находил свой собственный гомеостаз.

Череда успехов принесла Джейсону немалую пользу; болезнь его ушла в стойкую ремиссию, он увлеченно работал, и плотный график стал для него лучшим лекарством. Если что-то и омрачало его жизнь, так это переход в статус культового гения «Фонда перигелия» или по меньшей мере звезды нашей научной группы и олицетворения трансформации Марса. За этим, разумеется, стоял не Джейсон, а И Ди: он понимал, что публике необходимо видеть человеческое лицо, предпочтительно молодое, умное, но не заумное, и поэтому ставил Джейсона перед камерами еще с тех пор, когда «Перигелий» был лоббистской группой авиакосмической промышленности. Джейсон смирился с отцовской волей (весьма фотогеничный, он к тому же обладал даром терпеливо раскладывать по полочкам суть любого дела), но терпеть не мог сниматься и предпочитал выйти из комнаты, когда его показывали по телевизору.

То был год первых беспилотных запусков ЯЭДУ. За ними Джейс следил с особенным вниманием. Именно этим аппаратам предстояло доставить людей на Марс. В отличие от сравнительно простых посевных устройств, ковчеги ЯЭДУ представляли собой технологическую новинку. Аббревиатура расшифровывалась как «ядерная электродвигательная установка»: миниатюрные ядерные реакторы для питания ионных двигателей – гораздо мощнее тех, что стояли в посевных устройствах. Достаточно мощные, чтобы доставить на место крупные грузы. Но чтобы вывести этих левиафанов на орбиту, требовались носители огромных размеров; таких ракет НАСА еще не запускало. Джейс называл их «впечатляющими творениями инженерного искусства», и не в последнюю очередь они впечатляли своей стоимостью. От такого ценника даже в покладистом конгрессе зазвучали решительные протесты. Благодаря череде крупных успехов этот вопрос замяли, хотя Джейсон волновался, что одна-единственная заметная неудача может склонить чашу весов не в нашу пользу.

Вскоре после новогодних праздников испытательный аппарат ЯЭДУ не вернул на Землю пакет проверочных данных. Предположительно, устройство вышло из строя на орбите. На Капитолийском холме загремели гневные речи; виноватых взялась назначать группировка финансовых ультраконсерваторов (из штатов, не вносящих ощутимого вклада в авиакосмическую промышленность), но друзья И Ди в конгрессе задавили протест на корню. Прошла неделя, и новый запуск – на сей раз успешный – положил конец всем разногласиям. Однако, сказал Джейсон, мы едва уклонились от пули.

Диана следила за полемикой, но считала ее пустяковой.

– Надо бы Джейсу волноваться о том, – говорила она, – что творится в мире из-за всей этой марсианской темы. Пока что пресса настроена благожелательно. Все полны энтузиазма, все хотят удостовериться… как бы выразиться… в могуществе рода человеческого. Но рано или поздно эйфория иссякнет и до людей дойдет, в чем природа Спина.

– Это плохо?

– Если марсианский проект провалится или не оправдает ожиданий – конечно, плохо. И не только потому, что люди окажутся разочарованы. Они увидят перерождение целой планеты, и у них появится критерий для измерения масштабов Спина. То есть всей ее безумной мощи. Спин – это не абстрактный феномен. Благодаря вам, ребята, мы заглянули в глаза чудовищу. Да, вы молодцы, но, провалив проект, вы украдете у людей их мужество, и все станет только хуже, ибо люди уже воочию видели этого монстра. Стоит потерпеть неудачу, и вам не поздоровится, Тайлер, потому что все перепугаются так, как никогда в жизни.

Я процитировал стишок Хаусмана, который она когда-то мне читала: «А младенец знать не знал, что его медведь сожрал».

– Младенец начинает что-то подозревать, – сказала Диана. – Быть может, это и есть Великая скорбь.

Быть может. Порой ночью, когда не шел сон, я размышлял о гипотетиках: кто они, что они такое? Нам известен был один лишь очевидный факт: гипотетики не только сумели окружить Землю этой… чужеродной мембраной, они существовали где-то во Вселенной – владели нами, регулировали жизнь нашей планеты, ход нашего времени – почти два миллиарда лет.

Ни одно существо, хотя бы отдаленно напоминающее человека, не способно проявлять такое терпение.

Невролог Джейсона сбросил мне ссылку на доклад, опубликованный той зимой в «Журнале Американской медицинской ассоциации». Исследователи из Корнеллского университета выявили генетический маркер лекарственно-устойчивого рассеянного склероза. Невролог – жизнерадостный флоридский толстяк по имени Давид Мальмштейн – проанализировал ДНК Джейсона и выявил в ней подозрительную последовательность. Я спросил, что это значит.

– Это значит, что у нас есть возможность подобрать для него чуть более специфическое лечение. И еще это значит, что мы не сумеем обеспечить ему длительную ремиссию – ту, на которую может рассчитывать типичный пациент с диагнозом «рассеянный склероз».

– По-моему, его ремиссия длится без малого год. Разве это не долгий срок?

– Болезнь под контролем, только и всего. Атипичный рассеянный склероз горит себе дальше, словно огонь в угольном пласте. Настанет момент, когда мы не сможем компенсировать симптомы.

– Точка невозврата.

– Можно и так сказать.

– И до каких пор он будет сходить за нормального?

– Знаете… – Мальмштейн помолчал. – Джейсон задал мне в точности такой же вопрос.

– И что вы ему сказали?

– Что я не гадалка. Что АРС – это болезнь без четко очерченной этиологии. Что у человеческого тела свой собственный календарь.

– Предположу, что ему не понравился ваш ответ.

– Джейсон весьма красноречиво выражал свое недовольство. Но это правда. Он может гулять без симптомов еще лет десять. А может оказаться в инвалидном кресле уже к концу этой недели.

– Вы и ему это сказали? В тех же выражениях?

– Нет, помягче. И с воодушевлением. Не хочу отнимать у него надежду. Настрой у Джейсона боевой, а это едва ли не самое главное. Положа руку на сердце, скажу, что на короткой дистанции все у него будет неплохо – два года, пять или даже больше. Что случится дальше, угадать невозможно. Жаль, но другого прогноза у меня нет.

Я не рассказал Джейсону о нашей с Мальмштейном беседе, но заметил, что в последующие недели он трудился с удвоенным рвением, одерживая все новые и новые победы над временем и бренностью бытия – бытия не планеты, но своего собственного.

Темпы работ (не говоря уже об их стоимости) росли не по дням, а по часам. В марте прошла последняя волна посевных запусков – именно тогда на Марс отправились настоящие семена. С тех пор как мы с Джейсом и Дианой наблюдали за стартом дюжины таких же ракет к еще бесплодной планете, прошло всего два года.

Спин подарил нам необходимый рычаг для длительного экопоэза; теперь же, когда мы отправили на Марс семена сложных растений, главным залогом успеха стал точный расчет времени. Если затянуть с ожиданием, эволюция на Марсе выйдет из-под контроля: за миллион лет хаотичного развития съедобные злаки могут измениться до неузнаваемости, утратить вкусовые качества или даже стать ядовитыми. Так что спутники наблюдения следовало послать на орбиту уже через несколько недель после семенной армады. Если разведка даст положительные результаты, к Марсу немедленно устремятся ковчеги ЯЭДУ с людьми на борту.

В ночь после запуска АРУ я получил очередной полночный звонок от Дианы. (Информацию со спутников сняли пару часов назад, но данные еще не доехали до аналитического отдела Лаборатории ракетных двигателей в Пасадене.) Голос у Дианы был напряженный; я спросил, в чем дело, и она призналась, что ее отправили в неоплачиваемый отпуск – по меньшей мере до июня – и у них с Саймоном возникли проблемы с оплатой квартиры. Обратиться за помощью к отцу Диана не могла, а общаться с Кэрол было невыносимо. Диана набиралась храбрости для разговора с Джейсом, но перспектива подобного унижения отнюдь ее не радовала.

– О какой сумме речь?

– Тайлер, я вовсе не…

– Знаю. Ты меня и не просишь, я сам предлагаю.

– Ну… в этом месяце даже пять сотен стали бы для нас большим подспорьем.

– Что, иссякло ершиковое наследство?

– Исчерпался счет Саймона. У семьи деньги есть, но родственники с ним не разговаривают.

– Он не будет против, если я пошлю тебе чек?

– Это ему не понравится. Я думала сказать, что получила деньги по какой-то завалявшейся страховке или типа того. Думаю, такая ложь за грех не считается. Вернее, надеюсь.

– Вы живете там же, на Кольер-стрит?

По этому адресу я каждый год благовоспитанно отправлял рождественскую открытку и получал в ответ карточку с безликими заснеженными пейзажами и подписью «От Саймона и Дианы Таунсендов. Господи, благослови!»

– Да. – Помолчав, она добавила: – Спасибо, Тайлер. Большое тебе спасибо. Сам понимаешь, как это унизительно.

– Для многих наступили непростые времена.

– Ну а у тебя как? Нормально?

– Угу, у меня все нормально.

Я отправил ей шесть чеков, все датированные пятнадцатым числом соответствующего месяца, чтобы хватило на полгода, не до конца понимая, как эти деньги скажутся на нашей дружбе – скрепят ее или разрушат – и есть ли мне до этого дело.

По данным со спутников, на Марсе все еще было суше, чем на Земле, но там уже появились озера, и планета походила на медный диск, инкрустированный полированной бирюзой. В атмосфере неспешно кружились полосы облаков, а грозы проливали воду на наветренные склоны древних вулканов, питая речные бассейны и заиленные дельты – зеленые, словно лужайки загородных резиденций.

Заправленные топливом, огромные ракеты-носители покоились на пусковых платформах; на космодромах и стартовых площадках всего мира восемь сотен человеческих существ поднялись по ступеням платформ и закрылись в каютах размером с кладовые, готовые отправиться навстречу судьбе – какой угодно, только не предопределенной. В ковчегах ЯЭДУ, пристроенных к верхушкам ракет, находились (в дополнение к астронавтам) эмбрионы овец, коров, лошадей, свиней и коз – все в стальных матках, откуда их (при удачном стечении обстоятельств) получится извлечь; семена десяти тысяч растений; личинки пчел и прочих полезных насекомых; десятки других биологических грузов (совсем не факт, что способных пережить тяготы путешествия и последующего перерождения); сжатые архивы важнейших человеческих знаний, как цифровые (со средствами для их чтения), так и убористо напечатанные на бумаге; детали и запасы сырья для возведения простых убежищ, солнечных электрогенераторов, теплиц, очистителей воды и примитивных полевых госпиталей. В самом лучшем случае все экспедиционные аппараты приземлятся приблизительно на одни и те же экваториальные низины в течение нескольких лет (смотря когда пройдут через мембрану). При наихудшем раскладе даже один-единственный корабль, случись ему прибыть на планету в относительной целости, мог обеспечить экипаж всем необходимым на период акклиматизации.

Итак, я снова в актовом зале «Перигелия» – вместе с теми, кто не отправился на побережье, чтобы узреть запуск вживую. Сижу впереди, рядом с Джейсоном.

Вытянув шеи, мы следили за трансляцией НАСА: разглядывали живописный общий план прибрежных пусковых платформ, стальных островов, связанных друг с другом громадными огороженными мостами, где десять здоровенных «Прометеев» купались в лучах прожекторов. (Так назывались ракеты, выпущенные компаниями «Боинг» или «Локхид Мартин»; Россия, Китай и Евросоюз использовали ту же модель, но поименовали и выкрасили ракеты по-своему.) На фоне голубого Атлантического океана они походили на побеленные заборные столбы. Мы многим пожертвовали ради этого момента: налогами и финансами, береговыми линиями и коралловыми рифами, карьерами и жизнями. (На подножии каждой пусковой площадки близ мыса Канаверал имелась табличка с выгравированными именами пятнадцати строителей, погибших во время сборочных работ.) На последней минуте обратного отчета Джейсон громко затопал ногой. Я задумался, не симптом ли это, но Джейс перехватил мой взгляд и шепнул мне на ухо:

– Просто нервничаю. А ты разве не нервничаешь?

Проблемы у нас уже имелись. По всей планете для сегодняшнего синхронного запуска собрали и подготовили восемьдесят таких ракет-носителей, но модель была новая и не до конца отлаженная. Четыре ракеты дисквалифицировали перед стартом из-за технических неполадок. Для трех задержали отсчет (хотя предполагалось, что во всем мире запуски пройдут одновременно) по самым банальным причинам: проблемы с топливопроводами, глюки программного обеспечения. Все эти неизбежные трудности учли еще на этапе планирования, но они все равно казались нам зловещими.

Слишком многое должно случиться за весьма короткий отрезок времени. Сегодня мы трансплантировали не биологию, а историю человечества – ту, что (по словам Джейса) полыхала жарким огнем в сравнении с едва тлеющей эволюцией. (Когда мы были гораздо моложе, уже после старта Спина, но еще до того, как в Казенном доме остались только старшие Лоутоны, Джейс, бывало, объяснял эту мысль на наглядном примере. «Растопырь руки, – говорил он, – правую вправо, левую влево», и когда собеседник принимал крестообразный вид, Джейсон продолжал: «Линия от указательного пальца левой руки до указательного пальца правой руки – та, что проходит через сердце, – это история Земли. А знаешь, где история человечества? История человечества – это ноготь на правом указательном пальце. Даже не весь ноготь. Только его белый краешек. Тот, что ты срезаешь, когда он отрастает. Это укрощение огня, изобретение письменности, Галилей, Ньютон, высадка на Луну, теракт одиннадцатого сентября, прошлая неделя и сегодняшнее утро. По сравнению с эволюцией мы младенцы. По сравнению с геологией нас, считай, и вовсе нет».)

Голос диктора НАСА объявил «Зажигание!», и Джейсон с шипением втянул воздух сквозь стиснутые зубы, отвернулся от экрана, но продолжал искоса смотреть, как девять из десяти ракет – труб, полных взрывоопасным горючим, труб выше Эмпайр-стейт-билдинг – подорвались к небу вопреки всем законам логики, инерции и гравитации, сжигая тонны топлива, чтобы преодолеть первые несколько дюймов своего пути, и испаряя морскую воду, чтобы нейтрализовать звуковую волну, способную расколоть их на куски. Затем, словно выстроив лестницы из дыма и пара, ракеты принялись взбираться по ним, скорость их сделалась наглядной, а созданные ими буйные облака украшал пламенеющий плюмаж. Вверх – и до свидания, как при любом успешном запуске, стремительном и ярком, будто сон: вверх – и до свидания.

Последняя ракета, задержавшись из-за неисправного сенсора, стартовала десятью минутами позже. Она прибудет на Марс с опозданием в тысячу лет, но на этапе планирования такую задержку учли – и даже решили, что она может пойти на пользу. Такая задержка станет новой инъекцией земных технологий и ноу-хау, когда бумажные книги и цифровые устройства для чтения, привезенные первыми колонистами, давно уже обратятся в пыль.

Через несколько секунд на экране появилась картинка из Французской Гвианы, где близ Куру находился старинный, но весьма разросшийся «Сантр насьональ д’этюд спасьяль», Национальный центр космических исследований. Одна из ракет-носителей, собранная на заводе фирмы «Аэроспасьяль», воспарила на сотню футов, утратила тягу, рухнула на пусковую платформу и растворилась в огненном грибе взрыва.

Погибли двенадцать человек (десять на борту ковчега ЯЭДУ и двое на земле), но это была единственная явная трагедия во всей серии запусков. Пожалуй, можно было считать, что в общем и целом нам сопутствовала удача.

На этом торжественный день не закончился. К полуночи – и это, по моему мнению, был самый явный индикатор гротескной несоразмерности земного времени и времени Спина – человеческая цивилизация на Марсе или потерпела полный провал, или развивалась уже почти сто тысяч лет.

Грубо говоря, это период между появлением homo sapiens и вчерашним вечером.

Он миновал, пока я возвращался из «Перигелия» в свой съемный домик. Более чем вероятно, что, пока я стоял на светофоре, Марс видел взлеты и падения целых династий. Я задумался обо всех этих жизнях, реальнейших человеческих жизнях, каждая из которых заканчивалась быстрее, чем проходила минута на моих часах, и мне стало дурно. Спин-вертиго, как на карусели. Или что-то посерьезнее.

Той ночью запустили шесть разведывательных спутников, запрограммированных высматривать на Марсе признаки жизни. Еще до рассвета данные вернулись на Землю и попали в руки специалистов.

Я увидел результаты до того, как они стали достоянием общественности.

После запуска «Прометеев» прошло семь дней. Джейсон позвонил в лазарет и записался на половину одиннадцатого – при условии, что к тому времени Лаборатория реактивных двигателей поделится с ним новостями. Запись он не отменил, но явился с опозданием на час; в руке у него был вощеный конверт, и Джейсону явно не терпелось обсудить что-то помимо схемы лечения. Я поспешно проводил его в смотровую.

– Даже не знаю, что сказать прессе, – заговорил Джейс. – Только что был на видеосвязи с директором Европейского космического агентства и шайкой китайских бюрократов. Мы пытались набросать черновик совместного заявления для глав государств, но если русских все устраивает, китайцы тут же накладывают вето, и наоборот.

– Заявления о чем, Джейс?

– О данных со спутника.

– Результаты уже у тебя?

На самом деле давно пора. ЛРД обычно передавала нам фотографии раньше, чем остальным. Но по фразе Джейсона я понял: кто-то не хотел делиться информацией. Это значило, что спутники принесли неожиданный улов. Возможно, дурные вести.

– Смотри, – сказал Джейсон.

Он открыл вощеный конверт и достал два снимка, сделанных с телескопа: вверху одно фото, под ним другое. На обоих кадрах был Марс, сфотографированный с околоземной орбиты после запуска «Прометеев».

Я взглянул на верхний снимок, и сердце екнуло. Кадр был менее четкий, чем тот, что висел у меня в приемной, поскольку на этом фото планета находилась значительно дальше от Земли; тем не менее терпимая резкость картинки свидетельствовала об искушенности современных средств фотосъемки. Поначалу я не заметил большой разницы со снимком в приемной, разве что различил довольно много зеленых пятен – то есть трансплантированная экология была по-прежнему цела и активно развивалась.

– Присмотрись.

Джейсон провел пальцем по синусоиде речной низины. Здесь у зеленых пятен имелись четкие ровные границы. Чем старательнее я присматривался, тем сильнее это бросалось в глаза.

– Сельское хозяйство, – пояснил Джейс.

Я задумался о значении этих слов, и у меня перехватило дыхание. Я думал: «Теперь в Солнечной системе две обитаемые планеты». Не гипотетически, а на самом деле. В этих низинах, в этих марсианских низинах живут люди.

Мне хотелось вечно смотреть на снимок, но Джейс убрал первую распечатку в конверт. И я увидел вторую.

– Другое фото, – объявил Джейс. – Спутник сделал его через двадцать четыре часа.

– Не понимаю…

– Тот же спутник, та же камера. У нас есть параллельные снимки, и мы готовы подтвердить результат. Сперва решили, что система формирования изображения вышла из строя, но потом подкрутили контрастность и сумели различить кое-какой звездный свет.

Что было на снимке? Ровным счетом ничего. Несколько звезд, а в центре – жирная пустота в форме диска. Отсутствие чего бы то ни было.

– Что это?

– Мембрана, – ответил Джейсон. – Вид снаружи. Теперь у Марса свой Спин.

Мы двигались прочь от Паданга, вглубь страны (я радовался хотя бы тому, что сумел вычислить направление), то в гору, то по гладким, как шелк, дорогам, то по ухабам и колдобинам. Наконец такси остановилось у какого-то сооружения. В темноте здание походило на бетонный бункер, но – судя по красному полумесяцу, намалеванному под сияющей вольфрамовой лампочкой, – было чем-то вроде больницы. Увидев, куда мы заехали, водитель совсем огорчился (еще одно свидетельство, что я не пьян, а болен), но Диана снова сунула ему денег и отправила восвояси если не счастливого, то хотя бы умиротворенного.

Я еле держался на ногах, поэтому оперся на Диану, храбро принявшую мой вес. Мы встали во влажной ночи на пустой дороге, под луной, которая пробивалась из-за разлохмаченных облаков. Впереди была больница, через дорогу – бензоколонка, и больше ничего, кроме леса и ровных пространств, похожих на окультуренные поля. Поначалу местность выглядела совершенно безлюдной, но тут дверь со скрежетом распахнулась, и к нам выбежала невысокая полная женщина в длинной юбке и белой шапочке.

– Ибу Диана! – сказала она взволнованно, но негромко, словно опасалась, что ее услышат в столь неурочный час. – Добро пожаловать!

– Ибу Ина, – уважительно кивнула Диана.

– А это, должно быть…

– Пак Тайлер Дюпре. Я вам о нем рассказывала.

– Так болен, что не может говорить?

– Так болен, что не может сказать ничего вразумительного.

– Тогда скорее ведите его внутрь.

Диана поддерживала меня слева, а женщина по имени ибу Ина подхватила под правую руку. Она была немолода, но на удивление сильна. Жидкие волосы под белой шапочкой подернулись сединой. От женщины пахло корицей. Судя по ее наморщенному носу, от меня пахло значительно хуже.

Мы шагнули внутрь, миновали пустую приемную, обставленную ротанговой мебелью и дешевыми металлическими стульями, и оказались в относительно приличной смотровой, где Диана помогла мне улечься на кушетку с мягкой обивкой, а Ина сказала: «Ну что ж, поглядим, чем ему можно помочь». Тут я понял, что оказался в безопасности, и позволил себе лишиться чувств.

Меня разбудил призыв к молитве с далекого минарета. И запах свежесваренного кофе.

Обнаженный, я лежал на соломенном тюфяке в бетонной коробке с единственным окном, пропускавшим в комнатенку бледные предрассветные сумерки. Других источников света здесь не было. Я увидел дверной проем, прикрытый бамбуковой занавеской. В соседнем помещении энергично звенели посудой.

Мои вещи выстирали и сложили рядом с тюфяком. У меня случился перерыв между приступами лихорадки (я уже хорошо умел распознавать эти крошечные оазисы доброго здравия), и мне хватило сил, чтобы одеться.

Балансируя на одной ноге, другой я пытался попасть в штанину, и тут из-за занавески выглянула ибу Ина:

– Вам так полегчало, что вы даже встали?!

Ненадолго. Полуодетый, я рухнул обратно на тюфяк. Ина вошла в комнату с плошкой белого риса, ложкой и эмалированной жестяной кружкой. Приблизилась ко мне, встала на колени и кивнула на деревянный поднос: не желаете ли угоститься?

Оказалось, что желаю. Впервые за много дней мне хотелось есть. Наверное, это хорошо. Штаны сделались мне до смешного велики, а ребра непристойно торчали.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– Нас познакомили вчера ночью. – Она передала мне плошку. – Помните? Прошу извинить за невзрачность вашего временного пристанища. Эта комната предлагает укрытие, а не комфорт.

Ей, пожалуй, было лет пятьдесят-шестьдесят. Круглое морщинистое лицо, словно луна, затянутая в коричневую кожу; схожесть с яблочной куклой подчеркивали черное платье и белая шапочка. Если бы в Западной Суматре обосновались амиши, ибу Ина вполне сошла бы у них за свою. У нее был мелодичный индонезийский акцент, но произношение аккуратное, почти безукоризненное.

– Вы очень хорошо говорите по-английски, – заметил я, ибо знакомство наше было кратким и другие комплименты не шли мне в голову.

– Спасибо. Я училась в Кембридже.

– Изучали язык?

– Медицину.

Рис был безвкусный, но мне понравился. Я прилежно доел все до последней крупинки.

– Позже вы, наверное, не откажетесь от добавки? – предположила ибу Ина.

– Да, спасибо.

«Ибу» на языке минангкабау – вежливое обращение к женщине. (Мужской аналог – слово «пак».) То есть Ина была врачом-минангкабау, и мы находились в горном районе Суматры – возможно, в пределах видимости вулкана Мерапи. Все свои познания о народе Ины я почерпнул из путеводителя по Суматре. Я прочел его во время перелета из Сингапура: численность минангкабау превышает пять миллионов человек; они живут в горных деревнях и городах; заведуют лучшими ресторанами Паданга (не всеми, но многими); славятся матриархальной культурой и деловой хваткой, исповедуют помесь ислама с традиционными обычаями адата.

Но этой информации было маловато, чтобы понять, что я поделываю в подсобке больницы врача-минангкабау. Поэтому я спросил:

– Диана еще не проснулась? Просто я не понимаю…

– Ибу Диана села в автобус и уехала обратно в Паданг. Прошу прощения. Здесь, однако, вам ничего не грозит.

– Хотелось бы надеяться, что ей тоже ничего не грозит.

– Ей, конечно, было бы безопаснее здесь, а не в городе. Но в таком случае вы не смогли бы покинуть Индонезию.

– Что же свело вас с Дианой?

– Исключительно везение! – усмехнулась Ина. – Вернее, не исключительно, а в основном. Диана вела переговоры по контракту с Джалой, моим бывшим мужем. Он, помимо прочего, занимается импортом и экспортом. Ему стало очевидно, что «новые реформази» слишком уж интересуются Дианой. Несколько дней в месяц я работаю в государственной больнице в Паданге. Я была в восторге, когда Джала познакомил меня с Дианой, хотя он всего лишь искал временное убежище для потенциального клиента. Знакомство с сестрой пака Джейсона Лоутона – такое волнующее событие!

Эти слова удивили меня не на шутку.

– Вы слышали о Джейсоне?

– Да, именно что слышала. В отличие от вас, я так и не удостоилась чести беседовать с ним. О, давным-давно, когда Спин только набирал обороты, я не пропускала ни единой новости о Джейсоне Лоутоне. А вы были его личным врачом! И теперь вы здесь, в подсобке моей клиники!

– Не уверен, что Диане следовало об этом рассказывать.

Я был уверен, что не следовало. Единственным нашим щитом была анонимность; теперь же ее скомпрометировали.

– Конечно, было бы правильнее не упоминать его имени, – плечи ибу Ины опали, – но в Паданге иностранцы, нажившие неприятности с законом, – обычное дело. Как говорится, пятачок за пучок. Или пруд пруди. А иностранцы с юридическими и медицинскими неприятностями – самые проблематичные. Должно быть, Диана узнала, что мы с Джалой – большие поклонники Джейсона Лоутона, и сослалась на его имя лишь по отчаянной необходимости. И я поверила ей, только посмотрев фотографии в интернете. Думаю, главный недостаток положения знаменитости – вездесущие фотоаппараты. Так или иначе, я нашла фотографию семейства Лоутонов, сделанную в самом начале Спина, и узнала Диану: стало быть, она говорила правду! И не обманула, когда рассказывала о больном друге. Вы были терапевтом Джейсона Лоутона и того, другого, еще более знаменитого…

– Да.

– Черного морщинистого человечка.

– Да.

– Он еще привез на Землю лекарство, от которого вы сделались таким больным.

– И от которого я стану здоровее прежнего. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Так же как Диана. По ее словам, это лекарство спасло ее от смерти. Все это так интересно! Неужели и правда существует зрелость после зрелости? Как вы себя чувствуете?

– Честно говоря, бывало и получше.

– Но процесс еще не завершен?

– Нет, процесс не завершен.

– В таком случае вам следует отдохнуть. Быть может, вам что-нибудь нужно?

– У меня были записные книжки, бумага…

– Они в чемодане, вместе с остальным вашим багажом. Я принесу. Выходит, вы не только врач, но и писатель?

– Это временно. Мне необходимо переносить кое-какие воспоминания на бумагу.

– Быть может, когда вам станет лучше, вы поделитесь со мной некоторыми воспоминаниями?

– Быть может. Почту за честь.

– Прежде всего, – она поднялась с колен, – о черном морщинистом человечке. О человеке с Марса.

Следующие пару дней я почти все время спал и, очнувшись, с изумлением считал прошедшие часы. Ночь для меня наступала внезапно, а утро – неожиданно; я по возможности контролировал время по призывам к молитве, по шуму автомобилей, по подношениям ибу Ины (рис, яйца под соусом карри) и периодическим омовениям с помощью губки. Мы беседовали, но разговоры не задерживались у меня в памяти, как песок не задерживается в решете. По выражению ее лица я понимал, что временами повторяюсь или забываю ее слова. То свет, то тьма, то свет, то тьма, а потом вдруг Диана: стоит на коленях у тюфяка, рядом с ней стоит Ина, и обе хмуро посматривают на меня.

– Он проснулся, – сказала ибу Ина. – Прошу меня извинить. Побудьте наедине.

И рядом осталась только Диана.

На ней была белая блузка, белая косынка поверх темных волос, свободные голубые брюки. Она могла бы сойти за секуляризованную любительницу торговых центров в даунтауне Паданга, хотя… не с ее ростом. И не с ее цветом кожи.

– Тайлер, – глаза у нее были огромные и синие-синие, – ты не забываешь пить воду?

– Что, так плохо выгляжу?

– Нелегко тебе…

Она погладила меня по лбу.

– Я и не ожидал, что процедура пройдет безболезненно.

– Еще пара недель, и все закончится. А до тех пор…

Я все понимал без объяснений. Препарат работал все глубже, прошивая нервные и мышечные ткани.

– Тут тебе самое место. Здесь есть спазмолитики, приличные анальгетики. Ина понимает, что с тобой творится. – Она грустно улыбнулась. – Однако… все идет не совсем так, как мы планировали.

Мы планировали сохранять анонимность. Считалось, что любой порт Дуги – безопасное место для американца с деньгами. В таких городах можно затеряться. Мы остановились в Паданге не только из-за удобства (Суматра – ближайшая к Дуге суша), но также из-за того, что стремительный экономический рост и недавно возникшие разногласия с правительством «новых реформази» в Джакарте ввергли город в анархию. Предполагалось, что я переболею, пока будет действовать препарат, в какой-нибудь неприметной гостинице, а когда все закончится – когда мой организм перестроится, – мы купим билеты в те земли, где до нас не дотянутся никакие злоумышленники. Вот как все должно было случиться.

Но мы не учли, что администрация президента Чайкина настроена весьма мстительно и полна решимости учинить над нами показательную расправу – за секреты, которые мы хранили, и за секреты, которые уже обнародовали.

– Я слегка примелькалась не там, где надо, – сказала Диана. – Связалась с двумя группами рантау, но обе сделки рассыпались: люди вдруг перестали со мной общаться, и стало очевидно, что мы привлекаем лишнее внимание. У сотрудников консульства, у «новых реформази», у местной полиции – у всех есть наше описание. Не сказать, что самое точное, но довольно близкое.

– Потому-то ты и рассказала этим людям, кто мы такие?

– Нельзя было не рассказать. Они уже что-то заподозрили. Вернее, не они, а Джала, бывший муж ибу Ины. Джала ушлый малый. У него относительно респектабельная грузовая компания. Почти все партии цемента и пальмового масла, проходящие через Телук-Баюр, какое-то время хранятся на одном из его складов. Бизнес под названием «рантау гаданг» приносит меньше денег, но эти доходы не облагаются налогом; к тому же корабли, переправляющие эмигрантов, возвращаются не порожняком. На черном рынке Джала приторговывает коровами и козами.

– По-моему, такой человек с радостью продаст нас «новым реформази».

– Но мы лучше платим. И с нами меньше юридических трудностей – пока нас не поймали.

– Ина все это одобряет?

– Что именно? Рантау гаданг? Трое ее детей – двое сыновей и дочь – перебрались в новый мир. Одобряет ли она мой уговор с Джалой? Ина считает, что Джала заслуживает доверия. Более или менее. Если он продается, то с потрохами. Одобряет ли нас? Ина думает, что мы без пяти минут святые.

– Из-за Вона Нго Вена?

– В основном.

– Повезло, что ты ее нашла.

– Не сказала бы, что дело только в везении.

– И все же нам нужно отчаливать. Как можно быстрее.

– Как только поправишься. У Джалы готов корабль. «Кейптаун Мару». Вот почему я разрываюсь между этой деревней и Падангом. Есть и другие люди, которым нужно заплатить.

Из иностранцев с деньгами мы стремительно преображались в иностранцев, у которых когда-то водились деньги.

– И все равно, – сказал я, – жаль…

– О чем ты жалеешь?

Она апатично водила пальцем по моему лбу – то вверх, то вниз.

– О том, что приходится спать одному.

Издав короткий смешок, она положила ладонь мне на грудь. На чахлые ребра, уродливую, как шкура аллигатора, кожу. Вряд ли такое зрелище способно послужить приглашением к интимной близости.

– Жарковато для обнимашек, – заметила Диана.

– Жарковато?

Совсем недавно меня бил озноб.

– Бедный Тайлер.

Я хотел напомнить, чтобы она была осторожна. Но закрыл глаза, а когда открыл, она снова исчезла.

Близилось неизбежное ухудшение, но последние несколько дней я в общем и целом чувствовал себя значительно лучше: по словам Дианы, это был эпицентр урагана. Марсианский препарат заключил с моим организмом временное перемирие, и обе стороны набирались сил перед финальной битвой. Я старался использовать эту передышку себе во благо.

Съедал все, что предлагала Ина; время от времени прогуливался по комнате, чтобы к костлявым ногам вернулись хоть какие-то силы. Будь я покрепче, эта бетонная коробка (где Ина держала запасы лекарств, пока к больнице не пристроили более надежное хранилище с крепким замком и сигнализацией) казалась бы мне тюремной камерой, но в нынешних обстоятельствах здесь было даже уютно. В углу я сложил наши пластмассовые чемоданы и пользовался ими вместо стола: усаживался перед ними на тростниковую циновку и делал записи под клинышком солнечного света из окна под потолком.

Кроме света, в этом окне время от времени появлялась физиономия местного школьника: пару раз я замечал, что он внимательно меня разглядывает. Рассказал о нем ибу Ине, та кивнула, исчезла на несколько минут и вернулась. Парнишка следовал за ней.

– Это Ен.

Ина в буквальном смысле втащила его в комнату и поставила передо мной.

– Ему десять лет. Он очень смышленый мальчик. Хочет стать врачом, когда вырастет. И еще он сын моего племянника. К несчастью, на нем лежит жестокое проклятье безмерного любопытства. Он забрался на мусорный бак, чтобы посмотреть, кто скрывается у меня в подсобке. Это непростительно. Извинись перед моим гостем, Ен.

Ен повесил голову столь резко, что я испугался за его огромные очки: еще чуть-чуть, и они свалились бы с кончика носа. Парнишка что-то пробормотал.

– По-английски, – велела Ина.

– Извините!

– Неуклюже, но вполне уместно. Быть может, Ен сделает что-нибудь для вас, пак Тайлер, чтобы загладить свой проступок?

Ен, по всей видимости, оказался в полной власти Ины. Я попытался ему помочь:

– Нет, ничего не нужно. Разве что буду признателен, если Ен станет уважать мою приватность.

– Он определенно станет уважать вашу приватность, отныне и впредь – так ведь, Ен?

Тот съежился и кивнул.

– Однако у меня есть для него работа. Почти ежедневно он заходит в больницу. Если выдается свободное время, я кое-что ему показываю. Атласы анатомии человека. Лакмусовые бумажки, меняющие цвет в уксусе. Ен утверждает, что признателен мне за потворство его капризам.

Ен закивал так энергично, словно у него случились судороги.

– Поэтому в знак благодарности – и чтобы компенсировать грубую небрежность, допущенную в результате его «буди», его скудоумия, с этой минуты Ен станет соглядатаем нашей больницы. Ен, ты понимаешь, что это значит?

Ен перестал кивать и насторожился.

– Это значит, – гремела ибу Ина, – что с нынешнего дня ты найдешь доброе применение своему любопытству и своей бдительности. Если кто-то явится в деревню и начнет наводить справки о больнице – я имею в виду, кто-то из города, – особенно если этот человек будет выглядеть или вести себя как полицейский, ты немедленно (повторяю, немедленно!) прибежишь сюда и обо всем мне расскажешь.

– Даже с уроков?

– Сомневаюсь, что «новые реформази» побеспокоят тебя в школе. В классной комнате сосредоточься на учебе. В любом другом месте – на улице, в варунге, где угодно, – если увидишь или подслушаешь что-то, имеющее отношение ко мне, к больнице или паку Тайлеру (о ком тебе ни в коем случае нельзя никому рассказывать), немедленно беги сюда. Понял?

– Да.

Ен пробурчал что-то еще, но я не расслышал.

– Нет, – отрезала Ина, – никакой оплаты не предусмотрено. Что за возмутительный вопрос?! Хотя, если я останусь довольна, можешь рассчитывать на мою благосклонность. Но пока я совершенно недовольна.

Ен дал деру, едва не запутавшись в своей безразмерной белой футболке.

Потом наступили сумерки и начался дождь; тропический ливень, длившийся несколько дней, во время которых я делал записи, спал, ел, расхаживал по комнате и терпел лишения.

Однажды темным дождливым вечером ибу Ина отирала меня губкой, чтобы снять слой отмершей кожи.

– Расскажите что-нибудь из ваших воспоминаний, – попросила она. – Каково это было, взрослеть рядом с Лоутонами, рядом с Дианой и Джейсоном?

Я задумался. Вернее сказать, нырнул во все сильнее мутневшие воды памяти, чтобы выудить для Ины что-нибудь стоящее, одновременно правдивое и символическое. Ничего подобного нащупать я не сумел, но кое-что все же выплыло на поверхность: звездное небо, дерево – серебристый тополь, – загадочное и едва различимое.

– Однажды мы отправились в поход, – сказал я. – Еще до Спина, но незадолго.

Приятно было избавляться от мертвых кожных чешуек (по крайней мере, поначалу), но оголенная дерма становилась чувствительной, воспаленной. Первое прикосновение губки успокаивало, второе ощущалось как йод на порезе от бумаги. Ина об этом знала.

– Втроем? Не рановато ли вы отправились в самостоятельный поход – по меркам тех мест, откуда вы родом? Или вы путешествовали с родителями?

– С родителями, но не с нашими. Эд и Кэрол ездили в отпуск раз в год, на курорты или в круиз, по возможности без детей.

– А ваша мать?

– Предпочитала оставаться дома. По соседству жила семья – мать, отец и двое сыновей-подростков; они взяли нас с собой в Адирондакские горы, хотя те мальчишки не желали с нами общаться.

– В таком случае почему… Ах да, наверное, их отец хотел втереться в доверие к И Ди Лоутону? Быть может, попросить его об услуге?

– Что-то вроде того. Я не спрашивал. И Джейсон не спрашивал. Не исключено, что об этом знала Диана. Она всегда обращала внимание на подобные вещи.

– Едва ли это имеет значение. Итак, вы разбили лагерь в горах? Повернитесь, пожалуйста, на бок.

– Площадка для палаток, рядом парковка. Не сказать, что девственная природа. Но то был сентябрьский уик-энд, и, кроме нас, там почти никого не оказалось. Мы поставили палатки, развели костер. Взрослые, – тут я вспомнил фамилию, – Фитчи горланили песни и заставляли нас подпевать на припевах. Думаю, у них оставались приятные воспоминания о летних лагерях. Вообще-то, атмосфера была гнетущая. Дети Фитчей терпеть не могли подобных мероприятий. Нацепили наушники и скрылись в своей палатке. Их родители в конце концов сдались и отправились спать.

– А вы трое остались у затухающего костра. Ночь была ясная? Или дождливая, как сегодня?

– Ясная. Самое начало осени.

Совсем не похожая на сегодняшнюю, с ее лягушачьим хором и барабанной дробью дождя по тонкой крыше.

– Безлунная, но со множеством звезд. Было прохладно, но не холодно, несмотря на то что мы заехали довольно высоко в горы. Дул ветер. Так сильно, что мы слышали, как переговариваются деревья.

– Как переговариваются деревья! – Ина улыбнулась шире прежнего. – Да, мне знаком этот звук. Теперь повернитесь, пожалуйста, на левый бок.

– Поездка оказалась нудной, но когда мы остались втроем, дела пошли на лад. Джейс притащил фонарик, мы отошли на несколько ярдов от костра, на полянку в тополиной роще, подальше от машин, палаток и людей – туда, где начинался западный склон. Джейсон показал на небе зодиакальный свет.

– Что такое зодиакальный свет?

– Это солнечный свет, отраженный от крупиц льда в поясе астероидов. Иногда его видно, если ночь очень темная, а небо ясное.

Вернее, было видно. До Спина. Интересно, сохранился в небе зодиакальный свет или солнечное давление уничтожило весь лед?

– Он воспрял над горизонтом, словно дыхание зимы, далекий и едва заметный.

Диана как зачарованная слушала объяснения Джейсона – в те времена лекции брата еще завораживали ее, она их еще не переросла. Она обожала его ум – вернее, обожала Джейсона за то, что он такой умный…

– Быть может, и отец обожал его за это? Теперь, пожалуйста, на живот.

– Да, но по-другому. Отец считал Джейсона ценнейшим активом, но Диана, повторю, была зачарована. Слушала его, выпучив глаза.

– «Выпучив»? Прошу прощения?

– Широко раскрыв глаза. Затем поднялся ветер; Джейсон включил фонарик и направил его на тополя, чтобы Диане было видно, как танцуют ветви.

Рассказывая об этом, я отчетливо вспомнил юную Диану в свитере, который был велик ей минимум на размер, руки ее затерялись в шерстяной пряже, она обнимала себя, не отводя глаз от светового конуса, и свет отражался в ее глазах, и глаза ее походили на две величавые луны.

– Джейсон показывал ей, что крупные ветви движутся в собственном ритме, гораздо медленнее мелких веточек – потому, объяснял он, что у каждой ветви, у каждой веточки своя резонансная частота, и эти резонансные частоты можно представить в виде музыкальных нот. Танец деревьев на ветру – на самом деле музыка, но такая низкочастотная, что человеческое ухо ее не улавливает: ствол дерева гудит басовой нотой, ветви выводят мелодию тенором, веточки подсвистывают на флейтах-пикколо. Или же, говорил он, представь все это в виде неименованных чисел, и всякий резонанс – начиная с ветра и заканчивая трепетом листка – это переменная в уравнении, и уравнений этих множество, и все они заключены друг в друге.

– Вы так красиво рассказываете, – сказала Ина.

– И вполовину не так красиво, как говорил Джейсон. Казалось, он обожает весь мир или, по крайней мере, его закономерности. Его музыку. Ой!

– Простите. А Диана обожала Джейсона?

– Обожала быть его сестрой. Гордилась им.

– А вы обожали быть его другом?

– Наверное, да.

– И обожали Диану.

– Да.

– И она вас.

– Может быть. Мне хотелось на это надеяться.

– В таком случае, если позволите, что пошло не так?

– Почему вы решили, что что-то пошло не так?

– Вы до сих пор влюблены. Это очевидно. Вы оба. Но вы любите друг друга иначе, чем мужчина и женщина, бывшие вместе много лет. По некой причине вы далеки друг от друга. Простите, ужасная наглость с моей стороны.

Да, мы далеки друг от друга, и тому есть множество причин. Самая очевидная, пожалуй, – это Спин. Диану он пугал самым особенным и даже чрезвычайным образом – а почему, я никогда не понимал до конца; словно Спин поставил под сомнение все маркеры безопасной жизни. Например? Например, обычный ход вещей. Друзья, семья, работа, фундаментальное восприятие истинной сути вещей, и без того хрупкое в Казенном доме Лоутонов, скорее желаемое, чем действительное.

Диану предал Казенный дом, и в конце концов ее предал даже Джейсон: все те научные идеи, что он преподносил Диане, словно экстравагантные дары, все те идеи, что когда-то казались обнадеживающими, – уютные мажорные аккорды Ньютона и Эвклида – стали чужими и холодными: планковская длина (значение, ниже которого вещи перестают вести себя так, как им положено); черные дыры, из-за собственной необъяснимой плотности запечатанные вне пределов причинно-следственной связи; Вселенная, которая не только расширяется, но и мчится навстречу собственной гибели. Однажды, когда Блаженный Августин был еще жив, Диана сказала мне: «Положив руку на шерсть пса, я хочу ощутить его живое тепло, а не сосчитать его пульс или измерить обширные расстояния между атомными ядрами и электронами, составляющими его физическую форму». Ей хотелось, чтобы Пес оставался самим собой, единым целым, а не суммой ужасающих слагаемых, не скоротечным эпифеноменом эволюции в жизни умирающей звезды. Диане и без того не хватало любви и привязанностей, и всякую их толику следовало учесть и уложить на соответствующую полочку в Царствии Небесном, запасти на вселенскую зиму.

Думаю, Спин стал для Дианы монструозным обоснованием Джейсонова взгляда на жизнь – не в последнюю очередь из-за одержимости Джейсона Спином. Очевидно, где-то в галактике обнаружились разумные существа; что не менее очевидно, они были совершенно не похожи на нас: бесконечно могущественные, ужасающе терпеливые и напрочь равнодушные к тому ужасу, что они посеяли в нашем мире. Задумавшись о гипотетиках, ты воображал гиперразумных роботов или непостижимых тварей, сотканных из чистой энергии, и уж никак не касание руки, поцелуй, теплую постель или доброе слово.

Поэтому Диана ненавидела Спин на глубоко личном уровне; пожалуй, именно эта ненависть привела ее в объятия Саймона Таунсенда и движения НЦ. В теологии «Нового царствия» Спин считался священной и в то же время второстепенной сущностью: значимой, но не столь значительной, как Авраамов Бог; ужасной, но не столь потрясающей, как распятый Спаситель и Его опустевшая гробница.

Кое-какие из этих мыслей я поведал Ине. В ответ она сказала:

– Я, конечно, не христианка. Я мусульманка, да и то неполноценная по меркам местных властей. По их мнению, атеистический Запад развратил меня. Но подобные движения были даже в исламе. Люди судачили об имаме Махди и ад-Даджале; о том, как Яджуджи и Маджуджи двинутся на юг, попивая воды моря Галилейского. Почему судачили? Потому что решили, что в этом есть хоть какой-то смысл. – Она протерла губкой подошвы моих ног. – Вот и все. Я закончила. Ну а вы? Вы знали все это о Диане с самого детства?

Знал? В каком смысле? Чувствовал, подозревал, представлял – но знал? Нет, это вряд ли.

– Тогда, пожалуй, марсианский препарат оправдывает ваши ожидания.

Ина удалилась, забрав с собой нержавеющую кастрюлю, полную теплой воды, и арсенал губок, но оставив мне тему для раздумий в ночной темноте.

В больнице у ибу Ины имелись три двери. Однажды, когда последний пациент ушел с лубком на пальце, Ина устроила мне экскурсию.

– Вот что мне удалось построить за всю жизнь, – говорила она. – Совсем немного, подумаете вы, но местным нужен какой-нибудь лазарет, помимо больницы в Паданге: это далеко, особенно если добираться на автобусе или когда размыты дороги.

Одной из дверей, фасадной, пользовались пациенты. Входили и выходили.

Через вторую – заднюю, обшитую железом и довольно крепкую, – по утрам, припарковав свой электромобильчик на утрамбованном участке за больницей, входила Ина. Вечером она запирала ее на замок. Рядом с задней дверью находилась моя комната, и я научился распознавать звон ключей, который звучал вскоре после первого призыва к молитве с деревенского минарета, стоявшего в четверти мили от больницы.

Третья дверь, боковая, находилась чуть дальше по коридору, рядом с уборной и несколькими шкафами для лекарств. Здесь ибу Ина принимала курьеров с посылками; именно этой дверью предпочитал пользоваться Ен.

Ен в точности соответствовал характеристике, данной ему Иной: робкий, но смышленый. Я решил, что ему хватит ума получить ученую степень, на которую он возлагал самые сердечные надежды. Родители его, по словам Ины, были небогаты, но если выиграть стипендию, пройти курс предварительной медицинской подготовки в Паданге, добиться заметных успехов, найти способ оплатить остальные курсы – «Тогда… как знать? Возможно, в деревне появится еще один врач. Я проделала именно такой путь».

– Думаете, он вернется, чтобы строить практику в этих местах?

– Почему бы и нет? Мы то уезжаем, то возвращаемся.

Она пожала плечами: мол, это естественный ход вещей. Для минангкабау так и было: рантау (то есть традиция отправлять молодых людей за границу) – неотъемлемая часть адата, обычай и даже долг. За последние тридцать лет адат, как и консервативный ислам, подвергся модернизации, и рамки его стали весьма расплывчаты, но он по-прежнему пульсировал в жизни минангкабау, словно неуемное сердце.

Хотя мальчонку предупредили, что беспокоить гостя не следует, он постепенно перестал меня бояться. С особого разрешения ибу Ины, когда у меня бывали перерывы между приступами лихорадки, Ен пополнял и оттачивал свой запас английских слов – приносил мне разнообразную еду и называл ее: силомак (клейкий рис), сингганг айам (цыпленок в соусе карри). Когда я говорил «спасибо», Ен выкрикивал: «Пожалуйста!», демонстрируя полный комплект ярко-белых, но в высшей степени неровных зубов (Ина уговаривала его родителей поставить сыну брекеты).

Сама она жила в деревне, в скромном домике вместе с родственниками, хотя последнее время ночевала у себя в смотровой – не более комфортной, чем моя суровая келья. Иногда, однако, Ина откликалась на зов семейного долга; в такие вечера она замеряла мне температуру, справлялась насчет общего самочувствия, снабжала меня пищей и водой, выдавала пейджер на экстренный случай, и я оставался в одиночестве – до тех пор, пока следующим утром у двери не зазвенят ключи.

Однажды ночью, очнувшись от запутанного бредового сна, я услышал, как кто-то поворачивает и дергает ручку боковой двери, пытаясь ее открыть. Не Ина. Не та дверь, не то время. Часы мои показывали полночь, самое начало глубокой ночи; хотя в местных варунгах – продуктовых магазинах – все еще можно было встретить нескольких местных жителей, а по главной дороге то и дело проезжали легковые автомобили и грузовики, стремящиеся до утра попасть в какую-нибудь отдаленную десу. Быть может, явился пациент. Надеется, что ибу Ина все еще здесь. Или наркоман шныряет в поисках дозы.

Дверную ручку оставили в покое.

Я потихоньку выпрямился, натянул джинсы и футболку. В больнице было темно, в камере моей было темно, лишь лунный свет проникал в келью из окошка под потолком… и вдруг наступило полное затмение.

Подняв глаза, я различил очертания головы Ена, похожей на повисшую в небе за окном планету.

– Пак Тайлер! – прошептал парнишка.

– Ен! Как ты меня напугал!

Честно говоря, от испуга у меня подкосились ноги. Чтобы не упасть, пришлось опереться о стену.

– Впустите! – попросил Ен.

Я босыми ногами прошлепал к боковой двери и сбросил с нее крючок.

В коридор влетел теплый влажный ветер. Следом влетел Ен:

– Позвольте поговорить с ибу Иной!

– Ее здесь нет. Что случилось, Ен?

Он был в глубоком замешательстве. Очки сползли на кончик носа-пуговки, и Ен пальцем вернул их на место.

– Но мне нужно с ней поговорить!

– Сегодня она ночует дома. Знаешь, где она живет?

Ен с несчастным видом кивнул:

– Но она велела прийти именно сюда и все ей рассказать.

– Что? В смысле, когда она такое говорила?

– Если чужие будут спрашивать про больницу, я должен прийти сюда. И все ей рассказать.

– Но ее здесь… – Тут его слова наконец-то прорвались сквозь туман зарождающейся лихорадки, и я осознал их значение. – Ен, скажи: кто-то явился в деревню с вопросами про ибу Ину?

Помаленьку я вытянул из него всю историю. Семья Ена жила по соседству с варунгом в самом сердце деревни, в трех домах от кепала деса (то есть мэрии). Ен, когда ему не спалось, лежал у себя в комнате и слушал, о чем переговариваются посетители варунга, благодаря чему обзавелся всеобъемлющими знаниями по части деревенских слухов (хотя далеко не всегда понимал, о чем шла речь). После наступления темноты разговаривали в основном местные мужчины: за чашкой кофе собирались дядья Ена, его отец и соседи. Но сегодня в магазине объявились двое незнакомцев: приехали в блестящем черном автомобиле, отважно – словно водяные буйволы – ринулись на свет варунга и спросили, не представившись, как пройти к здешней больнице. Никто из них не был болен. Оба носили городские одежды, оба вели себя грубо и держались как полисмены; посему отец Ена выдал им весьма расплывчатые указания, и чужаки отправились точно в противоположную сторону.

Однако, взявшись искать больницу Ины, эти люди неизбежно ее найдут. В лучшем случае мы получили отсрочку: в деревне таких размеров невозможно заплутать, даже если тебя преднамеренно ввели в заблуждение. Посему Ен оделся, незаметно удрал из дома и примчался сюда, как было велено, дабы завершить сделку с ибу Иной, предупредив ее об опасности.

– Вот молодец, – похвалил я его. – Умница, Ен. Теперь беги к ней домой и расскажи все, что рассказал мне.

А я тем временем соберу пожитки и выйду на улицу. Пожалуй, спрячусь в близлежащих рисовых полях и дождусь, пока полицейские не уберутся восвояси. На это мне достанет сил. Наверное.

Но Ен скрестил руки на груди и попятился:

– Ибу Ина велела ждать здесь.

– Правильно. Но она вернется только утром.

– Она почти всегда здесь ночует.

Вытянув шею, он всмотрелся в темный больничный коридор, словно ожидал, что Ина вот-вот покажется из смотровой и похвалит его.

– Угу, но не сегодня. Честное слово. Ен, не исключено, что ситуация опасная и эти люди – враги ибу Ины, понял?

Но с парнишкой случился приступ природного упрямства. Да, Ен вел себя дружелюбно, но по-прежнему мне не доверял. После недолгих сомнений (из-за широко раскрытых глаз он походил на лемура) Ен проскочил мимо меня в коридор больницы и закричал:

– Ина! Ина!

Я погнался за ним, по пути включая свет и одновременно пытаясь привести в порядок мысли и обдумать ситуацию. Верзилы, вознамерившиеся отыскать больницу, могут оказаться «новыми реформази» из Паданга, или местными копами, или сотрудниками Интерпола, наймитами Госдепартамента или любого другого агентства, назначенного администрацией Чайкина на роль карающей длани.

Если эти люди приехали за мной, значит ли это, что они нашли и допросили Джалу, бывшего мужа ибу Ины? Значит ли это, что они схватили Диану?

Ен вломился в темную смотровую – налетел лбом на выступающую скобу кушетки и шлепнулся на задницу. Когда я подошел к нему, он, перепуганный, беззвучно плакал, слезы катились у него по щекам. Рубец над левой бровью выглядел весьма неприятно, но не представлял никакой опасности для жизни и здоровья.

– Ен, ее здесь нет. – Я положил руки ему на плечи. – Это правда. Ее действительно здесь нет. И я точно знаю: ей не хотелось бы, чтобы ты сидел здесь во тьме, когда вот-вот случится что-то плохое. Ведь не хотелось бы?

– Угу, – признал он мою правоту.

– Так что, пожалуйста, беги домой. Беги домой и сиди там. Я улажу проблему, а завтра мы оба поговорим с ибу Иной. Такой вариант тебя устроит?

Отогнав страхи, Ен напустил на себя судейский вид.

– Пожалуй, – согласился он, поморщившись.

Я помог ему встать, и в этот момент снаружи зашуршал гравий: к больнице подъехал автомобиль, и мы оба сжались.

Мы быстро перебрались в приемную, где я выглянул во двор сквозь бамбуковые жалюзи; Ен стоял за спиной, крепко вцепившись в мою рубашку.

Мотор залитого лунным светом автомобиля работал на холостом ходу. Машин такой модели я раньше не видел, но, судя по чернильному блеску, она была сравнительно новой. В темноте салона мелькнул огонек: наверное, кто-то закурил сигарету. Затем загорелся свет поярче: человек на пассажирском сиденье включил дальнобойный фонарь и направил его на окно больницы. Прошив жалюзи, луч фонаря заиграл витыми тенями на плакатах с призывами к гигиене, висевших на противоположной стене. Мы присели.

– Пак Тайлер? – пискнул Ен.

Я закрыл глаза и понял, что открыть их будет непросто. На внутренней стороне век заплясали звездочки, закружились разноцветные вертушки. Опять лихорадка. Хор из нескольких внутренних голосов передразнил: «Опять лихорадка, опять лихорадка». Смеются надо мной.

– Пак Тайлер!

Как же не вовремя. (Не вовремя, не вовремя…)

– Ступай к двери, Ен. К боковой двери.

– Пойдемте со мной!

Хороший совет. Я снова глянул в окно. Фонарь подмигнул мне и погас. Я встал, провел Ена по коридору, мимо шкафов с лекарствами, к боковой двери, которую парнишка оставил открытой. Ночь была обманчиво тиха, обманчиво притягательна; полоска утрамбованной земли, рисовое поле; лес, кроны черневших под луной пальм тихонько шевелились от легкого ветра.

От автомобиля нас отделяло здание больницы.

– Беги прямиком в лес, – сказал я.

– Я знаю, куда…

– Держись подальше от дороги. Если понадобится, прячься.

– Знаю. Бежим со мной!

– Не могу.

Я и правда не мог. В нынешнем состоянии мысль о спринтерском забеге бок о бок с десятилетним мальчишкой не вызывала ничего, кроме грустной улыбки.

– Но…

Я подтолкнул Ена и велел ему не терять времени.

Он, не оглядываясь, помчался вперед и с поразительной быстротой растворился в тенях: бесшумный, маленький, превосходный бегун. Я ему завидовал. В наступившей тишине я услышал, как открылась и захлопнулась дверца машины.

На меня смотрела прибывающая луна, более румяная и далекая, чем прежде, и лик ее отличался от того, что я помнил с детства. Никаких больше пятен, напоминающих человеческое лицо; темный яйцевидный шрам на лунной поверхности – новое, но уже древнее «лунное море», которое появилось после столкновения с каким-то чрезвычайно крупным объектом, растопившим реголит от полюса до экватора и замедлившим темп неспешного спирального удаления Луны от Земли.

За спиной я услышал, как полицейские (насколько я понял, их было двое) били кулаками в главную дверь, грубо требовали открыть, гремели замком.

Я подумал, не пора ли делать ноги. Наверное, я смог бы добежать – не столь проворно, как Ен, но вполне успешно – хотя бы до рисового поля. И спрятаться там, и надеяться на лучшее.

Но тут я вспомнил о чемоданах, лежащих в подсобке у Ины. О чемоданах, где была не только одежда, но и записные книжки, и диски – компактные осколки цифровых воспоминаний, – а также обличительные ампулы с прозрачной жидкостью.

Я развернулся. Вошел в коридор, закрыв за собой дверь на крючок. Босой, я пробирался вперед и настороженно прислушивался, силясь понять, чем заняты полицейские. Возможно, обходят здание кругом или готовятся снова атаковать входную дверь. Однако меня уже основательно накрыла лихорадка, и я слышал множество звуков, лишь немногие из которых были реальны.

В тайной комнате Ины по-прежнему не горела верхняя лампа. Я действовал наощупь – с некоторой помощью лунного света. Открыл один из двух пластмассовых чемоданов, сунул в него стопку исписанных листов; захлопнул его, закрыл на замок, поднял, и меня повело в сторону. Тогда я поднял и второй чемодан – для балласта по правому борту – и обнаружил, что едва могу идти.

Чуть не упал, зацепив ногой маленький пластмассовый предмет. Присмотрелся и узнал пейджер Ины. Остановился, поставил чемоданы, схватил пейджер и сунул его в карман рубашки. Сделал несколько глубоких вдохов и снова поднял чемоданы; словно по прихоти злого колдуна, они сделались тяжелее прежнего. Я сказал себе: «Ты справишься», но банальные эти слова прозвучали неубедительно, а эхо было такое, словно мой череп увеличился до размеров кафедрального собора.

Я услышал шум у задней двери – той, которую Ина закрывала на висячий замок: звякнул металл, застонали петли (должно быть, один из полицейских подцепил дугу замка фомкой и дернул на себя). Скоро, совсем скоро замок проиграет, неизбежно проиграет эту схватку и люди из машины войдут в больницу.

Потащился к третьей двери, двери Ена, боковой двери, сбросил крючок и приоткрыл ее в слепой надежде, что снаружи никого нет. Снаружи никого не оказалось. Оба незваных гостя (если их было двое, а не больше) остались у заднего входа. Работая над замком, они перешептывались, и голоса их были едва слышны за лягушачьим хором и шелестом пальмовой листвы на ветру.

Я сомневался, смогу ли добраться до спасительного рисового поля, оставшись незамеченным. Что еще хуже, я не был уверен, что по пути сумею удержаться на ногах.

За спиной раздался гулкий грохот: висячий замок отскочил от двери.

«На старт, внимание, марш!» – Я подхватил чемоданы и, так и не обувшись, заковылял в звездную ночь.

– Ты это видел?

Едва я вошел в лазарет «Перигелия», Молли Сиграм махнула рукой на стойку. На ее лице было написано: «Плохие новости», а на стойке лежал свежий глянцевый выпуск ведущего новостного журнала с портретом Джейсона на обложке. Заголовок гласил: «Человек-загадка: кто скрывается за публичным образом проекта „Перигелий“».

– Насколько я понимаю, ничего хорошего?

– Скажем так, не самая лестная статья, – пожала плечами Молли. – Возьми почитай. Вечером обсудим.

Я уже пригласил ее на ужин.

– Ах да, миссис Такман готова к осмотру. Ожидает в третьем боксе.

Сколько раз я просил Молли не называть смотровые «боксами»… Хотя спорить из-за такого пустяка было бессмысленно. Я бросил журнал в свой лоток с надписью «почта». Было апрельское утро – вялое, дождливое, – и в первой половине дня ко мне записалась одна лишь миссис Такман, супруга штатного инженера, за последний месяц трижды приходившая с жалобами на тревогу и общую слабость. Угадать причину ее недомоганий было несложно.

С тех пор как вокруг Марса появился барьер, прошло два года, и «Перигелий» полнился слухами о приостановке проекта. Финансовое положение мужа миссис Такман оказалось нестабильным, а сама она никак не могла найти работу. Сейчас миссис Такман в пугающем темпе допивала курс «Ксанакса» и требовала увеличить дозу. Немедленно.

– Быть может, нам стоит подобрать иное лекарство? – предложил я.

– Если вы про антидепрессанты, то я не согласна.

Лицо этой миниатюрной женщины, обычно приятное, сморщилось в свирепую гримасу; острый взгляд метался по смотровой, время от времени задерживаясь на залитом дождевой водой окне, которое выходило на ухоженную южную лужайку.

– Нет, кроме шуток. Я полгода сидела на «Паралофте». От него постоянно тянет в туалет.

– Когда это было?

– Еще до вас. Лекарство назначил доктор Кениг. Конечно, время тогда было совсем другое. Карл постоянно чем-то занимался, я его почти не видела. Столько одиноких ночей… Но тогда нам хотя бы казалось, что у него хорошая, стабильная, долгосрочная работа. Правильно говорят: от добра добра не ищут. А что, этого нет в моей, кхм, карточке – или как там она у вас называется?

На столе передо мной лежала раскрытая история болезни. Назначения доктора Кенига с трудом поддавались дешифровке, хотя он любезно подчеркнул важнейшие пометки (аллергические реакции и хронические заболевания) красной ручкой. Записи в карточке миссис Такман отличались аккуратностью и скупой немногословностью. Я нашел строку о назначении «Паралофта»: отменено (дата указана неразборчиво) по требованию пациентки. «По-прежнему жалуется на нервозность и страх перед будущим». А кто не жалуется?

– Теперь же нельзя рассчитывать даже на заработки Карла. Вчера ночью у меня так сердце билось – ну очень быстро, просто невероятно. Я даже подумала: а вдруг это… ну… сами знаете что.

– Что?

– Ну сами знаете. ССК.

О синдроме сердечно-сосудистой кахексии в новостях трубили уже несколько месяцев. В Египте и Судане от этой болезни погибли тысячи людей; отдельные случаи отмечались в Греции, Испании и на юге США. Неспешно тлеющая бактериальная инфекция, потенциальная проблема для тропических стран третьего мира, ССК прекрасно поддавалась лечению современными препаратами. В общем, миссис Такман не следовало опасаться этой болезни. Так я ей и сказал.

– Говорят, это они ее на нас сбросили.

– Кто сбросил? Что сбросил? О чем вы, миссис Такман?

– О болезни. О гипотетиках. Это они нас ею заразили.

– Во всех известных мне публикациях утверждается, что ССК передалась человеку от крупного рогатого скота.

Действительно, эта болезнь по большей части косила коровьи стада в Северной Африке.

– Скота? Хм. Вы же не думаете, что нам раскрывают все секреты? Вряд ли о таком объявят в новостях.

– ССК – острая болезнь. Будь она у вас, вы уже лежали бы в больнице. Но пульс у вас нормальный, и сердечно-сосудистая система работает прекрасно.

Видно было, что я ее не убедил. В конце концов я выписал ей рецепт на альтернативный нейролептик – по сути дела, тот же «Ксанакс», но с другим ответвлением от молекулярной цепи – в надежде, что пациентке поможет если не препарат, то хотя бы новый ярлык на упаковке. Умиротворенная, миссис Такман унесла рецепт так бережно, словно то был священный манускрипт.

У меня же появилось смутное ощущение, что я никчемный жулик.

Жалобы миссис Такман были далеко не уникальны. Весь мир обуревала тревога. Раньше, когда речь заходила о терраформировании и колонизации Марса, всем казалось, что у нас есть шанс на выживание; теперь же этот шанс обернулся беспомощной неопределенностью. У нас не осталось будущего, кроме Спина. Мировая экономика пошатнулась: отдельные потребители и целые нации влезали в долги, рассчитывая, что их не придется отдавать, а кредиторы приберегали свои средства, что привело к головокружительному росту процентной ставки. И в Соединенных Штатах, и за их пределами отмечался рост крайней религиозности, а в тандеме с ней – свирепой преступности. Самый чудовищный удар приняли на себя страны третьего мира. Из-за падения курса валют и рекуррентных периодов голода где-то ожил дремавший марксизм, а где-то – воинствующий ислам.

Психологический аспект был вполне объясним. Равно как и насилие. Вокруг полно людей, обиженных на весь мир, но лишь те из них, кто утратил веру в будущее, способны прийти на работу с автоматом и списком приговоренных. Гипотетики, желали они того или нет, создали благоприятную среду для развития терминальной стадии отчаяния. Разгневанных самоубийц было не счесть, а врагами их числились все американцы, британцы, канадцы, датчане et cetera; или же, наоборот, все мусульмане, темнокожие, не говорящие по-английски, иммигранты; все католики, фундаменталисты, атеисты; все либералы, все консерваторы… Высшим актом нравственной чистоты такие люди считали линчевание, взрыв нательной бомбы, фетву или погром, и они появлялись, словно темные звезды на предсмертном небосводе. Их становилось все больше.

Мы жили в опасные времена. Миссис Такман прекрасно это понимала, и никакой «Ксанакс» не смог бы убедить ее в обратном.

За обедом я занял столик в дальнем углу служебной столовой. Потягивал кофе, поглядывал на залитую дождем парковку и внимательно читал журнал, который дала мне Молли.

«Будь на свете наука спинология, – говорилось в заглавной статье, – Джейсон Лоутон был бы ее Ньютон, ее Эйнштейн, ее Стивен Хокинг».

Именно таких формулировок И Ди всегда требовал от прессы, хотя Джейс приходил от них в ужас.

«Вряд ли существует хотя бы одна область изучения Спина – от радиологической экспертизы до исследования проницаемости мембраны, от исключительно научных споров до чисто философских дебатов, – которая не видоизменилась бы под влиянием его идей. Он опубликовал множество трудов, и на них регулярно ссылаются всевозможные ученые. Он превращает в событие любую вялую научную конференцию. За годы соруководства „Фондом перигелия“ этот человек оказал мощнейшее влияние на развитие авиакосмической промышленности в эру Спина – как в Америке, так и за рубежом.

Но за реальными достижениями – и эпизодическим надувательством, – связанными с именем Джейсона Лоутона, нетрудно забыть, что „Фонд перигелия“ основал его отец, Эдвард Дин (И Ди) Лоутон, по-прежнему занимающий особое место как в руководящем комитете фонда, так и в администрации президента. Кто-то добавит, что узнаваемый образ сына также создал Лоутон-старший: человек в равной степени влиятельный, еще более загадочный и гораздо менее публичный».

Далее в статье подробно говорилось о ранней карьере И Ди: огромный успех телекоммуникационных стратостатов в первые годы Спина, почти что родственные отношения с тремя президентскими администрациями, создание «Фонда перигелия».

«Изначально „Фонд перигелия“ замышляли как научный центр и авиакосмическое лобби, но в итоге организация переродилась в агентство федерального правительства, решающее космические задачи, связанные со Спином, и координирующее работу множества университетов, исследовательских организаций и центров НАСА. По сути дела, закат „старого НАСА“ стал восходом „Перигелия“. Десять лет назад эти отношения получили официальный статус: после незначительных преобразований „Перигелий“ стал консультативным подразделением НАСА. На самом же деле, если верить инсайдерам, все было наоборот: НАСА превратилось в подразделение „Перигелия“. И пока вундеркинд по имени Джейсон Лоутон очаровывал прессу, отец его без устали дергал за нужные ниточки».

Далее автор материала рассматривал длительные отношения И Ди с администрацией Гарланда и намекал на потенциальный скандал: кое-какой инструментарий стоимостью несколько миллионов долларов за штуку изготавливала пасаденская фирмочка, принадлежавшая закадычному другу И Ди, хотя компания «Болл эйрспейс» предлагала выполнить те же работы за меньшие деньги.

Когда я читал эти строки, предвыборная кампания была в самом разгаре, и обе основные партии пытались всеми правдами и неправдами стряхнуть с себя радикальные фракции. Гарланд – реформатор-республиканец, чью политику журнал откровенно не одобрял, – уже отслужил два срока; судя по результатам недавних опросов, Престон Ломакс (вице-президент Клейтона и его помазанник) опережал своего конкурента. Пресловутый «скандал» на деле таковым не являлся. Изделие компании «Болл» стоило дешевле, но и эффективность его оставляла желать лучшего; пасаденские инженеры сумели напичкать полезный груз куда большим количеством электроники при соизмеримой массе.

Так я и сказал Молли за ужином в «Чампс», в миле от «Перигелия». На самом деле в статье не обнаружилось никакой новой информации, а намеки были скорее политическими, нежели вещественными.

– Какая разница, правы они или нет? – спросила Молли. – Главное, в каком свете они нас выставляют. С чего бы вдруг один из центральных журналов нацелился на «Перигелий»?

В редакторской колонке марсианский проект описывали как «самый дорогостоящий мартышкин труд в истории – что в деньгах, что в человеческих жизнях; памятник умению выжать прибыль из глобальной катастрофы». Под статьей подписался спичрайтер Христианской консервативной партии.

– Которой принадлежит этот журнальчик, Молл. Всем это известно.

– Нас хотят закрыть!

– Никто нас не закроет. Даже если Ломакс проиграет выборы. Даже если нам запретят все запуски, кроме разведывательных. Дело в том, что в США некому наблюдать за Спином – кроме нас.

– Но нас запросто могут уволить, заменить другими людьми.

– Все не настолько плохо.

Но я видел, что Молли мне не верит.

Она, секретарша и медсестра, досталась мне в наследство от доктора Кенига. Мы работали вместе с первых моих дней в «Перигелии». Все эти без малого пять лет Молли была вежливым, профессиональным и знающим свое дело предметом офисной мебели. Мы мало общались, если не считать обычного обмена любезностями: так я узнал, что она не замужем, что она на три года младше меня, что она живет в многоквартирном доме без лифта вдали от океана. Молли никогда не казалась мне особенно разговорчивой, и я решил, что она предпочитает держать дистанцию.

А потом, меньше месяца назад – как сейчас помню, был четверг, – Молли собирала сумочку, готовясь ехать домой. Вдруг повернулась ко мне и спросила, не желаю ли я составить ей компанию за ужином. Почему? «Потому что я устала ждать, когда вы меня пригласите. Ну так что, да или нет?»

Да.

Оказалось, что Молли умная, хитрая, циничная и весьма компанейская. Такого я не ожидал. Мы уже три недели ужинали в «Чампс». Нам нравились и меню без претензий, и непринужденная студенческая атмосфера. Я, бывало, думал, что лучше всего Молли смотрится на здешнем виниловом диване. Молли делала ему честь своим присутствием. На ее фоне этот диван выглядел на удивление достойно. Волосы у нее были светлые, длинные и сегодня – мягкие из-за высокой влажности. Глаза зеленые, но не от природы: цветные контактные линзы. Но ей шло.

– Боковую врезку прочитал? – спросила она.

– Просмотрел.

Врезка была посвящена Джейсону. Контрасту между успехом в карьере и личной жизнью, то ли отсутствующей, то ли надежно сокрытой от чужих глаз. «Знакомые говорят, что его жилище обставлено самым скудным образом, под стать его романтическим приключениям. Нам не удалось выявить ни единого слуха – ни о невесте, ни о подружке, ни о супруге того или иного пола. Джейсон Лоутон производит впечатление человека не только женатого на своих идеях, но и посвятившего им всего себя без остатка, и в этом, пожалуй, есть что-то патологическое. Во многом он – как и сам «Фонд перигелия» – задыхается под пятой своего отца. Несмотря на все свои достижения, Джейсон Лоутон до сих пор не открыл себя как самостоятельную личность».

– Хоть здесь не соврали, – заметила Молли.

– Да ну? Конечно, Джейсон слегка зациклен на самом себе, но…

– Он проходит через приемную так, словно я пустое место! Да, это мелочи, но не сказала бы, что он сердечный парень. Как продвигается его лечение?

– Нет никакого лечения, Молл. Он заглядывает поговорить.

Молли видела карточку Джейсона, но в ней не было ни единой записи об атипичном рассеянном склерозе.

– Ага, ага. Иной раз ему так не терпится пообщаться, что он аж спотыкается. Нет-нет, не нужно ничего объяснять. Но, чтоб ты знал, я не слепая. Как бы то ни было, он сейчас в Вашингтоне?

В Вашингтоне Джейсон бывал чаще, чем во Флориде.

– Сейчас у него особенно много встреч. Скоро выборы, и все пытаются застолбить себе местечко.

– Стало быть, что-то намечается.

– У него всегда что-то да намечается.

– Я про «Перигелий». Вспомогательный персонал всякое замечает. Вот, к примеру, знаешь, что странно? Мы только что купили еще сотню акров земли к западу от забора. Об этом мне Тим Чесли рассказал, фонотипист из отдела кадров. Говорит, на той неделе приедут землемеры.

– Зачем?

– Никто не знает. Может быть, расширяемся. Или же на нашем месте откроют торговый центр.

Так я впервые об этом услышал.

– Ты не в теме, – улыбнулась Молли. – Нужно водиться с инсайдерами. Вроде меня.

После ужина мы поехали на квартиру к Молли, где я и заночевал.

Не стану описывать жесты, взгляды, прикосновения, посредством которых мы творили нашу близость. Не потому, что я ханжа, нет. Потому что я, похоже, об этом забыл. Из-за времени, из-за перестройки организма. Не могу не отметить парадокс: я запросто цитирую статью, которую мы обсуждали, и помню, что Молли заказала тем вечером в «Чампс»… Но от нашей тогдашней ночи остался лишь выцветший образ: тусклая комната, влажный бриз закручивает шторы на открытом окне, зеленые глаза Молли смотрят в мои глаза.

Не прошло и месяца, как Джейс вернулся в «Перигелий». Вышагивал по коридорам с такой важностью, словно его распирало от прилива небывалой энергии.

С собой он привез армию охранников в черном, представлявших невесть какое ведомство; считалось, что они работают на Государственное казначейство. Следом явились батальоны поскромнее: сперва подрядчики, а после них замерщики. И те и другие шныряли по коридорам, отказываясь вступать в разговоры с резидентами фонда. Молли регулярно пересказывала мне слухи: то территорию хотят выровнять, то собираются расширить; то всех нас уволят, то всех повысят. Короче говоря, что-то назревало.

Почти всю неделю Джейсон не выходил со мной на связь. Затем – в четверг, во второй половине дня, когда ручеек пациентов иссяк, – Джейс позвонил мне в кабинет и велел явиться на второй этаж: «Хочу тебя кое с кем познакомить».

Не успел я дойти до лестничного колодца (с недавних пор он находился под усиленной охраной), как эскорт вооруженных людей (у каждого на груди универсальный пропуск) подхватил меня и препроводил в конференц-зал второго этажа. Очевидно, меня вызвали не просто поздороваться. Здесь была утроба «Перигелия», где творились такие дела, знать о которых мне не следовало. Но Джейсон, по всей видимости, вновь решил поделиться со мною секретами. Приятно, но страшновато: у Джейсоновых тайн всегда имелась неприглядная сторона. Сделав глубокий вдох, я ввалился в конференц-зал.

Я увидел стол красного дерева, полдюжины плюшевых кресел и двоих мужчин.

Одним из них был Джейсон.

Второго я сперва принял за ребенка. Жутко обгоревшего ребенка, отчаянно нуждающегося в пересадке кожи: по крайней мере, на первый взгляд. Этот индивидуум – примерно пяти футов росту – стоял в углу комнаты, одетый в синие джинсы и белую хлопчатобумажную футболку. Плечи у него были широкие, глаза круглые, с покрасневшими белками, а руки чуть длинноваты для его укороченного торса.

Но сильнее всего меня поразила его кожа: матовая, угольно-черная и абсолютно безволосая. Не морщинистая в привычном смысле этого слова – она не висела на костях, словно шкура бладхаунда, – но глубоко текстурированная, бороздчатая, словно корка мускусной дыни.

Человечек шагнул вперед и протянул мне маленькую морщинистую руку. Я нерешительно пожал ее. Пальцы на вид как у мумии, подумал я. Но мясистые, словно листья пустынного растения. Я будто стиснул пригоршню побегов алоэ вера, и те ответили рукопожатием. Существо растянуло губы в улыбке.

– Вон! – воскликнул Джейсон.

– Вон?.. Что? – не понял я.

Незнакомец расхохотался, демонстрируя крупные тупоконечные, безукоризненно ровные зубы.

– Обожаю эту шутку! – произнес он. – Сколько раз слышал, и всегда смешно!

Полностью его звали Вон Нго Вен. Он прилетел с Марса.

Марсианин.

Обманчивое определение. У марсиан богатая литературная история, от Уэллса до Хайнлайна. Но в реальности Марс, конечно же, был мертвой планетой. Пока мы его не оживили. Пока не вывели собственную породу марсиан.

Передо мной, несомненно, стоял живой представитель этой породы, гуманоид на 99,9 процента, хоть и скроенный по непривычным лекалам. Человек с Марса, потомок колонистов с историей длиною в сотню тысяч лет – разумеется, по летоисчислению Спина, ибо люди отправились на Марс всего лишь два земных года назад. Марсианин говорил на педантичном английском: акцент отчасти оксфордский, отчасти нью-делийский. Марсианин прошелся по комнате. Марсианин взял со стола бутылку, открутил крышечку, сделал большой глоток. Марсианин отер губы рукой. На морщинистой коже марсианина остались капельки воды.

Я сел и старался не пялиться на марсианина, пока Джейсон все объяснял.

Ниже привожу его рассказ: в чем-то упрощенный, а в чем-то расширенный подробностями, которые я узнал позже.

Марсианин покинул свою планету незадолго до того, как ее заключили в мембрану Спина.

Вон Нго Вен, историк и лингвист, по марсианским меркам довольно молодой (пятьдесят пять земных лет), в превосходной физической форме. По профессии ученый, в данный момент без постоянного места работы. Трудился в сельскохозяйственных кооперативах – то в одном, то в другом – на общественных началах; провел искрень-месяц в дельте реки Кирьолох (мы называли эти места равниной Аргир, а марсиане – «эпу Барьял», равниной Барьял), после чего получил повестку: пришла пора отдать долг родной планете.

Подобно тысячам мужчин и женщин своего возраста и социального статуса, Вон подал несколько заявлений в комитеты, координирующие план путешествия на Землю, но вовсе не ожидал, что выберут именно его. По природе своей Вон был относительно застенчив и предпочитал не отдаляться от границ своей префектуры, разве что путешествовал по ученым делам и ездил на семейные встречи. Получив повестку, Вон впал в глубочайшее смятение и, не вступи он недавно в Четвертый возраст, пошел бы на попятную. Ведь непременно найдется человек, более пригодный для этой задачи. Оказалось, не найдется: власти настаивали, что биография и таланты Вона как нельзя лучше подходят для подобной затеи. Поэтому Вон, уладив те немногие дела, что у него были, сел на поезд и явился на космодром, расположенный в Базальтовой суши (на наших картах эта местность называется Фарсидой), где его подготовили к дипломатической миссии: ему предстояло отправиться на Землю в качестве посла Пяти республик.

Марсианские технологии уже освоили транспортировку людей сквозь космические пространства, но это произошло совсем недавно. В прошлом руководящие советы Республик считали подобные поползновения в корне неразумными, ибо они с высокой долей вероятности привлекут внимание гипотетиков, приведут к напрасной трате ресурсов и не обойдутся без крупномасштабного промышленного производства, тем самым нанося сокрушительный (в том числе и финансовый) удар по чрезвычайно уязвимой биосфере, требующей самого тщательного управления. Консерваторы от природы, марсиане питали инстинктивную склонность к тезаврации. За долгие тысячелетия им удалось развить простые и биологические технологии до впечатляющего уровня, но скромный индустриальный фундамент и без того уже нагрузили сверх всякой меры, затеяв беспилотные исследования крошечных (и, как оказалось, бесполезных) естественных спутников планеты.

Однако марсиане уже несколько веков устремляли задумчивые взгляды в сторону Земли, окутанной саваном Спина. Марсиане помнили, что эта темная планета – колыбель человечества, а благодаря телескопическим наблюдениям и данным, полученным с запоздавшего ковчега ЯЭДУ, выяснили, что окружающая Землю мембрана – вполне проницаемая штука. Марсиане знали о темпоральной природе Спина, хотя оставались в неведении относительно его движущих механизмов. Считалось, что полет с Марса на Землю возможен, но непрактичен и труднореализуем. В конце концов, Земля погружена в почти полный стазис; оказавшись по ту сторону ее мембраны, путешественник попадет в ловушку на многие тысячелетия – даже если (по собственным подсчетам) отправится домой на следующий день.

Но не так давно бдительные астрономы заметили, что в сотнях миль над полюсами Марса потихоньку образуются кубообразные конструкции: артефакты гипотетиков, почти идентичные тем, что зависли над полюсами Земли. Спустя сотню тысяч лет безмятежного одиночества Марс все-таки привлек внимание безликих и всемогущих существ, с коими делил Солнечную систему. Напрашивался неизбежный вывод: вскоре над Марсом появится собственная мембрана. Могущественные фракции взялись спорить, не пора ли обратиться за советом к ветерану Спина: статичной черной Земле. Сосчитали скудные ресурсы. Разработали и изготовили космический корабль. Прислали повестку Вону Нго Вену, лингвисту и ученому, ибо он обладал глубокими познаниями в земной истории (вернее, в тех ее фрагментах, что дошли до наших дней) и неплохо знал земной язык. Не сказать, что Вон Нго Вен этому обрадовался. Напротив, он пришел в состояние тихого ужаса.

Вон смирился с мыслью о том, что он, вероятнее всего, не выживет, еще когда проходил физическую подготовку к изнурительному заключению в тесном ковчеге на время длительного плавания по просторам Вселенной, а также к неизбежным тяготам и лишениям, связанным с безжалостной земной гравитацией. Три лета тому назад Вон потерял почти всех близких родственников во время разлива реки Кирьолох; то была одна из причин, по которой он подал заявку – и выиграл конкурс. Разумеется, все его ровесники боялись смерти, но Вон боялся ее меньше остальных. Однако он не спешил на тот свет и надеялся, что путешествие пройдет благополучно. Тренировался в поте лица. Изучал все премудрости и закоулки своего летательного аппарата. А если гипотетики все же заключат Марс в свою мембрану – только не подумайте, что Вон на это надеялся! – у него будет шанс вернуться: не на планету, ставшую чужой за миллионы лет, а в свой родимый дом, со всеми его напоминаниями об утратах и находках, пережившими эрозию времени.

Хотя на обратный вояж никто, разумеется, не рассчитывал: аппарат Вона умел летать лишь в один конец. Если Вон когда-нибудь вернется на Марс, то лишь по усмотрению благожелательных землян; а чтобы выписать ему билет домой, думал Вон, землянам придется проявить беспрецедентную щедрость.

Итак, Вон Нго Вен, насладившись видами Марса (вероятнее всего, последний раз в жизни) и окинув прощальным взглядом продуваемые всеми ветрами равнины Базальтовой суши (если по-марсиански, Одос он Эпу-эпия), проследовал в приборный отсек примитивной многоступенчатой ракеты из металла и керамики, после чего был герметично замурован и отправлен в космос.

Значительную долю путешествия Вон провел в состоянии медикаментозной метаболической летаргии; несмотря на это, суровое испытание сказалось на его моральных и физических силах самым тяжелейшим образом. Когда он был в пути, Марс скрылся за мембраной Спина, и остаток полета Вон провел в полной изоляции. Темпоральный разрыв отрезал его от обоих человеческих миров – того, что он оставил позади, и того, к которому приближался. Да, смерть – ужасная штука, думал Вон, но вряд ли она сильно отличается от нескончаемого безмолвия и монотонного слежения за работой крошечного механизма, обреченного на вечное падение в ледяном вакууме.

На этих мыслях сознание его дало слабину, и Вон укрылся за пеленой искусственного сна.

Его транспортное средство, во многом примитивное, но оснащенное хитроумными и отчасти саморегулируемыми устройствами управления и навигации, потратило большую часть топливного резерва на торможение при достижении высокой околоземной орбиты. Земля выглядела как пятно черного небытия, вокруг которого вращался огромный диск Луны. Микроскопические зонды доставили на корабль Вона образцы из внешних слоев земной атмосферы (перед тем как исчезнуть за мембраной, эти устройства генерировали поток телеметрических данных, свидетельствующих о росте величины красного смещения); этих данных хватило, чтобы рассчитать угол вхождения при посадке. Космический корабль оснастили множеством управляющих поверхностей, аэродинамических тормозов и развертываемых парашютов; если повезет, эти устройства помогут капсуле пройти через плотную турбулентную атмосферу, и тогда Вон благополучно приземлится. В ином случае он или разобьется, или сгорит заживо. Очень многое (по мнению Вона – слишком многое) зависело от удачи. Вон запустил процедуру финального спуска, погрузился в бак с защитным гелем и приготовился к смерти.

Очнувшись, он обнаружил, что корабль его лишь слегка обуглился и теперь покоится на рапсовом поле на юге Манитобы, а вокруг копошатся подозрительно бледные и гладкокожие люди; некоторые – в хорошо знакомых Вону костюмах биозащиты. Вон Нго Вен выбрался из космического корабля (сердце его тяжело стучало, мышцы болезненно налились свинцом, реагируя на чудовищную гравитацию, а сжавшиеся легкие отказывались наполняться густым влажным воздухом), после чего был немедленно взят под стражу.

Следующий месяц он провел в пластиковом пузыре в одной из комнат Центра по изучению болезней животных на острове Плам неподалеку от нью-йоркского Лонг-Айленда. За это время Вон освоил разговорную речь, письменный вариант которой знал исключительно по древним книгам. Губы и язык его привыкли к богатым модальностям гласных, а словарный запас совершенствовался, пока Вон не без труда объяснялся с хмурыми или испуганными незнакомцами. То было непростое время. Земляне оказались долговязыми расхлябанными созданиями; расшифровывая старинные документы, Вон представлял себе совсем других существ. Многие были бледны как привидения, и Вону вспомнились детские страшилки – из тех, что принято рассказывать в зольне-месяце; иной раз ему казалось, что одно из этих чудищ вот-вот вырастет рядом с его постелью, словно Фрайянский Гульд, потребует выплатить ему дань и отчекрыжит Вону руку или ногу. Спал он беспокойно, сны видел неприятные.

К счастью, он не утратил своих лингвистических талантов, и вскоре его представили мужчинам и женщинам высокого статуса, облеченным немалой властью. Они оказались гораздо милее и гостеприимнее его тюремщиков. Вон Нго Вен развивал полезные знакомства, с трудом постигал запутанные социальные протоколы древней культуры и терпеливо ждал удобного момента, чтобы озвучить предложение, которое он, не щадя живота своего, доставил из одного человеческого мира в другой.

– Джейсон, погоди, умоляю, – перебил я, когда тот добрался в своем рассказе до этого момента.

Он выдержал паузу.

– Тайлер, у тебя какой-то вопрос?

– Никаких вопросов. Просто… слишком многое нужно переварить.

– Но на слух нормально? Нить не теряется? Мне еще не раз предстоит делиться этой историей. Хочу, чтобы она текла как река. Скажи, все гладко?

– Как по маслу. А с кем еще будешь делиться?

– Со всеми. Через средства массовой информации. Мы раскрываем карты.

– Мне надоело быть тайной, – добавил Вон Нго Вен. – Я прибыл сюда не для того, чтобы прятаться. Мне нужно многое сказать.

Он открутил крышечку с бутылки родниковой воды.

– Не желаете, Тайлер Дюпре? Судя по вашему виду, глоточек вам не помешает.

Я принял бутылку из его пухлых морщинистых пальцев, сделал большой глоток и сказал:

– Выходит, теперь мы с вами братья по воде?

Вон Нго Вен сделал озадаченное лицо. Джейсон оглушительно расхохотался.

Не представляете, как непросто передать животное безумие тех времен. Иной раз оно казалось мне крайней манифестацией свободы. За пределами нашего неба, нашей презренной иллюзии, истинное Солнце все росло, рождались и выгорали звезды, в мертвую планету вдохнули жизнь, и та развилась в цивилизацию, способную соперничать с нашей или даже превосходящую ее; совсем рядом низвергали одно правительство за другим, ставили и сбрасывали все новых и новых президентов; религиозные течения, философии, идеологии преображались, совокуплялись и порождали отпрысков-мутантов. Старый мировой порядок постепенно разрушался, из его руин восставали новые сущности.

Мы сорвали недозревшую любовь и теперь смаковали ее терпкий вкус. Думаю, Молли Сиграм любила меня за мою доступность. Почему бы и нет? Лето неуклонно катилось к осени, и никто не знал, что за урожай нам предстоит собрать.

Давно почившее «Новое Царствие» теперь выглядело пророческим и жутко старомодным движением; его робкий бунт против церковного консенсуса породил новые, куда более несдержанные конвенции. Повсюду на западе расцвели секты дионисийского толка, лишенные благочестия и лицемерия старого доброго НЦ, – откровенное свинство на фоне государственных флагов или символов веры. И никакого презрения к человеческой ревности: наоборот, эти секты приветствовали ее и наслаждались ею, а отвергнутые любовники предпочитали выстрел в упор из пистолета сорок пятого калибра, алую розу на теле жертвы. Великую скорбь преобразовали в драму Елизаветинской эпохи.

Саймон Таунсенд, родись он на десяток лет позже, наверняка забрел бы в одну из подобных организаций – духовных наследниц Квентина Тарантино. Но после краха НЦ он утратил иллюзии и возжелал чего-нибудь попроще. Диана все еще позванивала мне – где-то раз в месяц, когда знамения складывались благоприятным образом, а Саймона не было дома, – и рассказывала, как у нее дела, или просто вспоминала былое, подбрасывала дровишки в топку памяти и грелась у ожившей печи. Видать, дома было зябко, хотя финансовая ситуация слегка улучшилась. Саймон устроился в «Иорданский табернакль» – их независимую церквушку – на полную ставку мастером на все руки; Диана брала канцелярские подработки, которых то хватало, то не хватало; поэтому она частенько суетилась по хозяйству или тайком бегала в местную библиотеку, где читала современные романы о текущих событиях, не получившие одобрения Саймона. «Иорданский табернакль», по ее словам, был церковью «неприятия и отрицания»; прихожанам рекомендовалось выключить телевизор, избегать книг, газет и прочих культурных однодневок, иначе они рисковали встретить Вознесение в недостаточно очищенном виде.

Диана никогда не была ярой сторонницей этих идей (никогда не читала мне проповедей), но считалась с ними и старательно избегала разговоров на эти темы. Иногда это меня подбешивало.

– Диана, – сказал я однажды, – ты и правда во все это веришь?

– Во что «все это», Тайлер?

– Да во все, выбирай, что душеньке угодно. В то, что дома не должно быть книг. В то, что гипотетики – агенты второго пришествия. Во все это дерьмо.

Пожалуй, в тот вечер я перестарался с пивом.

– В это верит Саймон.

– Я не про Саймона спрашиваю.

– Саймон набожнее меня. Понимаю, как это звучит: «таким книжкам место в мусорном ведре» – это слова невежественного монстра. Но Саймон не такой. Все это – акт смирения. Даже акт подчинения. Саймон целиком отдался Господу; я же на такое не способна, поэтому мне остается лишь завидовать.

– Везет же Саймону!

– Да, ему везет. Знал бы ты, как спокойно у него на душе. В «Табернакле» он обрел умиротворение. Может смотреть на Спин и улыбаться, потому что знает: он спасен.

– А ты? Ты что, не спасена?

На телефонной линии между нами повисла долгая оглушительная тишина.

– Не представляешь, насколько это сложный вопрос. Просто не представляешь. Я все думаю… Может, дело не в моей вере. Может, веры Саймона хватит на двоих. Он и сам прокатится, и меня подвезет. Вообще-то, он очень ко мне терпелив. Ссоримся только по поводу детей. Стоит ли их заводить. Саймон хочет детей, церковь только за. И я все понимаю, но с нашими деньгами и… сам знаешь… в нашем мире…

– Такие решения не принимаются под давлением.

– Я не хочу сказать, что он на меня давит. Говорит, все в руках Господа. Пусть Господь и разбирается, как правильнее.

– Но тебе хватает ума не верить?

– Хватает? Ох, Тайлер. Надеюсь, что нет. Надеюсь, что это не так.

Молли, напротив, прекрасно обходилась без всей этой, как это называла, «божьей хрени». Каждая женщина сама за себя, такая была у нее философия. Особенно, говорила Молл, если учесть, что мир расклеился и все мы доживем максимум до пятидесяти. «Не собираюсь простоять остаток жизни на коленях».

У нее был крутой нрав. Ее предки держали молочных коров. Десять лет бодались с соседней буровой вышкой, потихоньку отравлявшей их участок. В конце концов сменяли ранчо на возможность утрясти дело в досудебном порядке. Получили приличную компенсацию: сами ушли на покой, а дочке обеспечили достойное образование. Но от такого жизненного опыта, сказала однажды Молли, мозоли отрастут даже на ангельской заднице.

Ее крайне редко удивляли перемены социального ландшафта. Однажды вечером мы сидели перед телевизором. Передавали стокгольмские бунты. Толпа ловцов трески и религиозных радикалов била кирпичами окна и жгла автомобили; с полицейских вертолетов это сборище заливали липким гелем; наконец Гамла-Стан стал похож на харчок туберкулезного Годзиллы. Я сделал глупое замечание – мол, люди совсем сдурели от страха, – и Молли ответила:

– Тайлер, перестань. Ты правда сочувствуешь этим засранцам?

– Молл, я этого не говорил.

– Думаешь, Спин дает им право расколошматить здание собственного парламента? Потому что они сдурели от страха?

– Это не оправдание, это мотив. У них нет будущего. Они считают, что обречены.

– Обречены на смерть? Что ж, добро пожаловать в мир людей. Они умрут, ты умрешь, я умру – может быть иначе?

– Все мы смертны. Но раньше мы находили утешение в том, что человечество будет жить и после нас.

– Человечество? Оно тоже смертно, как и все остальные виды. Изменилось лишь одно: будущее перестало быть туманным. Возможно, через несколько лет все мы погибнем каким-нибудь эффектным образом, но даже это всего лишь вероятность. Не исключено, что гипотетики продлят нам жизнь. По некой непостижимой причине.

– Это тебя не пугает?

– Ну конечно же пугает! Меня пугает все без исключения, но это не повод выходить из дома и убивать людей. – Она кивнула на телевизор; кто-то швырнул в риксдаг гранату. – Это же форменная тупость. Чего они добьются? Ровным счетом ничего. Гормональный всплеск. Обезьяны.

– Только не делай вид, что тебе это безразлично, – сказал я и удивился, услышав ее смех.

– Нет уж… Это не в моем стиле. Ты у нас умелец делать равнодушный вид.

– Да ну?

Она отвела было взгляд, но тут же снова посмотрела мне в глаза, дерзко и с вызовом.

– Это ты всегда притворяешься, что Спин тебя не волнует. И что тебя не волнуют Лоутоны. Они пользуются тобой, игнорируют тебя, а ты знай себе улыбаешься, словно таков естественный порядок вещей. – Она ждала моей реакции, но я парень упрямый: не дождется. – Просто я считаю, если уж собрался дожить до конца света, живи как надо.

Вот только она не сказала, как надо жить.

Все служащие «Перигелия» перед оформлением подписывали соглашение о неразглашении и проходили спецпроверку. Министерство национальной безопасности самым пристальным образом изучало нашу благонадежность. Мы умели хранить секреты и прекрасно понимали, что разговоры высшего руководства не предназначены для чужих ушей. Спугнуть ту или иную комиссию конгресса, обеспокоить влиятельных друзей, перекрыть финансовый вентиль? Запросто. Для этого хватит любой информационной пробоины.

Теперь же в нашей зоне завелся марсианин (почти все северное крыло отдали во временное пользование Вону Нго Вену и его обслуживающему персоналу). Хранить такой секрет весьма непросто.

Так или иначе, в скором будущем тайное обречено было стать явным. К тому времени, как Вон перебрался во Флориду, о нем прознала почти вся вашингтонская элита (и даже главы некоторых иностранных государств). Госдепартамент выписал Вону особый юридический статус и ждал подходящего момента, чтобы представить марсианского посла международной общественности. Правительственные хендлеры уже вовсю готовили Вона к грядущей выставке и неизбежному ажиотажу в СМИ.

Прибытие марсианина можно (и даже нужно) было обыграть иным образом: во-первых, передать его под покровительство ООН, а во-вторых, незамедлительно обнародовать факт его присутствия на планете. Однако администрация Гарланда решила припрятать гостя, тем самым нарываясь на неприятности. Христианская консервативная партия сыпала прозрачными намеками («администрация что-то недоговаривает о результатах терраформирования») в надежде пошатнуть позиции действующего президента и его наиболее вероятного преемника Ломакса. Ясное дело, ситуация была щекотливая, но Вон заявил, что не желает иметь отношения к предвыборным кампаниям. Да, он планировал появиться на публике, но не раньше ноября.

Лето в «Перигелии» выдалось на редкость необычное. Тайн, окутывающих прибытие Вона Нго Вена на Землю, насчитывалось великое множество; сам Вон был лишь одной из этих тайн, пусть даже и самой заметной.

В августе Джейсон вызвал меня в северное крыло. Мы встретились у него в кабинете. В его настоящем кабинете (бетонном кубе без окон, но с диваном и рабочим столом), а не в той роскошно обставленной комнате, где он принимал официальных лиц и представителей прессы. Джейсон ютился на стуле среди кип научных журналов; на нем были «левисы» и засаленная толстовка; он походил на гидропонический овощ, вызревший среди этого хаоса. И еще он вспотел, а если Джейсон вспотел, добра не жди.

– Опять ноги отказывают, – сказал он.

Я расчистил местечко на диване и уселся в ожидании конкретики.

– Уже пару недель как появились незначительные симптомы. Обычное дело: покалывание по утрам. Ничего особенного, справляюсь. Но симптомы не уходят. Наоборот, усиливаются. Надо бы подкорректировать назначения.

Может быть. Честно говоря, мне не нравилось, как на него действовали эти лекарства. Джейс уже довольно долго ежедневно принимал пригоршню таблеток: модификаторы миелиновых оболочек, чтобы замедлить отмирание нервной ткани; неврологические бустеры, чтобы восстановить поврежденные области мозга; вспомогательные препараты для нейтрализации побочных эффектов основного лечения. Можем ли мы увеличить дозу? Вполне. Но у лечения имелся порог токсичности, и я волновался, как бы не подобраться к нему вплотную. Джейсон потерял и вес, и кое-что более важное – а именно эмоциональный баланс. Говорил быстрее прежнего, улыбался реже обычного. Раньше ему было комфортно в собственном теле, теперь же он двигался как марионетка: например, когда тянулся за чашкой, сперва промахивался, отдергивал руку и попадал лишь со второго раза.

– В любом случае, – сказал я, – нужно узнать мнение доктора Мальмштейна.

– Мне некогда съездить к нему на прием. Полный цейтнот, ни минуты покоя. Если ты вдруг не заметил, здесь многое изменилось. Сможем устроить консультацию по телефону?

– Не знаю. Спрошу.

– И кроме того… окажешь мне еще одну услугу?

– Какую, Джейс?

– Расскажи о моей проблеме Вону. Объясни как следует. Дай ему почитать пару книжек про эту болезнь.

– Ты о медицинских трудах? Он что, врач?

– Не совсем. Но он привез с собой массу информации. Марсианская биология значительно опережает нашу.

Он произнес эти слова с кривой ухмылкой, которую я не сумел интерпретировать.

– Вон считает, что мне можно помочь.

– Ты серьезно?

– Совершенно серьезно. И хватит на меня таращиться. Ну что, поговоришь с ним?

С человеком с другой планеты. С человеком, за плечами которого сто тысяч лет марсианской истории.

– Ну да, – ответил я. – Почту за честь. Но…

– Тогда устрою вам встречу.

– Но если Вон в курсе, как эффективно лечить АРС, ему надо говорить не со мной, а с более маститыми докторами.

– Он привез с собой целые энциклопедии. Наши люди уже прорабатывают марсианские архивы. По крайней мере, частично. Ищут полезную информацию – и медицинскую, и другую. Твоя с ним встреча – дело десятое. Интермедия.

– У него есть время на интермедии? Не верю!

– Ты не представляешь, как ему скучно. И еще ему не хватает друзей. Вот я и подумал: пусть проведет какое-то время с человеком, который не считает его ни спасителем, ни грозой всего человечества. Хотя мне все равно хотелось бы, чтобы ты поговорил с Мальмштейном – в самом ближайшем будущем.

– Ну конечно.

– И позвони-ка ему из дома. Здешним линиям я уже не доверяю.

И он улыбнулся, словно сказал что-то забавное.

Тем летом я время от времени выгуливал себя на общественном пляже через дорогу от моего домика.

Пляж был так себе. Длинная намывная коса (пока что незастроенная) защищала его от эрозии и делала непригодным для серфинга. В жарких лучах послеобеденного солнца старые мотели таращились на песок стеклянными глазами, а редкие туристы рассеянно мочили ножки в прибое.

Я спустился к воде, уселся на обжигающе горячие доски променада, нависавшие над сорной травой, уставился на тучи, которые собирались над восточным горизонтом, и задумался о словах Молли. О том, что я притворяюсь, будто меня не волнуют ни Спин, ни Лоутоны; изображаю самообладание, которого у меня нет и быть не может.

Отдадим Молли должное за емкость формулировки. Допускаю, что именно так я и выглядел в ее глазах.

«Спин» – идиотское, но неизбежное название всему, что творилось с Землей. Дрянное с точки зрения физики (ибо термин «спин» подразумевает вращение, а если говорить по существу, ничто не вращалось быстрее прежнего), но в качестве метафоры вполне подходящее. Земля впервые за всю свою историю находилась в почти полном стазисе, но ощущение… ощущение было такое, что планета вышла из-под контроля и вертится все стремительнее – во всех смыслах этого слова. И чтобы не соскользнуть в небытие, нужно было за что-нибудь ухватиться.

Я, к примеру, цеплялся за Лоутонов – не только за Джейсона и Диану, но за весь их мир, за Казенный дом, за Хижину дяди Тайлера, за нашу детскую преданность друг другу. Это была единственная лошадка на карусели Спина, которую мне удалось оседлать. И совсем не факт, что мне досталась худшая лошадка из всех. Если Молл права, каждому необходимо за что-то держаться, иначе пропадем. Диана ухватилась за веру, Джейсон ухватился за науку.

А я ухватился за Джейсона с Дианой.

Я ушел с пляжа, когда небо затянуло тучами. Налетел шквал, типичный для второй половины дня позднего августа. Небо на востоке засверкало молниями, дождь захлестал по унылым пастельным балкончикам прибрежных мотелей. Домой я пришел промокший до нитки. Воздух был такой влажный, что одежда сушилась несколько часов. К сумеркам буря улеглась, оставив после себя зловонную распаренную тишь.

После ужина явилась Молли, и мы скачали какое-то новое кино, одну из викторианских салонных драм, к которым Молл была неравнодушна. После фильма она ушла на кухню, чтобы приготовить нам по коктейлю; я же удалился в гостевую комнату и позвонил Давиду Мальмштейну. Тот сказал, что хочет видеть Джейсона, «как только представится возможность», но считает, что дозировку лекарств можно слегка повысить – при условии, что мы с Джейсоном будем внимательны и не проглядим нежелательных реакций.

Я повесил трубку, вышел из комнаты и увидел, что в коридоре стоит Молли: в руках по стакану, на лице написано «Ну и где тебя носит?»

– Надо было позвонить.

– Что-то срочное?

– Нет.

– Проверяешь, как там пациент?

– Вроде того, – сказал я.

Через несколько дней Джейс устроил мне встречу с Воном Нго Веном в его перигелийском обиталище.

Марсианский посол обставил комнату по собственному вкусу. Всю мебель – легкую, плетеную, низенькую – закупили по каталогам. На линолеуме лежал тряпичный коврик, на простеньком столе из необработанной сосны стоял компьютер. По всей видимости, марсиане предпочитали интерьер а-ля «новобрачные студенты».

Я принес Вону все специальные материалы, с которыми он пожелал ознакомиться: пару книг по этиологии и лечению РС, плюс подборку статей из «Журнала Американской медицинской ассоциации», посвященных атипичному рассеянному склерозу. По современным представлениям, АРС не имел никакого отношения к РС; это была совершенно другая болезнь, генетическое нарушение с симптоматикой, похожей на симптоматику рассеянного склероза, и сходной деградацией миелиновых оболочек, защищающих нервную ткань. Атипичный рассеянный склероз отличался от РС тяжестью состояния, скоротечностью развития симптомов и устойчивостью к стандартной терапии. Вон сказал, что такая болезнь ему неизвестна, и обещал покопаться в своих архивах.

Я поблагодарил его, но поднял очевидный вопрос: Вон не врач, а марсианская физиология заметно отличается от физиологии землян. Даже если получится найти подходящий метод лечения, не опасно ли испытывать его на Джейсоне?

– На первый взгляд мы с вами очень разные, но это вовсе не так. Прежде всего ваши специалисты проанализировали мою совокупность хромосомных наследственных факторов. Оказалось, мой геном неотличим от вашего.

– Простите, не хотел вас обидеть.

– Я не обиделся. Сто тысяч лет – это зияющая пропасть. Говоря языком биологии, ста тысяч лет вполне достаточно для видообразования. Но оказалось, наши с вами народы вполне способны к взаимному скрещиванию, а очевидные различия между нами – всего лишь элементы поверхностной адаптации к окружающей среде, более сухой и холодной.

Вон говорил уверенным авторитетным тоном, разительно контрастирующим с его размерами. Голос его звучал выше, чем усредненный голос взрослого землянина, но в нем не было ни малейшего намека на незрелость; мелодичный, почти что женский, однако весомый, словно голос государственного деятеля. Всегда, без исключений.

– Тем не менее, – возразил я, – у нас могут возникнуть юридические проблемы. Ведь речь идет о терапевтическом вмешательстве, не прошедшем процедуру одобрения в Управлении по санитарному надзору.

– Не сомневаюсь, что Джейсон охотно дождался бы официального одобрения, но вряд ли его болезнь согласится проявить подобное терпение. – И Вон поднял руку, чтобы пресечь дальнейшие споры. – Позвольте прочесть все, что вы мне принесли, и тогда мы вернемся к этому вопросу.

Покончив с делами первостепенной важности, Вон польстил мне просьбой задержаться для неформальной беседы. Он был своеобразный человек, но рядом с ним на меня нисходило благостное ощущение коммуникативного комфорта. Он сидел, откинувшись на спинку непропорционально большого плетеного кресла, болтал ногами и зачарованно слушал мое краткое жизнеописание. Задал пару вопросов о Диане («Джейсон почти ничего не рассказывает о своей семье»), живо интересовался подробностями учебы в медицинской школе (концепция вскрытия трупов оказалась нова для него; когда я описывал эту процедуру, его передернуло от отвращения… как большинство людей).

Затем, когда я попросил Вона рассказать о собственной жизни, он потянулся к серому портфельчику, с которым никогда не расставался, и достал несколько распечатанных фотокарточек – снимков, которые он привез на Землю в оцифрованном виде. Четыре фотографии Марса.

– Всего четыре?

– И тысячи фотографий не заменят человеческой памяти, – пожал он плечами. – Разумеется, в официальных архивах предостаточно визуального материала. Эти снимки – мои собственные. Личные. Желаете взглянуть?

– Да, конечно.

Он передал мне карточки.

Фото номер один: «Дом». Сразу видно, человеческое жилище, хотя архитектура непривычная: причудливая смесь техно и ретро, приземистое скругленное строение, похожее на фарфоровый макет исландской дерновой хижины. На заднем плане ярко-бирюзовое небо (по крайней мере, принтер передал этот цвет именно так). Непривычно близкий и геометрически плоский горизонт, уходящие вдаль прямоугольники, покрытые зелеными растениями (опознать их я не сумел: для злаков слишком мясистые, а для латука или листовой капусты – слишком высокие). Перед домом двое взрослых марсиан, мужчина и женщина. До смешного мрачные лица. Марсианская готика. Сюда бы еще вилы и подпись Гранта Вуда.

– Мои мать с отцом, – только и сказал Вон.

Фото номер два: «Я в детстве». Потрясающий снимок. Причудливые морщины на марсианской коже, объяснил Вон, образуются по достижении половой зрелости. Семилетний (по земному летоисчислению) Вон, улыбчивый мальчишка с гладкой кожей, выглядел как любой земной ребенок, хотя без выраженной этнической принадлежности: светлые волосы, кофейная кожа, узкий нос и выделяющиеся губы. Сперва я решил, что снимок сделан в экстравагантном парке развлечений, но Вон объяснил, что это марсианский город. Рынок. Продуктовые прилавки и магазины; здания, выстроенные из того же фарфороподобного материала, что и фермерский дом; повсюду броские примитивные цвета. Вон стоял на оживленной улице. За спиной у него я разглядел множество пешеходов и легких транспортных средств. Меж высоченных зданий виднелся лишь кусочек неба, и там даже пролетал некий механизм: круговерть его винтов слилась в блеклый овал.

– У вас очень довольный вид, – заметил я.

– Город называется Вой-Воюд. В тот день мы приехали из деревни за покупками. Была весна, и поэтому мать с отцом позволили мне купить муркудов – это такие мелкие существа вроде лягушек. Их держат как питомцев. Они в мешке, видите?

В руках юный Вон сжимал белый полотняный мешок. Тот загадочно бугрился. Муркуды.

– Живут они лишь несколько недель, – добавил Вон. – Но у них вкуснейшие яйца.

Фото номер три: «Панорамный вид». На переднем плане еще один марсианский дом, женщина в пестром кафтане («Моя жена», – пояснил Вон) и две совсем маленькие гладкокожие девочки в мешковатых желтых платьях (его дочери). Снимок сделали с возвышения. За домом виднелась частично окультуренная местность. Под небом – тоже бирюзовым, но иного оттенка – простирались зеленые болотистые поля. Пахотную землю разрезали насыпные дорожные дамбы; на дорогах я увидел несколько коробообразных транспортных средств, на полях – сельскохозяйственные механизмы, изящные уборочные машины черного цвета. На горизонте дороги стекались к высоченным башням с замысловатыми террасами (возвести такие на Земле невозможно, не позволит высокая гравитация) – к тому самому городу, пояснил Вон, где в детстве он покупал муркудов, к городу под названием Вой-Воюд, столице провинции Кирьолох.

– На этом снимке – почти вся дельта реки Кирьолох.

Голубая кайма реки вливалась в озеро небесного цвета. Город Вой-Воюд построили на возвышенности, на эродированном краю древнего кратера, который появился после столкновения с метеоритом, объяснял Вон, хотя я видел лишь рядок самых обыкновенных невысоких холмов. Далекое озеро испещряли черные точки: должно быть, лодки или баркасы.

– Красивое место, – сказал я.

– Да.

– Прекрасен не только ландшафт, прекрасна и ваша семья.

– Да. – Его взгляд встретился с моим. – Они погибли.

– Ох… прошу прощения. Соболезную.

– Погибли несколько лет назад во время грандиозного наводнения. Вот последняя фотография, посмотрите. Тот же вид, но снимок сделан сразу же после бедствия.

После долгой засухи разразилась чудовищная буря, и на склоны Одиноких гор выпало рекордное количество осадков. Почти вся эта вода хлынула в иссохшие притоки реки Кирьолох. В каком-то смысле терраформированный Марс оставался юной планетой с нестабильным влагооборотом; тот активно влиял на реголит и залежи древней пыли, видоизменяя ландшафт планеты самым стремительным образом. В результате внезапного и чрезвычайно сильного ливня сельскохозяйственная дельта реки Кирьолох оказалась погребена под слоем медно-красной глинистой суспензии, сошедшей со склонов, словно текучий грузовой состав.

Фото номер четыре: «Последствия». Там, где был дом Вона, остались лишь фундамент и единственная стена – керамические обломки в хаотическом нагромождении булыжников, склизкой грязи и строительного мусора. Далекий город на холме не пострадал, но плодородная низина оказалась погребена заживо. Если не считать проблесков бурой воды (там, где раньше было озеро), сюда вернулся изначальный Марс, безжизненный реголит в практически девственной своей ипостаси. В небе зависли несколько летательных аппаратов: должно быть, спасательные команды высматривали выживших.

– Весь день я провел с друзьями в предгорье. Вернулся домой, а вместо дома увидел вот такую картину. Погибла не только моя семья, погибло великое множество людей. Я храню эти фотографии, чтобы не забыть, кто я такой и откуда явился. И почему не могу вернуться.

– Страшное событие. Даже не представляю, как такое пережить.

– Я примирился с положением вещей. Насколько это вообще возможно. К тому времени, как я покинул Марс, дельту восстановили. Конечно, не до первоначального состояния, но низина ожила, и теперь люди вновь кормятся с ее полей.

По всей видимости, Вон сказал все, что собирался, и больше не желал говорить на эту тему.

Я вернулся к первым снимкам и напомнил себе, на что смотрю. Передо мной был не искусный рендеринг, а обычные фотографии. Фотографии иного мира. Фотографии Марса – планеты, с давних пор бередившей умы творческих людей.

– Это не Берроуз. Точно не Уэллс. Брэдбери? Ну может быть, в некоторой степени…

– Простите? Я не знаю этих слов.

Вон наморщил свой и без того морщинистый лоб.

– Это писатели. Фантасты, авторы книг о вашей планете.

Едва я объяснил Вону, что некоторые наши литераторы описывали жизнь на Марсе задолго до терраформирования, как тот завороженно спросил:

– Могу ли я ознакомиться с этими книгами? И обсудить их во время следующего вашего визита?

– Буду счастлив помочь. Но в ваших ли силах выкроить время для чтения? Ведь главы многих стран стоят в очереди, чтобы пообщаться с вами!

– Несомненно. Ничего, подождут.

Я сказал, что буду с нетерпением ждать встречи.

По пути домой я совершил набег на букинистическую лавку, а утром доставил Вону стопку книг в мягких обложках – вернее, не Вону, а молчаливым людям, охранявшим его жилище. «Война миров» Уэллса, «Принцесса Марса» Берроуза, «Марсианские хроники» Брэдбери, «Чужак в стране чужой» Хайнлайна, «Красный Марс» Робинсона.

На пару недель Вон исчез с моего горизонта.

Строительство на новой территории «Перигелия» шло полным ходом. К концу сентября виргинские сосны и чахлые пальметто исчезли; на их месте появился массивный бетонный фундамент, а на нем – внушительное переплетение стальных балок и алюминиевых труб.

Молли слышала, что на следующей неделе ожидается поставка оборудования для холодильной камеры и лаборатории военного образца. (Очередной ужин в «Чампс», почти все взгляды прикованы к плазменному экрану размером с билборд: передают игру «Майами марлинс»; мы же, устроившись в темном уголке, отдаем должное холодным закускам.)

– «Перигелий» занимается космическими полетами и Спином. На кой нам сдалось это лабораторное добро, Тай?

– Понятия не имею. Никто не говорит ни слова.

– Может, спросишь у Джейсона? Вы же то и дело заседаете с ним в северном крыле.

(Мне не хотелось говорить, что я бываю на приемах у марсианского посла, поэтому я сказал Молли, что хожу на совещания к Джейсону.)

– У меня нет допуска к такой информации.

Само собой, у Молли его тоже не было.

– Такое чувство, что ты мне не доверяешь.

– Молл, просто я стараюсь играть по правилам.

– Ну да, – сказала она, – ты же у нас святоша.

Джейсон без предупреждения явился ко мне домой, чтобы обсудить лечение (на счастье, в тот вечер Молли у меня не было). Я передал ему слова Мальмштейна: скорее всего, дозировку можно приподнять, но придется внимательно следить за динамикой, ибо не исключены побочные эффекты. Болезнь не стоит на месте, и у подавляющей терапии имеется лимит применения. Это не значит, что мы обречены. Это значит лишь, что рано или поздно Джейсону придется изменить образ жизни и режим работы: не подавлять болезнь, а подстроиться под нее. (За этим рубежом маячил еще один – деменция и полная нетрудоспособность, но такое развитие событий мы обсуждать не стали.)

– Я все понимаю. – Джейсон расположился в кресле у окна, заложив одну длинную ногу за другую, и периодически поглядывал на собственное отражение в зеркале. – Мне надо еще несколько месяцев, только и всего.

– Несколько месяцев? Зачем?

– Чтобы выбить стул из-под И Ди Лоутона.

Я ошеломленно смотрел на него. Решил, что он шутит, но Джейсон не улыбался.

– Нужны объяснения?

– Если хочешь, чтобы я понял, о чем речь.

– Мы с ним расходимся во взглядах на будущее «Перигелия». По мнению Эда, «Перигелий» – лишь подпорка для авиакосмической отрасли. Таков смысл его существования, таким он был с самого начала. Эд никогда не верил, что мы сумеем как-то повлиять на Спин. – Джейсон пожал плечами. – И он прав, почти на сто процентов прав – в том смысле, что нельзя исправить положение вещей. Но означает ли это, что мы не способны понять Спин? Нет! Очевидно, у нас нет возможности объявить гипотетикам сколько-нибудь рациональную войну. Вместо этого мы откроем партизанский научный фронт. Именно для этого и прилетел Вон.

– Не понял.

– Он не просто межпланетный посол доброй воли. Он прибыл сюда с планом действий, предложил вместе провернуть одно дельце, благодаря которому мы поймем, кто такие гипотетики, откуда они взялись, что им нужно, зачем они закрыли обе планеты своими мембранами. Предложение Вона было воспринято весьма неоднозначно. Эд пытается срезать его на взлете. Считает, что такой проект бесполезен. И еще Эд уверен, что подобная затея растратит тот немногий политический капитал, который остался у него после терраформирования.

– А ты хочешь срезать Эда?

– Допускаю, что это звучит жестоко, – вздохнул Джейсон, – но Эд не может понять, что его время ушло. Что он остался в прошлом. Двадцать лет назад миру нужен был именно такой человек, как мой отец, и за это я высоко ценю его, восхищаюсь им, он добился поразительных, невероятных результатов. Именно он подстегнул политиков, наскипидарил им задницы, без него никакого «Перигелия» и в помине бы не было. Вот тебе еще один парадокс Спина: в конечном итоге гений И Ди Лоутона обернулся против него самого. Не будь И Ди Лоутона, не было бы и Вона Нго Вена. Пойми, речь вовсе не идет об эдиповой борьбе; я прекрасно знаю, кто таков мой отец и чего он добился. В коридорах власти он чувствует себя как дома, приятельствует с президентом Гарландом, играет с ним в гольф. Да, круто. Но он арестант, как и все остальные. Заложник собственной близорукости. Его стратегии больше не работают. Ему не нравится предложение Вона, потому что он не доверяет марсианской технологии; он ненавидит штуковины, которые не способен разобрать на составные части. Он принимает лишь то, что поддается обратной инженерии. Он противится тому факту, что марсиане уже вовсю пользуются технологиями, о сути которых мы только начинаем догадываться. И его трясет оттого, что в этом противостоянии я встал на сторону Вона, и не только я, но все новое поколение крупных игроков в округе Колумбия, в том числе и Престон Ломакс – а тот, скорее всего, будет следующим президентом. Ни с того ни с сего Эда окружили люди, которыми он не способен манипулировать, – молодая поросль, ребята, ассимилировавшиеся со Спином, в то время как поколение Эда так с этим и не справилось. Люди вроде нас, Тай.

Это «нас» польстило мне и несколько встревожило.

– По-моему, ты много на себя берешь.

– Я делаю в точности то, на что натаскивал меня Эд. – Джейсон бросил на меня резкий взгляд. – Натаскивал с самого рождения. Ему не нужен был сын. Ему нужен был наследник. Подмастерье. Он принял это решение задолго до того, как завертелся Спин, Тайлер. Он прекрасно знал, сколь я умен. Прекрасно знал, в какое русло направить мой интеллект. А я подчинился. Даже когда стал постарше и начал понимать, что Эд замыслил, я шел ему навстречу. Вот, смотри, перед тобой изделие И Ди Лоутона: миловидный, смышленый, асексуальный и фотогеничный объект. Ходкий образ; человек, обладающий некоторой долей проницательности и преданный «Перигелию» – весь, без остатка. Но к подобным контрактам всегда прилагается протокол разногласий, пусть даже Эду неприятно об этом вспоминать. Если есть наследник, есть и наследие. В один прекрасный момент мое мнение перевесит мнение Эда. Что ж, этот прекрасный момент настал. Перед нами открылась потрясающе важная возможность, и ее попросту нельзя просрать. Это недопустимо.

Я заметил, что пальцы его сжались в кулаки, а ноги задрожали. Эмоциональный взрыв или симптомом болезни? Что из этого монолога Джейсон произнес от всего сердца, а что стоит списать на действие нейростимуляторов, которые я ему прописал?

– У тебя испуганный вид, – сообщил Джейсон.

– Поясни, о какой марсианской технологии ты говоришь.

– Очень и очень умная штука. – Он растянул губы в ухмылке. – Биомолекулярная электроника микроскопических масштабов. По сути дела, молекулярные автокаталитические петли обратной связи с контингентной программой, прописанной в репродуктивных протоколах.

– А если человеческим языком?

– Крошечные искусственные репликаторы.

– Живые существа?

– В каком-то смысле да, живые. Искусственная жизнь, которую мы сможем запустить в космос.

– Но зачем? Что они делают, Джейс?

– Жрут лед. – Его ухмылка сделалась шире. – И гадят информацией.

Я одолел несколько ярдов утрамбованной земли с шершавыми заплатками порушенного непогодой асфальта, добрался до края насыпи и шумно съехал вниз, не выпуская из рук пластмассовых чемоданов, набитых предметами скромного гардероба, рукописными заметками, цифровыми архивами и фармацевтической продукцией с планеты Марс. Я оказался в сточной канаве, на три четверти полной воды – зеленой, как лист папайи, и теплой, как тропическая ночь. В воде отражался рубцеватый лик луны, а еще от нее разило навозом.

Я стал карабкаться обратно. Багаж припрятал на склоне насыпи, в сухости и сохранности, затем прополз остаток пути и залег под таким углом, чтобы тела моего не было видно, а сам я мог наблюдать за дорогой, бетонной коробкой больницы ибу Ины и припаркованным у входа черным автомобилем.

Незнакомцы вломились в больницу через заднюю дверь. По пути они включали свет, оставляя за собой желтые прямоугольники окон, но жалюзи были опущены, и я никак не мог узнать, чем эти люди там занимаются. Обыскивают комнаты, наверное. Я попробовал прикинуть, как долго они пробыли внутри, но безуспешно: похоже, я утратил способность вести счет времени. Не мог разглядеть даже знаки на циферблате наручных часов. Сияющие цифры метались, словно встревоженные светлячки, – не уследить.

Один вышел через переднюю дверь, подскочил к автомобилю и завел двигатель. Второй объявился несколькими секундами позже и юркнул на пассажирское сиденье. Полночного цвета автомобиль, выворачивая на дорогу, подкатил вплотную к моему лежбищу, и фары смели темноту с края насыпи. Пригнувшись, я замер и ждал, пока не стихнет шум мотора.

Потом задумался, как быть дальше. Вопрос нетривиальный, потому как я выбился из сил – устал внезапно и чуть ли не до смерти, ослабел так, что не мог подняться на ноги. Мне хотелось вернуться в бетонный куб, найти телефон и предупредить ибу Ину об автомобиле с незваными гостями. Но может, с этой задачей справится Ен? Будем надеяться. До больницы мне было не дойти. Я приказывал ногам выпрямиться и идти, но те в ответ лишь подрагивали. Это была не просто усталость. Это был паралич.

Когда я снова взглянул на больницу, то увидел, что над вентиляционным отверстием в кровле клубится дым, а слепые окна подмигивают мне желтыми огнями. Пожар.

Приезжие подожгли больницу ибу Ины, и я ничего не мог с этим поделать. Я закрыл глаза и просто надеялся, что меня кто-нибудь найдет, прежде чем я скончаюсь.

Меня разбудили рыдания и едкая вонь пожарища.

Все еще темно. Но я обнаружил, что способен передвигаться – хотя по чуть-чуть, со значительными усилиями и нешуточной болью. И еще мне показалось, что мыслю я более или менее связно, поэтому я дюйм за дюймом пополз вверх по склону.

Пространство между мною и клиникой заполняли машины и люди, фары и фонарики рассекали небо мечущимися дугами. Больница превратилась в тлеющие руины. Бетонные стены выдержали натиск огня, но крыша рухнула, и огонь выпотрошил все здание. Я кое-как поднялся и пошел на плач.

Рыдала ибу Ина. Она, обняв колени, сидела на островке асфальта. Я подходил все ближе, и окружившие Ину женщины бросали на меня мрачные подозрительные взгляды. Но Ина вскочила на ноги, утерла слезы рукавом и бросилась ко мне:

– Тайлер Дюпре! Я уж думала, вы до смерти сгорели! Сгорели дотла, как и все остальное!

Она вцепилась в меня, стиснула меня в объятиях, спасла меня от падения, ибо ноги мои вновь сделались каучуковыми.

– Больница, – с трудом выдавил я. – Вся ваша работа, Ина, мне так жаль…

– Ничего страшного, больница – это всего лишь здание. Медицинское оборудование несложно будет заменить. Вы же, вы… уникальны. Ен рассказал, как вы отослали его прочь, когда явились поджигатели. Тайлер, вы спасли ему жизнь! – Она сделала шаг назад. – Тайлер! С вами все хорошо?

Ничего хорошего. Я глянул на небо поверх плеча Ины. Светает. Вот-вот встанет древнее солнце. Небо окрасилось в цвет индиго. На его фоне я видел силуэт вулкана Мерапи.

– Просто устал.

Я закрыл глаза. Почувствовал, как ноги подломились; услышал, как Ина зовет на помощь, а потом уснул. Позже мне рассказали, что я проспал несколько дней.

На прежнем месте я оставаться не мог – по очевидным причинам.

Ина изъявила желание ухаживать за мной до окончания лекарственного кризиса. Она считала, что деревня обязана меня защитить; в конце концов, я спас Ену жизнь (настаивала она), а Ен – не только ее внучатый племянник, он так или иначе родственник почти всем местным. Я был герой, а еще как магнит притягивал злодеев, и если бы не мольбы Ины, подозреваю, мэр без промедления посадил бы меня на первый автобус до Паданга и велел катиться ко всем чертям. Итак, меня вместе с моим багажом поместили в необитаемый деревенский дом (его владельцы отправились в рантау несколько месяцев назад) на срок, необходимый для принятия прочих мер.

За столетия угнетений минангкабау Западной Суматры научились держаться друг друга и ускользать от опасности. С шестнадцатого века они пережили приход ислама, войну Падри, голландский колониализм, «Новый порядок» Сухарто, реставрацию Негари и постспиновых «новых реформази» с их бандитской внутренней политикой. Ина кое-что мне рассказывала – и в больнице, и потом, когда я лежал в деревянном домишке, в комнатенке под электрическим вентилятором, чьи громадные лопасти мерно вращались у меня перед глазами. Сила минангов, говорила она, в их гибкости, в глубоком понимании, что им, кроме как здесь, нигде не рады и никогда рады не будут. (Тут Ина процитировала национальную поговорку – «На всяком поле свой кузнечик; во всяком пруду своя рыбешка» – и пояснила, чтобы я хорошенько понял: «Всяк сверчок знай свой шесток», «где родился, там и пригодился».) Благодаря традиции рантау – когда молодежь уезжает повидать мир и возвращается, поднакопив деньжат или набравшись житейской мудрости, – минангкабау стали весьма искушенной и многоопытной нацией. Всю деревню (простенькие деревянные дома с крышами на манер буйволовых рогов) украшали стратостатные антенны, и здесь, по словам Ины, почти не было семей, которые не получали бы электронных или бумажных писем из Австралии, Европы, Канады или Соединенных Штатов.

В общем, вполне естественно, что в доках Паданга минангкабау трудились на всевозможных должностях, вплоть до самых высоких. Джала (напомню, бывший муж Ины), подобно многим другим дельцам, занимался импортом-экспортом и устраивал экспедиции рантау на ту сторону Дуги; неудивительно, что Диана, наводя справки, вышла на Джалу, через него – на Ину, а через нее – на эту горную деревушку.

– Джала – меркантильный приспособленец и мелкий тиран, но не лишенный некоторых принципов, – говорила Ина. – Диана вышла на него по счастливому стечению обстоятельств или, что еще вероятнее, благодаря умению разбираться в людях. Как бы то ни было, Джала не питает теплых чувств к «новым реформази» – к счастью для всех заинтересованных сторон.

(Она рассказала, что развелась с Джалой, когда тот обзавелся привычкой спать с сомнительными городскими девками. Изрядно тратился на своих подружек и дважды притаскивал домой венерические заболевания, излечимые, но весьма неприятные. Муж из него получился дрянной, говорила Ина, но как человек он не так уж плох. Он не выдаст Диану властям, если только его не возьмут под стражу и не станут пытать… а этого не случится, ибо Джала чрезвычайно умен.)

– Те, кто сжег вашу больницу…

– Должно быть, они проследили за Дианой до гостиницы в Паданге, после чего допросили таксиста, который привез вас в деревню.

– Но зачем было сжигать больницу?

– Не знаю, но подозреваю, что вас хотели напугать и выкурить из убежища. Ну и в качестве угрозы всем, кто взялся вам помогать.

– Если они нашли больницу, им известно ваше имя.

– Эти люди не явятся сюда в открытую, с пушками наперевес. Внутренняя политика, конечно, деградировала, но не до такой же степени. Пожалуй, отныне они возьмут под наблюдение портовый район и станут надеяться на наш просчет.

– Даже если так, отныне ваше имя в черном списке. Если попробуете открыть новую больницу…

– А я и не собираюсь этого делать. У меня совершенно другой план.

– Другой?

– Да. Благодаря вам я убедилась, что и врачу бывает полезно совершить рантау гаданг. Если вы, конечно, не против конкуренции.

– Не понял.

– Я хочу сказать, что у всех наших проблем есть простое решение, и я уже давно о нем размышляю. Все местные размышляют, каждый в меру своих способностей. Многие уже уплыли. Ведь мы живем не в процветающем крупном городе вроде Белубуса или Батусангкара. Почва здесь не такая уж плодородная, и с каждым годом все больше людей уезжают в город, в другие деревенские кланы, в рантау гаданг – почему бы и нет? В новом мире хватит места для всех.

– Вы собираетесь эмигрировать?

– Я, Джала, моя сестра, ее невестка, мои племянники, кузены и кузины – если всех сосчитать, выйдет больше тридцати человек. У Джалы есть несколько внебрачных детей. Они с радостью приберут к рукам его бизнес, когда отец отправится на ту сторону. Ну, вы понимаете. – Она улыбнулась. – Так что не благодарите. Для вас мы не благодетели, а всего лишь попутчики.

Несколько раз я уточнял, все ли хорошо у Дианы. Да, отвечала Ина, Джала разместил ее в удобном и безопасном месте, в квартире над таможней; жилье довольно уютное, со всеми условиями, и Диана будет скрываться там до окончания подготовки к транзиту.

– Самая трудная задача – незаметно доставить вас в порт. Полиция подозревает, что вы скрываетесь в горах, поэтому за дорогами будут следить, высматривать иностранцев – в особенности тех, кому нездоровится, ведь таксист непременно рассказал, что вы были больны.

– С болезнью покончено, – заявил я.

Последний кризис начался у стен горящей больницы и миновал, пока я был без сознания. Ибу Ина сообщила, что переход дался мне нелегко, что в этой комнатенке, в этом пустом доме я стонал так, что стали возмущаться соседи, что Ине пришлось обратиться за помощью к своему кузену Адеку, чтобы тот держал меня во время особенно сильных конвульсий – «Вы что, не заметили, синяки на плечах и по всем рукам?» – но я ничего этого не помнил. Знал лишь, что крепну с каждым днем, что температура стабильно нормальная, а ноги не дрожат при ходьбе.

– Как же насчет остальных эффектов препарата? – спросила Ина. – Скажите, вы чувствуете себя иначе? Чувствуете себя новым человеком?

Интересный вопрос.

– Не знаю, – честно признался я. – Пока не понял.

– Что ж, в обозримом будущем это не так уж важно. Повторюсь, фокус в том, чтобы вывезти вас с нагорья и доставить обратно в Паданг. К счастью, мы сумеем это устроить.

– Когда выдвигаемся?

– Через три-четыре дня, – сказала Ина. – А вы меж тем набирайтесь сил.

Те три дня Ина по большей части была занята. Я ее почти не видел. Погода выдалась жаркая и солнечная, но сквозь щели в стенах то и дело прорывался благословенный бриз, и я проводил время за осторожными физическими упражнениями, письмом и чтением (в спальне на ротанговой полке обнаружились книги в мягких обложках, а среди них – биография Джейсона Лоутона под названием «Жизнь в обмен на звезды»). Я поискал в алфавитном указателе свое имя, нашел его (Дюпре, Тайлер, ссылки на пять упоминаний в тексте), но так и не смог заставить себя углубиться в чтение сего популярного труда, ибо затрепанные романы Сомерсета Моэма виделись мне более соблазнительными.

Время от времени ко мне заглядывал Ен – проверял, все ли нормально, таскал мне бутерброды и бутилированную воду из дядюшкиного варунга. Парнишка взял за правило по-хозяйски уточнять, хорошо ли я себя чувствую. Говорил, что гордится предстоящим рантау в моем обществе.

– И ты, Ен? Ты тоже отправляешься в новый мир?

Сверкнув глазами, он решительно кивнул.

– Еще отец, мать и дядя… – Он перечислил по-минангски еще с десяток близких родственников. – Может, там вы обучите меня врачебному делу.

Не исключено, что придется. По ту сторону Дуги о традиционном образовании можно забыть. Пожалуй, не лучший вариант для Ена. Любопытно, хорошо ли его мать с отцом обдумали свое решение?

Но, как говорится, не суй свой нос в чужой вопрос; к тому же Ен ждал своего рантау с явным восторгом. Заводя беседу о предстоящем путешествии, паренек едва не пищал от восторга, и я с восхищением смотрел, как оживляется его физиономия, каким открытым становится его взгляд. Ен и его сверстники умели заглянуть в будущее не столько с ужасом, сколько с надеждой; никто из нашего жалкого поколения, поколения не людей, а пародий на людей, не способен был смотреть вперед со столь искренней улыбкой. В подобные моменты Ен выглядел так, как должно выглядеть всякому человеку, и мне становилось радостно, и мне становилось грустно.

Ближе к вечеру (назавтра был день отбытия) явилась Ина – с ужином и планом действий.

– У меня есть кузен, у кузена сын, а у сына свояк, – сказала она, – и этот свояк работает в батусангкарской больнице водителем «неотложки». Он позаимствует в автопарке служебную машину и отвезет вас в Паданг. Перед нами поедут по меньшей мере два автомобиля с беспроводными телефонами. Если обнаружится блокпост, нас непременно предупредят.

– Не нужна мне «скорая», – сказал я.

– Нет, нужна. Для маскировки. Вы спрячетесь в фургоне; там же буду я в своем врачебном облачении, а кто-то из деревенских (Ен умоляет назначить его на эту роль) притворится больным. Поняли? Заглянув в фургон «неотложки», полицейский увидит меня и больного ребенка; я скажу, что у него ССК, и полицейскому тут же расхочется проводить обыск. Таким образом мы провезем контрабанду: долговязого доктора-американца.

– Думаете, такой план сработает?

– Думаю, на то есть все шансы.

– Но если вас поймают вместе со мной…

– Как бы худо ни было, полиция имеет право арестовать меня, только если я совершу преступление. Транспортировка гражданина западной страны таковым не является.

– А как насчет транспортировки преступника?

– Вы преступник, пак Тайлер?

– Смотря как трактовать некоторые акты конгресса.

– Я предпочитаю не трактовать их вовсе. Прошу, ни о чем не беспокойтесь. Кстати, кажется, я забыла сказать, что путешествие откладывается на день.

– Почему?

– Из-за свадьбы. Конечно, свадьбы теперь не те, что прежде. Спин испортил нам и свадебный адат, и все остальное – с тех пор, как в нагорьях появились деньги, дороги и кафе быстрого питания. Я не считаю, что деньги – это зло, но иногда они портят людей, и в людях появляется червоточинка. Современная молодежь вечно куда-то спешит. Хорошо хоть мы не докатились до десятиминутных церемоний, как в Лас-Вегасе… Кстати, у вас в стране их еще проводят?

Я кивнул.

– Что ж, мы шагаем в том же направлении: минанг хикинг, тинггал кербау; приезжайте в страну минангов посмотреть живых буйволов. Ладно, на свадьбе хотя бы будет паламинан – кокосовое масло, – а также праздничная музыка саланг и горы рисовой каши. Скажите, как ваше самочувствие? Сможете посетить торжество? Хотя бы ради музыки.

– Почту за честь.

– Итак, завтра вечером мы будем петь песни, а послезавтра утром бросим вызов американскому конгрессу. Кстати говоря, свадьба нам на руку. Много приезжих, много машин на дорогах, по пути в Телук-Баюр наша скромная рантау-группа не будет бросаться в глаза.

Я проспал допоздна. Проснувшись, понял, что давно уже не чувствовал себя так хорошо; я стал сильнее, и чувства мои обострились, хоть и едва заметно. Теплый утренний ветерок приносил в комнату ароматы готовки, жалобы куриного племени и грохот молотков: посреди деревни мастерили открытую сцену. День я провел за чтением у окна, так что мне удалось посмотреть, как свадебная процессия направляется к дому жениха; сам жених вышагивал впереди рука об руку с невестой. Деревушка Ины была столь невелика, что из-за свадьбы прочая жизнь оказалась парализована: закрылись даже варунги, хотя персонал франшизных лавок у главной дороги по-прежнему подкарауливал туристов. Ближе к вечеру, когда в воздухе повис густой аромат курятины в соусе карри и кокосового молока, Ен занес мне персональную порцию кушаний.

Вскоре после наступления сумерек у двери появилась ибу Ина в расшитом одеянии и шелковой косынке.

– Все кончилось. То есть сам обряд бракосочетания. Остается лишь петь и танцевать. Все еще желаете к нам присоединиться?

Я облачился в лучшее, что сумел выкопать из чемоданных недр: белые хлопковые штаны и рубаху. Выходить в люди я побаивался, но Ина заверила, что чужих на свадебном празднестве не будет, а свои мне очень обрадуются.

Шагая с ней бок о бок в сторону сцены, я, несмотря на ее обещания, чувствовал себя до боли заметным: отчасти из-за роста, но в первую очередь из-за долгого затворничества. Выйти из дома было все равно что выскочить из воды на воздух; в один миг вокруг не стало совершенно ничего осязаемого. Ина отвлекала меня болтовней о новобрачных. Юный жених, подручный белубусского аптекаря, приходился ей кузеном. (Всех своих родственников, более дальних, чем брат, сестра, тетушка или дядюшка, Ина величала кузенами или кузинами; чтобы корректно обозначить минангскую степень родства, в английском попросту не имелось удобоваримых эквивалентов.) Невеста, девушка со слегка сомнительным прошлым, была из местных. После свадьбы оба отправлялись в рантау: их манил новый мир.

Музыка заиграла еще на закате; она не стихнет до утра, сказала Ина. Здоровенные динамики на столбах транслировали звук на всю деревню, но источником его была приподнятая над землей сцена, где выступал вокально-инструментальный ансамбль: двое музыкантов и две певицы. Пели, как разъяснила Ина, о любви, браке, судьбе, разочаровании и сексе; в основном о сексе, но сокрытом за столь витиеватыми метафорами, что им рукоплескал бы сам Чосер. Мы выбрали лавочку на периферии торжества. Я поймал на себе немало долгих взглядов из толпы – должно быть, некоторые гости слыхали историю о сгоревшей больнице и беглом американце, – но благодаря стараниям Ины никто не рискнул пойти со мной на нежелательное сближение. Ина зорко оберегала меня, не переставала благосклонно улыбаться молодым людям, осаждавшим сцену, но держалась подальше от публики.

– В таком-то возрасте романтические терзания мне не к лицу. Говоря словами из песни, моему полю уже не требуется пахарь. О господи, вы только поглядите на эту суматоху!

Рядом с платформой возвели два потешных подобия королевских тронов; на них расположились жених с невестой, оба в богато вышитых убранствах. Жених показался мне хитрованом (наверное, из-за карандашных усиков); но нет, жарко возразила Ина, видите вон ту невинную девицу на соседнем троне, ту, в бело-голубом парчовом платье? Вот за кем нужен глаз да глаз. Мы пили кокосовое молоко. Мы улыбались. Ближе к полуночи почти все деревенские женщины разошлись и на торжестве остались по большей части мужчины. Те, кто помоложе, толпились у сцены и хохотали; те, кто постарше, оккупировали столики и сосредоточенно играли в карты. Лица их были суровы, словно выдубленная временем кожа.

Я показал Ине страницы с рассказом о моей первой встрече с Воном Нго Веном.

– Но ваше описание не может быть абсолютно точным, – сказала она, когда музыканты взяли паузу. – Слишком уж вы в нем спокойны.

– Я вовсе не был спокоен. Старался лишь не угодить в неловкое положение.

– В конце концов, вас представили человеку с Марса…

Она подняла взор к небу, к редким и непостоянным группам постспиновых звезд, тусклых по сравнению с ослепительными огнями свадебного торжества.

– И кого вы ожидали увидеть?

– Пожалуй, существо, не столь сильно походящее на человека.

– Ах вон оно что. Но он оказался человеком. Настоящим, до мозга костей.

– Верно, – согласился я.

Жители сельской Индии, Индонезии, Юго-Восточной Азии боготворили Вона Нго Вена; для них он был кем-то вроде культовой фигуры. В Паданге, рассказала Ина, в некоторых домах висит его фотокарточка: в золоченом окладе, словно изображение святого или великого муллы.

– В его поведении было нечто чрезвычайно привлекательное, – говорила Ина. – Знакомая манера речи, хотя мы слышали его лишь в переводе. А когда нам показали фотографии его планеты… Возделанные поля… Тайлер, там же сплошные сельскохозяйственные угодья и почти нет городов! Образ не западный, но восточный. На Землю прибыл посол из другого мира, и оказалось, что он один из нас! Или показалось… И еще всем было приятно слышать, как жестко он критикует Америку.

– Меньше всего Вону хотелось, чтобы слова его воспринимались как критика.

– Легенды затмевают реальность, в этом нет сомнения. А у вас, разве у вас не было к нему тысячи вопросов – в тот день, в день вашего знакомства?

– Конечно, мне было о чем спросить. Но я счел, что Вон и так без конца отвечает на очевидные вопросы с самого своего прибытия на Землю. Решил, что подобные темы его изрядно утомили.

– Наверное, он рассказывал о родном мире с большой неохотой?

– Вовсе нет, он обожал о нем поговорить. Но не любил, когда его допрашивали.

– Я не отличаюсь изысканными манерами, не в пример вам. Непременно оскорбила бы его нескончаемыми расспросами. Тайлер! Предположим, в самый первый день вы могли задать любой вопрос – о чем бы вы спросили?

Мне даже задумываться не пришлось. Я прекрасно помнил, что вертелось у меня на языке в первый день нашего знакомства.

– Я бы спросил его о Спине. О гипотетиках. О том, что нового о них сумели раскопать марсиане.

– Вы когда-нибудь (не в первый день, конечно) обсуждали с ним эту тему?

– Да.

– И ему было что ответить?

– Более чем.

Я глянул на сцену. На нее поднялся другой ансамбль, теперь с салуангами (бамбуковыми флейтами); один из музыкантов – тот, у кого был пузатый струнный инструмент под названием «рабаб», – энергично водил смычком по струнам, и с лица его не сходила кривая ухмылка. Должно быть, исполняли еще одну сальную свадебную песенку.

– Боюсь, это я вас допрашиваю, – спохватилась вдруг Ина.

– Простите. Я еще не до конца восстановил силы.

– В таком случае ступайте домой. Поспите. Таково мое врачебное предписание. Если повезет, завтра вы снова увидите ибу Диану.

Она прошлась со мной по шумной улице, прочь от торжества. Музыка не умолкала почти до пяти утра. Несмотря на это, я крепко спал.

Водителем «скорой» оказался тощий молчаливый мужчина в форме Красного Полумесяца. Его звали Ниджон. Он с преувеличенным почтением потряс мою руку, но, разговаривая со мной, не отводил огромных глаз от ибу Ины. Я спросил, волнуется ли он из-за предстоящей поездки в Паданг. Ина перевела его ответ:

– Он говорит, что проворачивал делишки и поопаснее, и по менее весомым причинам. Он говорит, что рад познакомиться с другом Вона Нго Вена. И еще он говорит, что нужно выезжать как можно скорее.

Мы забрались в фургон «неотложки». Вдоль стенки располагался горизонтальный металлический ящик, где обычно хранилось медицинское оборудование; в закрытом виде он выполнял функцию скамеечки. Ниджон уже освободил место; эмпирическим путем мы выяснили, что я помещаюсь внутри, если согнуться в три погибели и, вывернув шею, притиснуть голову к плечу. Из ящика разило латексом и антисептиком, и был он не удобнее мартышьего гробика, но мне придется залечь в него, случись полицейским остановить нас на пропускном пункте; Ина тут же рассядется на скамеечке в полном медицинском облачении, а Ен, растянувшись на носилках, изо всех своих сил будет изображать дитя с ССК. В свете того жаркого утра план казался мне слегка нелепым – даже не слегка, а целиком и полностью.

Ниджон расклинил крышку ящика, чтобы в него поступал воздух, так что я, наверное, не задохнулся бы; но мне вовсе не улыбалась перспектива томиться в жаркой и темной стальной коробке. К счастью (после того как мы исследовали вместимость этого горе-тайника), мне дозволили выбраться – до поры до времени. По словам Ины, полицейские силы сосредоточились на новом шоссе между Букик-Тингги и Падангом, а поскольку нас сопровождал внушительный конвой, состоявший из других жителей деревни, перед вынужденной остановкой нас обязательно предупредят – не раз и даже не два. Короче говоря, пока что я уселся рядом с Иной и смотрел, как она подклеивает капельницу с физраствором (без иголки, запечатанную бутафорию) к локтевому сгибу Ена. Наш юный друг отнесся к своей роли с бесконечным энтузиазмом и тут же начал репетировать глубокий легочный кашель, да так искусно, что Ина с не меньшей театральностью нахмурилась:

– Ты что, таскал у брата кретек?

Ен залился краской и заявил, что без сигарет с гвоздикой не сумел бы закашливаться с должной степенью реалистичности.

– Да ну! Смотри мне, актер, как бы не доиграться до того света раньше времени!

Ниджон хлопнул дверцами фургона, забрался на водительское место, завел мотор, и мы пустились в тряский путь к Падангу. Ина велела Ену закрыть глаза: «Притворись, что спишь. Докажи, что ты истинный лицедей». Вскоре Ен мерно задышал и даже стал тихонько похрапывать.

– Не спал всю ночь, пока играли музыканты, – пояснила Ина.

– И все же как можно уснуть в такой ситуации? Поразительно!

– Одно из преимуществ детства. Или, как говорят марсиане, Первого возраста – они ведь так говорят?

Я кивнул.

– А всего их четыре? У нас три возраста, а у них четыре?

Да. Не сомневаюсь, что Ина и без меня это знала. Из всех диковинок Пяти республик – родного дома Вона Нго Вена – возрастные различия заворожили земную публику хлеще остальных.

В культурах нашей планеты обычно выделяют две-три жизненные стадии: ребенок – взрослый, или же ребенок – подросток – взрослый. Некоторые закрепляют особый статус за преклонным возрастом. Но у марсиан все устроено иначе, их уникальный обычай зиждется на многовековых достижениях в биохимии и генетике. Марсиане делят человеческую жизнь на четыре периода, обусловленные биохимическими характеристиками. Период от рождения до половой зрелости – это детство. Период от половой зрелости до окончания физического роста и наступления метаболического равновесия – это юность. Далее – зрелость: до заката, смерти или радикальных изменений организма.

А после зрелости – добровольный Четвертый возраст.

Много веков назад марсианские биохимики изобрели способ продлевать человеческую жизнь (в среднем на шестьдесят-семьдесят лет), но в этой бочке меда была и ложка дегтя. Марс – в высшей степени ограниченная экосистема, в первую очередь из-за скудных запасов воды и азота. Те пахотные земли, что показались Ине столь знакомыми, суть триумф искусной биоинженерии. Марсиане веками регулировали репродукцию, поддерживая среднеустойчивый уровень населения. Пристегните к человеческой жизни добавочные семьдесят лет, и добро пожаловать в популяционный кризис.

К тому же трансформация в долгожителя – процедура непростая и неприятная, глубокая перестройка организма на клеточном уровне. В тело реципиента вводят коктейль специально разработанных вирусных и бактериальных сущностей. Эти особые, изготовленные на заказ вирусы производят нечто вроде апдейта системы, пропатчивают или видоизменяют нуклеотидные последовательности, восстанавливают теломеры, обнуляют показания генетических часов; а выведенные в лаборатории фаги тем временем вымывают из организма токсичные металлы, нейтрализуют поврежденные вирусами клетки и компенсируют явный физический ущерб.

Иммунная система противится. При наилучшем раскладе процедура эта более всего походит на изнурительный шестинедельный грипп: слабость, приступы лихорадки, боль в мышцах и суставах. Некоторые органы уходят в репродуктивное буйство: клетки кожи отмирают и регенерируются с головокружительной скоростью, а нервная ткань восстанавливается – стремительно и самопроизвольно.

Процесс ослабляющий, болезненный, с некоторой вероятностью негативных побочных эффектов. Почти все субъекты сообщают о частичной или (в редких случаях) полной потере долговременной памяти. У некоторых отмечается краткосрочная деменция и бесповоротная амнезия. Восстановленный и перепрошитый мозг становится несколько иным органом, а его обладатель – несколько иным человеком.

– Они поработили смерть.

– Не совсем.

– С другой стороны, – заметила Ина, – раз уж они такие мудрые создания, могли бы сделать процедуру менее неприятной.

Естественно, марсиане способны были облегчить искусственный дискомфорт, сопутствующий переходу в Четвертый возраст, но решили не делать этого. Процесс перехода стал частью марсианской народной культуры – вместе с его болезненностью и прочими характеристиками; боль считалась одним из ограничительных факторов, пограничным дискомфортом. Не каждый решался стать Четвертым, и не только из-за тягот перехода; на долгожителей накладывались строгие социальные ограничения, подкрепленные соответствующими законами. Любой гражданин Марса имел право пройти сию процедуру – бесплатно и без каких-либо обязательств, – но, став Четвертым, лишался права на воспроизводство: размножение оставалось привилегией Третьих – то есть обычных взрослых. (Последние двести лет в коктейль долголетия добавляли компоненты, вызывающие у людей обоих полов необратимую стерилизацию.) Четвертым не дозволялось голосовать на выборах в Советы, ибо никто не хотел, чтобы планетой правили почтенные старейшины – правили так, как им выгодно. Однако в каждой из Пяти республик имелся высший судебный орган – эквивалент Верховного суда, – членов которого избирали исключительно Четвертые. В какой-то мере (в чем-то больше, в чем-то меньше) Четвертые были взрослыми, так же как взрослые в какой-то мере являются детьми. Больше влияния, меньше веселья; больше – и в то же время меньше – свободы.

Но я не мог расшифровать – ни для себя, ни для Ины – все культурные коды и тотемы, использованные марсианами в качестве обертки для медицинской технологии. Даже антропологи, годами корпевшие над архивными записями Вона Нго Вена (пока эти изыскания были разрешены), не добились никакого результата.

– Теперь и у нас есть такая технология, – сказала Ина.

– У некоторых – да. Надеюсь, в конце концов она станет всеобщим достоянием.

– Интересно, сумеем ли мы разумно ею распорядиться?

– Почему бы и нет? Марсиане сумели. А они такие же люди, как мы.

– Знаю. Без сомнения, это возможно. Но речь не о возможностях. Речь о том, сумеем ли мы. Как вы считаете, Тайлер, – сумеем?

Я взглянул на Ена. Он все еще спал. Наверное, ему снился сон: глаза метались под опущенными веками, словно рыбки в пруду; ноздри раздувались при каждом вдохе; тело покачивалось в унисон с вибрацией фургона «неотложки».

– Не на этой планете, – ответил я.

Отъехав с десяток миль от Букик-Тингги, Ниджон бахнул кулаком в перегородку между кабиной и фургоном. Условленный сигнал: впереди блокпост. «Скорая» замедлила ход. Ина вскочила, деловито нацепила на физиономию Ена (тот уже проснулся и, похоже, стремительно утрачивал иллюзии касательно нашего приключения) неоново-желтую кислородную маску, прикрыла нижнюю часть лица одноразовой бумажной масочкой и шепнула мне: «Быстрее».

Я втиснулся в ящик для оборудования. Хлопнула крышка. Благодаря клинышку, установленному для циркуляции воздуха, между мною и удушьем осталась четверть дюйма.

«Скорая» вдруг затормозила. Я не был к этому готов, поэтому гулко стукнулся головой об узкую стенку ящика.

– А теперь тихо, – сказала Ина то ли мне, то ли Ену.

Я затаился во тьме.

Шли минуты. В отдалении погромыхивал разговор; даже знай я язык, сейчас не смог бы уловить смысл. Два голоса. Один Ниджона, второй незнакомый. Резкий, недовольный фальцет. Голос полисмена.

Они поработили смерть, сказала чуть раньше Ина.

Нет, подумал я.

Ящик стремительно нагревался. Пот залил мне лицо, вымочил рубашку, изжалил глаза. Я слышал собственное дыхание. Мне казалось, этот звук разносится по всей планете.

Ниджон отвечал полисмену почтительным мурчанием; полисмен же выгавкивал все новые и новые вопросы.

– Теперь замри, просто замри, – взволнованно зашептала Ина.

От нервов Ен принялся сучить и взбрыкивать ногами, колотить ими по жиденькому матрасу каталки – чересчур энергично для жертвы ССК. Глядя в четвертьдюймовую полоску света над головой, я видел растопыренные пальцы Ины, четыре узловатые тени.

Скрежетнули дверцы фургона, я почуял вонь бензиновых выхлопов и ароматы распаренной в полуденном солнце растительности. Если вытянуть шею – очень, очень осторожно, – можно было разглядеть просеку наружного света, а в ней две тени: наверное, Ниджона и полисмена или же деревьев и облаков.

Полисмен осведомился о чем-то, обращаясь к Ине. Гортанный монотонный голос, унылый и в то же время грозный. Услышав его, я осерчал. Представил, как Ина с Еном съежились (непроизвольно или нарочно) перед вооруженным человеком и той властью, представителем которой он являлся. И все ради меня. Ибу Ина заговорила на родном языке – строго, но без малейшего намека на дерзость. ССК, какие-то слова, еще какие-то слова, ССК. Пользуясь положением врача, она прощупывала полисменову впечатлительность; добивалась, чтобы его страх превзошел ее собственный.

Полисмен отреагировал лаконично и грубо: давай документы или обыщу фургон. В отчаянии Ина заговорила еще убедительнее. Снова знакомая аббревиатура: ССК.

Я хотел обезопасить себя, но больше того хотел защитить Ину и Ена. Лучше сдаться, чем допустить, чтобы их обидели. Сдаться или драться. Воевать или бежать. Если необходимо, пожертвовать всеми годами, что закачал в меня марсианский фармацевтический коктейль. Быть может, во мне заговорило мужество Четвертого – то особое мужество, о котором рассказывал Вон Нго Вен.

«Они поработили смерть». Но нет: мы, земляне, марсиане, человеческий вид на обеих планетах, за все эти годы сумели добиться лишь отсрочки смертной казни, но не отмены приговора. Ни о чем нельзя судить наверняка.

Шаги, стук ботинок по металлу. Полисмен полез в фургон. Я понял, что тот уже внутри, ибо «неотложка» просела на рессорах и качнулась, словно корабль на тихой волне. Я подобрался. Ина встала, хрипло возражая.

Набрав полную грудь воздуха, я изготовился откинуть крышку ящика и выскочить наружу.

С дороги донесся шум: мимо промчался автомобиль. Судя по натужному вою двигателя, машина неслась с высокой скоростью – нет, со скоростью вызывающей, возмутительной, будто заявлявшей «срать я хотела на ваши законы».

Полисмен разъяренно рыкнул. «Неотложка» снова покачнулась.

Шарканье шагов, мгновение тишины, хлопок дверцы; затем полицейский (наверное) автомобиль ожил и с мстительным ревом рванул вперед, осыпая дорогу градом камушков из-под дымящихся покрышек.

Ина подняла крышку моего саркофага.

– Что это было?

Я уселся весь мокрый от пота, источая зловоние.

– Это был Аджи. Из деревни. Мой кузен. Промчался через блокпост, чтобы отвлечь полицию. – На бледном лице ее читалось облегчение. – Боюсь, он водит машину, как пьяный.

– И он отважился на это, чтобы разрядить обстановку?

– Какое красивое выражение! Да, именно так. Вы же помните, что мы путешествуем в составе конвоя? Несколько машин, беспроводные телефоны… Аджи знал, что нас остановили. Он рискует получить штраф или выговор, не более.

Я глубоко вдохнул, воздух показался мне сладким и прохладным. Взглянул на Ена – тот ответил неуверенной ухмылкой.

– Когда доберемся до Паданга, познакомьте меня, пожалуйста, с этим Аджи, – сказал я. – Поблагодарю его, что притворился пьяным.

– К несчастью, – Ина закатила глаза, – Аджи не притворялся. Он на самом деле пьяница. Позорище в глазах пророка.

Ниджон заглянул в фургон, подмигнул нам, закрыл задние дверцы.

– Что сказать, я не на шутку перепугалась, – призналась Ина, положив ладонь мне на руку.

Я извинился за то, что ей приходится так рисковать.

– Чепуха, – сказала она. – Мы с вами сдружились. И риск не так велик, как вам может показаться. Да, полицейские способны подкинуть проблем, но все они местные ребята, связанные определенными правилами. Они не похожи на головорезов из Джакарты, «новых реформази», или как они там себя называют. Тех, кто спалил мою больницу. К тому же, предполагаю, при необходимости и вы бы ради нас пошли на риск. Пошли бы, пак Тайлер?

– Да.

– О господи, – она заглянула мне в глаза, и рука ее задрожала, – по-моему, вы говорите правду.

Нет, мы так и не поработили смерть, лишь выцыганили отсрочку (пилюли, порошки, ангиопластика, Четвертый возраст), убежденные, что, если продлить жизнь – пусть даже чуть-чуть, – мы сумеем насладиться долгожданными плодами упущенной мудрости. Возвращаясь домой после тройного коронарного шунтирования – или процедуры по продлению жизни, – никто не ожидает бессмертия. Даже Лазарь, выбираясь из склепа, знал, что умрет во второй раз.

Но он вышел. Он вышел с благодарностью. И я тоже был благодарен.

В пятницу, как только завершилась последняя встреча, я вернулся домой из «Перигелия», открыл входную дверь и увидел, что Молли сидит за клавиатурой моего компьютера.

Стол стоял в юго-западном углу гостиной, у окна, а стул – спинкой к двери. Быстро обернувшись, Молли бросила на меня изумленный взгляд и одновременно с тем кликнула по крестику на экране: закрыла программу, с которой работала.

– Молли?

Я не удивился, что застал ее здесь. Выходные Молл обычно проводила со мной, и у нее имелся дубликат ключа. Но раньше она не проявляла интереса к моему компьютеру.

– Ты не позвонил, – сказала она.

Я сидел на встрече с представителями компании, в которой были застрахованы все сотрудники «Перигелия». Мне сказали, что мероприятие продлится пару часов, но нас ввели в курс всех счетоводных дел буквально за двадцать минут. Когда встреча закончилась, я решил, что правильнее всего будет просто поехать домой. Может, даже удастся опередить Молли, если она задержится, заскочив за вином. Теперь же, оказавшись под напористым взглядом Молл, я чувствовал, что сперва должен все объяснить, а потом уже спрашивать, зачем она копалась в моих файлах.

Когда я направился к столу, она издала смешок – один из тех смущенных и примирительных смешков, означающих «нет, ты только посмотри, за какими глупостями ты меня застукал». Правая рука ее зависла над тачпадом. Молли повернулась обратно к монитору, и стрелка курсора нырнула к иконке «Завершение работы».

– Погоди, – сказал я.

– Что, хочешь сесть за компьютер? Прямо с порога?

Курсор уже стоял на иконке. Я накрыл ладонь Молли своей.

– Вообще-то, хочу узнать, чем ты занималась.

Молл напряглась. На розовой коже возле уха запульсировал кровеносный сосудик.

– Просто я тут уже как дома. Хм, наверное, зря? Не думала, что ты будешь против.

– Против чего, Молл?

– Если я посижу за твоим компьютером.

– Зачем тебе за ним сидеть?

– Да низачем. Так, глянуть, что за модель, какие в нем железки.

Не может такого быть, чтобы Молл интересовали характеристики моего компьютера. Ему пять лет, почти что антиквариат, а на работе у Молли стоит одна из самых передовых моделей. К тому же я заметил, какую программу она поспешила закрыть, когда я вошел в комнату: трекер домашнего хозяйства, где я регистрировал оплаченные счета, подбивал баланс чековой книжки и вел список контактов.

– Ты, по-моему, смотрела мои таблицы, – сказал я.

– Открыла ненароком. У тебя в компьютере сам черт ногу сломит. Ну понятное дело, у всякого свои представления о порядке. Тайлер, прости. Наверное, я повела себя бесцеремонно.

Выдернув руку из-под моей ладони, Молли кликнула по ярлычку завершения работы. Экран погас, вентилятор процессора еще немного погудел и затих. Молли встала и разгладила блузку. Молли всегда разглаживала одежду, когда вставала; скользила по ней ладонями, приводила себя в порядок.

– Займусь-ка я ужином.

Повернувшись ко мне спиной, она направилась в сторону кухни и скрылась за маятниковыми дверьми. Я досчитал до десяти и последовал за ней.

Она доставала кастрюлю из подвесного шкафчика. Взглянула на меня, и я отвел взгляд.

– Молли, если хочешь что-то узнать, просто спроси.

– Только и всего? Ну ладно.

– Молли…

– Что, мне снова извиниться? – Она поставила кастрюлю на плиту (с неуместной осторожностью, словно та могла разбиться). – Хорошо, Тайлер, извини, что играла с твоим компьютером без разрешения.

– Молл, я ни в чем тебя не обвиняю.

– Тогда к чему весь этот разговор? Почему мне кажется, что мы весь вечер будем выяснять, зачем я влезла в твой комп? – Глаза ее влажно заблестели, и цветные линзы сделались изумруднее прежнего. – Ну да, у меня разыгралось любопытство.

– По части моих квитанций за коммуналку?

– Нет, по части тебя.

Она выдвинула стул (ножка его зацепилась за ножку стола, и Молли сердито рванула стул на себя), села и скрестила руки.

– Да, меня интересуют самые банальные вещи. Быть может, даже в первую очередь самые банальные вещи. – Она зажмурилась, помотала головой. – Вот сама себя слушаю и понимаю: все выглядит так, будто я за тобой шпионю. Но да, твои квитанции, марка зубной пасты, размер обуви – вот что мне интересно. Чтобы чувствовать, что я для тебя не просто потаскушка выходного дня. Вот, созналась.

– Для этого не обязательно шарить по моим файлам.

– Может, и не пришлось бы, если…

– Если?

– Не хочу ссориться. – Она снова помотала головой.

– Иной раз лучше довершить начатое.

– Ну вот, пожалуйста, я о том и говорю. Ты, когда чуешь угрозу, всегда включаешь отрешенца: такой спокойный, сдержанный, анализируешь меня, словно сидишь перед телевизором, а я – документалка про животных. Прячешься за стеклянным экраном. Но этот экран всегда на месте, круглые сутки, разве нет? А по другую сторону экрана – весь мир. Вот почему ты никогда не рассказываешь о себе. Вот почему я целый год ждала, когда же ты заметишь, что я не просто офисная принадлежность. Этот твой пустой взгляд, бесконечный и такой холодный, словно ты смотришь вечерние новости, смотришь, как на другом конце планеты – там, где живут люди с непроизносимыми именами, – идет какая-то унылая войнушка.

– Молли…

– Нет, Тайлер, я прекрасно понимаю, что нам всем хана, всем до единого, всем, кого угораздило жить при Спине. Претравматическое стрессовое расстройство – так ты, по-моему, говорил? Поколение уродов, карикатур на людей. Вот почему все мы разводимся, ударяемся в промискуитет, в религию, скатываемся в депрессию, в манию или, как ты, в холодное равнодушие. У каждого есть чем оправдаться за плохое поведение, и я не особый случай, и если тебе нравится быть столпом дежурной любезности – да на здоровье, я все понимаю: главное, чтобы помогало дожить до утра. Ну а ты пойми, что мне хочется большего, и это вполне нормально, это абсолютно нормальное человеческое желание, и что плохого в том, Тайлер, что я хочу прикоснуться к тебе? Не просто трахаться, а прикоснуться к тебе?

Выпалив все это, она поняла, что добавить больше нечего. Убрала руки от груди и стала ждать моей реакции.

Я задумался, не ответить ли схожей тирадой. На самом деле я с ума по ней сходил. Пусть это не было очевидно, но я положил на нее глаз с самого первого дня в «Перигелии». Примечал очертания и динамику ее тела, примечал, как она стоит, прохаживается, зевает, потягивается; примечал ее пастельный гардероб и дешевый кулончик-бабочку, который она носила на тощей серебряной цепочке; примечал перемены в ее настроении, арсенал ее жестов, улыбок и хмурых гримас. Закрывая глаза, я видел ее лицо и думал о ней, прежде чем уснуть. Мне нравились ее наружность и ее содержание, солоноватый привкус ее языка и модуляции ее голоса, изгибы ее пальцев и слова, что эти пальцы вычерчивали на моей коже.

Так я думал, но не мог заставить себя произнести слова вслух.

Нет, это не была откровенная ложь. Но это не была и чистейшая правда.

В конце концов мы помирились: отпустили пару пустых шуточек, она уронила слезинку, я утешил ее объятиями, и больше мы не поднимали эту тему. Я сушефствовал, пока Молли готовила вкуснейший соус для пасты, и напряжение росло, и к полуночи мы уже час как обжимались перед телевизором (рост безработицы, предвыборные дебаты, какая-то унылая войнушка на другом конце планеты) и готовы были идти в постель, и Молли выключила свет, прежде чем мы занялись любовью, и в спальне было темно, и мы не стали зашторивать окон, и небо было пустым и равнодушным, и она, кончая, изогнула спину и выдохнула, и дыхание у нее было сладким и сливочным, как у младенца. Разъединившись, но все еще касаясь друг друга – моя рука у нее на бедре, ее рука на моем, – мы болтали, не договаривая предложений, и я сказал: «Сама знаешь, я по тебе с ума схожу», и она ответила: «Боже мой, в спальне – конечно, знаю».

Она быстро уснула. Прошел час, но я все еще не спал.

Я осторожно выбрался из постели, прислушался, не сбился ли ритм дыхания Молли (нет, не сбился). Натянул джинсы и вышел из спальни. В бессонные ночи вроде этой я, как правило, унимал нудный внутренний монолог – петиции за подписью сомнений в адрес утомленного прозэнцефалона – глотком «Драмбуи». Но прежде чем отправиться на кухню, я сел за компьютер и открыл трекер домашнего хозяйства.

Понять, чем именно заинтересовалась Молли, было невозможно. Но, насколько я видел, в таблице ничего не изменилось: все имена и цифры были на месте. Может, она и правда что-то здесь обнаружила. Что-то, что нас сблизило. Если она действительно этого хотела.

Или поиски оказались бесплодными. Быть может, она вообще ничего не нашла.

За несколько недель до ноябрьских выборов мы с Джейсоном стали видеться чаще обычного. Болезнь пошла в атаку, несмотря на эскалацию лечения, – наверное, из-за стресса, вызванного неутихающим конфликтом с отцом. (И Ди объявил, что намерен «снова прибрать „Перигелий“ к рукам». Утверждал, что фонд превратился в логово выскочек-бюрократов и ученых сторонников Вона Нго Вена. Джейсон считал его угрозы пустыми, но я был уверен, что И Ди способен помешать и даже навредить работе «Перигелия».)

Джейс держал меня под рукой – на тот случай, если в критический момент ему понадобится вколоть дозу антиспазмолитика, – и я готов был это сделать (в рамках закона и профессиональной этики). Медицинская наука могла поддерживать Джейса в рабочем состоянии, но только в ближайшем будущем; с другой стороны, сейчас Джейсону нужно было лишь одно: оставаться в силах, пока он не переиграет И Ди Лоутона.

Так что я проводил массу времени в ВИП-крыле «Перигелия»: по большей части с Джейсоном, но нередко и с Воном Нго Веном, вызывая немалые подозрения у его хендлеров – правительственных чиновников, имевших некоторый, но незначительный вес (младших сотрудников Госдепартамента, Белого дома, Министерства национальной безопасности, Объединенного космического командования et cetera), и ученых мужей, приглашенных, чтобы перевести, изучить и классифицировать так называемые марсианские архивы. В глазах этих людей мое общение с Воном было недопустимым – или по крайней мере нежелательным. Я наемный сотрудник. Никто. Но именно поэтому Вон предпочитал мое общество: ведь я не продвигал и не отстаивал ничьих интересов. По требованию Вона его швейцары – угрюмые лизоблюды – время от времени давали мне пропуск сквозь те несколько дверей, что отделяли кондиционированные квартиры марсианского посла от флоридской жарищи и огромного мира за пределами этих стен.

Явившись однажды на встречу, я обнаружил, что Вон Нго Вен сидит в плетеном кресле (кто-то одарил его подходящей подставочкой для ног, чтобы те не болтались в воздухе) и задумчиво глазеет на содержимое стеклянного сосуда размером с химическую пробирку. Я спросил, что в нем.

– Репликаторы, – ответил он.

Сегодня Вон был в костюме и при галстуке (такой костюм пришелся бы впору коренастому двенадцатилетнему мальчугану): чуть раньше он проводил шоу «покажи да расскажи» для делегации конгресса. Хотя формально о существовании Вона еще не объявили, последние несколько недель к нему не иссякал поток посетителей (и американцев, и зарубежных гостей), имевших нужный допуск. Белый дом планировал сделать официальное заявление вскоре после выборов: тогда-то для Вона и наступят беспокойные времена.

Я смотрел на пробирку с почтительного и безопасного расстояния, держась поближе к стенке. Репликаторы, значит. Пожиратели льда. Отпрыски неорганической биологии.

– Вы что, боитесь? – улыбнулся Вон. – Прошу, не бойтесь. Уверяю вас, содержимое этого сосуда полностью инертно. Мне казалось, Джейсон вам все объяснил.

Объяснил. Но не все, а самую малость.

– Это микроскопические устройства, – сказал я. – Полуорганические. Размножаются в условиях вакуума и экстремального холода.

– Совершенно верно. А Джейсон говорил, зачем они нужны?

– Чтобы отправиться в космос, населить галактику и присылать нам данные.

Вон не спеша кивнул, словно ответ был совершенно верный, но в то же время неудовлетворительный.

– Это, Тайлер, самый передовой технологический артефакт Пяти республик. Мы так и не вышли на уровень промышленной деятельности, сопоставимый с пугающими масштабами индустрии землян: океанские лайнеры, люди на Луне, бескрайние города…

– Ваши города на снимках меня весьма впечатлили.

– Лишь потому, что они выстроены на планете с незначительным гравитационным градиентом. На Земле эти башни обрушились бы под собственным весом. Но позвольте вернуться к теме: содержимое этой пробирки – наш эквивалент инженерного триумфа, нечто столь сложное по сути, столь непростое в изготовлении, что мы, пожалуй, вправе гордиться результатом.

– Не сомневаюсь, что так и есть.

– В таком случае подойдите. Оцените. И не бойтесь.

Он поманил меня, я пересек комнату и устроился в кресле напротив. Со стороны мы, наверное, походили на приятелей, болтающих обо всем на свете. Но взгляд мой был прикован к стеклянному сосуду. Вон протянул его мне:

– Ну же!

Кончиками большого и указательного пальцев я взял пробирку и поднял ее к свету под потолком. Содержимое походило на обыкновенную воду с легким маслянистым отливом. Только и всего.

– Чтобы по достоинству оценить эту технологию, – сказал Вон, – нужно понимать, что именно вы держите в руке. В этой пробирке с глицериновой суспензией, Тайлер, заключены тридцать-сорок тысяч обособленных рукотворных клеток. Каждая клетка – это желудь.

– У вас тоже растут желуди?

– Читал. Это избитая метафора – желудь и дуб. Взяв желудь, вы держите в руке целый дуб, способный из него проклюнуться, и даже не один, а всех его потомков, которые будут рождаться из века в век. Их древесины хватит, чтобы выстроить целые города… Кстати говоря, строят ли из дуба города?

– Нет, но это не имеет значения.

– Итак, сейчас у вас в руке желудь. Как я уже говорил, он находится в состоянии спячки – а конкретно этот образец, скорее всего, совершенно мертв, если принять во внимание, сколько времени он находился при земной комнатной температуре. Проанализируйте его, и в лучшем случае обнаружите следовые химические элементы.

– Но?..

– Но поместите его в холодное безвоздушное ледяное пространство – в пространство вроде облака Оорта, Тайлер, и он оживет! Начнет расти и размножаться, очень медленно, но с великим тщанием.

Облако Оорта. Я знал о нем из разговоров с Джейсоном и фантастических романов – тех, что по-прежнему почитывал. Облако Оорта – туманный массив кометных тел, раскинувшийся от орбиты Плутона и приблизительно до половины расстояния между Солнцем и соседней звездой. Эти небольшие тела весьма разрозненны (они занимают невообразимо огромное пространство), но их совокупная масса в двадцать-тридцать раз превосходит массу Земли, и состоят они по большей части из «грязного» льда.

Если питаешься пылью и льдом, в облаке Оорта точно не умрешь от голода.

Вон подался вперед. Глаза его, утопленные в измятой грубой коже, ярко сияли. Он улыбнулся. Я уже знал, что марсиане улыбаются, когда говорят откровенно, поэтому понял, что Вон не настроен шутить.

– Должен сказать, что мой народ считает эту технологию весьма спорной. Та сущность, которую вы держите в руке, способна в значительной мере преобразить не только нашу Солнечную систему, но и множество других – как понимаете, с непредсказуемым результатом. Репликаторы не являются органическими существами в общепринятом смысле слова, но они тем не менее живые. Мы наблюдаем у них автокаталитическую петлю обратной связи и способность изменяться под воздействием внешних факторов. Так же как у людей, бактерий или… или…

– Или муркудов, – подсказал я.

– Или муркудов, – усмехнулся он.

– Другими словами, они способны к эволюции?

– Они непременно эволюционируют, и самым произвольным образом. Но мы в какой-то мере ограничили их потенциал. Или считаем, что ограничили. Повторюсь, это крайне спорный вопрос.

Всякий раз, когда Вон заводил речь о марсианской политике, я воображал, как сморщенные мужчины и женщины в тогах пастельных тонов взбираются на подиумы из нержавеющей стали и спорят на абстрактные темы. Но Вон утверждал: скорее их парламентарии напоминают бедных фермеров, кучкующихся на аукционе хлебных злаков; что касается костюмов, я их даже представить себе не пробовал: по всякому официальному поводу марсиане обоих полов разряжались под червонных дам из колоды «Байсикл».

Несмотря на длительные жаркие дебаты, сам план был относительно прост. Репликаторов – всех одновременно, без какого-либо алгоритма – доставят на ледяные окраины Солнечной системы. Некоторые их инфинитезимально малые кластеры окажутся на двух-трех кометных ядрах, из которых состоит облако Оорта, где и начнут размножаться.

Их генетическая информация, говорил Вон, зашифрована в молекулах, термально нестабильных в любом более теплом, чем на лунах Нептуна, климате. Но в гиперхолодных местах (для которых и разработаны репликаторы) в их ультрамикроскопических волокнах начнется медленный и кропотливый процесс метаболизма. Они станут увеличиваться в размерах (с такой черепашьей скоростью, что на их фоне остистая сосна покажется чемпионом по темпу роста), увеличиваться медленно, но неуклонно, ассимилируя остаточные летучие соединения и органические молекулы, обращая лед в клеточные стенки, перегородки, сочленения и ребра жесткости.

Поглотив несколько сотен (плюс-минус) кубических футов кометного ядра, репликаторы начнут усложнять свои взаимосвязи, и поведение их сделается более осмысленным. У репликаторов отрастут высокотехнологичные придатки: глаза изо льда и углерода, призванные обшаривать межзвездную тьму.

Лет за десять (или около того) колония репликаторов превратится в сложно устроенную коммуну, способную записывать и транслировать элементарные данные об окружающей среде. Эта сущность окинет взглядом небо и спросит себя: «Не вращается ли вокруг ближайшей звезды черное небесное тело размером с планету?»

Чтобы поставить этот вопрос и ответить на него, потребуется еще несколько десятилетий; к тому же первоначальный вывод уже предрешен: да, вокруг ближайшей звезды вращаются два черных тела – Земля и Марс.

Тем не менее неторопливые, упрямые, терпеливые репликаторы сведут эти данные воедино и отправят их в нулевую точку – то есть к нам. Или как минимум на наши спутники-пеленгаторы.

Затем, когда комплексный организм репликаторов состарится, колония разобьется на индивидуальные кластеры простых клеток, определит местонахождение очередной ярчайшей (или ближайшей) звезды и вытолкнет свое потомство из Солнечной системы, используя для этого запасы летучих соединений, добытые из кометного ядра. (На прежнем месте останется лишь крошечный фрагмент колонии, ретранслятор радиосигнала, пассивный узел растущей сети.)

Второе поколение репликаторов будет дрейфовать в межзвездном космосе годы, века, тысячелетия. Почти все они рано или поздно погибнут, заблудятся в бесперспективных траекториях или потеряются в гравитационных вихрях. Некоторые, не в силах сопротивляться едва заметному, но неумолимому притяжению Солнца, вернутся в облако Оорта и повторят весь процесс: начнут бездумно и терпеливо поедать лед и записывать избыточную информацию. Случись двум различным штаммам встретиться друг с другом, они обменяются клеточным материалом, путем усреднения исключат повторяющиеся ошибки, индуцированные временем и радиацией, и произведут на свет потомство: почти такое же, но не идентичное.

Те немногие, что доберутся до ледяного гало ближайшей звезды, начнут цикл заново, теперь собирая свежую информацию – пакеты данных, которые со временем отправятся домой взрывными цифровыми эякуляциями: двойная звезда, отсутствие черных планетарных тел; белый карлик, одно черное планетарное тело.

И потом цикл повторится.

И повторится снова.

И снова, от звезды к звезде, поэтапно, шаг за шагом, столетиями, тысячелетиями, мучительно медленно по временным меркам внешней Вселенной, но достаточно быстро по часам наших гробниц. Наш день для них – сотни тысяч лет. За наше неторопливое десятилетие репликаторы наводнят почти всю галактику.

Информацию, летящую со скоростью света от одного узла к другому, распределят по всем кластерам; благодаря ей репликаторы откорректируют свое поведение, устремятся к неизведанным территориям, избавятся от излишков данных, чтобы не засорять ключевые узлы. В результате мы оплетем галактику неким подобием зачаточного понимания. Репликаторы создадут нейросеть размером с ночное небо, и эта сеть будет говорить с нами.

Ну а что насчет рисков? Само собой, без рисков такие дела не делаются.

Не будь Спина, говорил Вон, марсиане никогда не одобрили бы столь наглую апроприацию галактических ресурсов, ведь это не просто исследование, это полномасштабная интервенция, крупнейшая реорганизация галактической экологии. Если в космосе водятся другие разумные существа – а с оглядкой на существование гипотетиков сие допущение трансформируется в непреложный факт, – рассеивание репликаторов могут ошибочно принять за акт агрессии. И отреагировать соответствующим образом, то есть воздать за него сполна.

С учетом такого риска марсиане пересмотрели свою позицию, как только обнаружили, что над южным и северным полюсами планеты полным ходом идет строительство артефактов Спина.

– Из-за Спина возражения отклоняются, – сказал Вон, – в полной или почти полной мере. Если повезет, репликаторы поведают нам что-нибудь о гипотетиках. Или хотя бы о масштабах их действий по всей Галактике. Возможно, мы сумеем разгадать, для чего они раскручивают наши с вами карусели Спина. На худой конец, репликаторы послужат предупреждающим маячком для других разумных существ, столкнувшихся с такой же проблемой. При анализе вдумчивый наблюдатель поймет, для какой цели создавалась эта сеть. Возможно, к ней решат подключиться другие цивилизации. Эти знания помогут им защитить себя. Преуспеть там, где мы потерпели поражение.

– Думаете, нас ждет поражение?

– А разве нет? – пожал плечами Вон. – Мы уже проиграли. Сами знаете, Тайлер, Солнце сильно состарилось. Ничто не длится вечно. А в наших обстоятельствах даже «вечно» это не так уж долго.

Может, все дело в том, как он произнес эту фразу – подавшись вперед в плетеном кресле, улыбаясь искренней и печальной марсианской улыбочкой, – но вес этого спокойного утверждения едва не сокрушил меня.

Дело не в том, что я изумился. Все мы знали, что обречены – в самом лучшем случае на жизнь в скорлупе, нашей единственной защите от враждебной Солнечной системы. Тот самый солнечный свет, благодаря которому Марс сделался обитаемым, изжарит Землю, как только с нее сорвут мембрану Спина. И даже Марс, в его собственной черной обертке, стремительно выходит из так называемой «зоны обитаемости». Смертная звезда, матерь всей жизни, впала в кровожадный старческий маразм и прикончит нас без зазрения совести.

Жизнь зародилась на периферии нестабильной ядерной реакции. Такова истина, и она всегда была непреложна. Была непреложна еще до Спина, еще когда небеса были чисты, а летние ночи подмигивали нам далекими и такими несущественными для нас звездами. Эта истина, однако, не имела для нас никакого значения, ибо человеческая жизнь скоротечна; за один удар звездного сердца рождаются и умирают бесчисленные поколения людей. Но теперь – господи помилуй! – мы собираемся пережить само Солнце. В итоге мы или примем участь угольного мусора на орбите солярного кадавра, или, зашитые в саван, проследуем в Божий мир вечного света: лишенцы, не имеющие собственного дома во Вселенной.

– Тайлер, с вами все хорошо?

– Да, – ответил я, вдруг задумавшись о Диане. – Быть может, в лучшем случае мы что-то поймем, прежде чем упадет занавес.

– Занавес?

– Прежде чем все закончится.

– Не лучшее утешение, – заметил Вон. – Но соглашусь. Вполне вероятно, даже в лучшем случае нам остаются лишь такие надежды.

– Вам, марсианам, известно про Спин уже не первое тысячелетие. И за все это время вы ничего не узнали о гипотетиках?

– Нет. Простите, но такой информации я предложить не могу. Насчет физической природы Спина у нас имеется несколько домыслов.

Джейсон недавно пробовал их мне разъяснить: что-то про темпоральные кванты, сплошная математика вне досягаемости прикладной инженерии – и земной, и марсианской.

– Но насчет гипотетиков – вообще ничего. Что же касается их мотивов… – Вон пожал плечами. – Здесь тоже одни лишь предположения. Мы задались вопросом: что такого особенного происходило на Земле, когда ее заключили в капсулу? Почему гипотетики не спешили с инкапсуляцией Марса, почему выбрали именно этот момент нашей истории?

– И вы нашли ответы?

В дверь постучали, после чего в комнату сунулся один из хендлеров: лысоватый парень в строгом черном костюме. Не глядя на меня, он обратился к Вону:

– Я только напомнить: к нам едет представитель Евросоюза. Будет через пять минут.

Настежь распахнув дверь, он выжидающе застыл. Я встал.

– В следующий раз, – сказал Вон.

– Надеюсь на скорую встречу.

– Как только смогу ее устроить.

Было уже поздно, мой рабочий день подошел к концу. Я вышел через северное крыло и по пути к парковке остановился у деревянного забора, за которым возводили новый корпус «Перигелия». Сквозь щелочку между досками мне удалось рассмотреть здание из шлакоблока (без какой-либо наружной отделки), огромные резервуары высокого давления, трубы толщиной с пушечные стволы, торчавшие из бетонных амбразур. Повсюду валялись обрывки желтой тефлоновой изоляции и бухты холодильных медных трубок. Прораб в белой строительной каске громко распоряжался, рабочие сновали с тачками; на всех были защитные очки и ботинки с металлическими носками.

Здесь будет инкубатор для новой формы жизни. Здесь в колыбелях из жидкого гелия вырастут репликаторы, здесь их подготовят к запуску в самые холодные закоулки Вселенной. В каком-то смысле они станут нашими наследниками: проживут подольше, повидают побольше, побывают там, где не ступала нога человека. Наш финальный диалог со Вселенной. Если только И Ди не добьется своего, похоронив этот проект.

В тот уик-энд мы с Молли гуляли по пляжу.

Был поздний октябрь, безоблачная суббота. Мы прошагали четверть мили по песку, усыпанному окурками, а потом день сделался слишком теплым, а солнце – жутко назойливым; океан слепил булавками отраженного света, словно в его водах сновали косяки бриллиантовых рыб. На Молли были шорты, сандалии, белая легкая футболка (которая уже соблазнительно липла к телу) и надвинутый на глаза козырек на ремешке.

– Никогда этого не понимала.

Молли отерла запястьем лоб и развернулась лицом к собственным следам на песке.

– Ты о чем, Молл?

– О Солнце. То есть о солнечном свете. Вот об этом свете. Все твердят, что он фальшивый, но жара… Господи, жара-то настоящая!

– Строго говоря, Солнце не фальшивое. То, что мы видим – это подделка, но свет исходит от настоящего Солнца. Всем управляют гипотетики: укорачивают волны, фильтруют…

– Знаю, но я говорю о его движении по небу. Рассвет, закат. Если это всего лишь проекция, как получается, что она одинаково выглядит и в Канаде, и в Южной Америке? Если барьер Спина в каких-то нескольких сотнях миль от земной поверхности?

Я пересказал ей то, что однажды поведал мне Джейсон: фальшивое Солнце – это не иллюзия, не проекция на экране, это управляемая реплика солнечного света, проходящего сквозь экран, а источник этого света находится в девяноста миллионах миль от нас; по сути дела, это трассировка лучей, только в колоссальном масштабе.

– Не слишком ли сложный фокус, черт его дери? – усомнилась Молли.

– Будь все устроено иначе, мы погибли бы много лет назад. Планетарной экологии необходимы сутки длиной в двадцать четыре часа.

Мы уже потеряли несколько видов, которые кормились или спаривались только при лунном свете.

– Но это вранье.

– Если желаешь, можно и так сказать.

– Вранье. Я желаю сказать, что это вранье. Вот я стою у океана, и это вранье светит мне в лицо. От этого вранья можно заработать рак кожи. Но я все равно ничего не понимаю, и никто не поймет, пока мы не поймем гипотетиков, если мы их когда-нибудь поймем, а я в этом крепко сомневаюсь.

Вранье не поддается пониманию, сказала Молли, когда мы в ногу шагали по старинному, побелевшему от соли променаду, пока не поймешь мотивацию вруна. Сказала и бросила на меня косой взгляд из-под своего козырька. Послала мне некий сигнал, но я был не в силах его расшифровать.

Остаток дня мы провели в моем съемном домике под кондиционером: читали, слушали музыку, но Молл была какая-то дерганая, а я до сих пор не примирился с ее набегом на мой компьютер – еще одним событием, не поддающимся объяснению. Я любил Молли. Или, по крайней мере, убеждал себя в этом. А если даже это была не любовь, то как минимум правдоподобная имитация, убедительный суррогат.

Молли оставалась совершенно непредсказуемой, такой же пришибленной Спином, как и все мы, и это не давало мне покоя. Я не мог купить ей подарок: конечно, какие-то вещи ей нравились, и она хотела бы их получить, но какие? Этого я не знал, если только Молли не восхищалась чем-то вслух, стоя перед магазинной витриной. Самые глубокие свои желания она хранила в абсолютной тайне. Не исключаю, что она, как и большинство скрытных людей, искренне считала, что у меня тоже есть какие-то важные секреты.

Мы только поужинали и уже начали мыть посуду, когда зазвонил телефон. Пока я вытирал руки, Молли сняла трубку:

– Угу. Нет, он здесь. Секундочку. – Она прикрыла микрофон ладонью. – Это Джейсон. Судя по голосу, не в себе. Будешь с ним говорить?

– Конечно, я поговорю с ним.

Я взял трубку и стал ждать. Молли долго смотрела на меня, потом закатила глаза и вышла из кухни. Важные секреты.

– Джейс? Что стряслось?

– Тайлер, ты мне нужен. – Напряженный, сдавленный голос. – Здесь и сейчас.

– Что-то стряслось?

– Стряслось, черт побери! Приезжай и все исправь!

– Это срочно?

– Было бы не срочно, не звонил бы.

– Ты где?

– Дома.

– Ладно, значит, так: если не попаду в пробку, буду через…

– Просто приезжай.

Я сказал Молли, что у меня срочный вызов.

– Что за вызов? – Она улыбнулась: то ли насмешливо, то ли презрительно. – Кое-кто не принял вовремя пилюльку? Рожает? Или что?

– Молл, я врач, у меня есть врачебные тайны.

– Ну да, ты врач. Но это не значит, что ты еще и собачка Джейсона Лоутона. Необязательно всякий раз исполнять команду «ко мне».

– Прости, что вечер так быстро закончился. Хочешь, подвезу тебя куда-нибудь? Или…

– Нет, – отрезала она. – Подожду тебя здесь.

И посмотрела на меня воинственно. С вызовом. Наверное, рассчитывала что я полезу в бутылку. Но спорить было нельзя. Возражения означали бы, что я ей не доверяю. А я ей доверял. Почти во всем.

– Я не знаю, когда освобожусь.

– Какая разница? Свернусь клубочком на диване, потуплю в ящик. Если ты не против. Ты ведь не против?

– Главное, не заскучай.

– Не заскучаю. Будь уверен.

До скудно обставленных апартаментов Джейсона было двадцать миль по шоссе. По пути мне пришлось объехать место преступления: неудачное нападение на инкассаторский броневичок, из-за которого в смертельную аварию попала машина с канадскими туристами.

Джейс нажал на кнопку домофона и впустил меня в подъезд. Я постучал в дверь квартиры.

– Открыто! – крикнул он.

Мебели в гостиной по-прежнему почти не было: паркетная пустыня, а посреди нее – бедуинская стоянка. Джейс лежал на диване. В ярком свете торшера он был как на ладони: бледное лицо, блестящие глаза, лоб в бусинах пота.

– Я уж думал, ты не приедешь, – сказал он. – Что твоя неотесанная подружка тебя не отпустит.

Я рассказал ему об объезде и добавил:

– Сделай мне одолжение. Не говори о Молли в таком тоне.

– То есть не говорить, что она скобариха из Айдахо с душевной организацией обитательницы трейлерного парка? Ладно, это я могу. Для тебя что угодно.

– Да что с тобой такое?

– Интересный вопрос. И масса возможных ответов. Сам посмотри.

Он встал.

Это был долгий, вялый, поэтапный процесс. По-прежнему рослый, по-прежнему стройный, Джейс утратил непринужденную грациозность движений. Руки его разболтались. Ноги его – когда он наконец сумел выпрямиться – трепетали, словно шарнирные ходули. Он конвульсивно моргал.

– Вот что со мной такое.

И тут на него нахлынула ярость, ибо эмоциональное его состояние было еще плачевнее физического.

– Посмотри на меня! Тайлер, на меня, к чертям, смотри!

– Сядь-ка лучше, Джейс. Дай я тебя обследую.

Докторский саквояж был со мной. Я закатал ему рукав, обмотал тощую руку манжетой тонометра, чувствуя, как под ней непроизвольно сокращаются мышцы.

Давление у него оказалось высокое, пульс учащенный.

– Скажи, ты принимаешь антиконвульсанты?

– Ну конечно, я принимаю твои долбаные антиконвульсанты.

– По расписанию? Свою дозу? Если перестараться, будет больше вреда, чем пользы.

Джейсон раздраженно фыркнул, а потом сделал нечто невообразимое: выбросил вперед руку, больно ухватил меня за волосы на затылке и притянул мое лицо к своему. Слова из него хлынули настоящим гневным водопадом:

– Тайлер, хватит мне тут педанта строить, хватит. Этого я себе позволить не могу. Понимаю твои моральные терзания насчет моих назначений, но ты уж извини, сейчас некогда лелеять твои принципы сраные. Слишком многое поставлено на карту. Утром в «Перигелий» нагрянет Эд. Он решил, что настало время выложить главный козырь. Эд скорее закроет нас, чем позволит мне сесть на свой сучий трон. Такого я допустить не могу. А ты смотри, смотри на меня. Как по-твоему, похож я на человека, способного на отцеубийство? Здоровье еще позволяет? – Он сжимал мои волосы все больнее (да, он по-прежнему был силен), а потом отпустил и другой рукой толкнул меня в грудь. – Так вылечи меня, живо! Ты только для того и нужен!

Я придвинул стул, уселся и молчал, пока он, измотанный вспышкой ярости, не рухнул обратно на диван. Он следил, как я достаю из саквояжа шприц и набираю лекарство из коричневого пузырька.

– Это что?

– Временное облегчение.

Я решил вколоть ему безобидные витамины группы B вкупе с легким транквилизатором. Джейсон смотрел на шприц с подозрением, но позволил ввести иглу ему в руку. Я сделал инъекцию, убрал шприц, и на месте укола выступила капелька крови.

– Ты уже знаешь, что я должен тебе сказать. – Я помолчал и добавил: – Лекарства от твоей болезни не существует.

– Земного лекарства.

– Не понял.

– Все ты понял.

Он говорил о марсианском методе продления жизни.

Помимо реконструкции организма, рассказывал Вон, препарат также способен решить множество генетических проблем. Он вырежет петлю АРС из Джейсоновой ДНК, после чего ингибирует негодные белки, разъедающие нервную систему.

– Но процедура займет несколько недель, – возразил я. – К тому же я не могу допустить, чтобы ты испытывал на себе непроверенный препарат. Ты не подопытная свинка.

– Ну какой он непроверенный? Марсиане вкалывают его себе уже несколько веков, а они такие же люди, как мы. И ты уж меня прости, Тайлер, но меньше всего меня интересуют твои профессиональные угрызения совести. Они попросту не вписываются в уравнение.

– Нет, вписываются. Пока это уравнение касается меня.

– Тогда вопрос: каким боком оно тебя касается? Если не хочешь связываться, просто подвинься.

– Но риск…

– Рисковать мне, а не тебе. – Он закрыл глаза. – Не сочти за заносчивость, не сочти за тщеславие, но буду я жить или умру, смогу ходить прямо и выговаривать эти с-сраные согласные, имеет огромное значение. Огромное значение для всего мира. У меня исключительно важная должность. Я получил ее не случайно, и не потому, что я умен, и не потому, что я воплощение добродетели. Меня назначили. По сути дела, Тайлер, я артефакт, искусственная конструкция, которую спроектировал И Ди Лоутон – так же как они с твоим отцом проектировали аэродинамические поверхности. Я выполняю работу, для которой он меня построил: руковожу «Перигелием». Руковожу людским ответом Спину.

– У президента может быть другое мнение. Не говоря уже о конгрессе. И, если уж на то пошло, об Организации Объединенных Наций.

– Господи, ну хватит. Я не питаю никаких иллюзий. В том-то и дело. Руководить «Перигелием» – значит подыгрывать всем заинтересованным сторонам. Всем без исключения. Эд прекрасно это понимает. Его позиция – воплощение цинизма. Он выжал из «Перигелия» денежный дождь для авиакосмической промышленности. Как? Обзавелся друзьями и выковал политические альянсы в высоких кабинетах. Умасливал, пресмыкался, лоббировал, финансировал дружественные компании. У него была стратегия и были связи, он оказался в нужном месте в нужное время, выступил вперед со своими стратостатами, спас индустрию телекоммуникаций от Спина, оказался в обществе власть имущих – и он прекрасно знает, как ухватить удачу за хвост. Если бы не Эд, на Марсе не было бы людей. Вон Нго Вен существует исключительно по милости И Ди Лоутона. Давай признаем, что этот старый пердун достоин уважения. Он великий человек.

– Но?..

– Но он дитя своего времени. Доспинового времени. У него архаичные мотивы. Факел уже перешел из рук в руки. Или вот-вот перейдет, если от меня хоть что-то зависит.

– Не понимаю, о чем ты, Джейс.

– Эд все еще уверен, что в нынешней ситуации можно найти персональную выгоду. Обижается на Вона Нго Вена и даже слышать не хочет о том, чтобы засеять галактику репликаторами: не потому, что это чересчур амбициозный шаг; это, видишь ли, навредит бизнесу. Благодаря марсианскому проекту в авиакосмическую отрасль закачали триллионы долларов. Эд получил такое богатство и влияние, о котором даже мечтать не смел. Заработал себе общеизвестное имя. И все еще уверен, что это не пустой звук. Что это имеет значение – так же как имело значение до Спина, когда в политику играли, словно в «Колесо Фортуны». Но из предложения Вона нельзя извлечь финансовой выгоды. По сравнению с терраформированием Марса запуск репликаторов потребует ничтожных инвестиций. Достаточно пары седьмых «Дельт» и грошовых ионных движков. По большому счету – праща и пробирка.

– И чем это не устраивает Эда?

– Индустрия рушится, и такой запуск не принесет ей никакой пользы. Этот проект подорвет Эдов финансовый фундамент. Что еще хуже, Эд выйдет из света прожекторов. Все мигом переключатся на Вона – через две недели, кстати, СМИ поднимут такую бурю говна, что нам и не снилось, – а Вон назначил меня лицом этого проекта. Меньше всего Эду нужно, чтобы неблагодарный сын на пару со сморщенным марсианином ухайдокали дело всей его жизни и запустили в космос армаду, которая обойдется дешевле, чем производство одного-единственного пассажирского самолета.

– А что бы он сделал?

– Он разработал крупномасштабную программу. Называет ее «всесистемным наблюдением». По сути, это поиск новых свидетельств деятельности гипотетиков. Планетарные исследования от Меркурия до Плутона, хитромудрая прослушка межпланетного пространства, орбитальные миссии для изучения артефактов Спина – что здесь, что над полюсами Марса.

– Считаешь, это плохая мысль?

– Ну разживемся банальной информацией, вытянем немножко данных, швырнем в жерло индустрии кучу денег. Вот зачем это надо. Но чего не понимает Эд, чего не может понять все его поколение…

– Чего, Джейс?

– Того, что окно закрывается. Окно человечества. Наша жизнь на Земле. Жизнь Земли во Вселенной. Все вот-вот закончится. Думаю, у нас осталась всего лишь одна реальная возможность понять, что значит – нет, что значило – построить человеческую цивилизацию…

Веки его медленно опустились – раз и еще раз, от безумного напряжения почти ничего не осталось.

– Что значит быть избранными для столь специфической формы вымирания… И это еще не все. Что значит… Что значит… – Он поднял глаза. – Что за хрень ты мне вколол, Тайлер?

– Ничего серьезного. Легкий анксиолитик.

– Косметический ремонт?

– Как ты и просил.

– Ну да, верно. Завтра утром я должен выглядеть презентабельно. Больше ничего не надо.

– Такие медикаменты не лечат. Ты требуешь, чтобы я починил неисправную проводку, усилив напряжение тока. Для ближайшего будущего такое решение, быть может, и годится. Но оно ненадежное, к тому же нагружает весь организм самым недопустимым образом. Не представляешь, как бы мне хотелось устроить тебе бессимптомный выходной. Но дело в том, что я не хочу тебя убить.

– Если не устроишь мне выходной от симптомов, считай, что убил.

– Могу предложить лишь свое профессиональное мнение.

– И чего мне ждать от твоего профессионального мнения?

– Я тебе помогу. Наверное. Немного. На этот раз. Только на этот раз, Джейс. Но у нас почти нет пространства для маневра, и ты должен с этим смириться.

– Ни у кого из нас почти нет пространства для маневра. И все мы должны с этим смириться.

Когда я снова открыл саквояж, он вздохнул и улыбнулся.

Вернувшись домой, я увидел, что Молли сидит на спинке дивана и не отрываясь смотрит в телевизор. Показывали какой-то хит последних лет – то ли про эльфов, то ли про ангелов. На экране клубился голубой свет. Когда я вошел в комнату, Молли выключила телевизор. Я спросил, что происходило, пока меня не было.

– Почти ничего. Тебе звонили.

– Да ну? Кто?

– Сестра Джейсона. Как там ее зовут? Ах да, Диана. Та, что в Аризоне.

– Она сказала, чего хотела?

– Просто поболтать. Вот мы и поболтали.

– Хм. О чем болтали?

Молли повернулась вполоборота, демонстрируя мне свой профиль на фоне тусклого света из спальни:

– О тебе.

– А конкретнее?

– А конкретнее я сказала, чтобы она перестала тебе названивать. Потому что у тебя новая подружка. Сказала ей, что отныне буду принимать все твои звонки.

Я в изумлении уставился на нее.

– Ладно тебе, Тайлер, – оскалилась Молли в попытке изобразить улыбку. – Шуток не понимаешь? Пора бы научиться. Я сказала ей, что ты вышел. Устраивает?

– Сказала, что я вышел?

– Да, сказала, что ты вышел. Куда – не сказала. Потому что мне ты, вообще-то, тоже ничего не сказал.

– Она не говорила, что дело срочное?

– Судя по голосу, ничего срочного. Перезвони ей, если хочешь. Давай, вперед – мне плевать.

Но это была очередная проверка.

– Спешить некуда, – сказал я.

– Хорошо. – На щеках ее появились ямочки. – Потому что у меня другие планы.

Джейсон, одержимый грядущим приездом И Ди Лоутона, не потрудился упомянуть, что в «Перигелии» ожидается еще один гость: Престон Ломакс, нынешний вице-президент Соединенных Штатов и лидер предвыборной гонки.

У ворот столпились охранники. На крыше нашего главного здания посреди специальной площадки расположился вертолет. Этот протокол максимальной безопасности был знаком мне еще с визитов президента Гарланда: в прошлом месяце тот несколько раз наведывался в «Перигелий». Охранник у входа – тот, что называл меня доком и чей уровень холестерина я проверял раз в тридцать дней, – по секрету сообщил, что на сей раз явился Ломакс.

Едва я вошел в двери лазарета (Молли не было, ее временно замещала девушка по имени Люсинда), как на пейджер мне поступила просьба срочно явиться в офис Джейсона в управленческом крыле. Четыре кордона спустя я остался с ним наедине. Боялся, что он потребует новых лекарств, но вчерашнее мое вмешательство обеспечило ему убедительную (хотя, безусловно, лишь временную) ремиссию. Джейсон встал и уверенно прошелся по комнате, расставив руки, чтобы похвастаться, что те не дрожат.

– Хочу поблагодарить тебя, Тай.

– На здоровье, но повторяю: никаких гарантий.

– Принято. Главное, продержаться до вечера. Эд объявится в полдень.

– Не говоря уже о вице-президенте.

– Ломакс здесь с семи утра. Ранняя пташка. Пару часов подряд обменивался мнениями с нашим марсианским гостем. Скоро поведу его на экскурсию доброй воли. Кстати говоря, Вон хотел с тобой повидаться. Выкроишь пару минут?

– Если он не занят делами государственной важности.

В следующем году Ломакс должен был победить на президентских выборах – играючи, если верить опросам. Джейс культивировал свои с ним отношения задолго до прибытия Вона, и Ломакс оказался в восторге от марсианина.

– Отца на экскурсию возьмешь?

– Только потому, что не знаю, как вежливо отказаться.

– Чуешь проблему?

– Чую массу проблем.

– Но с физической точки зрения ты в порядке?

– Самочувствие прекрасное. Но врач у нас ты. Мне понадобится еще пара часов. Как считаешь, выдержу?

Сердце его билось чуть быстрее нормы, что неудивительно, но симптомов АРС и след простыл. Не исключено, что от медикаментов Джейсон был перевозбужден или соображал чуть хуже обычного, но виду не подавал: напротив, лучился спокойствием, уединившись в прохладной светлой комнате где-то в недрах своего сознания.

Поэтому я отправился к Вону Нго Вену. Тот был не у себя: сбежал в маленький кафетерий для руководства, закрытый и окруженный рослыми мужчинами, каждый с витым проводком за ухом. Когда я проходил мимо мармита, Вон поднял глаза и жестом остановил клонов-охранников, бросившихся мне наперерез.

Я уселся за столик со стеклянной столешницей лицом к Вону. Тот ковырял казенной вилкой бледный лососевый стейк и безмятежно улыбался. Я съежился на стуле, чтобы не выделяться ростом. Вону не помешала бы подушка на сиденье.

Но еда шла ему на пользу. За время, проведенное в «Перигелии», он слегка поправился. Костюм его, сшитый пару месяцев назад, уже натянулся на животе. Жилета Вон не застегивал. Щеки его тоже округлились, хотя черную кожу по-прежнему прорезали овражки морщин.

– Слыхал, вы встречались с посетителем, – сказал я.

– Да, но не впервые, – кивнул Вон. – В Вашингтоне я несколько раз беседовал с президентом Гарландом и дважды – с вице-президентом Ломаксом. Говорят, после выборов он придет к власти.

– И вовсе не потому, что его особенно любят.

– Я не в том положении, чтобы судить о кандидатах, – сказал Вон. – Но он тем не менее задает любопытные вопросы.

– Не сомневаюсь, что он умеет быть дружелюбным, когда надо. И он вполне приличный чиновник. Но, – услышав слова одобрения, я машинально принял защитную стойку, – на Капитолийском холме его ненавидят решительно все. Он был руководителем партийной фракции при трех президентах. Там и мышь не пробежит без его одобрения.

– Считаете меня наивным, Тайлер? – усмехнулся Вон. – Боитесь, что вице-президент Ломакс воспользуется мною в собственных целях?

– Строго говоря, не наивным, а…

– Общеизвестно, что в вашем мире я новичок и мне не понять тончайших политических нюансов. Но я на несколько лет старше Престона Ломакса. И однажды занимал официальный государственный пост.

– Неужели?

– Три года, – кивнул он с заметной гордостью. – Был распорядителем сельского хозяйства в кантоне Ледяных ветров.

– Ах вон оно что…

– Это верховная должность в Административном совете почти всей дельты реки Кирьолох. Конечно, не пост президента Соединенных Штатов Америки. В распоряжении сельскохозяйственной администрации нет ядерного оружия. Но однажды я вывел на чистую воду коррумпированного чиновника. Тот подделывал весовую статистику урожая, а разница поступала на рынок под видом излишков.

– И чиновник имел с этого комиссионные?

– Можно и так сказать, раз существует такой термин.

– Выходит, в Пяти республиках тоже есть коррупция?

– Ну разумеется. – Вон моргнул, и замысловатый рельеф марсианского лица пошел рябью. – Разве может быть иначе? Почему столь многие земляне предполагают, что у нас нет коррупции? Если бы я прибыл сюда из другой земной страны – Франции, Китая, Техаса, – никто не удивлялся бы, услышав о взятках, воровстве и двуличии.

– Пожалуй, но это не одно и то же.

– Разве? Вы же работаете здесь, в «Перигелии», и наверняка встречали кого-то из поколения основателей – признаю, для меня все это в высшей степени удивительно, – но вы встречали мужчин и женщин, чьими отпрысками являются все марсиане. Неужели они были столь идеальны, что вы ожидаете безгрешности от их потомков?

– Нет, но…

– В общем, это заблуждение, хотя весьма распространенное, если не сказать повсеместное. Даже книги, которые вы мне принесли, – те, написанные еще до Спина…

– Вы их прочитали?

– Да, с большой охотой. И огромным удовольствием. Спасибо. Но даже в этих романах марсиане… – Он задумался в поисках нужного слова.

– Наверное, в какой-то степени безгрешные?

– Отстраненные, – нашелся он. – Мудрые. Хрупкие на вид. Но на самом деле весьма могущественные. Древние. Но для нас, Тайлер, древние – вы, земляне. Древний вид, древняя планета. Таков неизбежный парадокс.

Я обдумал его слова.

– Даже роман Герберта Уэллса…

– Там марсиан почти не видно. Они являют собой абстрактное равнодушное зло. Они умны, а не мудры. Однако, если я правильно понимаю ваш фольклор, ангелы и демоны – это братья и сестры.

– Но более современные произведения…

– Все они крайне интересны, и главные герои хотя бы похожи на людей. Но ведь истинная краса этих книг – в описании ландшафтов. И даже эти прекраснейшие ландшафты появились в результате трансформации. Каждая дюна прожила целую жизнь, со своей собственной судьбой.

– Ну и, конечно, Брэдбери…

– Его Марс – вовсе не Марс. Но его Огайо весьма похож на мою планету.

– Понимаю, о чем вы говорите. Вы просто люди, и Марс – совсем не рай. Согласен, но вряд ли это означает, что Ломакс не попытается использовать вас в собственных политических целях.

– А я отвечу, что целиком и полностью осознаю такую вероятность. Вернее сказать, не вероятность, а несомненный факт. Очевидно, мною воспользуются ради политической выгоды, но в том и заключается мое могущество: даровать поддержку или отказывать в ней, сотрудничать или упрямиться. Власть моя в слове моем. – Он снова улыбнулся (у него были идеально ровные, ослепительно-белые зубы). – Или в молчании.

– Так, собственно, какой у вас интерес во всей этой затее?

– Никакого. – Он вскинул руки, показал мне ладони: жест, однозначный на обеих планетах. – Я марсианский святой. Но мне будет приятно видеть запуск репликаторов.

– Исключительно ради знаний?

– Признаюсь, знания – моя слабость, но согласитесь, что я руководствуюсь самыми праведными мотивами. Узнать что-то новое о Спине…

– И бросить вызов гипотетикам?

– Очень надеюсь, – он снова моргнул, – что гипотетики, кем бы они ни были, чем бы ни являлись, не воспримут наше деяние как вызов.

– А если воспримут?

– С чего бы?

– Ну а вдруг? И в таком случае они решат, что вызов брошен не с Марса, а с Земли.

Вон Нго Вен еще немного поморгал, и на лицо его вновь выползла снисходительная улыбка одобрения:

– Вы удивительно циничный человек, доктор Дюпре.

– Как это не по-марсиански с моей стороны…

– Совершенно не по-марсиански.

– А Престон Ломакс? Он поверил, что вы ангел во плоти?

– Кроме него, никто не в силах ответить на этот вопрос. Последнее, что он сказал мне… – Тут Вон сменил оксфордское произношение на безупречную имитацию речи Престона Ломакса: отрывистый выговор, промозглый, словно зимний пляж. – Беседовать с вами великая честь, посол Вен; вы изъясняетесь откровенно и без утайки; для меня, старого обитателя округа Колумбия, подобные разговоры – большая редкость.

Впечатляющая пародия. Особенно если учесть, что ее исполнитель научился говорить по-английски меньше года назад. Так я и сказал.

– Я филолог, – ответил Вон. – Читал по-английски с самого детства, хотя читать – это одно, а общаться – совсем другое. Но у меня несомненный талант к изучению языков. Отчасти по этой причине меня отправили к вам. Тайлер, можно попросить вас об очередной услуге? Не принесете ли мне еще романов?

– Боюсь, романы про Марс у меня закончились.

– Не про Марс. Любые. Какие угодно, на ваше усмотрение. Те, которые произвели на вас впечатление или доставили удовольствие.

– Уверен, профессора английского дерутся за право составить для вас читательский список.

– Несомненно. Но я прошу не их, а вас.

– Я не филолог. Да, я люблю литературу, но читаю бессистемно. И по большей части современные книги.

– Тем лучше. Я бываю один гораздо чаще, чем вы могли бы подумать. Мое жилье вполне удобно, но я не могу покинуть этих стен без детально продуманного распорядка. Не имею возможности выйти поесть, сходить в кино, записаться в общественный клуб. Я мог бы обратиться с такой просьбой к моим… нянькам, но меньше всего мне хочется читать книги, одобренные специальным комитетом. Хорошая, честная книга – почти то же самое, что добрый друг.

И Вон разоткровенничался, принялся сетовать на свое положение в «Перигелии» – да и в целом на Земле. По его словам, в часы бодрствования он был вполне доволен жизнью; в его плотном графике не оставалось места для ностальгии, а инопланетный мир (для Вона он навсегда останется чужим) то и дело открывался с новых удивительных сторон. Однако по ночам, прежде чем уснуть, Вон воображал, что прогуливается по берегу марсианского озера и наблюдает, как на волнах покачиваются стайки околоводных птиц; ему всегда представлялся туманный, клонящийся к вечеру день и светлое небо, подцвеченное древней пылью, что все еще вздымалась над пустынями Земли Ноя. В этих мечтах, в этих видениях Вон был один, но знал, что за следующим изгибом скалистого берега его поджидают другие: друзья, незнакомцы, его погибшее семейство; знал, что ему будут рады, что другие коснутся его, притянут к себе и сожмут в объятиях. Но мечты оставались мечтами.

– Во время чтения, – сказал он мне, – я слышу отзвуки их голосов.

Я пообещал, что принесу еще книг, и тут нам стало не до разговоров. В кордоне у двери кафетерия началось какое-то копошение; один из «костюмов» подошел к нашему столику и отчеканил:

– Вас просят подняться наверх.

Вон, отставив тарелку, начал слезать со стула. Я сказал, что зайду к нему позже.

– И вас, – повернулся ко мне «костюм». – Подняться просят вас обоих.

Охранники впихнули нас в зал заседаний по соседству с кабинетом Джейса, где тот и главы подразделений принимали делегацию в лице И Ди Лоутона и без пяти минут президента Престона Ломакса. У всех был недовольный вид.

Я внимательно рассмотрел И Ди Лоутона; его я не видел с похорон матери. Он стал болезненно тощим: иссох, словно из него высосали некий жизненно важный компонент. Накрахмаленные белые манжеты, костлявые смуглые запястья. Волосы редкие, тусклые, причесанные кое-как, но взгляд прежний: острый, живой, а это верный признак, что И Ди не на шутку рассердился.

Престон Ломакс же выглядел так, словно ему не терпелось уйти, только и всего. Он явился в «Перигелий» ради фотографии с Воном (для пресс-релиза после официального заявления Белого дома) и обсуждения стратегии запуска репликаторов (которую он планировал поддержать). И Ди находился здесь лишь благодаря собственной репутации. Уговорами он выбил себе место в предвыборном туре вице-президента и, по всей видимости, с тех пор только и делал, что уговаривал всех подряд.

Во время часовой экскурсии по «Перигелию» И Ди высмеивал, ставил под вопрос или подвергал сомнению практически каждое слово Джейсона и его спутников, в особенности когда экскурсионная тропинка завела честную компанию в свежевыстроенную инкубационную лабораторию. Однако (если верить Дженне Уайли, начальнице отдела крионики, которая позже ввела меня в курс дела) Джейсон отвечал на всякую отцовскую вспышку терпеливым и, по всей видимости, тщательно отрепетированным опровержением, вследствие чего И Ди воспарил до новых высот негодования и в конце концов (здесь цитирую Дженну) «стал вещать о вероломных марсианах, словно напрочь спятивший король Лир».

Когда явились мы с Воном, битва еще не закончилась.

– Подведем итоги: проект беспрецедентный, технология непроверенная, мы ее не понимаем и не контролируем, – говорил Эд, опершись на совещательный стол.

Джейсон улыбался, как улыбаются вежливые люди, не желающие ставить в неловкое положение уважаемого, но уже слегка поехавшего старца, и отвечал:

– Ясно, что все наши проекты в некоторой мере рискованны, но…

Но вот и мы. Некоторые из присутствующих видели Вона впервые, а кто именно – было ясно по лицам, ибо эти люди уставились на марсианина, словно оторопевшие бараны.

– Простите, – Ломакс покашлял, – но сейчас мне нужно перекинуться словечком с Джейсоном и новоприбывшими. Если можно, с глазу на глаз. Дайте нам, пожалуйста, пару минут, не больше.

Присутствующие послушно построились шеренгой и направились к выходу, увлекая за собой И Ди, вид у которого был, однако, не сраженный, а триумфальный.

Двери закрылись. Нас окутала ватная тишина, холодная, словно свежевыпавший снег. По-прежнему не обращая на нас внимания, Ломакс обратился к Джейсону:

– Вы предупреждали, что нам устроят взбучку, но…

– Понимаю, дел невпроворот, предстоит решить множество вопросов…

– Мне не нравится, что И Ди, стоя снаружи, ссыт в нашу палатку, но вреда от него немного при условии…

– При условии, что он просто сотрясает воздух. Уверяю вас, так и есть.

– Думаете, он выжил из ума?

– Ну, это слишком громко сказано. Считаю ли я его позицию сомнительной? Да, считаю.

– Вы же понимаете, что подобные обвинения – палка о двух концах?

Впервые в жизни (и такого больше не повторится) я стоял рядом с настоящим президентом. Ломакс еще не был избран, но от президентского кресла его отделяли лишь формальные процедуры. В должности вице-президента Ломакс всегда казался мне человеком суровым и задумчивым; пожалуй, даже слишком суровым и задумчивым, скалистым Мэном по сравнению с разгоряченным Техасом Гарланда, идеальным гостем на похоронах государственного масштаба. За время предвыборной кампании он научился чаще улыбаться, но улыбки его всегда были убедительны; политические карикатуристы из раза в раз подчеркивали хмурые брови, поджатую нижнюю губу (казалось, Ломакс закусил ее, чтобы не изрыгнуть ненароком проклятие) и глаза – студеные, как зима на мысе Кейп-Код.

– О двух концах? Вы про инсинуации И Ди насчет моего здоровья?

Ломакс вздохнул:

– Честно говоря, мнение вашего отца насчет практичности затеи с репликаторами не имеет особенного веса. Сейчас это мнение меньшинства. Скорее всего, таким оно и останется. Но должен признать: его сегодняшние выпады вызывают у меня некоторые вопросы. – Он повернулся ко мне. – Вот почему вы здесь, доктор Дюпре.

Теперь и Джейсон обратил на меня внимание. Заговорил осторожно, стараясь выдерживать нейтральный тон:

– Оказалось, И Ди втирает всем какую-то дичь. Утверждает, что я страдаю… Так, от чего я там страдаю? От агрессивной болезни мозга, что ли…

– От неизлечимой неврологической деградации, – подхватил Ломакс, – и это мешает Джейсону управлять деятельностью «Перигелия». Что вы на это скажете, доктор Дюпре?

– Скажу, что Джейсон способен говорить сам за себя.

– Я уже высказался, – произнес Джейс. – Поведал вице-президенту Ломаксу, что у меня рассеянный склероз.

…От которого он вовсе не страдает. Это был прозрачный намек. Я откашлялся.

– Рассеянный склероз неизлечим полностью, но болезнь можно контролировать. Более того, сегодня пациент с этим диагнозом ведет такую же долгую продуктивную жизнь, как и всякий другой человек. Понимаю, Джейс неохотно рассказывает о своем состоянии и имеет на то полное право, но РС – вовсе не повод для беспокойства.

Джейсон бросил на меня суровый взгляд, но я не уловил его значения.

– Спасибо, – суховато поблагодарил Ломакс. – Ценю вашу откровенность. Кстати говоря, не знакомы ли вы с неким доктором Мальмштейном? Давидом Мальмштейном?

В комнате повисла тишина, напряженная, словно пружина раскрытого капкана.

– Да, – ответил я, быть может, секундой позже, чем следовало.

– Этот доктор Мальмштейн… он ведь невролог?

– Да, он невролог.

– В прошлом вы с ним совещались?

– Я совещаюсь со множеством специалистов. Это неотъемлемая часть работы врача общей практики.

– Но если верить И Ди, вы обращались к этому Мальмштейну за консультациями насчет Джейсона. Насчет его, хм, серьезного неврологического расстройства.

Так вот чем объясняется тот ледяной взгляд, которым пронзил меня Джейс. Кто-то рассказал обо всем И Ди Лоутону. Кто-то из ближнего круга. Но не я.

Я старался не задумываться, кто бы это мог быть.

– Именно так я поступил бы, разбирая случай любого пациента с предположительным диагнозом «рассеянный склероз». В «Перигелии» неплохая служебная клиника, но у нас нет того диагностического оборудования, к которому Мальмштейн имеет доступ у себя в больнице.

По-моему, Ломакс понял, что я увиливаю от ответа, поэтому снова сделал пас Джейсону:

– Доктор Дюпре говорит правду?

– Разумеется.

– Вы ему доверяете?

– Он мой лечащий врач. Само собой, я ему доверяю.

– Потому что – только не обижайтесь, я желаю вам всего самого лучшего – мне насрать на ваши проблемы со здоровьем. Меня интересует лишь одно: сможете ли вы обеспечить нам необходимую поддержку и довести проект до конца. Ну что, сможете?

– Если не возникнет проблем с финансированием – да, сэр, я буду на рабочем месте.

– А как насчет вас, посол Вен? Этот момент не вызывает у вас ни тревог, ни сомнений, ни вопросов насчет перспектив «Перигелия»?

Вон сложил губы в подобие марсианской улыбки. Неполной, на три четверти.

– Никаких сомнений. Ровным счетом никаких. Я всецело доверяю Джейсону Лоутону. И еще я доверяю доктору Дюпре. Ведь он и мой лечащий врач.

Тут мы с Джейсоном едва не задохнулись от изумления, но Ломакс уже купился.

– Ну ладно, – пожал он плечами. – Простите, что поднял эту тему. Джейсон, надеюсь, ваше прекрасное здоровье не ухудшится, а еще надеюсь, что не обидел вас тоном своих вопросов. Но с учетом статуса вашего отца я просто не мог их не задать.

– Понимаю, – сказал Джейс. – Что касается И Ди…

– Об отце не беспокойтесь.

– Очень не хотелось бы стать свидетелем его унижения.

– Его потихоньку выведут из игры. По-моему, это неизбежно. Если же он надумает протестовать на весь мир… – Ломакс пожал плечами. – В таком случае люди усомнятся в его дееспособности. В его, а не в вашей.

– Само собой, все мы надеемся, – подхватил Джейсон, – что в этом не будет нужды.

Следующий час я провел в лазарете. Тем утром Молли не объявилась, и запись пациентов вела Люсинда. Я поблагодарил ее и отпустил на весь остаток дня. Подумывал сделать пару телефонных звонков, но не хотел, чтобы они засветились в системе «Перигелия».

Я дождался, когда вертолет Ломакса поднимется в воздух, а придворная кавалькада отбудет через главные ворота, затем убрал со стола все бумаги и задумался о том, что собираюсь делать. Оказалось, руки у меня слегка дрожат. Не от рассеянного склероза. Быть может, от гнева. Ярости. Боли. Но я не хотел испытывать все эти эмоции, я собирался диагностировать их, изгнать в оглавление справочника «Руководство по диагностике и статистическому учету».

Я шагал к выходу мимо стола в приемной, когда в дверях появился Джейсон:

– Хотел поблагодарить, что прикрыл меня. Наверное, это означает, что про Мальмштейна Эд узнал не от тебя, а от кого-то другого.

– Джейс, я бы так не поступил.

– Согласен. Но кто-то поступил. И тут у нас возникает проблема. Многим ли известно, что я наблюдаюсь у невролога?

– Тебе, мне, Мальмштейну, всему его персоналу…

– Мальмштейн не знал, что Эд выискивает грязное белье. И его персонал тоже не знал. Думаю, у Эда есть другой источник, поближе к нам. Если не ты и не я…

Молли. Можно было не произносить ее имя вслух.

– У нас на руках нет доказательств, чтобы ее обвинять.

– Говори за себя. Ты с ней спишь, а не я. Ты сохранил записи о моей консультации у Мальмштейна?

– Да, но на работе их не держу.

– А где держишь? Дома?

– Да.

– Ей показывал?

– Конечно нет!

– Но она могла просмотреть их без твоего ведома.

– Наверное…

Да, могла.

– И ее здесь нет, так что спросить не с кого. Она позвонила и сказалась больной?

– Она вообще не звонила, – поморщился я. – Люсинда пробовала с ней связаться, но телефон не отвечает.

– Я не то чтобы виню тебя, Тайлер, – вздохнул он, – но признай, ты принял множество сомнительных решений.

– Как-нибудь разберусь.

– Знаю, ты злишься. Ты злишься, и тебе больно. Не хочу, чтобы ты вышел отсюда, что-нибудь натворил и сделал только хуже. Но мне нужно, чтобы ты определился, на чьей ты стороне в этом проекте. Кому ты верен.

– Я прекрасно знаю, кому я верен, – сказал я.

Я попробовал дозвониться из машины, и Молли снова не ответила, поэтому я покатил к ней на квартиру. День был теплый. Возле невысокого оштукатуренного дома, где она жила, трудились газонные поливалки, и здание окутывала пелена водных брызг. Салон автомобиля тут же наполнился грибным ароматом влажной садовой почвы.

Я свернул на гостевую парковку и тут же заметил Молли: она складывала какие-то коробки в обшарпанный трейлер фирмы «Ю-хол», прицепленный к ее трехлетнему «форду». Заметив меня, она произнесла что-то весьма похожее на «Вот черт!», но осталась стоять на месте. Я вышел из машины.

– Там нельзя парковаться, – сказала она. – Ты перекрыл выезд.

– Куда-то собираешься?

– Ну а сам-то как думаешь?

Молли опустила картонную коробку с надписью «тарелки» на рифленый пол прицепа. На ней были желто-коричневые слаксы и джинсовая рубашка. Волосы прихвачены платком. Я сделал три шага вперед, Молли попятилась, и я понял, что она меня боится.

– Я тебя не трону, – пообещал я.

– Так чего тебе надо?

– Хочу знать, кто тебя нанял.

– Понятия не имею, о чем речь.

– Ты имела дело с самим И Ди или он подключил посредника?

– Черт! – Она прикинула расстояние до дверцы своего автомобиля. – Тайлер, просто дай мне уехать. Чего тебе от меня надо? Чего ты добиваешься?

– Ты сама сделала ему предложение или это он тебе позвонил? И когда все это началось, Молл? Ты с самого начала трахалась со мной ради информации или продала меня уже после первого свидания?

– Чтоб ты провалился!

– Сколько тебе заплатили? Не терпится узнать, какой у меня ценник.

– Иди к черту! Ну что ты пристал? Дело не…

– Только не говори, что дело не в деньгах. Или ты пошла на это из принципа?

– Деньги и есть самый главный принцип.

Она вытерла руки о слаксы. Испуг отступил, к ней возвращалась обычная дерзость.

– Что ты хочешь купить, Молл?

– Что я хочу купить?! Самое лучшее, самое важное, что можно купить за деньги. То единственное, что имеет смысл покупать. Нормальную смерть. Нормальную чистенькую смерть. Однажды утром начнется восход, и он не закончится, о нет, солнце будет расти, пока все долбаное небо не охватит огнем! Ты уж прости, но, пока этого не случилось, я хочу пожить в каком-нибудь миленьком местечке – одна, хочу обустроить его по своему вкусу и пожить одна, а когда настанет то последнее утро, хочу встретить его в компании каких-нибудь дорогих таблеток, которые проводят меня на ту сторону. Хочу уснуть, прежде чем поднимется вой. Понял, Тайлер? Вот и все, что мне нужно, на самом деле очень-очень нужно, и больше меня ничего не интересует, вообще ничего на всем белом свете, и спасибо, спасибо тебе за то, что моя мечта сбылась. – Она сердито хмурилась, но по щеке ее скатилась слезинка. – А теперь убери, пожалуйста, машину.

– Миленький дом и баночка пилюль? – спросил я. – Это твоя цена?

– Ну а кто обо мне позаботится, кроме меня самой?

– Извини за патетику, но мне казалось, мы способны позаботиться друг о друге.

– Тогда мне пришлось бы довериться тебе. Только не обижайся, но… Посмотри на себя! Катишь по жизни так, словно ждешь какого-то ответа или спасителя или вообще ничего не ждешь. Але, ку-ку, есть кто дома? И тишина!

– Молл, я просто стараюсь разумно смотреть на вещи.

– Ох, в самую точку! Будь благоразумие кинжалом, я бы сейчас кровью истекла. Бедненький разумный Тайлер. Кстати, вот что до меня дошло – это же месть! Вся твоя приторная святость, личина праведника, которую ты носишь, словно любимый пиджак, – это твоя месть нашему миру. За то, что он разочаровал тебя, не наделил тем, чего тебе хотелось, и теперь ты не отдаешь ничего взамен, разве что улыбнешься сочувственно и пропишешь таблетку аспирина!

– Молли…

– И не вздумай, слышишь, не вздумай говорить, что любишь меня, потому что я знаю, что это не так. Ты не понимаешь разницы между влюбленным человеком и человеком, изображающим влюбленность. Да, ты подцепил меня, Тайлер, и это хорошо, но ты мог бы подцепить кого угодно, и все закончилось бы именно так, Тайлер. Все, как ни крути, закончилось бы сплошным разочарованием!

Я развернулся и направился к машине на нетвердых ногах, потрясенный не столько самим предательством, сколько его развязкой, когда наша близость обратилась в пыль, как на бирже обращаются в пыль мелкие акции во время обвала рынка. Я оглянулся:

– Ну а ты, Молл? Знаю, тебе заплатили за информацию, но неужели ты с самого начала трахалась со мной только из-за денег?

– Я трахалась с тобой из-за одиночества, – ответила она.

– А сейчас тебе не одиноко?

– Мне всегда одиноко.

Я сел в машину и уехал.

Близились федеральные выборы. Джейсон хотел воспользоваться ими в качестве прикрытия.

«Подлечи меня», – сказал тогда он. И настаивал, что существует способ его вылечить. Не традиционный, не получивший одобрения Управления по санитарному надзору, но имевший долгую и прекрасно задокументированную историю. Джейсон популярно объяснил, что собирается прибегнуть к этому способу – себе во благо, с моей помощью или без.

Поскольку Молли чуть не отняла у Джейсона все, что было ему важно (и бросила меня разгребать последствия катастрофы), я согласился помочь. (Мне вспомнились давние слова И Ди: «Я ожидаю от тебя разумного поведения. Рассчитываю, что ты будешь за ним присматривать». Разве не этим я и занимаюсь? Парадоксально, но факт.)

Незадолго до ноябрьских выборов Вон Нго Вен кратко изложил нам суть процедуры и перечислил сопутствующие риски.

Совещаться с Воном оказалось затруднительно – не столько из-за стены охранников (хотя с теми тоже непросто было договориться), сколько из-за всякого рода специалистов и аналитиков, кормившихся с марсианских архивов, как птички колибри кормятся с цветков эритрины. Все они были почтенные ученые мужи и дамы, благонадежные в глазах ФБР и Министерства национальной безопасности; все они поклялись соблюдать (хотя бы до поры до времени) строгую секретность; всех их зачаровали огромные массивы марсианской мудрости, привезенные Воном на Землю, – цифровые данные, в совокупности являющие собой пять сотен томов по астрономии, биологии, математике, физике, медицине, истории и технологии, пять сотен томов по тысяче страниц, и на каждой знания, в значительной мере превосходящие знания землян. Запусти мы машину времени, привези в наш век все содержимое Александрийской библиотеки, и даже тогда не пробудили бы большего ажиотажа в ученом мире.

Время поджимало, и исследователи стремились закончить работу до официального заявления о прибытии марсианского посла. Федеральному правительству требовалась по меньшей мере черновая индексация архивов (почти все данные которых приводились на удобоваримом английском, но некоторые – марсианскими научными прописями), прежде чем зарубежные коллеги потребуют равноценного доступа к этим знаниям. Госдепартамент планировал издать и распространить выхолощенные копии архивов, исключив из них упоминания о потенциально ценных или опасных технологиях – или, на худой конец, представив «краткие описания», в то время как оригиналы лягут под гриф «совершенно секретно».

Ученое племя беспрестанно сражалось за доступ к марсианскому послу и ревностно его охраняло, ибо один лишь Вон умел интерпретировать марсианские тексты или прояснять имеющиеся в них лакуны. Несколько раз меня изгоняли из квартиры Вона до крайности любезные мужчины и женщины из «группы физики высоких энергий» или «группы молекулярной биологии», отстаивавшие свою условленную четверть часа наедине с марсианином. Вон время от времени знакомил меня с этими людьми, но никто из них не был рад меня видеть, а руководительница группы медицинских наук, узнав, что Вон избрал меня своим терапевтом, так растревожилась, что с ней едва не приключился приступ тахикардии.

Джейс утешал ученых намеками, что я лишь часть «процесса социализации», болванчик, на котором Вон оттачивает свои земные манеры вне политического или научного контекста, а сам я пообещал командирше медкоманды, что не стану оказывать Вону никаких медицинских услуг без ее непосредственного вмешательства. Среди исследователей ходил слушок, что я, гражданский оппортунист, лестью и подлизыванием проложил себе путь в ближний круг Вона и, как только тот объявится на публике, наградой мне станет жирный контракт на книгу. Слушок сей возник самопроизвольно, но опровергать его мы не стали: он играл нам на руку.

Разжиться медикаментами оказалось куда проще, чем я ожидал. Вон привез на Землю полный комплект марсианских препаратов; ни у одного из них не имелось земных аналогов, и любой из них, по словам Вона, мог однажды потребоваться ему для самолечения. Все медицинские припасы, имевшиеся в его спускаемом аппарате, сперва конфисковали, но вернули, как только Вон получил посольский статус. (Несомненно, правительство оставило себе образцы всех препаратов, но Вон сомневался, что поверхностный анализ способен раскрыть истинное предназначение этих конструктивно сложных веществ.) Вон попросту выдал Джейсону несколько ампул, а Джейсон вынес их из «Перигелия» под мантией руководительских привилегий.

Вон рассказал мне про дозировку, расчет времени, противопоказания и потенциальные проблемы. Список сопутствующих рисков был столь велик, что я пришел в смятение. Даже на Марсе, говорил Вон, коэффициент смертности при переходе в Четвертый возраст составлял одну десятую процента – величина весьма значительная, – а в Джейсоновом случае необходимо было делать поправку еще и на атипичный рассеянный склероз.

Но без этой процедуры прогноз был еще хуже, и Джейсон уже решился независимо от моего мнения – в каком-то смысле сейчас его лечащим врачом был не я, а Вон Нго Вен. Мне же досталась роль наблюдателя за ходом процедуры, контролирующего неожиданные побочные эффекты; это убаюкало мою совесть, хотя подобный аргумент непросто было бы защитить в зале суда: конечно, «лечение» назначил Вон, но вколет «лекарство» в тело Джейсона не его рука.

Не его рука, а моя.

Вона Нго Вена даже рядом не будет. Джейсон уже написал заявление на трехнедельный отпуск в конце ноября – начале декабря. К тому времени Вон превратится в звезду глобального масштаба, и его имя, даром что необычное, станет известно во всех уголках планеты. Он будет занят – будет обращаться к ООН, будет купаться во всепланетном гостеприимстве, будет изучать полную коллекцию монархов, мулл, президентов и премьер-министров в запятнанных кровью одеждах, а Джейсон тем временем, заливаясь потом и исходя рвотными массами, станет пробивать себе дорогу к доброму здравию.

Нам нужно было место. Место, где Джейсон переболеет, не вызывая подозрений. Место, где я буду ухаживать за ним, не привлекая лишнего внимания. Место в достаточной мере цивилизованное, чтобы я мог вызвать неотложку, если дело примет совсем скверный оборот. Удобное тихое место.

– А я знаю, что это за место, – сказал Джейсон.

– И что же?

– Казенный дом.

Я смеялся, пока до меня не дошло, что он не шутит.

Диана перезвонила лишь через неделю после визита Ломакса в «Перигелий». Спустя неделю с того дня, когда Молли покинула город и устремилась навстречу награде, которую посулил ей И Ди или его частные сыщики, – что бы это ни было.

Воскресенье, уже за полдень. Я дома, один. Погода солнечная, но окна зашторены. Всю неделю я разрывался между пациентами в лазарете «Перигелия» и секретными консультациями с Воном и Джейсом, стараясь не заглядывать в дуло пустого уик-энда. Плотный график идет мне на пользу, говорил я себе. Так тебя захлестывают повседневные проблемы, бесчисленные, но решаемые; они вытесняют боль и отпугивают угрызения совести, а это полезно для здоровья. Это процесс исцеления. Или хотя бы тактическая отсрочка. Эффективная, но, увы, лишь временная. Рано или поздно шум стихнет, толпа рассосется, и ты приедешь домой – к перегоревшей лампочке, пустой комнате и незаправленной постели.

Плохо дело. Я даже не знал, что должен чувствовать, – вернее, понимал, что испытываю несколько несовместимых видов боли, но понятия не имел, которую из них следует признать первостепенной. «Без нее тебе лучше», – пару раз говорил Джейс. Слова в равной мере банальные и честные: без нее мне лучше, но еще лучше было бы, сумей я понять, использовала меня Молли или наказала за то, что я использовал ее; и заслужила ли моя прохладная и, пожалуй, слегка притворная любовь столь жестокого и расчетливого от нее отречения.

Тут зазвонил телефон – не вовремя. Я как раз срывал с постели простыни и скатывал их в шар, готовясь пройти в прачечную, где щедрая горсть стирального порошка и потоки обжигающей воды смыли бы с белья аромат Молли, а когда человек увлечен столь важным занятием, меньше всего он хочет, чтобы ему помешали, ибо в такие моменты к нему возвращается хотя бы кроха собственного достоинства. Однако я всегда был рабом телефонного звонка, поэтому снял трубку.

– Тайлер? – сказала Диана. – Это ты, Тай? Ты один?

Да, один, признался я.

– Отлично. Как же я рада, что наконец-то дозвонилась. Хотела сказать, что мы меняем номер телефона. Снимаем с регистрации. Но если тебе понадобится со мной связаться…

Она продиктовала другой, свой личный, номер, и я записал его на оказавшейся под рукой салфетке.

– А зачем вы снимаете телефон с регистрации?

У них с Саймоном был только один стационарный телефон. Я догадался, что это разновидность епитимьи, что-то вроде власяного рубища или цельнозерновой диеты.

– Во-первых, начались какие-то непонятные звонки от Эда. Пару раз звонил поздно ночью, разглагольствовал насчет Саймона. Судя по голосу, был слегка навеселе. Честно говоря, Эд терпеть не может Саймона, возненавидел его с первых дней. С тех пор как мы перебрались в Финикс, он ни разу не выходил на связь. И вот пожалуйста. Когда он молчал, мне было обидно, но так еще хуже.

Должно быть, Молли, когда влезла в мой компьютер, заодно переписала Дианин номер, а позже передала его Эду. Я не мог объяснить этого Диане, не нарушив клятвы хранить молчание; по той же причине я не мог распространяться про Вона Нго Вена или ледоедов-репликаторов. Тем не менее я рассказал, что Джейсон с отцом сражались за контроль над «Перигелием», и Джейсон одержал верх, и поэтому, наверное, И Ди сейчас слегка не в себе.

– Может быть, – согласилась Диана. – И все это сразу после развода.

– Какого развода? Ты про Эда и Кэрол?

– А Джейсон не говорил? С мая Эд снимает квартиру в Джорджтауне. Переговоры еще не закончились, но Кэрол, похоже, получит Казенный дом и выплаты на его содержание, а Эду достанется все остальное. На развод подал он. И его, наверное, можно понять. Кэрол уже лет двадцать балансирует на грани алкогольной комы. Мать из нее была никудышная, да и жена, наверное, такая же.

– То есть ты одобряешь этот шаг?

– Едва ли. Мое отношение к Эду осталось прежним. Он был ужасный, равнодушный отец, – по крайней мере, для меня. Он мне не нравился, а ему плевать было, нравится он мне или нет. Но я, в отличие от Джейсона, не благоговела перед ним. Джейсон же считал его глыбой, великим королем индустрии, вашингтонским воротилой…

– А это не так?

– Он успешный человек, и у него есть некоторое влияние, но все относительно, Тай. У нас в стране десять тысяч таких И Ди Лоутонов. Эд ничего не добился бы, если бы отец с дядей не поддержали его первое предприятие. Ясно же, что таким образом они решили списать налоги и не ожидали ничего особенного. Эд знал свое дело, а когда Спин подкинул ему возможность, он ею воспользовался и попал в поле зрения по-настоящему могущественных людей. Но среди больших дядь он всегда оставался выскочкой. Все эти йельско-гарвардские штучки с их тайным орденом – Эд никогда не был членом братства. А меня никто не приглашал на «первый бал». Мы были местной беднотой. Ясное дело, райончик неплохой, но есть аристократия, а есть нувориши, и мы были нуворишами.

– Знаешь, с моей стороны лужайки все выглядело иначе, – заметил я. – Как Кэрол? Держится?

– Лечится любимой микстурой – у нее одно средство. А ты как? Как дела у вас с Молли?

– Молли ушла, – сказал я.

– Ушла, как в магазин уходят или…

– Совсем ушла. Мы расстались. Прости, изящных эвфемизмов на ум не идет.

– Тайлер, мне так жаль…

– Спасибо, но это к лучшему. Все так считают.

– У нас с Саймоном все хорошо, – сказала она, хоть я и не спрашивал. – Но ему несладко приходится из-за церковных дел.

– Религиозно-политические разногласия?

– У «Иорданского табернакля» возникли какие-то проблемы с законом. Всех подробностей не знаю. Напрямую нас это не касается, но Саймон совсем сник. Ну а ты точно в норме? Голос у тебя какой-то сиплый.

– Переживу, – сказал я.

Предвыборным утром я собрал пару сумок (чистая одежда, связка книжек в бумажных обложках, медицинский саквояж), заехал к Джейсону, забрал его, и мы направились в Вирджинию. Джейс по-прежнему любил хорошие автомобили, но нам приходилось сохранять инкогнито, поэтому его «порше» мы предпочли мою «хонду». К тому же в наши дни на федеральных автострадах водителям «порше» грозили неприятности. При Гарланде люди с доходом от полумиллиона и выше жили припеваючи, но всем остальным приходилось туго. Достаточно было взглянуть на дорогу: заколоченные торговые центры, вокруг них – яркие вывески розничных складов-магазинов, парковки, где сквоттеры ютились в автомобилях без шин, городки при шоссе, жившие с доходов сети «У Стаки» и штрафов за превышение скорости. Предупреждающие знаки полиции штата гласили: «ОСТАНОВКИ ПОСЛЕ НАСТУПЛЕНИЯ ТЕМНОТЫ ЗАПРЕЩЕНЫ» и «ДЛЯ БЫСТРОГО РЕАГИРОВАНИЯ СЛУЖБЫ 911 НЕОБХОДИМО ПОДТВЕРДИТЬ ЛИЧНОСТЬ». Из-за дорожного разбоя число легковых машин на трассах уменьшилось вдвое. Почти всю дорогу мы были зажаты между восемнадцатиколесными фурами (в весьма плачевном состоянии), а иногда – грузовиками камуфляжной расцветки с надписью «Люди», перевозящими личный состав с одной военной базы на другую.

Но об этом мы не разговаривали. И о выборах тоже: в любом случае их исход был предрешен. По результатам опросов Ломакс опережал обоих главных кандидатов, не говоря уже о троих второстепенных. Еще мы не упоминали о ледоедах, о нашем марсианском госте и, естественно, об И Ди Лоутоне. Вместо этого болтали о старых временах и любимых книгах, а значительную часть пути просидели молча. Я загрузил в память «торпеды» угловатый нетрадиционный джаз, который так нравился Джейсону. Чарли Паркер, Телониус Монк, Сонни Роллинз – музыку тех, кто давно уже покорил дистанцию от ближайшей подворотни до самых далеких звезд.

Когда смеркалось, мы подъехали к Казенному дому.

Он был ярко освещен: огромные окна сочились маслянисто-желтым светом под радужно-чернильными небесами. В этом году выборы проходили в холоде. Кэрол Лоутон (сухое тельце в саване вязаного свитера и накидки с орнаментом пейсли) спустилась с крыльца навстречу нашей машине. Судя по уверенной (хотя слишком уж выверенной) походке, она была почти трезва.

Медленно, осторожно Джейсон выбрался с пассажирского сиденья и выпрямился во весь рост.

У Джейса была ремиссия – вернее, близкое ее подобие, тот максимум, на который он мог рассчитывать. С некоторым старанием он вполне сошел бы за здорового, но, как ни странно, он перестал стараться, как только мы явились в Казенный дом. Нетвердо проковылял по передней и вошел в столовую. Слуг не было (Кэрол устроила так, чтобы на пару недель дом оказался в полном нашем распоряжении), но повариха оставила блюдо с холодным мясом и овощами – на случай, если мы проголодаемся с дороги. Джейсон осел на стул.

Мы с Кэрол последовали его примеру. С похорон матери Кэрол заметно состарилась. Волосы так поредели, что сквозь них просвечивали очертания черепа, затянутого в розовую кожу и напоминающего череп мартышки; взяв ее за руку, я не мог отделаться от ощущения, что это не рука, а хворостина в шелковом чехле. Щеки ее ввалились. Взгляд сделался нервным, подвижным, дерганым, как у всех пьяниц во временной завязке. Когда я сказал, что рад ее видеть, она понуро улыбнулась:

– Спасибо, Тайлер. Я знаю, что кошмарно выгляжу. Как Глория Свенсон в «Бульваре Сансет». Не очень-то готова сниматься крупным планом, но все равно большое тебе, блин, спасибо.

Я не понимал, о чем она говорит.

– Однако я держусь. Как дела у Джейсона?

– Как всегда, – ответил я.

– Да, изворачиваться ты мастак, но я знаю… Не все, конечно, но знаю, что он болен. Больше он мне ничего не сказал. И он ждет, что ты его вылечишь. Лечение будет нетрадиционное, но эффективное. – Она отняла свою руку от моей, заглянула мне в глаза. – Оно же эффективное? Лекарство, которое ты готов ему назначить?

Я был настолько изумлен, что сумел лишь ответить «да».

– Он велел мне пообещать, что я не стану лезть с вопросами. Пожалуй, меня это устраивает. Джейсон доверяет тебе, поэтому и я доверяю, пусть даже смотрю на тебя и вижу ребенка, что жил на той стороне лужайки. Глядя на Джейсона, тоже вижу ребенка. Вижу потерянных детей. И все думаю, в какой момент утратила с ними связь.

Ночевал я в гостевой комнате Казенного дома – в комнате, куда лишь заглядывал из коридора, когда жил на участке Лоутонов.

Я все же немного поспал, но в основном валялся без сна и прикидывал юридические риски – те, которые взял на себя, согласившись на эту авантюру. Я толком не знал, какие законы и предписания нарушил Джейс, когда тайком вывез марсианские фармацевтические препараты из кампуса «Перигелия», но, какое бы преступление он ни совершил, я попадал в разряд соучастников.

По прошествии ночи Джейсон спросил, где бы припрятать несколько ампул с прозрачной жидкостью, которые выдал ему Вон: дозу, достаточную для четырех-пяти человек. («На случай, если уроним чемодан, – пояснил он в самом начале путешествия. – Про запас».)

– Ждешь обыска?

Я представил, как на крыльцо Казенного дома поднимаются федералы в костюмах биозащиты.

– Нет, конечно. Но подстраховаться не повредит. – Он внимательно смотрел на меня, хотя раз в несколько секунд взгляд его дергался влево: еще один симптом. – У тебя дурное предчувствие?

Я сказал, что запасные ампулы можно спрятать в домике на той стороне лужайки, если только не требуется держать их в холодильнике.

– Если верить Вону, препарат сохраняет химическую стабильность в любых условиях, кроме ядерной войны. Но ордер, выписанный на Казенный дом, покрывает весь участок.

– В ордерах я не разбираюсь, зато знаю потайные места.

– Показывай, – велел Джейсон.

И мы отправились в переход через лужайку: первым шел я, за мною ковылял Джейсон. Было за полдень, повсюду выбирали президента, но здесь, на поросшем травой пространстве меж двух домов, стояла обычная осень, в точности такая же, как любая осень любого года. Где-то в перелеске, то ли на том, то ли на этом берегу речушки, птица оповестила нас о своем существовании единственной нотой: пискнула нагло и тут же угомонилась, будто передумала. Мы подошли к дому моей матери, я повернул ключ в замке, открыл дверь и ступил в кромешную тишь.

В доме периодически протирали пыль, но с тех пор, как умерла мать, он почти все время простоял закрытым. С имуществом я до сих пор не разобрался, руки не дошли; других родственников у матери не было, а Кэрол решила, что не будет ничего менять, и поддерживала жилище в прежнем виде. Но это вовсе не означало, что время над ним невластно; нет, ничего подобного, время свило здесь гнездо, устроилось поудобнее и чувствовало себя как дома. В гостиной стоял затхлый запах безлюдного места: его источали непримятая диванная обивка, желтеющая бумага, слежавшаяся ткань. Зимой, как позже рассказала Кэрол, дом поддерживали на грани промерзания, чтобы не полопались трубы; летом, чтобы не пережаривать, задергивали шторы. Сегодня было прохладно – и внутри, и снаружи.

Джейсон переступил порог. Он дрожал, все утро он ходил как на шарнирах и поэтому доверил мне нести препараты (за исключением ампулы, которую я уже отложил для процедуры): примерно полфунта стекла и биохимической смеси в кожаном несессере с пухлой мягкой подкладкой.

– Представляешь, я здесь впервые, – нерешительно сказал он. – С тех пор, как она умерла. Наверное, глупо говорить, что мне ее не хватает?

– Вовсе не глупо.

– Она была первым человеком, от которого я почувствовал тепло, почувствовал доброе к себе отношение. Вся доброта, что была в Казенном доме, приходила и уходила вместе с Белиндой Дюпре.

Мы прошли на кухню и остановились у низенькой узкой двери, ведущей вниз. Домишко на участке Лоутонов построили с оглядкой на новоанглийский колониальный стиль (или на чье-то о нем представление), поэтому здесь имелся погреб из бетонных плит – с таким низким потолком, что Джейсу пришлось следовать за мной в скрюченном виде. Места здесь в обрез хватало для котла, водонагревателя, стиральной машины и сушилки для белья. В погребе было еще холоднее, чем наверху. В воздухе стоял сырой минеральный душок.

Пригнувшись, я нырнул в закуток за железным котлом – один из тех пыльных углов, которые по привычке игнорируют даже профессиональные клинеры. Объяснил Джейсу, что здесь треснул лист гипсокартона, и, если изловчиться, можно отогнуть его и добраться до узенького пространства без теплоизоляции – между сосновой обрешеткой и стенкой фундамента.

– Любопытно, – заметил Джейсон.

Он стоял в ярде у меня за спиной, опираясь на угол безжизненного котла.

– Что ты там прятал, Тайлер? Древние выпуски «Джента»?

Когда мне было десять лет, я держал здесь кое-какие игрушки. Нет, я не боялся, что их украдут; мне нравилось, что они спрятаны и найти их не сможет никто, кроме меня. Позже я приносил сюда уже не столь безобидные вещи: первые подобия дневников, письма Диане (так и не отправленные и даже недописанные). И да, распечатки относительно пристойных порнографических картинок, найденных мною в интернете, хотя рассказывать о них Джейсу я не собирался. От всех этих постыдных секретов я избавился много лет назад.

– Надо было фонарик взять, – заметил Джейсон.

Свет единственной лампочки под потолком терялся в паутинных зарослях.

– Глянь на столе под электрощитком, раньше там лежал фонарик.

Он по-прежнему был на месте. Я высунулся из-за котла ровно настолько, чтобы выхватить его из Джейсовой руки. Батарейки почти сдохли, фонарик испускал бледное свечение, но его хватило, чтобы я нашел надтреснутый лист, не ощупывая всю стену. Я приподнял гипсокартон, сунул несессер в образовавшуюся щель, вернул лист на место и припорошил стык известковой пылью.

Я было попятился, но выронил фонарь, и тот закатился под котел, в самые паучьи места. Я поморщился, потянулся за ним, ориентируясь на мерцающий отблеск. Коснулся его корпуса. Коснулся чего-то еще. Чего-то крепкого и полого. Картонной коробки.

Придвинул ее к себе.

– Тай, ты скоро?

– Секунду.

Я направил луч на коробку. Коробку из-под обуви с запыленным логотипом «Нью бэланс» и размашистой черной строкой: «Памятные вещи (учеба)».

Та самая коробка, что пропала с этажерки. Та, которой я недосчитался после похорон.

– У тебя там все нормально? – спросил Джейсон.

– Да, – ответил я.

Ладно, загляну в нее позже. Я задвинул коробку на прежнее место и выполз из паучьего угла, затем выпрямился и отряхнул ладони.

– Пожалуй, здесь нам больше делать нечего.

– Запомни это место, – попросил Джейсон. – На случай, если я забуду.

Тем вечером мы смотрели выборы по видеосистеме Лоутонов: диагональ впечатляющая, но железо безнадежно устаревшее. Кэрол куда-то задевала глазные линзы, поэтому устроилась поближе к экрану и постоянно моргала. Почти всю свою взрослую жизнь она игнорировала политику («Это Эдова епархия»), и нам пришлось рассказать про основных игроков. Но ей, похоже, нравилось, что все мы по-семейному собрались в гостиной. Джейсон пошучивал, Кэрол вежливо смеялась, и тогда я находил в ней некоторое сходство с Дианой.

Она, однако, быстро утомилась и ушла к себе в комнату, прежде чем начали оглашать результаты голосования по штатам. Сюрпризов не было. Ломакс забрал весь Северо-Восток, почти весь Запад и Средний Запад; на Юге дела у него обстояли похуже, но даже там голоса «против» разошлись между традиционными демократами и христианскими консерваторами, к тому же почти поровну.

Когда на экране возник последний соперник Ломакса (с мрачной физиономией он вежливо признал поражение), мы принялись убирать кофейные чашки.

– Выходит, наши победили, – сказал я.

– Не уверен, что наши участвовали в выборах, – улыбнулся Джейс.

– Погоди, а Ломакс? По-моему, для нас он неплохой вариант.

– Может быть. Но не думай, что ему есть дело до «Перигелия» и проекта репликаторов. Для него это лишь удобный повод урезать космический бюджет – с таким видом, словно это огромный скачок вперед, – высвободить федеральные средства и перебросить их военным. Вот почему Эд так и не сумел собрать своих аэрокосмических корешей в антиломаксовскую коалицию. Ни «Боинг», ни «Локхид Мартин» не оголодают. Ломакс лишь хочет, чтобы они переформатировали производство.

– Под оборонку, – заключил я.

Временное постспиновое затишье в глобальном конфликте давно осталось в прошлом. Быть может, переоснащение армии – не самая плохая мысль.

– Если верить словам Ломакса.

– А ты не веришь?

– Увы, не могу себе позволить, – сказал Джейсон.

На этой ноте я удалился в постель.

Утром я сделал первую инъекцию. Джейсон растянулся на диване в громадной гостиной Лоутонов лицом к окну. В джинсах и легкой рубашке он походил на болезненного, но вполне довольного жизнью аристократа. Если он и боялся, то неплохо это скрывал. Он закатал правый рукав и обнажил локтевую ямку.

Я достал из саквояжа шприц, нацепил на него стерильную иглу, наполнил его прозрачной жидкостью из ампулы, которую мы не стали относить в потайное место. Вон отрепетировал со мною этот момент: протокольные правила перехода в Четвертый возраст. На Марсе церемонию проводили в торжественной и умиротворяющей обстановке; здесь же нам пришлось довольствоваться ноябрьским солнцем и тиканьем дорогих часов.

Перед инъекцией я протер Джейсу кожу спиртом и сказал:

– Смотреть необязательно.

– Но мне интересно, – возразил Джейсон. – Покажи, как это делается.

Ему всегда хотелось узнать что-нибудь новое. Понять, как все устроено.

Сразу после инъекции ничего не произошло, но к следующему полудню у Джейсона слегка поднялась температура.

С субъективной точки зрения, сказал он, состояние не отличается от легкой простуды. Ближе к вечеру он уже умолял меня взять термометр с тонометром и… ну, если не вдаваться в подробности, куда-нибудь сгинуть вместе с ними.

Поэтому я поднял воротник в попытке закрыться от дождя (противной назойливой мороси, зарядившей ночью и не унимавшейся весь день), вновь пересек лужайку, вошел в материнский дом, достал из погреба коробку «Памятные вещи (учеба)» и отнес ее в гостиную.

Свет за шторами был тусклый, как обычно бывает в дождливую погоду, и я включил лампу.

Мать умерла в пятьдесят шесть. Восемнадцать лет – чуть больше трети ее жизни – я прожил под одной с ней крышей. Об остальных двух третях мне было известно лишь с ее слов. Время от времени она говорила о родном городе под названием Бингем. Например, я знал, что мать жила там со своим отцом (не просто риелтором, а «Риелтором – с большой буквы») и мачехой (соцработницей) в доме на вершине холма и по обе стороны круто идущей вверх (или вниз?) улицы росли деревья; что у нее была подруга детства по имени Моника Ли; что в городке были крытый мост через реку под названием Литл Вайклиф и пресвитерианская церковь, куда мать перестала ходить, едва ей исполнилось шестнадцать, и куда не возвращалась до похорон родителей. Но она никогда не упоминала Беркли, не говорила, как планировала распорядиться своим дипломом бизнес-управленца, и не рассказывала, почему вышла замуж за моего отца.

Пару раз она снимала с полки коробки и показывала мне их содержимое: думаю, чтобы я хорошенько запомнил, что в ее жизни были все те невероятные годы, когда меня еще не существовало. Смотри, вот доказательства: экспонаты А, Б и В, три коробки с памятными вещами и всякой всячиной. Где-то в этих коробках, сложенные вдвое, хранились фрагменты реальной, верифицируемой истории: пожелтевшие передовицы газет с сообщениями о терактах, войнах, выборах или импичментах. Здесь же лежали безделушки, которые я маленький так любил держать в руках: тусклый полтинник, отчеканенный в год рождения ее отца (1951), четыре розово-коричневые ракушки с пляжа в заливе Коксбук.

Меньше всего я любил коробку с надписью «Памятные вещи (учеба)». В ней хранился предвыборный значок какого-то кандидата от демократов (очевидно, безуспешного), и он нравился мне за яркие цвета, но все остальное место занимали диплом, несколько страниц, вырванных из выпускного альбома, и связка маленьких конвертов, которые мне никогда не хотелось (да и не разрешалось) трогать.

Теперь же я открыл на пробу один конверт и вскоре понял, что это 1) любовное письмо и 2) написанное почерком, вовсе не похожим на убористый почерк отца, который я видел в посланиях из коробки «Памятные вещи (Маркус)».

Стало быть, в колледже у матери была любовь. Такие новости могли бы озадачить Маркуса Дюпре (мать вышла за него через неделю после выпускного), но вряд ли шокировали бы кого-то еще. Я так и не понял, зачем было прятать коробку в погребе – после того, как все эти годы она неизменно стояла на самом видном месте.

Может, ее спрятала вовсе не мать? Я не знал, кто заходил в дом с тех пор, как ее хватил удар, и до моего приезда днем позже. Кэрол обнаружила мать в бессознательном состоянии на диване, а кто-то из прислуги Казенного дома, наверное, помог прибраться. Еще здесь побывали санитары, готовившие мать к транспортировке. Но ни у кого из них не нашлось бы хоть сколько-нибудь убедительной причины уносить коробку «Памятные вещи (учеба)» в погреб и прятать в темный проем между котлом и стенкой фундамента.

Да и стоит ли забивать себе голову? В конце концов, это не преступление – переставить коробку с одного места на другое, хоть и странно. Может, козни местного барабашки? Скорее всего, я никогда не узнаю, что случилось, поэтому нет никакого смысла об этом размышлять. Все в этой комнате, все до единого предметы в доме, включая коробки, рано или поздно будут проданы, уничтожены или разобраны по частям. Я тянул резину, Кэрол тоже не спешила, но это дело давно пора было довести до конца.

Однако пока…

Пока я вернул коробку «Памятные вещи (учеба)» на верхнюю полку этажерки – поставил между «Памятными вещами (Маркус)» и «Всякой всячиной», придав пустой комнате привычный вид.

Самый непростой вопрос, который я поднимал, общаясь с Воном Нго Веном по поводу предстоящей процедуры, касался совместимости препаратов. Я не имел никакой возможности приостановить традиционное лечение (ибо у Джейсона тут же начался бы пагубный рецидив), но в высшей степени опасался комбинировать ежедневную лекарственную пропись с марсианской биохимической реконструкцией.

Вон пообещал, что проблем не будет. Коктейль долгожителя не являлся «лекарством» в общепринятом смысле слова. По сути дела, с моей легкой руки в кровоток Джейса попало нечто вроде компьютерной программы, которую запустит сама биология. Земные лекарства обычно работают с белками и клеточными оболочками, но зелье Вона воздействует на саму ДНК.

Веществу тем не менее предстояло проникнуть в клетки, а по пути договориться с составом крови и иммунной системой Джейсона. Но Вон был категоричен: это не имеет значения. Коктейль достаточно гибок и способен действовать на фоне любого физиологического состояния, кроме разве что смерти.

Однако ген АРС так и не переселился на красную планету, и лекарства, которые принимал Джейс, оставались там неведомы. Вон настаивал, что мои опасения необоснованны, но я заметил, что он улыбался реже обычного. В итоге сошлись вот на чем: я приторможу с лечением АРС на неделю перед первой инъекцией. Не остановлю его, но снижу дозировку.

Похоже, наша тактика сработала. Ко времени прибытия в Казенный дом у Джейсона наблюдалась лишь незначительная симптоматика (притом что дозировка лекарств заметно снизилась), и мы приступили к процедуре с самым оптимистичным настроем.

Через три дня я уже не мог сбить температуру. Днем позже Джейсон впал в беспамятство. На следующий день кожа его покраснела и пошла волдырями. Тем вечером он начал кричать.

И кричал даже после того, как я поставил ему укол морфия.

Нет, он не кричал во все горло, он стонал, совершенно непроизвольно, то громче, то тише; так подвывает больная собака, но никак не человеческое существо. В моменты просветления Джейсон не издавал подобных звуков и не помнил о них, хотя гортань его воспалилась и сильно болела.

Собрав волю в кулак, Кэрол делала вид, что справляется. В некоторых уголках дома – в дальних спальнях, на кухне – стенания Джейсона были почти не слышны; там-то Кэрол и проводила почти все время, читала книги и слушала местное радио. Но напряжение было очевидным, и вскоре она опять начала пить.

«Начала», пожалуй, не самое подходящее слово. Пить она не прекращала, разве что срезала дозу до функционального минимума и балансировала между осязаемым кошмаром абстинентного синдрома и манком беспробудного пьянства. Только не подумайте, что это далось ей без труда. Кэрол ступила на весьма непростой путь и довольно долго не сворачивала с него, движимая любовью к сыну, пусть даже и латентной, продремавшей столько лет. Но криков боли она не выдержала.

На второй неделе процедуры я подключил Джейсона к капельнице и внимательно следил за растущими показателями билирубина. День у Джейса выдался относительно спокойный – несмотря на ужасающий внешний вид, частично изодранную, частично покрытую струпьями кожу, и лицо, распухшее настолько, что глаз стало почти не видно. В остальном же он держался бодрячком и даже спросил, не появился ли в телевизоре Вон Нго Вен. (Пока нет. Первое публичное выступление запланировали на следующую неделю.) Но к сумеркам Джейсон вновь соскользнул в бессознательное состояние. Стихшие на пару дней звуки возобновились: теперь он кричал во все горло, и сердце у нас заходилось – в первую очередь у Кэрол. Она появилась на пороге спальни с дорожками слез на щеках и стеклянными, пылающими яростью глазами.

– Тайлер, ты должен это прекратить!

– Делаю, что могу. Он не реагирует на опиаты. Думаю, лучше поговорить утром.

– Ты что, не слышишь, как он мучается?

– Конечно слышу.

– И это для тебя пустой звук? Господи! – воскликнула она. – Да ему было бы лучше в Мексике на койке у какого-нибудь шарлатана! Было бы лучше под присмотром знахаря! Ты вообще хоть знаешь, что ему вкалываешь, шарлатан паршивый? Господи!

К несчастью, она озвучила вопросы, которыми я начинал задаваться сам. Нет, я не знал, что я ему вкалываю, не имел ни малейшего научного понятия. Я поверил обещаниям марсианина, но вряд ли Кэрол осталась бы довольна такой линией защиты. Процесс оказался гораздо сложнее и – очевидно! – гораздо болезненнее, чем я ожидал. Вернее, чем позволял себе ожидать. Возможно, препарат работал неправильно. Или вообще не работал.

Джейс издал траурный стон, и тот завершился тяжелым вздохом, Кэрол зажала уши ладонями:

– Он же страдает, ты, шарлатан! Ты только посмотри на него!

– Кэрол…

– Хватит! Я звоню в «скорую», коновал ты хренов! Я в полицию звоню!

Я подошел к ней вплотную, взял за плечи и почувствовал, какая она хрупкая, но в то же время живая и опасная, словно загнанный зверь.

– Кэрол, послушайте меня.

– Тебя? С какой стати мне тебя слушать?

– Ваш сын доверил мне свою жизнь. Послушайте, Кэрол, просто послушайте. Скоро мне понадобится помощь, один я не справлюсь, я уже несколько дней без сна. Надо будет, чтобы с ним кто-то посидел, кто-то осведомленный, способный оценить ситуацию с медицинской точки зрения и сделать верные выводы.

– Что ж ты медсестру не привез?

Кстати, почему я не захватил с собой медсестру? Ах да, у меня не было такой возможности – замечание Кэрол не относилось к делу.

– Медсестры здесь нет, так что присматривать за Джейсоном будете вы.

Через секунду до нее дошло. Она попятилась и охнула:

– Я?!

– Насколько мне известно, у вас сохранилась лицензия на медицинскую деятельность.

– Но я не практиковала… сколько уже – десятки лет? Десятилетия…

– Я не прошу вас делать операцию на сердце. Мне нужно лишь, чтобы вы следили за давлением и измеряли температуру. Сможете?

Ее гнев улетучился. Она была польщена. Она была напугана. Она задумалась над моими словами. Наконец она бросила на меня стальной взгляд:

– Зачем я буду тебе помогать? Чтобы стать сообщницей этой… этой пытки?

Я задумался над ответом, и тут услышал за спиной голос:

– Ну хватит уже.

Голос Джейсона. Такова отличительная особенность марсианского препарата и схемы его приема: периоды ясного сознания приходят и уходят самым произвольным образом. Очевидно, ум Джейсона только что прояснился. Я обернулся.

Джейсон поморщился и попытался сесть – впрочем, не совсем успешно; однако взгляд у него был вполне осмысленный.

– Тебе не кажется, – обратился он к матери, – что ты не очень-то вежливо себя ведешь? Пожалуйста, слушай Тайлера. Он знает, что делает. И я знаю.

– Но я-то не знаю. – Кэрол пристально смотрела на него. – То есть еще не поняла… То есть не могу…

Тут она повернулась и нетвердо, по стеночке, вышла из комнаты.

Ту ночь я просидел с Джейсом. Утром Кэрол, трезвая как стеклышко, вошла в спальню и мягко предложила сменить меня. Джейс вел себя тихо и не требовал присмотра, но я позволил Кэрол заступить на дежурство, а сам ушел отсыпаться.

Проспал я двенадцать часов. Когда вернулся в спальню, Джейсон был в обмороке, а Кэрол сидела у кровати, держала его за руку и поглаживала по лбу – с нежностью, которой я прежде за ней не замечал.

Фаза выздоровления началась через полторы недели после запуска процедуры. Как по волшебству? Не сказал бы. Никакого внезапного перелома я не увидел, но периоды ясного сознания стали удлиняться, а давление стабилизировалось в пределах нормы.

В тот вечер, когда Вон выступал в Организации Объединенных Наций, я нашел в служебной части дома портативный телевизор и приволок его в спальню Джейсона. Кэрол присоединилась к нам непосредственно перед трансляцией.

По-моему, она до сих пор не верила в существование марсианина.

О его пребывании на Земле официально объявили в прошлую среду. Его фотография уже несколько дней украшала передовицы всех газет, плюс в новостях дали запись, где он шагал по лужайке Белого дома под покровительственной рукой действующего президента. Белый дом дал понять, что Вон явился на Землю, чтобы помочь нам, но не привез с собой ни немедленного решения проблемы Спина, ни кардинально новой информации о гипотетиках. Публика реагировала осмотрительно.

Сегодня же Вон поднялся на помост в палате Совета Безопасности и встал за кафедру, подстроенную под его рост.

– Погляди, да он же просто гномик! – воскликнула Кэрол.

– Давай-ка поуважительнее, – одернул ее Джейсон. – Он представитель единой континуальной культуры, чья история будет подлиннее, чем история любой из наших цивилизаций.

– А по-моему, он похож на представителя страны жевунов, – не унималась Кэрол.

«Поистине мы живем во времена чудес», – сказал генеральный секретарь, представляя инопланетного гостя. Тут дали крупный план, и Вон явился нам во всем своем достоинстве. И взгляд его, и неуловимая его улыбка были на редкость телегеничны, а когда он негромко заговорил в микрофон, голос его звучал уже не так тоненько и напоминал голос любого из нас.

Вон знал, или же ему хорошо объяснили, насколько неправдоподобно его появление для среднего землянина, поэтому он с безупречным среднеатлантическим акцентом поблагодарил всех нас за гостеприимство, после чего с тоской в голосе заговорил о родном доме и причинах, по которым ему пришлось оставить Марс и перебраться на Землю. В его описании Марс выглядел как незнакомое, но в высшей степени человеческое место – место, куда хочется слетать в отпуск, где гостей встретят самые дружелюбные люди и весьма любопытные пейзажи, хотя зимы там, добавил он, нередко бывают суровые.

– Как будто о Канаде говорит, – заметила Кэрол.

Затем Вон перешел к сути дела. Всем хотелось прояснить вопрос о гипотетиках. К несчастью, ученые красной планеты не узнали о них почти ничего нового: гипотетики инкапсулировали Марс, когда Вон уже вылетел к Земле, а до того марсиане оставались перед ними беспомощны – так же как и мы.

Осознать мотивы гипотетиков невозможно, говорил он. Над этим вопросом бились веками, но даже величайшие умы Марса так и не сумели на него ответить. Любопытно, что и Землю, и Марс отрезали от внешнего мира, только когда планеты оказались на грани глобальной катастрофы. «Наше население, подобно вашему, приближается к пределу стабильности. На Земле промышленность и сельское хозяйство всецело зависят от нефти, а ее запасы стремительно истощаются. На Марсе нефти не имеется, и мы зависим от иного дефицитного ресурса, элементарного азота: именно это вещество питает наш сельскохозяйственный цикл, безусловно ограничивая емкость планеты в пересчете на человеческие жизни. Марс держится чуть лучше Земли, но лишь потому, что мы вынуждены были признать проблему в отправной точке развития нашей цивилизации. Обе планеты стояли – и все еще стоят – перед лицом экономического и сельскохозяйственного коллапса, а также катастрофического вымирания человеческой популяции. Обе планеты оказались заключены в мембрану на подлете к точке невозврата.

Не исключено, что гипотетики поняли эту истину и руководствовались ею в своих действиях, но никакой уверенности в этом нет и быть не может. Более того, нам неизвестно, чего они от нас ожидают – если вообще ожидают, – и мы не способны предсказать, когда остановится Спин и остановится ли он. Ответить на эти вопросы невозможно, не собрав непосредственную информацию о гипотетиках.

Его лицо снова дали крупным планом.

– К счастью, мы знаем, как получить такую информацию. Я прилетел на вашу планету с предложением и уже обсудил его с действующим президентом Гарландом, избранным президентом Ломаксом и другими главами государств. – Тут Вон в общих чертах изложил основы плана по запуску репликаторов. – Если повезет, мы узнаем, существуют ли другие миры, инкапсулированные гипотетиками, как эти миры отреагировали на мембрану Спина и каким в итоге может оказаться удел планеты Земля.

Когда он заговорил про облако Оорта и «технологии автокаталитической обратной связи», я заметил, что глаза Кэрол остекленели.

– Быть такого не может, – заявила она с неподдельным испугом, когда Вон покинул кафедру под звуки жиденьких аплодисментов, а говорящие головы мудрецов-толкователей принялись пережевывать и срыгивать содержание его речи. – Джейсон, в его словах есть хоть крупица правды?

– Почти все его слова – чистая правда, – спокойно ответил Джейсон. – Но за рассказ о марсианской погоде не поручусь.

– Мы что, действительно стоим на пороге катастрофы?

– С тех самых пор, как погасли звезды.

– Нет, я про нефть и все остальное. Не будь Спина, мы бы умирали от голода?

– Люди и так умирают от голода. Нельзя обеспечить североамериканское процветание всем семи миллиардам. Для этого пришлось бы выдоить планету досуха. С цифрами не поспоришь. Да, это правда. Если нас не уничтожит Спин, то рано или поздно человеческий род окажется на грани гибели.

– И это имеет какое-то отношение к Спину?

– Может быть. Но мне об этом неизвестно. И марсианину, которого ты видела по телевизору, тоже.

– Ты смеешься надо мной?

– Нет, не смеюсь.

– Нет, смеешься. Ну да ладно, имеешь полное право. Я прекрасно понимаю, что я невежда. Сколько лет газету в руках не держала. Отчасти потому, что всегда боялась нарваться на физиономию твоего отца. По телевизору смотрю лишь вечерние сериалы, а в них марсиан не показывают. Я слишком долго спала, как какой-то Рип ван Винкль, и мне не особенно нравится мир, в котором я проснулась. Чаще всего он жуткий, а иногда, – Кэрол махнула рукой в сторону телевизора, – просто смешной.

– Все мы Рип ван Винкли, – негромко отозвался Джейсон. – Все мы ждем не дождемся, чтобы нас разбудили.

Настроение Кэрол налаживалось в тандеме со здоровьем Джейсона, и она стала живее интересоваться прогнозируемым результатом процедуры. Я вкратце рассказал ей про АРС – болезнь, не имевшую формального диагноза, когда Кэрол выпускалась из медицинской школы, – чтобы избежать вопросов о марсианском препарате. То была негласная сделка, и Кэрол, по-моему, приняла ее условия. Главное, что загубленная кожа Джейса начала регенерироваться, а в образцах крови, отправленных мною на анализ в одну из лабораторий округа Колумбия, обнаружилось радикальное снижение концентрации белков, способствующих образованию бляшек рассеянного склероза.

Однако Кэрол по-прежнему неохотно разговаривала о Спине и делала несчастный вид, когда мы с Джейсом затрагивали этот вопрос в ее присутствии, и я снова вспоминал стишок Хаусмана, который разучил много лет назад под патронажем Дианы: «А младенец знать не знал, что его медведь сожрал».

Кэрол осаждали сразу несколько медведей – некоторые огромные, размером со Спин, а другие микроскопические, с молекулу этилового спирта. Не исключаю, что она позавидовала бы Хаусманову младенцу.

Однажды вечером, через несколько дней после выступления Вона в ООН, позвонила Диана (не на номер Казенного дома, а на мой личный). Я отбыл к себе в комнату, когда Кэрол заступила в ночной дозор. Весь ноябрь дожди то стихали, то снова шли, и в тот момент хлестал ливень и окно спальни превратилось в жидкую желтую амальгаму.

– Ты в Казенном доме, – сообщила мне Диана.

– Что, говорила с Кэрол?

– Звоню ей раз в месяц, я ведь послушная дочь. Иногда она даже может говорить связно. Что стряслось с Джейсоном?

– Долго рассказывать. Идет на поправку, беспокоиться не о чем.

– Терпеть не могу эту фразу.

– Знаю. Но это правда. Да, у него была проблема, но мы с нею справились.

– И это все, что ты можешь мне сказать?

– Пока что да. Как дела у вас с Саймоном?

В прошлую нашу беседу Диана упоминала какие-то юридические проблемы.

– Бывало и лучше, – ответила она. – Мы переезжаем.

– Переезжаете? Куда?

– Куда-нибудь подальше от Финикса. «Иорданский табернакль» временно закрыли. Я думала, ты слышал.

– Нет, не слышал.

И как бы я, спрашивается, услышал о финансовых проблемах южной церквушки, исповедующей Великую скорбь? Тут мы переключились на другие темы, и Диана пообещала, что даст знать, когда у них с Саймоном появится новый адрес. Ну да, конечно, почему бы и нет, какого черта.

Но на следующий день я все же услышал про «Иорданский табернакль».

Кэрол, ко всеобщему удивлению, настояла на просмотре вечерних новостей. Джейсон вымотался физически, но пребывал в ясном сознании, и желания смотреть телевизор у него было хоть отбавляй, поэтому мы втроем вытерпели сорок минут международного бряцания оружием и судебных разбирательств с участием знаменитостей. Но было и кое-что интересное: например, новости про Вона Нго Вена (тот встречался с руководством Евросоюза в Бельгии), и благая весть из Узбекистана, где наконец-то закрыли десантную базу быстрого реагирования. После этого пустили сюжет об ССК и молочной промышленности Израиля.

Картинка становилась все драматичнее: бульдозеры сгребали забитый скот в общие могилы, после чего туши присыпали известью. Эпидемии ССК крупного рогатого скота вспыхнули и были подавлены в десятке стран, от Бразилии до Эфиопии. Человеческая разновидность поддавалась лечению современными антибиотиками, но оставалась тлеющей проблемой в странах третьего мира. Израильские же фермеры-молочники соблюдали сотни протоколов и проводили всевозможные анализы, чтобы исключить вероятность заражения, поэтому эпидемия стала для них полной неожиданностью. Что еще хуже, «нулевой случай» – источник инфекции – отследили до контрабандной поставки оплодотворенных яйцеклеток из Соединенных Штатов.

Такими поставками занималась благотворительная организация трибуляционистов (культивирующих идею Великой скорби) под названием «Слово за мир», чья штаб-квартира располагалась в промзоне на окраине Цинциннати, штат Огайо. Вы спросите, зачем СЗМ тайком поставляла яйцеклетки КРС в Израиль? Как оказалось, вовсе не из благотворительных побуждений. Распутав клубок из десятка фиктивных холдингов, следствие вышло на спонсоров СЗМ: консорциум церквей, исповедующих трибуляционизм и диспенсационализм, а также крупные и мелкие политические группировки радикального толка. Все эти организации уделяли самое пристальное внимание девятнадцатой главе четвертой книги Ветхого Завета (под названием «Числа»), а также другим выдержкам из Евангелия от Матфея и Послания к Тимофею: если конкретнее, они считали, что рождение в Израиле юницы (или рыжей телицы) оповестит планету о втором пришествии Иисуса Христа и начале царствия Его на земле.

Идея не из новых. Иудейские экстремисты также верили, что заклание юницы на Храмовой горе ознаменует собой пришествие Мессии. За последние годы на «Купол скалы» было совершено несколько нападений под эгидой рыжей телицы; во время одного из них мечеть Аль-Акса получила некоторые повреждения, что едва не стало причиной регионального вооруженного конфликта. Израильское правительство наносило по экстремистам удар за ударом, но сумело лишь загнать их в подполье.

Если верить новостям, на Среднем Западе и Юго-Западе США имелось несколько молочных ферм, втихомолку посвятивших себя приближению Армагеддона, – разумеется, при финансировании «Слова за мир». Здесь велись работы по выведению кроваво-красной телицы; предполагалось, что такой цвет сработает лучше, ибо рыжие кандидатки, представленные фанатикам за последние сорок лет, не оправдали возложенных на них надежд.

Эти фермы систематически увиливали от федеральных инспекций, нарушали правила содержания скота и даже сокрыли вспышку ССК, пришедшего в США из-за мексиканской границы (если конкретнее, из города Ногалес). Из инфицированных яйцеклеток получалось потомство с генетической предрасположенностью к алому окрасу шкуры; почти все телята, однако, скончались вскоре после рождения (на связанной со «Словом за мир» молочной ферме в Негеве) от респираторного дистресс-синдрома. Тушки закопали, но слишком поздно. Инфекция распространилась на взрослое поголовье и поразила работников негевской фермы.

Администрация США оказалась в неприятном положении. Управление по санитарному надзору уже объявило о пересмотре своей политики, а Министерство национальной безопасности заморозило счета «Слова за мир» и выдало ордера на арест лиц, собирающих деньги на нужды трибуляционистов. На фотографиях в сюжете федеральные агенты выносили из безликих зданий коробки с документами и взламывали двери неизвестных церквей.

Диктор перечислил несколько названий.

Одной из церквей оказался «Иорданский табернакль».

На окраине Паданга мы пересели из «неотложки» Ниджона в частный автомобиль с водителем-минангом; тот высадил нас (меня, ибу Ину и Ена) возле грузовой зоны на прибрежном шоссе. Пять громадных ангаров с жестяными крышами располагались на равнине из черного гравия между прикрытыми брезентом коническими кучами цемента; на грузовой железнодорожной ветке стояли проржавевшие цистерны. Главным офисом оказалось приземистое деревянное здание с надписью по-английски «Грузовые перевозки Баюра».

Эта компания, сказала Ина, в числе прочих принадлежала ее бывшему мужу, и в приемной нас встретил не кто иной, как сам Джала, упитанный мужчина со щеками-яблоками в канареечно-желтом деловом костюме, похожий на филлпот в тропическом одеянии. Они с Иной обнялись, как обнимаются люди, довольные своими отношениями после развода, а потом Джала пожал мне руку и наклонился, чтобы пожать руку Ену. Секретарше Джала представил меня как «господина из Суффолка, импортера пальмового масла» – наверное, на случай, если ее станут допрашивать «новые реформази». Затем он проводил нас к своему семилетнему «БМВ» на топливных элементах, и мы отправились в Телук-Баюр: на передних сиденьях Джала с Иной, на заднем – мы с Еном.

Телук-Баюр – глубоководная гавань к югу от Паданга; именно там Джала зарабатывал свои деньги. Тридцать лет назад, рассказывал он, Телук-Баюр был сонной и грязноватой суматранской бухточкой со скромным портом и предсказуемым товарооборотом (уголь, удобрения и сырцовое пальмовое масло). Сегодня же, благодаря экономическому буму, последовавшему за реставрацией Негари, и демографическому взрыву, вызванному появлением Дуги, Телук-Баюр превратился в самый современный порт с причалами мирового уровня, необъятным складским комплексом и таким обилием техники, что Джале в конце концов надоело перечислять все буксиры, ангары, краны и погрузчики вместе с их грузовместимостью.

– Джала гордится этим портом, – сказала Ина. – Он подкупил там всех высоких чиновников, всех до единого.

– Не таких уж высоких, – поправил ее Джала. – Мой потолок – Совет по общим вопросам.

– Не прибедняйся.

– Я зарабатываю деньги. Это что, плохо? Я слишком успешный? Ну да, я выбился в люди. Разве это преступление?

– Разумеется, все это риторические вопросы, – пояснила Ина, склонив голову к плечу.

Я спросил, куда мы отправимся, когда приедем в Телук-Баюр. Прямиком на корабль?

– Нет, не прямиком, – ответил Джала. – Я отвезу вас в доки, в надежное убежище. Вы небось думали, что просто подниметесь на чей-то корабль и устроитесь в каюте? Все не так просто.

– А что, корабля нет?

– Ну конечно же есть. «Кейптаун Мару», прекрасное грузовое судно. Сейчас на него грузят кофе и специи. Когда заполнят трюмы, выплатят долги и подпишут разрешения, на борту появится и человеческий груз. Надеюсь, что в обстановке строгой секретности.

– А Диана? Она уже в порту?

– Скоро прибудет, – заверила меня Ина, бросая на Джалу многозначительный взгляд.

– Да, скоро прибудет, – подтвердил Джала.

Быть может, раньше Телук-Баюр и был тихой коммерческой гаванью; теперь же, как и любой современный порт, он превратился в самостоятельный город, выстроенный не для людей, но для грузов. Сам порт был обнесен оградой, но вокруг нее выросли сопутствующие предприятия, словно бордели вокруг военных баз: мелкие грузовые и экспедиционные конторы, кочевые сборища восстановленных автопоездов, протекающие топливные резервуары. Мы мчались мимо. Джала хотел успеть до заката.

Сам залив Баюр напоминал отпечаток громадной подковы; соленую маслянистую воду лакали бетонные языки причалов и волнорезов, а берег являл собой упорядоченный хаос крупномасштабной коммерции: основные и вспомогательные склады-годауны и штабеля морских контейнеров под открытым небом, гигантские краны-богомолы, пирующие на трюмах пришвартованных сухогрузов. Мы остановились возле металлического забора, напротив КПП. Опустив стекло, Джала передал охраннику то ли пропуск, то ли взятку, а может, и то и другое. Охранник кивнул, Джала дружелюбно помахал рукой, миновал ворота и помчался вдоль ряда цистерн с топливом и СПМ, не особенно заботясь о скоростном ограничении.

– Я обо всем договорился, – сказал он, – сегодня переночуете здесь. В одном из складов дока «Е» у меня офис. Там пусто, сплошь голый бетон, так что вас никто не потревожит. Утром привезу Диану Лоутон.

– И мы отчалим?

– Наберитесь терпения. В рантау отправляетесь не только вы. Зато вы слишком бросаетесь в глаза. Могут возникнуть осложнения.

– Например?

– Самое очевидное – «новые реформази». Полицейские то и дело прочесывают территорию, выискивают в доках нелегалов и контрабандистов, мотающихся на ту сторону Дуги и обратно. Обычно находят парочку. Или даже не парочку. Все зависит от того, кто кому заплатил. В данный момент на них сильно давят из Джакарты, поэтому… как знать? Еще поговаривают о профсоюзных разборках. Профсоюз стивидоров – крайне воинственная организация. Если повезет, мы отбудем до того, как разгорится конфликт. Боюсь, эту ночь вам придется провести на полу, в темноте, а Ина и Ен пока что побудут с остальными деревенскими.

– Нет, – твердо возразила Ина. – Я останусь с Тайлером.

Джала помолчал, затем взглянул на нее и произнес что-то по-минангски.

– Не смешно, – сказала Ина. – И неправда.

– Выходит, ты мне не веришь? Думаешь, не смогу его сберечь?

– В прошлом я тебе верила и что получила взамен?

– Приключения, – усмехнулся Джала (зубы его побурели от табака).

– Вот именно, – кивнула Ина.

Итак, мы с ибу Иной очутились на северной окраине складского комплекса сразу за доками, в угрюмой прямоугольной комнате, где раньше располагался офис сюрвейера. Ина рассказала, что потом здание закрыли на ремонт из-за прохудившейся крыши.

Одна стена являла собой окно из армированного стекла. Я глянул вниз, в пещерообразное складское пространство, припорошенное бледной цементной пылью. Из грязных лужиц на полу ржавыми ребрами вздымались стальные несущие балки.

Единственным источником света были скудно разбросанные по стенам дежурные фонари. Сквозь щели в здание забивались летучие насекомые, роились вокруг обрешеченных лампочек, обжигались, умирали и опускались на пол, на курганчики из себе подобных. Повозившись, Ина включила настольную лампу. В углу я заметил свалку пустых картонных коробок, развернул те, что были посуше, и смастерил два матраса – вернее, два их грубых подобия. Одеял не было. Ночь, однако, выдалась жаркой. Близился сезон муссонов.

– Думаете, удастся уснуть? – спросила Ина.

– Это не «Хилтон», но ничего лучше предложить не могу.

– Ах, я не об этом. Я имела в виду шум. Вы сможете спать при таком шуме?

На ночь порт не закрывался. Погрузочно-разгрузочные работы велись круглые сутки. Мы не видели их, но слышали, слышали урчание тяжелых моторов, металлический скрежет, а время от времени – гром, с которым многотонные металлические контейнеры переезжали с места на место.

– Доводилось мне спать и в худших условиях, – сказал я.

– Сомневаюсь, – покачала головой Ина, – но спасибо на добром слове.

Несколько часов ни я, ни она не могли уснуть. Вместо этого сели рядышком, поближе к сиянию настольной лампы, и завели прерывистый разговор. Ина расспрашивала про Джейсона.

Я дал ей почитать кое-что из написанного мною во время болезни. Ина заметила, что переход в Четвертый возраст дался Джейсону легче, чем мне. Нет, сказал я, просто автор этих строк решил не касаться подробностей вроде подкладного судна.

– А как же воспоминания? Его не затронула потеря памяти?

– Наверняка затронула, но он не особенно распространялся на эту тему.

Вообще-то, вынырнув однажды из приступа лихорадки, он потребовал задокументировать его жизнь. «Запиши все, Тай, запиши ради меня, – сказал он тогда. – Запиши на случай, если я забуду».

– Но графомании у него не было?

– Нет. Графомания появляется, когда в мозгу начинается перестройка речевых центров. И это лишь один симптом из множества возможных. Наверное, у Джейсона графоманию заместили звуки, которые он издавал.

– Об этом вы узнали от Вона Нго Вена?

– Да. И отчасти из его медицинских архивов, которые изучил позднее.

Имя Вона Нго Вена оказывало на Ину гипнотическое действие.

– А его предостережение в ООН насчет перенаселения, насчет истощения ресурсной базы… Вон когда-нибудь обсуждал его с вами? То есть еще до…

– Я понял, о чем вы. Да, обсуждал. Вкратце.

– И что он сказал?

Дело было во время одного из наших разговоров о конечной цели гипотетиков. Вон тогда нарисовал диаграмму, которую я воспроизвел для Ины на пыльном деревянном полу: простенький график из двух линий, вертикальной и горизонтальной. Вертикальная – популяция, горизонтальная – время. Третья – зубчатая кривая – шла по графику более или менее горизонтально.

– Население относительно времени, – кивнула Ина. – Это я понимаю, но что конкретно мы отслеживаем?

– Любую животную популяцию в относительно стабильной экосистеме. Популяцию лисиц на Аляске или ревунов в Белизе. Размеры ее меняются в зависимости от внешних факторов, – например, холодной зимы или увеличения поголовья хищников, – но в целом она остается стабильной: по меньшей мере на обозримом временном отрезке.

Но что будет позже, спросил Вон, в долгосрочной перспективе, если рассматривать не животных, а разумных существ, способных пользоваться орудиями труда? Я изобразил для Ины тот же график, но теперь кривая упрямо стремилась к вертикали.

– Здесь происходит следующее, – объяснил я. – Популяция – хотя правильнее говорить «люди»; итак, люди учатся объединять свои навыки. Не просто высекать огонь, но показывать другим, как пользоваться кремнем, как экономно распределять трудовые ресурсы. Сотрудничая, можно добыть больше еды. Популяция растет, все больше людей эффективно взаимодействуют друг с другом и генерируют новые навыки. Сельское хозяйство. Животноводство. Чтение и письмо, то есть навыки все более рационально распределяются среди живущих. К тому же теперь их также черпают из наследия давно умерших поколений.

– И линия загибается все круче, – сказала Ина, – пока популяция не захлебнется сама в себе.

– Но такого не происходит, ибо в дело вступают другие силы, влияющие на эту кривую. Растущее благосостояние, технологические прорывы – все это играет нам на руку. Сытые и спокойные люди склонны ограничивать собственное воспроизводство; средства для этого предоставит технология, а оправдание – подвижный культурный фон. В конце концов, если верить Вону, кривая вновь устремится к горизонтальной прямой.

– То есть проблемы не существует? – спросила Ина, запутавшись. – Ни голода, ни перенаселения?

– К несчастью, линии земной популяции еще далеко до горизонтали. И у нас имеются предельные условия.

– Предельные условия?

Новый график. На нем кривая напоминала букву S с плоской макушкой, написанную курсивом. Еще я изобразил две параллельные горизонтальные прямые: одну (с пометкой «А») значительно выше загогулины, вторую (с пометкой «Б») – проходящей через изгиб верхней ее части.

– Что это за линии? – спросила Ина.

– Обе демонстрируют планетарную устойчивость. Объем пахотных земель, пригодных для сельского хозяйства, количество сырья и топлива для нужд цивилизации, запасы чистой воды и воздуха. На графике вы видите разницу между двумя видами разумных существ: успешным и провальным. Вид, выходящий на пик ниже предельной линии, имеет потенциал для долгосрочного выживания. Успешный вид добивается всего, о чем мечтали футуристы: колонизирует Солнечную систему или даже целую галактику, манипулирует временем и пространством.

– Великолепно! – воскликнула Ина.

– Не спешите с выводами. Есть альтернатива, и она похуже. Вид, достигающий предела устойчивости до стабилизации размеров своей популяции, скорее всего, обречен. Массовый голод, отказ технологий; планета настолько истощена первичным расцветом цивилизации, что у нее не остается сил на восстановление.

– Понятно. – Она вздрогнула. – Прямые А и Б. Ну а где находимся мы? Вон этого не говорил?

– Уверен он был лишь в одном: обе планеты, что Земля, что Марс, приближались к собственным пределам. И достигли бы их, но тут вмешались гипотетики.

– Вмешались? Но зачем? Чего они от нас ожидают?

У марсиан не было ответа на этот вопрос. И у нас тоже.

Хотя нет, вру. Джейсон Лоутон нашел некое подобие ответа.

Но я пока не был готов говорить на эту тему.

Ина зевнула, и я стер рисунки с пыльного пола. Она выключила настольную лампу. Редкие технические фонари светили тускло, как будто из последних сил. Казалось, за стеной склада раз в пять секунд (или около того) лупят в громадный колокол, проложенный ватой.

– Тик-так. – Ина поерзала на картонном матрасе, пораженном мучнистой росой. – Помню время, когда часы еще тикали. А вы? Вы застали механические часы?

– У матери были такие на кухне.

– Сколько же разного времени на свете! Время, которым мы измеряем свои жизни. Месяцы и годы. И другое время, большое время, когда вырастают горы и рождаются звезды. Или время между двумя ударами сердца: ведь сколько всего происходит за это мгновение… Ох, непросто жить во всех этих временах, но как же легко забыть, что ты живешь в каждом из них!

Мерный лязг не умолкал.

– Вы говорите словами Четвертых, – заметил я.

– Думаю, одной жизни с меня хватит, – сказала Ина.

В тусклом свете я заметил на ее лице подобие усталой улыбки.

Утром нас разбудили скрежет складной двери, лязг ограничителей, вспышка света, окрик Джалы.

Я побежал вниз по лестнице. Джала уже добрался до середины складского этажа, следом за ним медленно шла Диана.

Подойдя ближе, я произнес ее имя.

Она попыталась улыбнуться, но только сильнее стиснула зубы; лицо казалось неестественно бледным. Тут я заметил, что она прижимает к телу чуть выше бедра скомканную тряпку. И тряпка, и легкая блузка сделались ярко-красными – от крови.

Через восемь месяцев после обращения Вона к Генеральной Ассамблее ООН гиперхолодные культивационные резервуары «Перигелия» начали приносить обильный урожай марсианских репликаторов; на мысе Канаверал и авиабазе Ванденберг ожидали флотилии седьмых «Дельт», готовых доставить груз на орбиту. Примерно в это же время у Вона появилось неодолимое желание увидеть Большой каньон; искру интереса заронил прошлогодний номер «Аризона хайвейз», забытый в его жилище кем-то из биологической братии.

Через пару дней Вон, трепеща от эмоций, показал мне журнал, раскрытый на фотографии Тропы светлого ангела, где река Колорадо выточила в докембрийском песчанике зеленые озерца, а турист из Дубая ехал верхом на муле.

– Смотрите, Тайлер! Вы слыхали об этом месте?

– Слыхал ли я о Большом каньоне? Ну да. Думаю, мало кто о нем не слыхал.

– Поразительно! Такая красота!

– Да, вид впечатляющий. По мнению многих. Но ведь и Марс знаменит своими каньонами.

– Вы говорите о Бесплодных землях, – улыбнулся он. – Земляне обнаружили эту территорию с помощью орбитальных телескопов. Назвали ее долинами Маринера. С тех пор прошло шестьдесят или сто тысяч лет. Некоторые тамошние места очень похожи на фотографии из Аризоны. Но я не бывал в Бесплодных землях и, скорее всего, уже не побываю. Вместо этого мне бы хотелось увидеть Большой каньон.

– Так поезжайте и посмотрите. У нас свободная страна.

Вон непонимающе поморгал (должно быть, он впервые слышал эту фразу), но потом кивнул:

– Да, так и сделаю. Попрошу Джейсона помочь с транспортировкой. Вы не хотели бы поехать со мной?

– Куда, в Аризону?

– Да, Тайлер! В Аризону любоваться Большим каньоном! – Вон был в Четвертом возрасте, но в тот момент волновался, как десятилетний ребенок. – Поедете со мной?

– Нужно все обмозговать.

Я все еще думал об этом, когда мне позвонил И Ди Лоутон.

После избрания Престона Ломакса И Ди Лоутон превратился в политического невидимку. Деловые связи его сохранились (закатывая вечеринку, он мог рассчитывать на важных гостей), но влияние кабинетного уровня, которое было у него при Гарланде, осталось в прошлом. Ходили даже слухи, что он сильно сдал в психоэмоциональном плане: отшельничал в своей джорджтаунской резиденции и обзванивал бывших политических союзников (и те вовсе не радовались его звонкам). Может, и так, но последнее время он не выходил на связь ни с Джейсом, ни с Дианой; я же, сняв трубку домашнего телефона, в буквальном смысле обмер, когда услышал его голос.

– Я бы хотел с тобой поговорить, – сказал И Ди.

Занятно, если учесть, что именно этот человек задумал и профинансировал секс-шпионаж со стороны Молли Сиграм. Мне тут же захотелось бросить трубку. Наверное, так и нужно было сделать, но подобный жест показался мне несуразным.

– Насчет Джейсона, – добавил И Ди.

– Ну так с ним и разговаривайте.

– Не могу, Тайлер. Он не станет меня слушать.

– Вас это удивляет?

– Ладно, – вздохнул он, – понимаю, ты на его стороне, и это непреложный факт. Но я не пытаюсь ему навредить. Я хочу ему помочь. И дело срочное. Касается его благополучия.

– Не понимаю, о чем вы.

– А я, черт побери, не могу вдаваться в подробности по телефону. Сейчас я во Флориде, в двадцати минутах от тебя, если по шоссе. Приезжай в отель. Куплю тебе выпить, а ты сможешь посмотреть мне в глаза и послать куда подальше. Тайлер, я прошу тебя. В восемь вечера, бар в фойе «Хилтона» на Девяносто пятой. Не исключено, что ты спасешь кому-то жизнь.

Не успел я ответить, как он повесил трубку.

Я позвонил Джейсону и поведал ему о случившемся.

– Ого, – прокомментировал он. – Если верить слухам, Эд сейчас еще хуже прежнего. Не самая приятная компания. Давай-ка поосторожнее.

– Я не планировал к нему ехать.

– Безусловно, ты не обязан, но… Быть может, и стоит с ним встретиться.

– Нет уж, спасибо. Хватит с меня игр по его правилам, надоело оставаться в дураках.

– Просто лучше бы нам знать, что у него на уме.

– То есть ты хочешь, чтобы я с ним встретился?

– Только если тебя это устраивает.

– Что-что? Устраивает?

– Ясное дело, решение за тобой.

Короче, я сел за руль, послушно выехал на шоссе и помчался мимо праздничного убранства (назавтра было четвертое июля, День независимости) и уличных торговцев флагами (продавали из-под полы, без лицензии, и готовы были в любой момент прыгнуть в обшарпанные пикапы и свинтить куда подальше). Про себя я репетировал, как получше послать И Ди Лоутона ко всем чертям, вложив в слова все, что накопилось за долгие годы. Когда я подъехал к «Хилтону», солнце затерялось за крышами. Часы в фойе показывали тридцать пять минут девятого.

И Ди сидел на диване неподалеку от барной стойки и целенаправленно надирался. Казалось, он удивился моему появлению. Встал, схватил меня за руку и усадил на виниловую скамеечку напротив своего дивана.

– Выпьешь?

– Не успею. Я ненадолго.

– Выпей, Тайлер. Хоть настроение себе поднимешь.

– Вы, как вижу, себе уже подняли. Просто скажите, что вам нужно, Эд.

– Когда мое имя звучит как оскорбление, я сразу вижу, что человек сердится. Ты чего такой злой? Из-за подружки и доктора? Как там его, Мальмштейн? Чтоб ты знал, это не я устроил. Я даже отмашку не давал. Подручные переусердствовали, сделали все от моего имени. Просто чтоб ты знал.

– Дрянное оправдание дерьмовому поступку.

– Ну наверное. Виновен по всем пунктам. Извиняюсь. Ну что, можно сменить тему?

В тот момент у меня была возможность уйти. Остался я, пожалуй, потому, что Лоутона окутывала аура тревоги и отчаяния. Он по-прежнему умел изобразить беспардонное высокомерие, столь обожаемое членами его семьи, но больше не был уверен в себе. В паузах между словоизвержениями он не находил места своим рукам. Теребил подбородок, приглаживал волосы, складывал и раскладывал салфетку. Последняя пауза затянулась на половину второго стакана (из выпитых в моем присутствии; для него этот стакан явно не был вторым). Мимо нашего столика проплыла официантка, бросив на И Ди веселый и даже фамильярный взгляд.

– У тебя есть некоторое влияние на Джейсона, – наконец сказал тот.

– Если хотите поговорить с Джейсоном, почему бы не сделать это без посредников?

– Потому что не могу. По очевидным причинам.

– Так что вы хотите ему передать?

Какое-то время И Ди внимательно смотрел на меня, потом опустил глаза на свой стакан:

– Скажи ему, чтобы похоронил марсианский проект. В буквальном смысле. Выключил холодильники. Чтобы все репликаторы сдохли.

Настала моя очередь делать скептический вид.

– Вы же знаете, насколько это маловероятно?

– Тайлер, я не дурак.

– Тогда зачем…

– Он мой сын.

– Неужто поняли?

– У нас были политические трения – и что, из-за этого он перестал быть мне сыном? Думаешь, я такой тупой, что не вижу разницы? Да, я с ним не согласен, но это не значит, что я его не люблю.

– Я знаю о вас лишь то, что видел собственными глазами.

– Ничего ты не видел.

Он собирался сказать что-то еще, но передумал. Помолчал и заговорил снова:

– Джейсон – пешка в руках Вона Нго Вена. Хочу, чтобы он очнулся и понял, что творится.

– Он всегда был пешкой. В ваших руках. Вы его так воспитали. Просто вам не нравится, что кто-то способен на него влиять. Кто-то, кроме вас.

– Это бред. Нет, ладно, раз уж мы друг другу душу изливаем, может, ты и прав. Не знаю. Наверное, всем нам нужен семейный психолог, но дело не в этом. Дело в том, что все важные люди нашей страны влюбились в Вона Нго Вена и его репликаторов сраных. Тут все очевидно: недорогой проект, внушающий доверие избирателям. А даст он результат, не даст – кому какая разница, ведь других вариантов нет, а конец близок, и все проблемы станут выглядеть иначе в свете красного восхода. Что, не так? Этот проект подадут под нужным соусом, назовут рискованной ставкой в азартной игре, но, по сути дела, это ловкость рук, фокус, чтобы отвлечь внимание простаков.

– Любопытное допущение, – заметил я, – но…

– Допущение? Будь это допущение, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Если намерен со мной поспорить, задавай правильные вопросы.

– Например?

– Например, кто такой Вон Нго Вен? Конкретно, кто он такой? Кого представляет, какие у него реальные цели? Что бы ни болтали по телевизору, он вовсе не Махатма Ганди в образе гнома. Он здесь потому, что ему что-то от нас нужно. И было нужно с самого начала, с самого первого дня.

– Вы о запуске репликаторов?

– Естественно.

– Это преступление?

– Неправильный вопрос. А вот тебе правильный: почему марсиане сами не запустили своих репликаторов?

– Потому что не осмелились говорить от имени всей Солнечной системы. Потому что такие вещи не делаются в одностороннем порядке.

– Да, Тайлер, это расхожее мнение. – Он закатил глаза. – Разглагольствовать о мультилатерализме и дипломатии – это все равно что сказать «я тебя люблю»: так куда проще кого-нибудь трахнуть. Если только марсиане – не ангелы Господни, спустившиеся с небес, дабы оборонить нас от зла. Но я думаю, ты в это не веришь.

Вон так часто это отрицал, что спорить было бессмысленно.

– Просто глянь на их технологию. Эти коротышки уже тысячу лет развивают биотех самой высшей пробы. Если бы хотели заселить галактику наноботами, давно уже заселили бы. А почему они этого не сделали? Если не считать, что они попросту заиньки. Почему? Ясно почему: потому что боятся возмездия.

– Ответной атаки гипотетиков? Они знают о гипотетиках не больше нашего.

– По их утверждениям. Но это не значит, что марсиане их не боятся. Ну а мы – мы же те самые кретины, которые палят ядерными ракетами по полярным артефактам! Да, возьмем ответственность на себя, это запросто, почему бы и нет? Господи, Тайлер, просто оцени расклад: это же классическая подстава, такая ловкая, что круче некуда!

– Или же вы параноик.

– Да ну? Изложи-ка мне суть паранойи с прибросом на самый разгар Спина! Все мы параноики. Все мы знаем, что нашу жизнь контролируют недоброжелательные и могущественные силы. А это, собственно, и есть определение паранойи.

– Я всего лишь врач общей практики. Но умные люди говорят…

– Ты, конечно, про Джейсона. И Джейсон обещает, что все будет хорошо.

– Не только Джейсон. Вся администрация Ломакса. И почти весь конгресс.

– Они спрашивают совета у ученой братии, а все яйцеголовые, как и Джейсон, зачарованы репликаторами. Хочешь знать, что движет твоим дружком, твоим Джейсоном? Страх им движет. Джейсон боится умереть в неведении. В нынешней нашей ситуации если он умрет в неведении, то и все человечество умрет в неведении, а это пугает Джейсона, его до усрачки пугает мысль, что целый условно разумный вид будет стерт с лица Вселенной, так и не поняв почему и за что. Ты бы лучше не паранойю мою диагностировал, а занялся Джейсоновой манией величия. Он же определился с целью своей жизни: разобраться, что такое Спин, а потом и помирать не жалко. Тут объявляется Вон, предлагает ему подходящий инструмент, и Джейсон, ясно, ведется как миленький: это же все равно что подарить пироману спички.

– Вы и правда хотите, чтобы я ему все это передал?

– Я не… – И Ди вдруг пригорюнился (или у него просто подскочил уровень алкоголя в крови). – Я думал, раз уж он к тебе прислушивается…

– Вы же сами только сказали, что вы не дурак.

– Может, и не дурак. – Он закрыл глаза. – Не знаю. Но я должен попытаться. Понимаешь? Чтобы совесть не замучила.

Я пребывал в изумлении: И Ди только что признался, что у него имеется совесть.

– Буду с тобой честен. Такое чувство, что я смотрю на крушение поезда, только в замедленной съемке. Машинист еще ничего не понял, но колеса уже сошли с рельсов. Ну и что мне делать? Не слишком ли поздно дергать стоп-кран? Не слишком ли поздно орать «берегись»? Не знаю. Но он мой сын, Тайлер. Машинист этого поезда – мой сын!

– Он в такой же опасности, как и все остальные.

– По-моему, все это неправильно. Даже если проект окажется успешным, мы не получим ничего, кроме абстрактной информации. Да, Джейсону и этого хватит, но весь остальной мир останется недоволен. Ты не знаешь, что за человек Престон Ломакс. А я знаю. Ломакс будет более чем счастлив назначить Джейсона виновником неудачи и отправить его на виселицу. Многие ребята из его администрации хотят закрыть «Перигелий» или передать его военным. И это еще лучший вариант. А в худшем гипотетики недовольно поморщатся и обесточат Спин.

– Боитесь, что Ломакс закроет «Перигелий»?

– Я построил этот фонд. Ясное дело, мне не безразлична его судьба. Но я здесь не из-за этого.

– Могу передать ваши слова Джейсону… Но вы и правда считаете, что он передумает?

– Я… – Теперь И Ди рассматривал столешницу, мутные глаза его начали слезиться. – Нет. Это же очевидно. Но если он захочет поговорить… Пусть знает, что я всегда готов. Если Джейсон захочет. Я не стану превращать наш разговор в пытку. Честное слово. Ну – если он захочет.

Казалось, он открыл потайную дверь, из-за которой хлынуло его одиночество.

Джейсон предположил, что И Ди явился во Флориду в рамках некоего макиавеллистского плана. Прежний И Ди – да, может быть. Но передо мной сидел новый И Ди – стареющий, полный раскаяния, недавно лишившийся власти человек, ищущий стратегические решения на дне стакана. Человек, которого привела сюда его совесть. Его чувство вины.

– С Дианой говорить не пробовали? – спросил я уже помягче.

– С Дианой? – Он пренебрежительно махнул рукой. – Диана сменила номер телефона. Не могу с ней связаться. Да, и она завязла в этой долбаной секте: конец света и все такое.

– Это не секта, Эд. Обычная церквушка с нестандартной трактовкой священных текстов. И Диана, в отличие от Саймона, не так уж сильно в ней завязла.

– Она – Спином пришибленная. Как и все ваше сраное поколение. Диана очертя голову нырнула во всю эту религиозную чушь, едва у нее закончился пубертатный период. Я-то помню. Из-за Спина у нее началась жуткая депрессия. Короче, однажды сели мы ужинать, и Диана вдруг взялась цитировать Фому Аквинского. Я хотел, чтобы Кэрол поговорила с ней на эту тему, но от Кэрол не было никакого толку, – впрочем, как всегда. Знаешь, что я сделал? Устроил дебаты. Между Дианой и Джейсоном. Они и так уже полгода пререкались о Боге. В общем, я перевел их пререкания в формальное русло – понимашь, что-то вроде дебатов в колледже. Но фишка была в том, что им предстояло отстаивать противоположную точку зрения: Джейсон должен был выступить в поддержку Бога, а Диана – встать на место атеиста.

Об этом близнецы мне не рассказывали. Но я мог себе представить, насколько их напугал сей педагогический метод.

– Я надеялся, что она осознает степень собственной легковерности. Диана старалась изо всех сил. Наверное, стремилась произвести на меня впечатление. В основном повторяла Джейсону его же прежние слова. Но Джейсон… – У И Ди сделался чрезвычайно гордый вид: глаза засияли, побледневшее лицо вновь слегка зарозовелось. – Джейсон выступил безупречно, блестяще, потрясающе! Он припомнил все Дианины высказывания, еще и от себя добавил. И не просто попугайничал. Изучил труды по теологии, ознакомился с трактовками Библии. И все время улыбался – так, словно хотел сказать: «Я все эти аргументы вдоль и поперек знаю, знаю на том же глубоком уровне, что и ты, ночью разбуди – и я их тебе оттарабаню по списку, но все равно считаю, что они достойны лишь презрения». Страшно жестоко, никакой пощады. К концу дебатов Диана разревелась. Продержалась до финиша, но слезы прям ручьем лились.

Я молча смотрел на него. Он считал выражение моего лица и поморщился:

– Шел бы ты к черту со своим моральным превосходством. Я пытался хоть чему-то ее научить. Научить ее реально смотреть на вещи, чтобы она не превратилась в одну из этих долбанутых, мать их, созерцательниц собственного пупка. Все ваше ублюдочное поколение…

– Вас вообще волнует, жива ли она?

– Что? Конечно волнует.

– Она не выходит ни с кем на связь. Не только с вами, Эд. Никто ничего о ней не слышал. Я тут думаю, не пора ли ее искать? Как считаете, хорошая мысль?

Но официантка принесла новый стакан, и Эд стал стремительно терять интерес к разговору, ко мне, к окружающему миру.

– Угу. Неплохо было бы знать, что у нее все нормально. – Он снял очки и протер их салфеткой. – Да, Тайлер, флаг тебе в руки.

Тогда-то я и решил сопровождать Вона Нго Вена в его путешествии по Аризоне.

Путешествовать с Воном было все равно что разъезжать в обществе поп-звезды или главы государства: максимум охраны, минимум спонтанности, впечатляющая рациональность, выверенная до секунд последовательность аэропортов, зафрахтованных самолетов и шоссейных конвоев. Наконец нас доставили к началу Тропы светлого ангела – за три недели до запланированного запуска репликаторов, в июньский день, жаркий, словно фейерверк, и ясный, как родниковая вода.

Вон встал у заграждения на краю каньона. Дирекция парка закрыла тропу и туристический центр для посетителей; к Вону приставили троих лучших (и самых фотогеничных) рейнджеров, чтобы те проводили марсианского гостя (и контингент федеральных охранников с наплечными кобурами под белыми походными ветровками) ко дну каньона, где и планировалось заночевать.

Перед поездкой Вону пообещали полную приватность, но сейчас вокруг творился натуральный цирк. На парковке было не протолкнуться от медийных фургонов; журналисты и папарацци облепили кордонные заграждения, словно паломники, узревшие святыню; над краем каньона хищно сновал вертолет с телеоператором на борту. Вон тем не менее был совершенно счастлив. Ухмылялся до ушей. Во все легкие дышал сосновым воздухом. Жара стояла ужасающая (в особенности для марсианина, предполагал я), но у Вона не наблюдалось никаких признаков утомления, кроме блеска испарины на морщинистой коже. На нем была легкая рубашка цвета хаки, брюки в тон и пара детских походных ботинок с высоким берцем, которые он разнашивал уже пару недель.

Вон приложился к алюминиевой армейской фляге, потом протянул ее мне:

– Угощайтесь, брат по воде.

– Оставьте себе, – рассмеялся я. – Вам пригодится.

– Жаль, Тайлер, что вы не спуститесь со мною вниз. Это… – Он сказал что-то на своем языке. – Многовато рагу для одного котелка. Многовато красоты для одного человека.

– Ну так разделите ее с фэбээровцами.

– К сожалению, не могу. – Он бросил на охрану недобрый взгляд. – Они смотрят, да не видят.

– На Марсе тоже есть такое выражение?

– Да, есть, – сказал он.

Вон дал представителям прессы и новоприбывшему губернатору Аризоны доброжелательное напутствие; я же позаимствовал одну из машин «Перигелия» и отправился в Финикс.

Никто мне не помешал, никто не помчался за мною вдогонку: моя персона не вызывала у прессы никакого интереса. Да, я считался личным врачом Вона Нго Вена (не исключаю, что кто-то из журналистов-завсегдатаев «Перигелия» даже узнал меня), но сам по себе был недостоин строчки в печати. Даже близко недостоин. Весьма приятное ощущение. Я включил кондиционер, и вскоре в салоне автомобиля наступила канадская осень. Наверное, на меня нахлынула та самая «эйфория безысходности», воспетая средствами массовой информации («все мы обречены, но может случиться что угодно»; чувство, повсеместно нараставшее с тех пор, как Вон появился на публике). Конец света, да еще и марсиане: есть ли при таком раскладе хоть что-то невозможное? Или даже маловероятное? И где теперь место стандартным аргументам о терпении, достоинстве, моральных нормах и о том, что не надо раскачивать лодку?

И Ди обвинил мое поколение в безволии: дескать, вас парализовал Спин. Не исключено, что он был прав. Мы застыли на тридцать с лишним лет. Застыли, как застывает кролик в свете фар на шоссе. Никто из нас так и не сумел стряхнуть с себя чувство абсолютной уязвимости, избавиться от глубоко личного ощущения, что к горлу приставили кинжал; ощущения, портившего любое удовольствие; ощущения, из-за которого самые великодушные, самые прекрасные жесты казались робкими и вымученными.

Но ничто не вечно. Даже паралич. Тревога сменяется опрометчивостью. Обездвиженность – действием. И вовсе не факт, что действием разумным или полезным.

Я миновал три знака, предупреждавших о дорожном разбое. Транспортный обозреватель местной радиостанции перечислил шоссе, закрытые «в полицейских целях», так бесстрастно, словно речь шла о ремонтных работах.

Но я без происшествий добрался до парковки за «Иорданским табернаклем».

Нынешним пастором церкви был коротко стриженный молодой человек по имени Боб Кобел; я говорил с ним по телефону, и он согласился меня встретить. Когда я запирал машину, он подошел ко мне, проводил в ректорию, угостил кофе с пончиками и завел непростой разговор. Кобел походил на школьного спортсмена, который уже обзавелся брюшком, но еще не забыл, что такое командный дух.

– Я обдумал вашу просьбу, – сказал он. – Насколько понимаю, вы желаете связаться с Дианой Лоутон. Вы же знаете, что для нашей церкви это весьма щекотливый вопрос?

– Нет, вообще-то, не знаю.

– Благодарю за честность. В таком случае позвольте объяснить. Я стал пастором нашего прихода после так называемого кризиса юницы, а до этого много лет был простым прихожанином. Я знаком с интересующими вас людьми, с Дианой и Саймоном. Когда-то я называл их своими друзьями.

– Но больше не называете?

– Хотелось бы верить, что мы по-прежнему дружим, но об этом вам лучше спросить у них. Видите ли, доктор Дюпре, у «Иорданского табернакля» сравнительно немного прихожан, но история наша довольно-таки спорная. В первую очередь потому, что с самого начала церковь была гибридной: старомодные диспенсационалисты сошлись с разочарованными хиппи из «Нового Царствия». Нас роднила пылкая вера в неизбежность конца всех времен, и еще нас роднило желание создать христианское братство. Сами понимаете, это был непростой альянс. Не обошлось без разногласий. И ереси. Некоторые забрели в самые дремучие уголки христианства; начались богословские диспуты – честно говоря, малопонятные большинству прихожан. Что касается Саймона и Дианы… они встали на сторону упертых посттрибуляционистов, а те решили подмять под себя весь «Иорданский табернакль». Настало время непростых политических решений. Допускаю, что в миру такое назвали бы борьбой за власть.

– Которую они потеряли?

– О нет. Напротив, обрели. Даже вцепились в нее – по крайней мере, на какое-то время. Радикализировали «Иорданский табернакль» настолько, что почти всем нам стало здесь неуютно. С ними был Дэн Кондон. Именно он вовлек нас в ту сумасбродную сеть, все пытался приблизить второе пришествие с помощью рыжей коровы… До сих пор поражаюсь этому абсурду. Как будто Господь воинств небесных сперва дождется успеха в скотоводстве, а уж потом станет собирать верующих под свое крыло.

Тут пастор Кобел умолк и стал потягивать кофе. Я же сказал, что понятия не имею, во что веруют Саймон с Дианой.

– По телефону вы говорили, что Диана перестала поддерживать связь с семьей.

– Да, верно.

– Скорее всего, по собственному желанию. Раньше в телевизоре часто мелькал ее отец. Судя по виду, грозный человек. Такому запугать дочь – раз плюнуть.

– Я не планирую похищать Диану. Просто хочу убедиться, что у нее все хорошо.

Очередной глоток кофе. Очередной задумчивый взгляд.

– Хотел бы я вас успокоить. Скорее всего, у Дианы все отлично. Но после всех скандалов их группа перебралась в самую глушь. Кое-кто из них до сих пор не явился на беседу к федеральному следователю. Так что гостям они не рады.

– А как к ним пробраться? Это вообще возможно?

– Да, возможно. Если они вас знают. Но не уверен, что они примут вас за своего, доктор Дюпре. Могу объяснить, как доехать, но сомневаюсь, что вас впустят.

– Даже если вы поручитесь за меня?

Пастор Кобел озадаченно задумался, затем улыбнулся. Он повернулся к столу, взял клочок бумаги, записал адрес и пару строчек с указаниями.

– Хорошая мысль, доктор Дюпре. Скажете, что вы от пастора Боба. Но все равно не расслабляйтесь.

Ранчо Дэна Кондона, куда отправил меня пастор Боб Кобел, оказалось опрятным фермерским домиком в два этажа, стоявшим в неухоженной долине в долгих часах пути от города. Так себе ранчо. По крайней мере, на мой неискушенный взгляд. Рядом располагался здоровенный амбар, явно нуждавшийся в ремонте, а на поросших сорняком островках грамовой травы паслись несколько коров.

Едва я остановил машину, как с крыльца спрыгнул человек в комбинезоне: двести пятьдесят фунтов живого веса, борода лопатой, недовольная физиономия. Я опустил стекло.

– Частная собственность, шеф, – сказал человек.

– Я приехал повидать Саймона и Диану.

Человек молча смотрел на меня.

– Они знают меня, но не ждут.

– Они тебя звали? А то мы тут гостей не сильно жалуем.

– Пастор Боб Кобел сказал, что не прогоните.

– Сказал, значит? Вон оно как.

– И просил передать, что я совершенно безобиден.

– Пастор Боб, значит? Ну а документы у тебя есть?

Я достал удостоверение. Человек стиснул его в ладони и удалился в дом.

Я ждал. Опустил все стекла, и в салоне зашептал сухой ветер. Солнце клонилось к закату, опоры крыльца отбрасывали тени, словно гномоны на солнечных часах, и тени эти уже заметно удлинились, когда человек вернулся, отдал мне удостоверение и сказал:

– Саймон с Дианой примут тебя. Ты уж прости за прохладную встречу. Меня звать Сорли.

Я выбрался из машины и пожал ему руку. Хватка у него оказалась крепкая.

– Аарон Сорли. Почти для всех я брат Аарон.

Заскрипела сетчатая дверь. Брат Аарон впустил меня в дом и вошел следом. Внутри было по-летнему жарко, но живенько. Мимо – где-то на уровне моего колена – с хохотом промчался малыш в хлопчатобумажной футболке. Мы прошли мимо кухни, где две женщины готовили ужин – судя по всему, на приличное количество едоков, ибо на плите булькали галлоновые кастрюли, а на разделочной доске громоздился капустный холм.

– У Саймона с Дианой своя спальня: вверх по лестнице, последняя дверь направо. Можешь подняться.

Но в услугах гида я больше не нуждался, ибо на верхней ступеньке меня поджидал Саймон собственной персоной.

Ершиковый наследник выглядел слегка помятым жизнью. Неудивительно, ведь я не видел его уже двадцать лет – с той самой ночи, когда китайцы обстреляли полярные артефакты. Он смотрел на меня и думал, наверное, о том же самом. Улыбка его была по-прежнему примечательной, широкой и щедрой: великодушная улыбка, такой не преминул бы воспользоваться Голливуд, люби Саймон мамону больше, чем Иисуса. Руки он мне не подал, зато обнял и воскликнул:

– Милости просим, Тайлер! Тайлер Дюпре! Прости, если брат Аарон был с тобою резок. Посетители нечасто сюда забредают, но раз уж ты вошел в нашу дверь, то увидишь, что здесь не скупятся на хлеб и доброе слово. Мы бы и раньше тебя пригласили, вот только ни капли не верилось, что ты рискнешь отправиться в такое путешествие.

– Я здесь по счастливой случайности, – сказал я. – Приехал в Аризону, потому что…

– О да, я в курсе, кое-какие новости до нас все же доходят. Ты приехал сюда с морщинистым человеком. Ты его врач.

Он проводил меня по коридору к двери кремового цвета – их двери, двери Саймона и Дианы.

За дверью оказалась комната, уютная, но застрявшая в безвременье: в углу двуспальная кровать с комковатым матрасом, прикрытая стеганым ватным одеялом, на окне льняная занавеска в желтую полосочку, на дощатом полу тканая дорожка. У окна кресло. В кресле Диана.

– Рада тебя видеть, – сказала она. – Спасибо, что нашел время заехать. Надеюсь, мы не отвлекли тебя от работы.

– Мне самому захотелось отвлечься. Как у тебя дела?

Саймон подошел к окну, встал рядом с Дианой, положил руку ей на плечо и застыл.

– Дела у нас хорошо, – ответила Диана. – Не богатеем, но справляемся. В такие времена лучшего ожидать не приходится. Ты извини, Тайлер, что мы перестали выходить на связь. После неприятностей в «Иорданском табернакле» не так-то просто доверять миру за пределами церкви. Ты, наверное, об этом слышал?

– А неприятности грандиозные, – вставил Саймон. – Сотрудники Нацбезопасности конфисковали церковный компьютер. И копир. Забрали и не отдали. Само собой, мы не имеем никакого отношения ко всей этой чепухе с рыжей телицей. Мы лишь раздавали прихожанам какие-то брошюрки – ну, ты понимаешь, чтобы люди сами решили, надо им это или не надо. А потом федералы вызывают нас на допрос – нет, ты представляешь? Выходит, в Америке Престона Ломакса раздавать какие-то брошюрки – это страшное преступление.

– Надеюсь, никого не арестовали?

– Из ближнего круга никого, – ответил Саймон.

– Но все перенервничали, – добавила Диана.

– И стали задумываться о вещах, о которых прежде не задумывались, – подхватил я. – О письмах, телефонных звонках… Вам, наверное, приходится осторожничать.

– О да, – сказала Диана.

– Еще как приходится, – сказал Саймон.

На Диане была хлопчатобумажная дамская сорочка, прихваченная в поясе; на голове – белый в красную клетку платок, похожий на домашний хиджаб. Никакой косметики; впрочем, в косметике Диана не нуждалась. Наряжать Диану в убогое платье – все равно что прятать фонарь под соломенной шляпой. Напрасный труд.

Тут до меня дошло, насколько я изголодался по ней. Изголодался до неприличия. Рядом с ней мне сделалось так хорошо, что даже неловко рассказывать. Уже два десятка лет мы поддерживали поверхностные отношения. Двое людей, когда-то понимавших друг друга. Я не был готов к учащению пульса, к чувству невесомого ускорения, которое Диана рождала во мне, просто сидя в деревянном кресле и поглядывая на меня – на меня и сразу в сторону. Когда наши взгляды пересекались, на щеках ее проступал едва заметный румянец.

Все это было нереально и нечестно, нечестно – то ли по отношению к ней, то ли ко мне. И вообще, зря я сюда приехал.

– А у тебя как дела? – спросила она. – Как видно, до сих пор работаешь на Джейсона? Надеюсь, у него все хорошо.

– У него все отлично. Передавал тебе сердечный привет.

– Сомневаюсь, – улыбнулась она. – Это не в его стиле.

– Он изменился.

– Неужели?

– В последнее время о Джейсоне много говорят, – заметил Саймон, по-прежнему сжимая ее плечо: смуглая узловатая кисть на светлом хлопке. – О Джейсоне и о морщинистом человеке. О так называемом марсианине.

– Он не «так называемый», – возразил я. – Он родился и вырос на Марсе.

– Если ты говоришь, значит так и есть, – моргнул Саймон. – Но, повторю, всякое болтают. Всем известно: Антихрист уже среди нас, и, может статься, он уже прославился и не торопясь замышляет свою напрасную битву. Так что мы внимательно присматриваемся ко всем публичным фигурам. Не хочу сказать, что Вон Нго Вен и есть Антихрист, но, сделай я такое предположение, в одиночестве бы не остался. Ты с ним близок, Тайлер?

– Мы разговариваем время от времени. Но не думаю, что он Антихрист. Он не настолько амбициозен.

Хотя И Ди Лоутон поспорил бы с этим утверждением.

– Все-таки его персона вызывает у нас некоторые опасения, – сказал Саймон, – поэтому Диане сложно поддерживать связь с семьей.

– Потому что Вон Нго Вен может оказаться Антихристом?

– Потому что нам не хочется привлекать внимание влиятельных людей, когда конец света столь близок.

Я не знал, что на это ответить.

– Тайлер с дороги, – сказала Диана. – Наверное, он хочет пить.

– Не желаешь освежиться перед ужином? – Саймон снова сверкнул улыбкой. – У нас полно газировки. Любишь «Маунтин дью»? Принести?

– Да, было бы неплохо, – сказал я.

Он вышел из комнаты. Диана дождалась, пока он не затопает по лестнице, затем вздернула подбородок и посмотрела мне в глаза – ну, почти.

– Ты проделал долгий путь.

– Иного способа связаться не было.

– Не стоило себя утруждать. Я здорова и счастлива. Так и передай Джейсу. А заодно и Кэрол. И Эду, если ему не все равно. Не надо ко мне являться с внезапной проверкой.

– Никакая это не проверка.

– Просто заехал повидаться?

– Вообще-то, да. Что-то вроде того.

– Мы не угодили в секту. Меня никто ни к чему не принуждает.

– Я этого не говорил, Диана.

– Но ведь думал?

– Рад, что у тебя все в порядке.

– Прости. – Она отвернулась, и в глазах ее блеснули лучи заходящего солнца. – Просто я в легком недоумении. Не ожидала тебя увидеть. И я тоже рада, что у тебя все хорошо – там, на востоке. У тебя же все хорошо?

– Нет. – На меня нахлынуло безрассудство. – Я парализован. По крайней мере, так считает твой отец. Говорит, что у всего нашего поколения паралич, вызванный Спином. Что мы застряли в том моменте, когда исчезли звезды. Так и не сумели этого пережить, примириться с этим.

– Считаешь, Эд прав?

– Не исключено, что он куда правее, чем хотелось бы.

Я не собирался говорить эти слова, но с минуты на минуту вернется Саймон – банка «Маунтин дью» в руке, на лице несокрушимая улыбка, – и я упущу свой шанс. Быть может, свой последний шанс. И я сказал:

– Вот смотрю на тебя и вижу девочку на лужайке Казенного дома. Так что вполне возможно, Эд прав. У нас украли двадцать пять лет. Как не бывало.

Диана выслушала меня в полном молчании. Теплый ветерок шевельнул льняные занавески, и в комнате стало темнее. Наконец Диана сказала:

– Закрой дверь.

– Не будет ли это выглядеть странно?

– Закрой дверь, Тайлер, я не хочу, чтобы кто-то подслушал.

Я аккуратно прикрыл дверь; Диана встала, подошла ко мне, взяла меня за руки. Пальцы у нее были прохладные.

– Не время лгать друг другу. Близится конец света. Прости, что перестала звонить, но в этом доме живут четыре семьи, а телефон один на всех, и все знают, кто с кем говорит.

– И Саймон не разрешил бы.

– Напротив. Саймон смирился бы. Он мирится почти со всеми моими привычками и прихотями. Но я не хочу ему врать. Не хочу брать грех на душу. Хотя признаю, что скучаю по нашим разговорам, Тайлер. Наше общение было как спасательный круг. Когда у меня кончались деньги, когда разваливалась церковь, когда становилось одиноко без веских на то причин… Твой голос действовал на меня как переливание крови.

– Так зачем было обрывать общение?

– Потому что это измена. И тогда, и сейчас. – Она покачивала головой, словно в попытке донести до меня непростую, но важную мысль. – Паралич… Я понимаю, о чем ты. Я тоже об этом думаю. Иногда воображаю себе параллельный мир, где нет Спина, где наши жизни сложились иначе. Наши с тобой жизни, твоя и моя.

Она сделала прерывистый вдох и зарделась.

– И раз уж я не могу жить в том мире, думала я, то можно хотя бы навещать его раз в пару недель, звонить тебе, воскрешать старую дружбу, говорить о чем-то, кроме конца света.

– И ты считаешь это изменой?

– Это и есть измена. Я посвятила себя Саймону. Саймон – мой муж перед законом и перед Господом. И даже если это не самый мудрый выбор, все равно он мой, и только мой, и да, я далеко не идеальная христианка, но все же понимаю, что такое долг, что такое неколебимость, что такое посвятить себя человеку, даже если…

– Даже если что, Диана?

– Даже если больно. Не стоит так старательно жить той жизнью, которой у нас с тобой не было и нет.

– Поверь, я вовсе не хотел расстроить тебя своим приездом.

– Понимаю. Но я все же расстроилась.

– В таком случае я дольше не задержусь.

– Ты останешься на ужин. Просто из вежливости. – Она вытянула руки по швам и уставилась в пол. – Позволь кое-что сказать, пока мы еще наедине. На всякий случай. Я не разделяю всех убеждений Саймона. Положа руку на сердце, я не могу сказать, что верю в вознесение верующих после конца света. Господи, прости, но я не могу себе этого представить. Но я тем не менее верю, что миру наступит конец. Уже наступает. Всю нашу жизнь наступает. И…

– Диана…

– Нет, дай договорить. Дай исповедаться. Да, я верю, что миру наступит конец. Верю в то, что Джейсон рассказал мне много-много лет назад – как однажды утром встанет солнце, набухшее адское солнце, и через несколько дней или даже часов наше время на планете подойдет к концу. И я не хочу встретить это утро в одиночестве…

– Никто не хочет.

Разве что Молли Сиграм. Молли с пластинкой Криса Ри «На пляже» и бутылочкой таблеток для нормальной чистенькой смерти. Молли и ей подобные.

– И я не буду одинока. Я буду с Саймоном. Но признаюсь тебе, Тайлер, представляя это утро, я не вижу рядом Саймона.

Дверь распахнулась. Саймон. С пустыми руками.

– Оказывается, ужин уже на столе, – объявил он. – И пузатый кувшин чая со льдом, дабы всякий путник утолил жажду. Спускайся и присоединись к нам. Еды хватит на всех.

– Спасибо, – сказал я, – с удовольствием.

В домике жили восемь взрослых: семейство Сорли, Дэн Кондон с женой, Макайзаки и Саймон с Дианой. У Сорли было трое детей, у Макайзаков пятеро, так что всего за громадным трехногим столом в примыкающей к кухне столовой нас собралось семнадцать человек. Результатом сего собрания был приятный гомон, не стихавший, пока «дядя Дэн» не объявил, что сейчас прочтет молитву; в тот же момент все опустили головы и сложили руки на груди.

Дэн Кондон был альфа-самцом этой стаи: высокий, чернобородый, по-линкольновски некрасивый и замогильно-мрачный. Благословляя пищу, он напомнил, что накормить путника – благое дело, даже если тот явился без приглашения, аминь.

Скользя по извилистому руслу застольной беседы, я пришел к логическому умозаключению, что брат Аарон Сорли был здесь заместителем командира и, наверное, силовиком, когда дело доходило до полемики. И Тедди Макайзак, и Саймон считались с мнением Сорли, но поглядывали на Кондона, дожидаясь, пока тот вынесет финальный вердикт. Суп не пересолен? «В самый раз», – говорил Кондон. А погода в последнее время не слишком ли теплая? «Для наших мест вполне обычная, ничего удивительного», – заявлял Кондон.

Женщины говорили редко и по большей части не поднимали глаз от своих тарелок. Жена у Кондона была низенькая, толстая, с измученным лицом. У Сорли жена была огромная, ростом почти с мужа; когда кто-то отпускал комплименты в адрес варева, она широко улыбалась. Жена угрюмого сорокалетнего Макайзака выглядела лет на восемнадцать, а то и меньше. Напрямую женщины ко мне не обращались, да нас и не познакомили, так что их имена остались для меня загадкой. Диана выглядела бриллиантом среди цирконов, и это бросалось в глаза, и посему она вела себя крайне осмотрительно.

Все четыре семьи были беженцами из «Иорданского табернакля» – не самые радикальные прихожане, объяснил дядя Дэн, не те диспенсационалисты с безумными глазами, которые в прошлом году удрали в Саскачеван, но и не охладевшие к вере, подобно пастору Кобелу и его шайке примиренцев. Семьи перебрались на ранчо (принадлежавшее Кондону) подальше от городских соблазнов, чтобы дожидаться последнего звонка в монашеском уединении. Пока что, сказал дядя Дэн, все идет по плану.

Еще за столом говорили о грузовичке с подыхающим аккумулятором, о неизбежном ремонте крыши, о септике и назревающих в нем неприятностях. Когда ужин подошел к концу, я вздохнул с облегчением – как и местные детишки. И тут Кондон устремил свирепый взгляд на одну из девчонок Сорли, ибо та слишком уж явно обрадовалась.

Когда убрали посуду (на ранчо Кондона такими делами занимались женщины), Саймон объявил, что мне пора.

– Нормально доберетесь, доктор Дюпре? – спросил Кондон. – А то у нас грабят водителей чуть ли не каждую ночь.

– Ничего, закрою окна и зажму педаль газа.

– Мудрое решение.

– Если ты не против, Тайлер, – сказал Саймон, – я прокачусь с тобой до ограды. Ночи сейчас теплые, обратно прогуляюсь с удовольствием. Хоть бы и с фонариком.

Я был не против.

Все выстроились в ряд для сердечного прощания. Дети стеснительно ежились, покуда я не пожал им руки, после чего их отпустили поиграть. Когда пришла очередь Дианы, та кивнула мне и опустила глаза, а когда я предложил руку, Диана взяла ее, но на меня не взглянула.

Саймон ехал со мной уже с четверть мили – в горку, прочь от ранчо, – и ерзал на сиденье так, словно желал что-то сказать, но изо всех сил сдерживался. Я решил его не поторапливать. Ароматный вечерний воздух был относительно прохладным. По просьбе Саймона я остановился на вершине холма, у сломанной ограды и живой изгороди из фукьерии.

– Спасибо, что прокатил.

Он вышел из машины и застыл у открытой дверцы.

– Хочешь что-то сказать? – уточнил я.

Он покашлял.

– Знаешь, – наконец заговорил он, и голос его был едва ли громче ветра, – я люблю Диану не меньше, чем Господа. Признаю, звучит как богохульство, но я люблю ее именно так. Я верю, что Господь послал ее на землю, чтобы она стала мне женой; в этом ее единственное предназначение. В последнее время я думаю, что обе мои любви – это две стороны одной медали. Любовь к Диане – мой способ любить Господа. Как думаешь, Тайлер Дюпре, такое возможно?

Ответа он дожидаться не стал, вместо этого захлопнул дверцу и включил фонарик. В зеркале я видел, как он легко шагает вниз по склону навстречу тьме и стрекоту сверчков.

Той ночью я не наткнулся ни на бандитов, ни на дорожных разбойников.

В отсутствие луны и звезд ночи сделались кромешно-темными, а с каждым годом Спина становились все опаснее. Преступники в совершенстве овладели искусством устраивать западни в сельской местности. Ночью мои шансы быть ограбленным или убитым на шоссе сильно возрастали.

По пути в Финикс движение было скудное: изредка попадались межштатные дальнобойщики на неплохо защищенных восемнадцатиколесных фурах, но по большей части трасса была пуста. Фары моего автомобиля расклинивали ночную темноту, а сам я вслушивался в гул покрышек и порывы ветра. Если есть на свете более тоскливые звуки, мне о таких неведомо. Наверное, именно по этой причине в машины принято ставить радиоприемники.

Но на дороге не оказалось ни грабителей, ни убийц.

Той ночью.

Я остановился в мотеле на окраине Флагстаффа, а следующим утром перехватил Вона Нго Вена и его охрану в аэропорту, в комнате отдыха для особо важных персон.

Во время перелета до Орландо на Вона нашло настроение поговорить. Некоторое время он изучал геологию юго-западных пустынь и теперь страшно радовался булыжнику, купленному в сувенирной лавке неподалеку от Финикса (всей кавалькаде пришлось стоять и ждать, пока он копался в корзинке с окаменелостями). Вон показал мне свою добычу: кусок глинистого сланца с Тропы светлого ангела с меловато-бледным спиралевидным углублением длиною в дюйм. Отпечаток трилобита, сказал он, существа, умершего где-то десять миллионов лет назад; отпечаток, найденный в каменистых песчаных породах под нами. Породах, что когда-то были дном древнего океана.

Раньше Вон не видел окаменелостей: на Марсе их нет. Нигде в Солнечной системе не найти окаменелостей, кроме как здесь, на древней Земле.

По прибытии в Орландо нас усадили на заднее сиденье очередной машины в составе очередного конвоя, который должен был доставить нас в зону «Перигелия».

Из-за зачистки периметра мы задержались на час или около того, поэтому выехали уже в сумерках. Когда оказались на шоссе, Вон извинился за зевоту:

– Не привык я к таким физическим нагрузкам.

– Я видел вас на беговой дорожке в «Перигелии». У вас неплохо получается.

– Беговая дорожка – это далеко не каньон.

– Не стану спорить.

– Я уморился, но не убиваюсь по этому поводу. Экспедиция прошла замечательно. Надеюсь, вы провели время с не меньшим удовольствием.

Я рассказал, что нашел Диану и что она здорова.

– Это хорошо. Жаль, что я не смог с ней познакомиться. Если Диана хоть чем-то похожа на брата, то она, вне всякого сомнения, выдающийся человек.

– Так и есть.

– Но встреча не оправдала ваших надежд?

– Быть может, я питал ложные надежды.

Быть может, я давно питаю ложные надежды.

– Что ж, – Вон зевнул, прикрыв глаза, – извечный вопрос: как смотреть на солнце и не ослепнуть.

Я хотел спросить, что он имеет в виду, но голова его уже покачивалась на подголовнике, и я решил, что любезнее будет его не тревожить. Пускай поспит.

В конвое шло пять машин плюс бронетранспортер с небольшим пехотным отрядом (на случай неприятностей).

Приземистый коробообразный БТР напоминал фургончики региональных банков, в которых перевозят наличность, и его нетрудно было спутать с таким броневичком.

Случилось так, что конвой банка «Бринкс» опережал нас на десять минут, пока не свернул на шоссе, ведущее к Палм-Бей. Наводчики банды – их расставили на всех основных перекрестках, и у каждого был мобильный телефон – спутали нас с инкассаторами и обозначили целью для поджидавшей впереди ударной группы.

Боевики оказались опытными преступниками: заранее установили мины нажимного действия на участке дороги, проложенном через болотистый заказник, а также вооружились штурмовыми винтовками и парой реактивных гранатометов. У конвоя «Бринка» не было против них ни единого шанса: через пять минут после атаки ударная группа ушла бы в болота делить добычу. Но наводчики допустили критическую ошибку. Банковский броневичок – это одно, а пять неплохо защищенных автомобилей службы безопасности, да еще и БТР, полный профессиональных военных, прошедших отменную подготовку, – совершенно другое.

Я глазел в тонированное стекло на проносившиеся мимо болотные кипарисы и лужи стоячей зеленой воды, и тут на шоссе погасли фонари.

Кто-то из грабителей перерезал подземный силовой кабель. Темнота вдруг стала кромешной, словно за окном выросла стена. Теперь я не видел ничего, кроме отражения собственной оторопелой физиономии. Я окликнул Вона, но тот все еще спал, и морщинистое лицо его оставалось бесстрастным, словно отпечаток пальца.

Тут первый автомобиль нарвался на мину.

Взрывная волна жахнула по нашей бронированной машине стальным кулаком. Участники конвоя держали благоразумную дистанцию, но мы оказались довольно близко к взрыву и видели, как головной автомобиль подскочил на фонтане желтого огня и, объятый пламенем, рухнул на дорожное покрытие. Оси его прогнулись, не выдержав удара.

Наш водитель выкрутил баранку и сбросил скорость – хотя, наверное, был обучен не делать этого. Оказалось, что дорога впереди перекрыта. В хвосте конвоя прогремел еще один взрыв, сработала еще одна мина, заболоченную местность осыпало осколками асфальта, а нашу машину снова безжалостно тряхнуло.

Вон уже проснулся. Он был в панике и ничего не соображал. Глаза у него стали огромными и яркими, словно две луны.

В непосредственной близости от нас затараторил пулемет. Я пригнулся, притянул Вона к себе, оба мы сложились вдвое, перетянутые ремнями безопасности, и принялись лихорадочно возиться с застежками. Водитель остановил машину, выхватил из-под приборной панели пистолет и распахнул дверцу.

В этот же миг из следовавшего за нами бронетранспортера высыпали человек двенадцать парней; все начали палить во тьму, пытаясь закрыть периметр. Охранники в штатском выскочили из других машин и бросились к нашей, стремясь прикрыть Вона, но стрельба вынудила их залечь на асфальт.

Мгновенная реакция, должно быть, вывела дорожных разбойников из себя, и они открыли огонь из оружия потяжелее. Один выстрелил из какой-то штуковины (позже мне объяснили, что это был ручной гранатомет), и я вдруг оглох и понимал лишь, что машина вращается вокруг некой замысловатой оси. Дымный воздух прошило битым стеклом.

С удивлением я обнаружил, что наполовину вывалился из задней дверцы, лицо мое прижато к шершавому дорожному покрытию, во рту привкус крови, а рядом, в нескольких футах от меня, на боку лежит Вон и один его детский походный ботинок из пары, купленной специально для прогулки по каньону, объят огнем.

Я позвал его – он едва заметно пошевелился. Пули стучали по разбитой машине, оставляя кратеры в стальном кузове. Левая нога у меня онемела. Я подполз ближе к Вону, схватил обрывок салонной обивки и потушил горящий ботинок. Вон застонал и поднял голову.

Наши ребята отстреливались, прошивая трассерами заболоченную местность по обе стороны дороги.

Вон выгнул спину и встал на колени. Похоже, он не понимал, где находится. Из носа его текла кровь, лоб представлял собой сплошную ссадину.

– Не вставайте, – прохрипел я.

Но он все нащупывал почву под ногами. Зловонный горелый ботинок разваливался на части.

– Ради бога, – я протянул к нему руку, но он отполз в сторону, – ради бога, только не вставайте!

И все-таки он сумел подняться и встал во весь рост – дрожащая фигура на фоне пылающего автомобильного остова. Он опустил взгляд и, похоже, признал меня.

– Тайлер, что происходит? – спросил он.

В этот миг его нашли пули.

У Вона Нго Вена было много ненавистников. Одни, как И Ди, с подозрением относились к его мотивам; другие презирали его по более сложным и менее оправданным причинам – потому что считали врагом Господа; потому что кожа его оказалась черной; потому что факт его существования подтверждал теорию эволюции; потому что он был физическим доказательством Спина и воплощением неприятной истины о возрасте внешней Вселенной.

Многие нашептывали друг другу, что неплохо было бы его убить. В документах Министерства нацбезопасности сохранились десятки перехваченных угроз.

Но Вон погиб не в результате заговора. Его погубило порожденное Спином безрассудство вкупе с ошибкой бандитских наводчиков и человеческой алчностью.

На удивление земная смерть.

После вскрытия и извлечения всевозможных образцов тело кремировали. Вону устроили похороны государственного масштаба. Поминальную службу провели в Вашингтонском кафедральном соборе. На ней засветились сановники со всей планеты. Президент Ломакс выступил с продолжительным панегириком.

Поговаривали о том, чтобы отправить его прах на орбиту, но из этого ничего не вышло. Джейсон сказал, что урна хранится в подвале Смитсоновского института, дожидаясь дальнейших распоряжений.

Наверное, она и ныне там.

Итак, несколько дней я провалялся в больнице близ Майами: пришел в себя после незначительных травм, дал показания федеральным следователям и осознал, что Вона больше нет. Именно тогда я решил уволиться из «Перигелия» и открыть частную практику.

Но озвучить свое решение я собирался лишь после запуска репликаторов. Не хотелось волновать Джейсона в столь критический момент.

По сравнению с трудоемким процессом терраформирования запуск репликаторов выглядел весьма бледно. Результаты его (если они вообще появятся) будут более значительны и в то же время менее заметны, но сам первоначальный этап – всего несколько ракет, и никакой необходимости в точном тайминге – разочаровал всех, кто надеялся узреть очередную драму.

Президент Ломакс решил, что мероприятие будет закрытым: отказался выпускать технические детали проекта за пределы узкоспециальных кругов НАСА и «Перигелия» (чем довел до бешенства представителей Европейского союза, китайцев, индийцев и русских), а также вымарал все соответствующие пассажи из опубликованной версии марсианских архивов. «Искусственные микробы» (говоря по-ломаксовски) являлись «технологией высокого риска, потенциальным оружием». (Да, это так, даже сам Вон это признавал.) Поэтому США вынуждены были взять информацию «под опеку», чтобы не допустить «распространения нанотехнологий, а также нового смертоносного витка гонки вооружений».

Европейский союз забил тревогу, ООН начала собирать следственную группу, но в мире, где на четырех континентах полыхали локальные войны, у аргументов Ломакса имелся значительный вес. (Хотя Вон мог бы возразить, что марсиане успешно прожили сотни лет, имея в своем распоряжении эту технологию, а марсиане – такие же люди, как их земные предки, не больше и не меньше.)

По всем этим причинам предосенний запуск привлек на мыс Канаверал минимальное число зрителей, а СМИ освещали его вскользь и бессистемно. В конце концов, Вон Нго Вен был мертв, и новостные агентства уже замучились рассказывать о его гибели. Четыре тяжелые «Дельты» на океанских пусковых платформах выглядели подстрочным примечанием к протоколу поминальной службы – не более того. В глазах общественности это был не запуск, а перезапуск, повторная посевная кампания с поправкой на эпоху более скромных надежд.

Это была интермедия, но интермедия – неотъемлемая часть большого шоу, и посему на место прилетел сам Ломакс. И Ди Лоутона вежливо пригласили на церемонию запуска – он охотно принял приглашение и обещал вести себя прилично. Утром назначенного дня мы с Джейсоном прибыли на ВИП-места под открытым небом на восточном побережье мыса Канаверал.

Мы сидели лицом к океану. Старые пусковые платформы, все еще функциональные, но слегка зарумянившиеся от ржавчины в результате контакта с соленой водой, рассчитаны были выдерживать вес крупнейших ракет-носителей эры посевных запусков. На их фоне новенькие «Дельты» казались карликами. Хотя с такого расстояния подробностей было не разглядеть – лишь четыре белые колонны в туманных пределах летнего океана, ажурный орнамент неиспользуемых пусковых платформ, соединительные мостки, посыльные и вспомогательные суда, стоявшие на якоре в безопасном отдалении. Стояло ясное и жаркое летнее утро. Ветер порывистый – не настолько, чтобы отменять запуск, но у него более чем хватало сил шумно трепать государственный флаг и ерошить тщательно уложенную прическу президента Ломакса, в то время как тот взбирался на подиум, чтобы обратиться к сборищу сановников и представителей прессы.

Он произнес речь (слава богу, краткую), ссылаясь на наследие Вона Нго Вена и его веру, что сеть репликаторов, которых вот-вот выселят на окраины Солнечной системы, вскорости просветит нас относительно природы и смысла Спина. Ломакс сыпал громкими словами о том, как человечество оставит свою метку в космосе. («Строго говоря, – шепнул Джейсон, – не в космосе, а в галактике. И что еще за метка? Собачья метка на пожарном гидранте? Надо бы ему нанять редактора для своих речей».) Наконец Ломакс процитировал русского поэта девятнадцатого века. Его звали Федор Тютчев, и он не видал Спина, чего нельзя было сказать по его стихотворению:

Затем Ломакс сошел с помоста, и после прозаичного обратного отсчета первая ракета извергла столп огня и устремилась верхом на нем в занебесные дали, чтобы разгадать тайны космоса. Чуждого и ночного. Чтобы узнать «наследье родовое».

Все смотрели вверх. Джейсон же закрыл глаза и сложил руки на коленях.

Мы переместились в приемную вместе с остальными гостями, чтобы дать интервью представителям прессы. (Джейсону выделили двадцать минут на кабельном новостном канале. Мне выделили десять. Я был «врач, пытавшийся спасти жизнь марсианского посла», хотя всего лишь потушил горящий ботинок, а когда Вон упал, оттащил его тело с линии огня. После базовой сердечно-легочной реанимации мне стало в полнейшей мере ясно, что Вону уже не помочь и что правильнее всего будет залечь на асфальт и не поднимать головы, пока не прибудет подмога. Именно это я и рассказывал репортерам, пока до них не дошло, что пора бы завязать с такими вопросами.)

Президент Ломакс шагал по залу, пожимая руки, а когда его снова увлекла за собой охрана, И Ди подкараулил нас с Джейсоном у буфетной стойки.

– Ну вот, ты получил, чего хотел. – Он обращался к Джейсону, но глядел на меня. – Теперь сделанного не воротишь.

– В таком случае и говорить не о чем, – заметил Джейсон.

Мы с Воном пришли к выводу, что Джейса следует держать под наблюдением – как минимум несколько месяцев после процедуры. Ему втайне сделали всевозможные неврологические анализы, включая серию МРТ. Ни одна из проверок не выявила никаких дефектов; все физиологические перемены были связаны только с выздоровлением от АРС. Другими словами, организм Джейса начал жизнь с чистого листа – с такого чистого, что я бы и сам не поверил.

Тем не менее Джейсон слегка изменился. Я спросил у Вона, для всех ли Четвертых характерна психологическая перестройка. В каком-то смысле, ответил тот. После процедуры ожидалось, что марсианские Четвертые будут вести себя иначе, но у слова «ожидалось» было двойное значение: да, говорил Вон, ожидалось (то есть считалось весьма вероятным), что Четвертый изменится, но перемена также ожидалась и от него (то есть требовалась) в глазах общественности и официальных лиц.

Так в чем же переменился Джейсон? Во-первых, он стал иначе двигаться. Он всегда очень ловко скрывал признаки АРС, но теперь в его жестах и походке заметно проявилась новая свобода: вылитый Железный Дровосек после масленки. Временами у него случались перепады настроения, но не такие резкие, как раньше: да, ему бывало грустно, но не до ужаса, и еще он стал меньше ругаться – то есть перестал проваливаться в те эмоциональные воронки, где не остается никаких эпитетов, кроме «долбаный». К тому же он стал чаще шутить.

Неплохо, скажете вы. Да, неплохо, но это лишь вершина айсберга. Другие перемены беспокоили меня гораздо сильнее. Джейсон отстранился от повседневного руководства «Перигелием» – настолько, что сотрудники отчитывались перед ним раз в неделю, а во всех остальных случаях просто игнорировали. Он начал читать черновые переводы марсианских трудов по астрофизике, тем самым балансируя на грани официальных запретов (если не нарушая их подчистую). Единственным событием, пробившим броню новообретенного спокойствия, стала смерть Вона; она выбила Джейсона из колеи и причинила ему боль, природу которой я не вполне понимал.

– До тебя хоть дошло, – сказал И Ди, – что мы только что видели конец «Перигелия»?

На самом деле он был совершенно прав. Если не считать интерпретации той обратной связи, что пришлют нам репликаторы, гражданское космическое агентство «Перигелий» прекратило свое существование. Началось полномасштабное сокращение штата. Половину обслуживающего персонала уже уволили; технические специалисты тоже понемногу разбегались, привлеченные университетскими должностями или щедрыми посулами сторонних подрядчиков.

– Значит, так тому и быть. – Джейсон демонстрировал то ли невозмутимость Четвертого, то ли враждебность к отцу, которую так долго подавлял. – Мы свое дело сделали.

– И ты на голубом глазу выносишь такой вердикт? Мне в лицо?

– Полагаю, именно так.

– И тебя не колышет, что ты только что развалил дело всей моей жизни?

– Какая разница? – задумчиво откликнулся Джейсон, словно отцовский вопрос не был риторическим. – В общем и целом, думаю, нет, не колышет.

– Господи Иисусе, что с тобою стало? Совершая ошибку вселенского масштаба…

– Не назвал бы это ошибкой.

– …ты обязан взять на себя ответственность!

– По-моему, я так и сделал.

– Если ничего не получится, винить будут именно тебя.

– Понимаю.

– И распнут именно тебя.

– Если до того дойдет.

– И я не смогу тебя защитить, – сказал И Ди.

– И никогда не мог, – сказал Джейсон.

Я отправился с ним назад в «Перигелий». В те дни у Джейсона была немецкая машина на водородных топливных элементах: нишевый автомобиль, ибо почти все мы ездили на бензиновых пыхтелках, чьи разработчики не верили в будущее, достойное нашей о нем заботы. По скоростным полосам мимо проносились чадящие машины жителей пригородов, стремившихся попасть домой засветло.

Я сказал Джейсу, что намерен уйти из «Перигелия» и построить собственную практику.

Какое-то время он молча смотрел на дорогу, а горячий воздух дрожал над асфальтом так, словно сам земной шар оплавился от жары. Затем сказал:

– Это необязательно, Тайлер. «Перигелий» пробарахтается еще несколько лет, и у меня хватит авторитета, чтобы оставить тебя в штате. Могу нанять в частном порядке, если возникнет нужда.

– В том-то и дело, Джейс. Нет такой нужды. В «Перигелии» мне всегда не хватало нагрузки.

– То есть заскучал?

– Для разнообразия будет приятно принести кому-нибудь пользу.

– Считаешь себя бесполезным? Если бы не ты, я сидел бы в инвалидном кресле.

– Это не моя заслуга, это заслуга Вона. Я всего лишь надавил на поршень шприца.

– Ну уж нет. Ты провел меня через все испытание. Я это ценю. К тому же… мне нужен человек, с которым можно поговорить. И который не попытается ни продать меня, ни купить.

– Напомни, когда в последний раз мы с тобой нормально разговаривали?

– Да, я пережил кризис со здоровьем, но это не значит, что других кризисов не будет.

– Джейс, ты теперь Четвертый. В ближайшие полвека врач тебе не понадобится.

– И на всей планете знают об этом только ты да Кэрол. Вот еще одна причина, по которой я не хочу тебя отпускать. – Он помолчал. – Почему бы тебе самому не решиться на эту процедуру? Добавишь себе пятьдесят лет. Как минимум.

Наверное, я мог бы и решиться. Но за эти пятьдесят лет мы унесемся в глубины гелиосферы растущего Солнца. Бессмысленный жест.

– Лучше начну приносить пользу прямо сейчас.

– То есть решение окончательное? Ты уезжаешь?

Останься, сказал бы И Ди. И добавил бы: «Заботиться о нем – твоя работа».

И Ди много чего сказал бы.

– Да, окончательное.

Джейсон вцепился в рулевое колесо и уставился на дорогу так, словно увидел за лобовым стеклом что-то невыразимо печальное.

– Что ж, – произнес он, – в таком случае могу лишь пожелать тебе удачи.

В последний день моей службы в «Перигелии» коллеги призвали меня в одну из ныне опустевших столовых на прощальную вечеринку, где оставшиеся еще сотрудники осыпали меня традиционными подношениями: миниатюрным кактусом в терракотовом горшочке, кофейной кружкой с моим именем, оловянной заколкой для галстука в форме кадуцея.

Тем вечером у моей двери объявился Джейс. С более сомнительным даром.

В руках у него была картонная коробка, перевязанная бечевкой. Открыв ее, я увидел примерно фунт распечатанных документов с мелким текстом и шесть лазерных дисков без какой-либо маркировки.

– Джейс?

– Медицинская информация, – сказал он. – Считай, что это учебник.

– Что за информация?

– Из архивов, – улыбнулся он.

– Марсианских?

Он кивнул.

– Но это засекреченные данные!

– Строго говоря, да. Но Ломакс засекретил бы и телефон службы спасения, будь он уверен, что это сойдет ему с рук. Не исключено, что здесь есть информация, способная выкинуть «Илай Лилли» и «Файзер» из фармацевтического бизнеса. Но я не вижу в этом реальной угрозы. А ты?

– Нет, но…

– И еще я не думаю, что Вон собирался держать все это в секрете, поэтому втихую раздал архив людям, которым доверял. Вообще, тебе не обязательно что-то с ними делать, Тайлер. Читай их, не читай, спрячь в долгий ящик – как пожелаешь.

– Круто. Спасибо, Джейс. За такой подарок могут и арестовать.

– Я знаю, что ты примешь верное решение. – Он улыбнулся шире прежнего.

– Знать бы еще, какое решение правильное.

– Разберешься. Я верю в тебя, Тайлер. После процедуры…

– Что?

– По-моему, я чуть яснее смотрю на вещи.

Уточнений я не дождался, поэтому в итоге сунул коробку в чемодан. Сохранил ее в качестве сувенира. Едва не написал на ней «Памятные вещи», но сдержался.

Терраформирование мертвой планеты – процесс неспешный, но только не по сравнению с технологией репликаторов: те работали еще медленнее. Лишь через два года мы получили некое подобие вразумительного отклика от наших наноботов, рассыпанных среди планетезималей на задворках Солнечной системы.

Репликаторы, однако, времени даром не теряли. Едва тронутые гравитацией Солнца, они спокойно занимались своим делом: воспроизводились дюйм за дюймом, столетие за столетием, строго по инструкции, прописанной в их сверхпроводящем эквиваленте ДНК. По прошествии некоторого времени, поглотив достаточное количество льда и углеродистых микроэлементов, они непременно позвонят домой; но первые спутники наблюдения, отправленные на орбиту – за пределы мембраны Спина, – вернулись на Землю, не записав никакого сигнала.

За эти два года я нашел себе напарника (Герберта Хаккима, учтивого врача-бенгальца, окончившего интернатуру в тот год, когда Вон поехал смотреть Большой каньон); мы обосновались в Сан-Диего, где переняли практику у терапевта, решившего уйти на покой. С пациентами Хакким был честен и дружелюбен, но предпочитал держаться особняком. Мы редко общались вне приемных часов. По-моему, личный вопрос он задал мне только однажды – да и то лишь поинтересовался, почему я ношу с собой два мобильных телефона.

(Один я носил как обычно; второй – потому что дал его номер Диане. Второй телефон никогда не звонил, да и я не пробовал с ней связаться. Но если заблокировать этот номер, Диана не сможет дозвониться до меня, а меня это… скажем так, не устраивало.)

Работа мне нравилась, пациентура в общем и целом – тоже, хоть я и не ожидал, что придется иметь дело с таким количеством огнестрельных ранений. С другой стороны, Спин набирал обороты; кривая бытовых убийств и самоубийств устремилась к вертикали. В те годы казалось, что все, кому не исполнилось тридцати лет, облачены в ту или иную форму: вооруженных сил, Нацгвардии, Нацбезопасности, частных охранных агентств; немногочисленные дети – запуганные мальчики и девочки, которые появились на свет вопреки демографическому кризису, – носили форму скаутов и гайдов. В те годы Голливуд начал штамповать ультракровавые фильмы – наряду с ультраханжескими; и в тех и в других, однако, Спин упоминался лишь вскользь. Федеральная комиссия по связи и культурный совет Ломакса исключили ее (вместе с сексом и описывающими его словами) из «развлекательного дискурса».

В те же годы администрация приняла уйму новых законов, направленных на выхолащивание марсианских архивов. По мнению президента и его союзников-конгрессменов, в материалах Вона содержались потенциально опасные данные, которые необходимо было отредактировать и засекретить. Открыть их для публичного доступа – все равно что «выложить в интернет чертежи портативной ядерной бомбы». Помимо прочего, вето наложили и на антропологические материалы: в опубликованной версии Четвертые обозначались как «почтенные старцы». И никаких упоминаний о продлении жизни посредством медицинского вмешательства.

Но кому хотелось продлевать жизнь? Кому это было надо? Ведь конец света приближался с каждым днем.

Свидетельством тому (если кто-то нуждался в свидетельстве) стали проблески.

Проблески начались через полгода после того, как на Землю стали поступать первые положительные результаты репликационного проекта.

Почти все новости о репликаторах я узнавал от Джейса – за пару дней до того, как они попадали в СМИ. По сути дела, ничего особенного. Разведывательный спутник НАСА/«Перигелия» запеленговал слабый сигнал, исходивший от знакомого астрономам небесного тела в облаке Оорта, расположенного далеко за орбитой Плутона: периодический высокочастотный писк без какой-либо кодировки, сообщающий, что репликаторы в скором времени завершат работу по созданию своей колонии – можно сказать, достигнут зрелости. Звучит тривиально, пока не задумаешься о значении этих слов: дремлющие клетки новейшего биологического конструкта, созданного рукой человека, сумели обосноваться на пыльной льдине в глубоком космосе, после чего инициировали мучительно медленный процесс метаболизма, поглощая скудное тепло далекого Солнца, используя его для вычленения единичных молекул воды и углерода и получая тем самым сырье для удвоения своей популяции.

За множество лет их колония разрослась, наверное, до размеров шарикоподшипника. Астронавт, проделавший невыразимо долгий путь и точно знающий, куда смотреть, увидел бы черную ямку на скалисто-ледяном реголите их «домашнего» планетезималя. Однако колония действовала результативнее своего одноклеточного прародителя, быстрее разрасталась, генерировала больше тепла. Разность температур между телом колонии и окружающей средой составляла лишь долю градуса по термодинамической шкале Кельвина (за исключением репродуктивных вспышек, выбрасывающих в окружающее пространство латентную энергию), но оставалась неизменной.

Шли тысячи лет (или месяцы земного времени). Подпрограмма генетической основы репликаторов, активированная локальным градиентом тепла, вносила в структуру растущей колонии свои коррективы. Начиналась дифференциация. Подобно человеческому эмбриону, колония не только увеличивала число клеток, но и наделяла их специализацией: производила на свет эквиваленты сердца и легких, рук и ног. Усикообразные придатки впивались в рыхлые участки планетезималя и добывали из него молекулы, содержащие углерод.

Со временем выбросы испарений (микроскопические, но тщательно рассчитанные) начинали замедлять вращение «домашнего» небесного тела (терпеливо и упорно, столетие за столетием); наконец, колония навсегда оборачивалась к Солнцу, после чего дифференциация продолжалась уже всерьез. Колония формировала углерод-углеродные и кремний-углеродные связи, выращивала нитевидные кристаллические сочленения, самообеспечивала движение вверх, от простого к сложному; на основе этих связей у репликаторов развивались светочувствительные точки-глаза и способность генерировать и обрабатывать микровзрывы высокочастотного шума.

В последующие века колония развивала и оттачивала эти способности, после чего начинала заявлять о себе периодическим чириканьем – простейшим звуком, похожим на писк вылупившегося птенца воробья. Именно его и засек наш спутник.

СМИ пару дней муссировали эту тему в новостях (вперемежку со старыми записями Вона Нго Вена, его похорон, ракетных запусков), после чего благополучно о ней забыли. В конце концов, это был первый этап деятельности репликаторов, только и всего. Скучно.

Но стоило подумать об этом дольше тридцати секунд, и до тебя доходило, что эта технология превратилась в самостоятельную жизнь. Джинна выпустили из бутылки.

Несколькими месяцами позже случились проблески.

Первый признак изменений в структуре мембраны Спина. Или нарушения ее целостности. Первый, если не считать последствий китайской ракетной атаки на полярные артефакты в начале Спина. И небоизвержение той ночи, и нынешние проблески наблюдались во всех уголках планеты; это было ключевое сходство, но в остальном события оказались весьма непохожи друг на друга.

После ракетной атаки Спин запнулся, явил нам стробоскопические образы эволюционирующего неба, множественные луны и хороводы звезд, но тут же взял прежний разгон.

Проблески – совсем другое дело.

Я наблюдал их с балкона своей пригородной квартиры в теплую сентябрьскую ночь. Тем вечером некоторым моим соседям тоже не сиделось в четырех стенах, но когда начались проблески, на балконы высыпали решительно все. Прилипли к перилам и защебетали, будто скворцы.

Небо сияло.

Не из-за звезд; из-за тончайших нитей золотого огня, холодных молний, рассекающих небосвод от горизонта до горизонта. Нити хаотично сдвигались, перемещались с места на место; некоторые мерцали или исчезали вовсе, и вместо них возникали новые пылающие нити. Зрелище в равной степени страшное и завораживающее.

Событие не локальное, а глобальное. На дневной стороне планеты этот феномен был едва заметен, терялся в солнечном свете или прятался за облаками; но в обеих Америках (Северной и Южной), а также в Западной Европе перерождение темных небес повлекло за собой спорадические вспышки паники. В конце концов, почти все мы давно уже настроились на конец света – так давно, что потеряли счет годам ожидания. Теперь же перед нами была по меньшей мере увертюра к финальному акту.

Той ночью в городе, где я жил, были предприняты сотни попыток суицида (успешных и не очень) и совершено множество убийств – одних из жестокости, других из милосердия. Во всем мире счет шел на десятки тысяч. Очевидно, среди нас хватало людей вроде Молли Сиграм – людей, знавших, как уклониться от многократно предсказанного вскипания океанов с помощью тех или иных смертоносных таблеток. Едва зажглось небо, многие бросились к запасному выходу. Как оказалось, поспешили.

Шоу растянулось на восемь часов. К утру я приехал в местную больницу, чтобы помочь в отделении экстренной терапии. К полудню я повидал семь случаев отравления выхлопными газами (каждый из этих людей преднамеренно заперся в гараже и завел автомобильный двигатель). Почти все умерли задолго до того, как я вынес свой вердикт, а у выживших дела обстояли далеко не лучшим образом. В прошлом здоровые люди – не исключено, что я сталкивался с ними в супермаркете, – в результате неудачных попыток самоубийства получили необратимые церебральные повреждения и теперь проведут остаток жизни на аппарате ИВЛ. Неприятно. Но огнестрельные ранения в голову были куда хуже. Работая с ними, я неизбежно вспоминал, как Вон Нго Вен лежал на флоридском шоссе и из остатков его черепа вытекала кровь.

Восемь часов. Затем небо успокоилось, и солнце засияло в нем, словно развязка несмешной шутки.

Через полтора года все повторилось.

– У вас такой вид, будто вы уже ни во что не верите, – сказал мне однажды Хакким.

– Или такой, будто я никогда ни во что не верил, – ответил на это я.

– Я не про Бога. По-моему, в этом смысле вы совершенно девственны. Я про веру во что-то еще. Не знаю, во что именно.

Загадочное утверждение. Но во время следующего разговора с Джейсоном до меня начал доходить его смысл.

Джейс позвонил, когда я был дома. (Позвонил на мой обычный сотовый, а не на тот осиротевший телефон, который я таскал с собой, словно нерабочий оберег.)

– Алло?

– Ты, наверное, видишь сейчас по телику.

– Что вижу?

– Включи новости. Ты один?

Ответ утвердительный. Один, и совершено добровольно. Никакой Молли Сиграм; никто не испортит мне конец света. Пульт от телевизора лежал на журнальном столике – на своем обычном месте. Там, где я всегда его оставлял.

В новостях показывали многоцветную диаграмму в сопровождении монотонного закадрового бубнежа.

– Джейс, так что я вижу?

– Пресс-конференцию Лаборатории реактивного движения. Пакет данных, принятый последним орбитальным ресивером.

Другими словами, весточку от репликаторов.

– И?

– Мы в деле, – сказал он.

Я практически слышал, как он улыбается.

Спутник перехватил узконаправленное вещание со множества радиоисточников, находившихся на периферии Солнечной системы. Это значило, что как минимум одна колония репликаторов достигла зрелости. И данные не простые, сказал Джейсон, данные комплексные. По мере взросления колонии репликаторов темп ее роста замедлялся, но действия становились все более целенаправленными. Теперь репликаторы не просто поворачивались к Солнцу в поисках дармовой энергии – они анализировали звездный свет, рассчитывали планетарные орбиты с помощью нейросетей из кремниевых и углеродных волокон, сравнивали их с шаблонами, вытравленными в своем генетическом коде. Не менее дюжины полноценных взрослых колоний отправили назад те самые данные, что были призваны собрать. Четыре потока бинарных данных, несущих в себе следующую информацию:

1. Это планетная система звезды со звездной массой, равной единице.

2. Система состоит из восьми крупных планетарных тел (Плутон проигнорировали, ибо он выходил за рамки минимально определяемой массы).

3. Две из этих планет не определяются оптически – то есть окружены мембранами Спина.

4. Сообщившие эту информацию колонии репликаторов переключились в репродуктивный режим, избавились от неспецифических посевных клеток, и те, используя энергию кометных испарений, отправились к соседним звездам.

Такое же сообщение, сказал Джейс, было отослано локальным менее зрелым колониям, и те отреагируют на него: отключат избыточные функции и направят всю свою энергию в репродуктивное русло.

Другими словами, мы успешно инфицировали внешнее пространство квазибиологическими системами Вона.

И теперь они спорулируют.

– Но новостей о Спине так и нет, – сказал я.

– Ну конечно нет! Пока. Не успеешь оглянуться, как эта струйка информации превратится в бушующий поток. Со временем мы составим спин-карту ближайших звезд, а в итоге, быть может, и всей галактики. С помощью этой карты мы наверняка выясним, откуда взялись гипотетики, где еще они закрутили свой Спин и что в итоге бывает с заключенными в мембрану мирами, когда их звезды расширяются и выгорают.

– Но ведь это никак не поможет исправить нашу ситуацию.

– Вероятно. – Он вздохнул, словно я разочаровал его глупым комментарием. – Но разве факты не лучше домыслов? Может, мы узнаем, что обречены. А может – что нам осталось больше времени, чем мы думали. Не забывай, Тайлер, мы работаем и на других фронтах. Разбираем теоретическую физику из марсианских архивов. Если представить, что мембрана Спина – это пространственно-временной туннель, так называемая кротовая нора, где заключен объект, чье ускорение приближается к скорости света…

– Нет у нас никакого ускорения, мы никуда не движемся. Разве что прямиком в будущее.

– Все так, но, если сделать расчеты, получишь результат, дополняющий данные наших наблюдений за Спином, и не исключено, что поймешь, какими силами манипулируют гипотетики.

– Какой в этом смысл, Джейс?

– Пока что рано говорить. Но я верю, что знание – не пустой звук.

– Даже если мы вот-вот умрем?

– Все умирают.

– В смысле, вымрем. Как вид.

– Это вилами по воде писано. Ясно одно: чем бы ни являлся Спин, он – нечто большее, чем искусно спланированная глобальная эвтаназия. У гипотетиков непременно имеется некая осмысленная цель.

Может быть. Но тут мне стало ясно, что за веру я утратил. Веру в Великое спасение.

В Великое спасение под любым соусом, под любой торговой маркой. Например, в то, что в последнюю минуту мы найдем элегантное технологическое решение проблемы. Или в то, что гипотетики на самом деле наши благодетели, которые в итоге превратят планету в царство спокойствия и безмятежности. Или в то, что нас спасет Бог: всех или, по крайней мере, истинно верующих. Или. Или. Или.

Великое спасение. Ложка меда в бочке дегтя. Бумажный спасательный шлюп: пусть даже мы в попытке взобраться на него выбьемся из сил и еще быстрее пойдем ко дну. Мое поколение изуродовал не Спин. Мое поколение изуродовал соблазн Великого спасения и цена этого соблазна.

Проблески повторились следующей зимой. Они длились сорок четыре часа, после чего исчезли, будто их и не было. Многие уверились, что это – некое подобие вселенского погодного явления: непредсказуемого, но в целом безобидного.

Пессимисты указывали, что интервалы между проблесками уменьшаются, а длительность их, напротив, растет.

В апреле проблески продлились трое суток и вызвали помехи в стратостатном вещании. Событие спровоцировало еще одну (хотя и не столь заметную) волну попыток суицида – как и в прошлый раз, успешных и не очень. Люди ударились в панику не из-за небесных сполохов, а из-за отказа телефонов и телевизоров.

К тому времени я перестал следить за новостями, но некоторые события невозможно было игнорировать: военные неудачи в Северной Африке и Восточной Европе, тирания сектантов в Зимбабве, массовые самоубийства в Корее. В том году сторонники апокалиптического ислама одержали крупные победы на выборах в Алжире и Египте. Филиппинская секта, поклонявшаяся памяти Вона Нго Вена (его возвели в ранг пасторалистского святого, эдакого Ганди с аграрным флером), успешно провела всеобщую забастовку в Маниле.

Мне же несколько раз звонил Джейсон. Он прислал телефон со встроенной защитой – то ли кнопок, то ли экрана – и сказал, что такое шифрование «убережет нас от охотников за паролями». Я так и не понял, о чем он, поэтому заметил:

– По-моему, это уже смахивает на паранойю.

– Поверь, немного паранойи нам не повредит.

Ну наверное, если бы мы обсуждали вопросы государственной безопасности. Но таких тем мы не касались – по крайней мере, поначалу. Вместо этого Джейсон расспрашивал, как мне живется, как работается, какую музыку я слушаю. Я понимал, что он пытается завести беседу вроде тех, что бывали у нас лет двадцать-тридцать назад, еще до «Перигелия» и даже до Спина. Он рассказал, что ездил повидаться с матерью. Та все еще вела счет времени по настенным часам и бутылкам. Ничего не изменилось. Кэрол требовала, чтобы ничего не менялось. Слуги поддерживали чистоту, все стояло на своих местах, Казенный дом превратился в капсулу путешественника во времени, говорил Джейс, словно его герметично запечатали в первую ночь Спина, и это выглядело жутковато.

Я спросил, нет ли вестей от Дианы.

– Диана перестала звонить Кэрол еще до смерти Вона. Нет, от нее ничего не слышно.

Тогда я поинтересовался, как дела у репликаторов. В последнее время в прессе не было ни слова об этом проекте.

– В газеты можешь не заглядывать. ЛРД отказывается публиковать результаты.

Мне показалось, что голос у него упал.

– Все так плохо?

– Не сказал бы, что новости поступают совсем уж беспросветные. По крайней мере, поступали – до недавнего времени. Репликаторы ведут себя именно так, как рассчитывал Вон. Удивительные создания, Тайлер. Просто потрясающие, кроме шуток. Ты бы видел карты, которые мы составили. Огромные карты, прекрасно читаемые, с полной программной поддержкой. Почти две тысячи звезд в космическом ореоле радиусом в сотни световых лет. Такие знания о звездной и планетарной эволюции астрономам отцовского поколения даже не снились.

– Но никаких новостей о Спине?

– Я этого не говорил.

– Так что вам удалось узнать?

– Во-первых, мы не одни. В обработанных пределах космоса мы обнаружили три «черные» планеты, каждая размером примерно с Землю, на пригодных для жизни орбитах. Пригодных сейчас или в прошлом. И разумеется, по земным стандартам. Самая близкая к нам планета вращается вокруг звезды Чалаван – это Сорок седьмая Большой Медведицы. А самая дальняя…

– Давай-ка без лишних подробностей.

– Если принять во внимание возраст этих звезд и сделать правдоподобные предположения, напрашивается вывод, что гипотетики родом откуда-то из галактического ядра. Есть и другие подтверждения. Репликаторы обнаружили парочку белых карликов – по сути, выгоревших звезд, несколько миллиардов лет назад походивших на наше Солнце. На их орбитах имеются каменистые планеты, у которых не было шансов сохраниться при солярном расширении.

– То есть они пережили Спин?

– Может быть.

– И эти планеты живые, Джейс? На них есть жизнь?

– Этого мы узнать не можем. Но вокруг них нет защитной мембраны, и по нашим стандартам их звездное окружение ведет себя крайне враждебно.

– И что это значит?

– У меня нет ответа. Ни у кого нет. Мы считали, что сумеем провести более осмысленный сравнительный анализ, когда сеть репликаторов разрастется. Ведь, по сути дела, мы создали нейросеть невообразимых масштабов. Репликаторы общаются между собой – примерно так же, как общаются нейроны, но через века и световые годы. Их жизнедеятельность – абсолютная, всезатмевающая красота. Их сеть превосходит любую сеть, когда-либо созданную человеком. Они собирают информацию, сортируют, отправляют на хранение, присылают нам…

– И что же пошло не так?

– Может, сказался возраст. – Он говорил так, словно ему больно было говорить. – Все старится, и самый защищенный генетический код тоже. Наверное, в процессе эволюции репликаторы вышли за рамки прописанной программы. Или…

– Давай ближе к делу. Что случилось, Джейс?

– Данных становится меньше. Репликаторы, забравшиеся максимально далеко от Земли, присылают фрагментарную и противоречивую информацию. Что это значит? Потенциально – много чего. Если они умирают, мы столкнулись с развитием врожденного дефекта в их конструкционном коде. Но некоторые из давно работающих ретрансляционных узлов тоже начинают отказывать.

– Кто-то вывел их из строя?

– Слишком поспешный вывод. Вот тебе другая мысль. Запустив этих тварей в облако Оорта, мы создали простейшую межзвездную экологию: лед, пыль, искусственная жизнь. Но что, если мы не первопроходцы? Что, если межзвездная экология не так проста, как кажется?

– То есть в космосе могут быть и другие разновидности репликаторов?

– Не исключено. Если так, то они ведут борьбу за ресурсы. Быть может, даже питаются друг другом. Мы думали, что отправляем наши устройства в стерильную пустоту. Но вдруг в этой пустоте имеются конкурирующие виды? Или даже хищники?

– Джейсон… Их, по-твоему, пожирают?

– Возможно, – ответил он.

Проблески вернулись в июне и на сей раз продержались почти сорок восемь часов.

В августе – пятьдесят шесть проблесковых часов плюс периодические проблемы с телекоммуникациями.

Когда все повторилось в конце сентября, никто не удивился. Почти весь первый вечер я провел за задернутыми шторами, не обращая внимания на небо: смотрел кино, скачанное неделей раньше. Старый фильм, еще доспиновый. Смотрел не ради содержания, но ради человеческих лиц. Чтобы вспомнить, как они выглядели в те времена, когда люди жили без страха перед будущим. Когда люди говорили о Луне и звездах без иронии и ностальгии.

Тут зазвонил телефон.

Не мой сотовый, и не тот зашифрованный, который прислал Джейс. Я немедленно узнал трехтоновый звонок, хотя не слышал его уже много лет. Он был различим, но едва-едва, ибо этот телефон я оставил в кармане куртки, а куртку повесил во встроенный шкаф в коридоре.

Телефон пропиликал еще дважды, прежде чем я выудил его и сказал:

– Алло?

Ожидая, что ошиблись номером. Желая услышать голос Дианы. Желая и страшась услышать ее голос.

Но голос оказался мужской. Голос Саймона, сообразил я с некоторым опозданием.

– Тайлер? Тайлер Дюпре? Это ты?

За долгие врачебные годы мне довелось принять немало срочных вызовов, и я сразу понял, что Саймон сильно встревожен.

– Да, это я, Саймон. Что случилось?

– Мне не следует с тобой разговаривать. Но я не знаю, кому еще позвонить. Не знаю никого из местных врачей. А она очень больна. Совсем больна, Тайлер! По-моему, лучше ей не становится. Думаю, ей надо…

В этот момент связь оборвалась из-за проблесков, и я не услышал ничего, кроме помех на линии.

Следом за Дианой вошел Ен, два десятка его кузенов и кузин и столько же незнакомых людей, готовых к путешествию в новый мир. Джала поторапливал их окриками; когда все собрались внутри, он опустил гофрированную металлическую дверь. Свет потускнел. Диана обхватила меня рукой, и я проводил ее на относительно чистый участок склада под закрепленной у потолка галоидной лампой. Ибу Ина раскатала на полу джутовый мешок, чтобы Диане было куда прилечь.

– Шум! – сказала вдруг она.

Едва приняв горизонтальное положение, Диана закрыла глаза: не уснула, но, по всей видимости, совершенно обессилела. Я расстегнул ее блузку и стал аккуратно обнажать рану.

– Мой саквояж…

– Да, конечно.

Окликнув Ена, Ина велела ему сбегать наверх и притащить оба чемодана: мой и ее.

– Шум… – повторила Ина.

Я убирал от раны ткань, отделяя ее от запекшейся кровавой корки; Диана морщилась от боли, но, чтобы определиться с врачебным вмешательством, мне нужно было сперва оценить характер ранения.

– Какой шум?

– Вот именно! – воскликнула Ина. – Сейчас утро, в доках должен стоять шум. Но снаружи все замерло. Тишина.

Я поднял голову. Ина была права. Тишина – лишь нервозный ропот минангских селян и еле слышная дробь дождя на высокой металлической крыше.

Но сейчас мне хватало и других забот.

– Спросите у Джалы, – сказал я. – Узнайте, что происходит.

И снова повернулся к Диане.

– Царапина. – Крепко зажмурившись от боли, Диана сделала глубокий вдох. – По крайней мере, я думаю, что это просто царапина.

– Больше похоже на огнестрельное ранение.

– Да. «Реформази» нашли убежище Джалы в Паданге. К счастью, мы как раз уходили. Ох!

Действительно, рана была поверхностная, хотя я понял, что без швов не обойтись. Пуля прошла сквозь жировую ткань чуть выше тазовой кости, но оставила вокруг раны внушительный синяк, и я опасался, что повреждения могут быть довольно глубокими: не исключено, что от удара пострадали внутренние органы. Но крови в моче не было, сказала Диана, а пульс и давление оказались вполне приемлемыми (с поправкой на обстоятельства).

– Дам тебе обезболивающее, а потом зашьем рану.

– Если нужно, зашивай, но без таблеток. Пора уходить отсюда.

– Поверь, не стоит мне шить тебя без анестетика.

– Тогда сделай местное обезболивание.

– Здесь не больница. Таких препаратов у меня нет.

– В таком случае просто зашивай, Тайлер. Я потерплю.

Да, но хватит ли у меня духу? Я взглянул на руки. Чистые (в складской уборной имелся водопровод, а Ина помогла мне натянуть латексные перчатки, прежде чем я занялся Дианиной раной). Чистые и умелые. Но дрожат.

Раньше я никогда не принимал работу близко к сердцу. Даже в студенчестве, даже вскрывая трупы, я всегда умел отключить контур сочувствия, из-за которого мы воспринимаем чужую боль как свою собственную. Всегда умел убедить себя, что разорванная артерия никак не связана с живым человеком. Всегда умел поверить в это на необходимые несколько минут.

Теперь же рука дрожала, и мысль о том, что мне предстоит пронзить иглой окровавленные края огнестрельной раны, казалась мне бесчеловечной. Короче говоря, я утратил самообладание.

– Это потому, что ты теперь Четвертый. – Диана положила ладонь мне на запястье, чтобы унять дрожь.

– Что?

– Тебе кажется, что пуля прошила не меня, а тебя.

Я в изумлении кивнул.

– Это потому, что ты теперь Четвертый. Думаю, после процедуры мы становимся другими людьми. Становимся лучше. Но ты по-прежнему врач. Просто сделай свою работу.

– Если не смогу, то передам иглу Ине, – сказал я. – Она зашьет.

Но я смог. Непостижимым образом. В общем, справился.

Посовещавшись с Джалой, Ина вернулась к нам:

– На сегодня запланировали профсоюзную акцию. У ворот стоят полицейские и «реформази», хотят взять Телук-Баюр под контроль. Ожидается конфликт. – Ина взглянула на Диану. – Как вы, милая?

– Я в надежных руках, – прошептала Диана; голос у нее был измученный.

Ина проинспектировала мою работу и вынесла вердикт:

– Годится.

– Спасибо, – поблагодарил я.

– С учетом обстоятельств. Но послушайте меня, послушайте внимательно. Нам нужно уходить, уходить быстро, ибо от тюрьмы нас отделяет лишь профсоюзный мятеж. Надо немедленно подниматься на борт «Кейптаун Мару».

– Нас ищет полиция?

– Не думаю, что конкретно вас. Джакарта заключила с американцами какой-то договор о пресечении эмиграционного бизнеса в целом. Теперь повсюду зачищают порты – и этот, и остальные, – причем демонстративно, чтобы впечатлить сотрудников консульства США. Разумеется, так будет не всегда. Искоренить эмиграцию невозможно: слишком уж много денег переходит из рук в руки. Но чтоб произвести эффект, нет ничего лучше людей в полицейской форме, выволакивающих беженцев из трюма грузового судна.

– Они заявились в убежище Джалы, – сказала Диана.

– Да, они знают про вас и доктора Дюпре. В идеале, им хотелось бы арестовать вас, но полиция выстроилась у ворот не для того. Корабли по-прежнему выходят из гавани, но это ненадолго. В Телук-Баюре мощное профсоюзное движение. Люди настроены драться.

Джала что-то крикнул от двери; я не разобрал, что именно.

– Вот теперь нам действительно пора, – сказала Ина.

– Поможете смастерить носилки для Дианы?

– Я могу идти, – сказала Диана, пробуя сесть.

– Нет, – отрезала Ина. – Насчет носилок Тайлер, по-моему, прав. Постарайтесь не шевелиться.

Сложив несколько отрезов простроченного джута, мы изготовили для Дианы подобие гамака. Я ухватился за один конец, а Ина позвала минанга – из тех, кто покрепче, – чтобы тот взялся за другой.

– Давайте живее! – крикнул Джала и замахал руками, выпроваживая нас под дождь.

Сезон муссонов. Интересно, это и есть муссон? Утро выглядело как вечер. Облака, похожие на влажные шерстяные клубки, плыли над серыми водами Телук-Баюра, перекрывая рубки и антенны огромных двухкорпусных танкеров. Воздух жаркий, зловонный. Пока мы грузили Диану в поджидавший автомобиль, дождь промочил нас до нитки. Для своей группы эмигрантов Джала организовал небольшой конвой: три легковых автомобиля и пару грузовичков с открытыми кузовами и цельнолитыми покрышками.

В четверти мили от склада нас ждал «Кейптаун Мару», пришвартованный к высокому бетонному пирсу. Навстречу нам, мимо складских рядов, промышленных годаунов и пузатых красно-белых цистерн с топливом шагали докеры; у ворот уже собралась внушительная толпа. Кто-то, перекрикивая барабанную дробь дождя, раздавал приказания в мегафон. Затем послышались резкие щелчки – выстрелы?..

– Забирайтесь, – скомандовал Джала.

Он впихнул меня на заднее сиденье машины, и я оказался рядом с Дианой; из-за раны она согнулась пополам и походила на богомолицу.

– Живее, живее!

Сам он уселся за руль.

Я бросил прощальный взгляд на толпу за пеленой дождя. Над ней в завихрениях белого дыма мелькнул предмет размером с футбольный мяч – баллон со слезоточивым газом.

Машина рванула с места.

– Тут не только полиция, – говорил Джала, когда мы катили по причальному «пальцу». – Полицейские не стали бы дурить. Это «новые реформази», уличное отребье из трущоб Джакарты. Надели правительственную форму – и вперед.

Форма, оружие, еще и слезоточивый газ – все больше газа, клубы которого сливались с клочьями прибрежного тумана. Толпа дрогнула, боковые ряды отступили.

Вдалеке что-то бахнуло, в небо на несколько ярдов взмыл огненный шар.

– Господи! – Джала глянул в зеркало. – Ну что за идиоты?! Наверное, пальнули в цистерну с топливом. Доки…

Мы неслись по причалу, над водой завывали сирены. Теперь толпа испугалась по-настоящему. Началась паника. Тут я впервые заметил шеренгу полицейских: справившись с воротами, они протискивались на территорию порта. Авангард вооружен до зубов, вместо лиц – черные нарыльники.

Пожарная машина выкатила из-под навеса и с воем рванула к ограде.

Мы же промчались мимо череды пандусов и остановились там, где причал ровнялся с рабочей палубой «Кейптаун Мару» – старинного грузового судна под удобным флагом, выкрашенного в ржаво-оранжевый цвет с белыми вкраплениями. Между палубой и причалом установили короткую металлическую сходню; по ней уже взбирались первые минанги.

Джала выскочил из машины. К тому времени, как я помог Диане выбраться на причал (джутовые носилки мы бросили, и Диана шла пешком, тяжело опираясь на мою руку), Джала, переключившись на английский, вел жаркий спор с приземистым человеком, стоявшим у сходни: если не капитаном или штурманом, то не менее авторитетным чином. Физиономия у того была мрачная, зубы решительно стиснуты, на голове сикхский дастар.

– Все решено уже несколько месяцев назад! – говорил Джала.

– …Но в такую погоду…

– В любую погоду!

– …Но без санкции портового управления…

– Нет больше никакого портового управления! Смотри!

И Джала махнул рукой на топливные цистерны у ворот. Жест был задуман как риторический, но в этот момент одна из цистерн взлетела на воздух.

Я этого не видел. Взрывная волна прижала меня к бетону, и я почувствовал, что мне опалило загривок, а потом сверху навалился запоздалый жуткий грохот. Я, как только смог, перекатился на спину. В ушах звенело. Горючее, подумал я. Что они держат в тех баках? Бензин? Керосин? Мазут? Сырцовое пальмовое масло? Наверное, прилетела искра от первого взрыва. Или кто-то из полицейских пальнул не глядя. Я повертел головой в поисках Дианы и нашел ее рядом; она смотрела на меня скорее с удивлением, чем с испугом. Дождя не слышно, подумал я. Зато был слышен другой звук, отчетливый и пугающий, – перезвон металла по бетону и стальной палубе «Кейптаун Мару»; некоторые осколки горели.

– Лежать! – голосил Джала словно из океанских глубин. – Лежать, всем лежать!

Я попробовал закрыть Диану своим телом. Несколько бесконечных секунд горящий металл градом сыпался вокруг нас, с плеском уходил в темные воды вокруг корабля, а потом все прекратилось, на бетон падали лишь дождевые капли – с приджазованным шорохом щеток по тарелкам ударной установки.

Мы с трудом выпрямились. Джала уже заталкивал минангов на сходню, бросая испуганные взгляды на пламя у ворот.

– Не ровен час, еще что-нибудь взорвется! На борт, все на борт, живо, живо, живо!

И он повел крестьян мимо матросов «Кейптаун Мару»: те тушили огонь на палубе и отдавали концы.

Что бы ни творилось на берегу, сцены насилия были сокрыты от нас клубами дыма. Я помогал Диане на сходне, она морщилась при каждом шаге, рана снова потекла, бинты пропитались кровью. Мы поднялись последними; в тот же миг двое матросов начали затаскивать на борт алюминиевую конструкцию: руки на рукоятках лебедок, но взгляды устремлены на берег, на огненный столб.

Под палубой урчали судовые двигатели. Джала углядел нас, подбежал, подхватил Диану под другую руку.

– Мы в безопасности? – спросила Диана, заметив его присутствие.

– Нет, пока не выйдем из гавани.

Над серо-зеленой водой повисла какофония корабельных гудков: все пригодные к плаванию суда направлялись в открытое море. Джала глянул на пристань и оцепенел:

– Ваш багаж!

Он остался в одном из грузовичков. Два исцарапанных пластмассовых чемодана, полные бумаг, препаратов и цифровых данных. Брошены в кузове.

– Спускайте сходню, – скомандовал Джала матросам.

Те тупо уставились на него, пытаясь сообразить, имеет ли он право отдавать приказы. Первый помощник уже удалился на мостик. Джала выпятил грудь и выкрикнул что-то свирепое на языке, которого я не признал. Пожав плечами, матросы опустили железку обратно на причал.

Корабельная машина, готовясь к отходу, взяла басовую ноту.

Я помчался по сходне, и рифленый алюминий запел под ногами. Схватив чемоданы, я бросил последний взгляд на берег и увидел на дальнем конце причала отряд «новых реформази». Человек десять-двенадцать. Все бежали к «Кейптаун Мару».

– Отчаливаем! – кричал Джала, словно был за главного. – Отчаливаем, немедля!

Подмостки отправились в обратный путь. Я зашвырнул чемоданы на борт и вскарабкался следом.

Я успел аккурат к тому моменту, когда корабль пришел в движение.

Тут взорвалась еще одна цистерна с топливом, и всех нас швырнуло на палубу.

Даже в более спокойные времена путешествовать автомобилем было затруднительно из-за ночных баталий между разбойниками и Калифорнийским дорожным патрулем, но с наступлением проблесков стало еще хуже. В такие периоды власти призывали воздержаться от любых необязательных поездок, но это не останавливало людей, возжелавших увидеться с родными или друзьями – или просто сесть в машину и катить куда глаза глядят, пока не кончится бензин. Или жизнь. Я по-быстрому собрал пару чемоданов. Взял все, что хотел сохранить, включая архивные записи, которые передал мне Джейс.

Тем вечером шоссе Альварадо встало из-за скопления машин; на Восьмой межштатной автомагистрали дела обстояли не намного лучше, и у меня была масса времени, чтобы обмозговать всю абсурдность моих ближайших планов.

Я бросился спасать чужую жену. Женщину, былые чувства к которой не принесли мне ничего хорошего. Закрывая глаза, пытаясь представить Диану Лоутон, я не видел связного образа, лишь размытое мелькание жестов и мгновений. Диана отбрасывает рукой волосы, прижимается к шерсти своего пса, Блаженного Августина. Диана тайком проникает в садовый сарай, где на полу лежит разобранная газонокосилка, и приносит брату портативное устройство для выхода в интернет. Диана на лужайке, в тени ивы, читает викторианские стихи, читает и улыбается, а чему улыбается – неясно; наверное, я не понял какой-то шутки, заключенной в строках «Где вечно зреет лето» или «А младенец знать не знал…».

Диану, которая – то неуловимым взглядом, то едва заметным жестом – всегда намекала, что любит меня (по крайней мере, я приходил к такому умозрительному выводу), но находилась в плену непонятных мне сил – своего отца, Джейсона, Спина… Да, думал я, нас связал именно Спин, связал и разделил, заточил в соседних комнатах, вот только в комнатах этих нет дверей.

Когда я проехал Эль-Сентро, по радио объявили о полицейской «спецоперации» к западу от Юмы: по меньшей мере три приграничные мили шоссе оказались закрыты для гражданских транспортных средств. Задержка обещала быть долгой; решив не терять времени, я свернул на местную объездную дорогу (на карте она выглядела вполне прилично) и погнал по пустыне на север, рассчитывая вырулить на Десятую автомагистраль возле границы штата неподалеку от Блайта.

Шоссе оказалось не такое забитое, но движение все равно было напряженным. Из-за проблесков весь мир словно перевернулся, и внизу стало ярче, чем наверху. То и дело небо от северного до южного горизонта рассекали особенно толстые световые артерии, словно трещины в мембране Спина, и сквозь эти трещины проглядывали фрагменты торопливой Вселенной.

Я думал о телефоне, лежащем у меня в кармане, телефоне Дианы с номером, по которому позвонил мне Саймон. Перезвонить я не мог: у меня не было номера Дианы, а номер ранчо (если они еще жили на том ранчо) в справочниках не значился. Я хотел лишь, чтобы телефон зазвонил снова. Хотел и страшился этого.

Возле Пало-Верде, ближе к выезду на внутриштатное шоссе, движение снова застопорилось. Было уже за полночь, и я ехал, пожалуй, не быстрее тридцати миль в час. Подумал, что неплохо бы поспать. Мне нужен был сон. В общем, решил остановиться: потеряю ночь, зато на дороги более-менее расчистятся. Но оставаться в машине не хотелось. Все автомобили на обочинах, брошенные и разграбленные, стояли с изумленно раззявленными багажниками.

К югу от городка под названием Рипли я увидел выцветшую и побитую песком рекламу мотеля, едва заметную в свете фар, и кое-как заасфальтированный двухполосный съезд с шоссе. Я рискнул свернуть и пятью минутами позже оказался у ограды с воротами, за которой стоял мотель (не исключено, что давно уже закрытый): двухэтажная лента номеров в форме подковы, а посередине бассейн; в свете мерцающих небес мне показалось, что в бассейне нет воды. Я опустил стекло и нажал на кнопку интеркома.

Ворота открывались с контрольной панели (та, по всей видимости, находилась в безопасном отдалении); рядом с воротами высился шест с видеокамерой размером с ладонь. Камера покрутилась, исследовала меня, после чего динамик, установленный на уровне автомобильного окошка, затрещал и ожил. Заиграла музыка. Не в стиле «ваш звонок очень важен для нас»: где-то в мотеле (то ли в подвале, то ли в фойе) кто-то слушал нормальную человеческую музыку. Я разобрал несколько тактов, после чего услышал голос: отрывистый, холодный, недружелюбный:

– Сегодня гостей не принимаем.

Прошло несколько секунд. Я снова нажал на кнопку интеркома.

– Что непонятного? – осведомился прежний голос.

– Могу заплатить наличными, если это изменит ваше мнение, – сказал я. – И не стану торговаться.

– Нет, не пойдет. Прости, приятель.

– Стойте, погодите… Я и в машине посплю. Может, впустите на территорию, чтобы мне хоть как-то поспокойнее было? Я припаркуюсь за мотелем, там с дороги не увидят.

Пауза подольше. Я слушал, как труба играет в догонялки с рабочим барабаном. Композиция показалась до боли знакомой.

– Извини, не сегодня. Проезжай.

И снова тишина. Прошло еще несколько минут. В предмотельном оазисе (пальмы и мелкий гравий) разорялся кузнечик. Я снова нажал на кнопку.

– Так, слушай сюда, – тут же отозвался владелец мотеля. – Мы тут вооружены и уже начинаем сердиться. Так что послушай доброго совета, проваливай.

– «Гарлемский воздуховод», – сказал я.

– Прошу прощения?

– Музыка, что у вас играет. Это ведь Эллингтон, «Гарлемский воздуховод». Судя по звучанию, запись годов пятидесятых.

Еще одна долгая пауза, хотя динамик теперь не отключался. Я был почти уверен, что не ошибся, хотя не слушал эту мелодию Дюка уже много лет.

Затем музыка умолкла, словно ниточка оборвалась, на середине такта.

– Есть еще кто в машине?

Я опустил стекло и включил верхний свет. Камера взяла панорамный кадр и снова повернулась к моему лицу.

– Ну ладно, – произнес голос. – Давай так. Скажешь, кто в этом треке играет на трубе, и я откачу ворота.

На трубе? Так, состав ансамбля Дюка Эллингтона в середине пятидесятых. Пол Гонсалвес? Нет, он играл на саксе. Трубачей было несколько. Кэт Андерсон? Вилли Кук? Ох, как же давно это было!

– Рэй Нэнс, – сказал я.

– Не-а. Кларк Терри. Но я, пожалуй, все равно тебя впущу.

Я остановился у входа в фойе. Владелец вышел мне навстречу: высокий мужчина лет сорока в джинсах и свободной клетчатой рубашке. Он смерил меня подозрительным взглядом:

– Без обид, но такого раньше не было.

Он указал на небо – на проблески, от которых его кожа светилась желтым, а оштукатуренные стены казались тошнотворно-охристыми.

– Когда закрыли въезд в Блайт, люди тут дрались за комнаты. В буквальном смысле дрались. Двое ребят достали пистолеты – стояли прямо там, где вы сейчас стоите. Да, в ту ночь я подзаработал, но вдвое больше потратил на ремонт. Постояльцы перепились, заблевали мне все номера, занавески в клочья подрали. На Десятом было еще хуже. В гостинице «Дейз» зарезали ночного администратора. Тогда-то я и поставил ограду с воротами, сразу после того и поставил. Теперь, как только начинаются проблески, я выключаю знак «Свободные номера», запираюсь и жду, когда все закончится.

– И слушаете Дюка, – добавил я.

Он улыбнулся, и мы отправились в фойе, к регистрационной стойке.

– Дюка, – кивнул он, – или Попса, или Диза. Или Майлза, под настроение.

Он называет мертвецов по именам, отметил я, настоящий фанат.

– Строго до шестьдесят пятого года.

Фойе оказалось блекло освещенной комнатой – ковровое покрытие от стены до стены и отделка в стиле Дикого Запада, – но из-за двери, ведущей в святая святых владельца (похоже, он жил в своем рабочем кабинете), по-прежнему лилась музыка. Я дал ему кредитку. Он внимательно прочел мое имя и протянул руку:

– Доктор Дюпре, я Аллен Фултон. В Аризону едете?

Я сказал, что неподалеку от границы вынужден был свернуть с федеральной трассы.

– Не уверен, что по Десятому ехать удобнее. В ночи вроде этой складывается ощущение, что весь Лос-Анджелес переезжает на восток. Словно это не проблески, а землетрясение или цунами.

– Скоро я отправлюсь дальше.

– Вы сперва поспите. – Он протянул мне ключ. – Сон никогда не повредит.

– Карта вас устроит? Если нужна наличность…

– Карта или наличность – без разницы, пока небо не упало на землю. А если упадет, вряд ли я успею пожалеть, что вы рассчитались кредиткой.

Он рассмеялся. Я натянуто улыбнулся.

Десятью минутами позже я прямо в одежде лежал на кровати. Номер провонял всевозможными антисептиками и отсыревшим кондиционером. Я подумал, не стоило ли мне продолжить свое путешествие. Выложил телефон на тумбочку, сомкнул веки и тут же уснул.

Я проснулся менее чем через час, не соображая, что меня растревожило.

Сел, обвел глазами комнату, воскрешая в тусклой памяти серые образы меблировки. Наконец внимание мое привлек мертвенно-бледный прямоугольник окна. Когда я въезжал, за желтыми занавесками пульсировал свет.

Теперь же проблески прекратились.

В спокойной темноте спать, несомненно, приятнее, но я знал (человек всегда чувствует такие вещи), что снова уже не усну. Какое-то время мне удавалось удерживать сон в корале; наконец он, словно ретивый жеребенок, перепрыгнул через оградку, и не было смысла надеяться его изловить.

Я заварил кофе в любезно предоставленном мне перколяторе. Выпил чашку. Через полчаса снова взглянул на часы: без пятнадцати два. Глубокая ночь. Зона потери объективности. Самое время принять душ и ехать дальше.

Я оделся, вышел на бетонный тротуар и в беззвучии прошагал к фойе, собираясь бросить ключ в щель для писем и газет; но владелец мотеля все еще не спал. В кабинете у него пульсировал свет телеэкрана. Я скрипнул входной дверью, и Фултон высунулся из комнаты.

Вид у него был своеобразный – то ли слегка пьяный, то ли слегка подкуренный. Фултон проморгался и наконец узнал меня:

– Доктор Дюпре!

– Простите, что снова беспокою. Мне пора ехать дальше. Спасибо за гостеприимство.

– Не нужно ничего объяснять, – сказал он. – Желаю вам всего наилучшего. Надеюсь, успеете доехать до рассвета.

– Я тоже надеюсь.

– Ну а я увижу все по телевизору.

– Хм?

Я вдруг перестал понимать, о чем он говорит.

– Только выключу звук, чтобы Джоди не тревожить. Я рассказывал про Джоди? Это дочка моя. Ей десять. Мама сбежала в Ла-Джоллу с одним парнем, он мебель чинит. А Джоди летом приезжает ко мне. Так что сейчас она здесь, в пустыне. Такая вот у ней судьба получается…

– Ага, но…

– Но будить ее не хочу. – Он вдруг помрачнел. – Может, это и неправильно, но пусть она все проспит. Или хотя бы поспит подольше. Или, наоборот, лучше ее разбудить? Если так подумать, она их никогда не видела. А ей десять лет. Никогда не видела. А сейчас, наверное, последний шанс.

– Простите, я не совсем понимаю…

– Но они теперь другие. Не такие, какими я их помню. Я, конечно, не специалист, но… в старые времена, если частенько ночуешь на природе, вроде как их запоминаешь. Вроде как знакомишься с ними.

– С кем знакомишься?

– Со звездами, – удивленно пояснил он.

Мы вышли к пустому бассейну и стали смотреть на небо.

Бассейн не набирали уже давно. На дне образовались дюны из песка и пыли, а какой-то любитель граффити изрисовал баллончиком все стенки. Ветер гремел жестяным знаком «Нет дежурного спасателя» о сетку ограды. Теплый восточный ветер.

Звезды.

– Теперь понимаете? – спросил Фултон. – Совсем другие. Не видать старых созвездий. Все такое… разбросанное.

Неудивительно, за миллиарды лет-то. Все стареет, и небо не исключение; все стремится к хаосу, беспорядку, максимальной энтропии. Галактику, в которой мы живем, за последние миллиарды лет крепко потрепали невидимые силы; она слилась с галактикой-спутником (в старых справочниках эту малышку называли «М41»), и звезды раскидало по небу самым произвольным образом. Смотреть на небо было все равно что смотреть на мозолистые руки времени.

– Вы там в норме, доктор Дюпре? – спросил Фултон. – Может, вам лучше присесть?

Верно, в таком ошеломлении лучше присесть. И я, не отрывая взгляда от неба, опустился на обрезиненный бетон и свесил ноги в покатую пустоту бассейна. Никогда не видел столь жуткого зрелища. И столь прекрасного.

– Через пару часов встанет солнце, – сообщил Фултон траурным тоном.

У нас. Дальше к востоку, где-нибудь над Атлантическим океаном, солнце уже пробило лучом горизонт. Я хотел заговорить об этом, но из теней у двери мотеля донесся тихий голос:

– Пап? Ты с кем болтаешь?

Должно быть, Джоди, дочь Фултона. Она нерешительно шагнула вперед. На ней была белая пижама и незашнурованные кроссовки. Заспанные глаза и круглая мордашка, простая и симпатичная.

– Иди сюда, милая, – позвал Фултон. – Забирайся ко мне на закорки, посмотри на небо.

Она, по-прежнему ничего не понимая, вскарабкалась ему на плечи. Фултон встал, придерживая ее за лодыжки, чтобы поднять чуть ближе к мерцающей тьме.

– Гляди, – сказал он и улыбнулся сквозь слезы, бежавшие по щекам. – Гляди, Джоди, как далеко сегодня видно! Сегодня видно все насквозь, до самого конца!

Я вернулся в номер, чтобы посмотреть новости (Фултон сказал, что почти все кабельные каналы работают). Проблески закончились час назад. Просто исчезли вместе с мембраной. Карусель Спина остановилась без лишнего пафоса – так же как и завертелась. Никаких фанфар, никакого шума, если не считать невразумительного статического потрескивания с солнечной стороны планеты.

Солнце.

С тех пор как Спин спрятал его от нас, оно состарилось на три миллиарда лет (с хвостиком). Я попытался вспомнить рассказы Джейса о нынешнем состоянии Солнца. Оно смертоносное, без вопросов; мы вышли из обитаемой зоны; об этом знают все на свете. В прессе не раз мусолили образ вскипающих океанов; интересно, мы уже дошли до этой точки? Погибнем к полудню или пробарахтаемся до конца недели?

Хотя какая разница?

Я включил висевшую в номере маленькую видеопанель, пощелкал пультом и нашел прямую трансляцию из Нью-Йорка. Полномасштабная паника еще не началась: почти все спали – кроме тех, кто проснулся, увидел звезды, сделал соответствующие выводы и решил опередить утренние события. Команда новостного отдела в лихорадочном приступе профессионального героизма отправилась на Статен-Айленд и установила направленную на восток камеру на крыше одного из зданий на вершине Тодт-Хилл. Освещение было тусклое, небо понемногу светлело, но солнце не показывалось. Двое ведущих (оба на грани нервного срыва) зачитывали друг другу свежеприсланные по факсу бюллетени.

В них говорилось, что после окончания проблесков сколь-нибудь вразумительную связь с Европой установить не удалось. Трудности могли быть вызваны электростатическими помехами (например, если прямой солнечный свет вымывал из эфира сигналы аэростатной сети), поэтому просьба не спешить с печальными выводами.

– Как обычно, – сказал один из дикторов, – хотя власти еще не озвучили свою позицию, правильнее всего будет оставаться на месте и не переключаться на другой канал, пока мы не разберемся в происходящем. Думаю, весьма уместно попросить наших зрителей не выходить из домов без веской на то причины.

– Ведь сегодня, – подхватил его напарник, – людям как никогда захочется побыть рядом с родными и близкими.

Я сел на краешек мотельного матраса и смотрел в экран, пока не начался рассвет.

Поначалу камера на крыше засекла кармазинный облачный налет, ползущий вверх по маслянистому атлантическому горизонту. Затем вскипающий серповидный край солнца (чтобы приглушить сияние, оператору пришлось прикрыть объектив светофильтром).

Масштабы этого восхода не поддавались анализу, но солнце вставало (не красное, а скорее румяно-оранжевое, если только камера верно передавала цвет), вставало по чуть-чуть, понемногу, пока не зависло над океаном, над Куинсом, над Манхэттеном, такое огромное, что уже не походило на небесное тело, а походило на гигантский воздушный шар, наполненный янтарным светом.

Я ждал новых комментариев, но за кадром было тихо, пока картинку не переключили на Средний Запад, на резервную штаб-квартиру кабельной сети. Еще один репортер (наверное, не профессиональный диктор, слишком уж неухоженный) забормотал очередные предупреждения, неофициальные и бессмысленные. Я выключил телевизор.

Взял докторский саквояж, подхватил чемодан и отправился к машине.

Фултон и Джоди вышли из мотеля, чтобы проводить меня; они вдруг превратились в моих старинных друзей и жалели, что я уезжаю. Лицо у Джоди было испуганное.

– Джоди говорила с мамой, – объяснил Фултон. – Похоже, ее мама еще не слыхала про звезды.

Я гнал от себя этот образ: ранний звонок, звонок из пустыни, Джоди будит маму звонком, что-то говорит в трубку, и до той доходит, что речь идет о грядущем конце света; мать прощается с дочерью, прощается в самый последний раз, стараясь не испугать девочку до смерти, стараясь оградить ее от несущейся навстречу истины.

Теперь же Джоди прижималась к отцовскому боку, а Фултон обнимал ее за плечи, и между ними не было ничего, кроме нежности.

– Вам точно надо ехать? – спросила Джоди.

Я сказал: да, точно.

– Но вы можете остаться, если хотите. Папа не против.

– Мистер Дюпре врач, – мягко объяснил Фултон. – Наверное, его вызвали на дом.

– Так и есть, – кивнул я. – На дом вызвали.

На магистрали, ведущей на восток, тем утром случилось что-то вроде чуда. Многие пустились во все тяжкие, ибо сочли, что жить им осталось лишь несколько часов. Такое чувство, что первые проблески стали репетицией нынешней реакции на неотвратимый и беспощадный фатум. Все мы были знакомы с предсказаниями: пылающие леса, жгучий жар, испаряющиеся океаны, и все это – в режиме реального времени. Вопрос лишь в том, когда это произойдет: через день, неделю или месяц.

Так что, не откладывая в долгий ящик, мы стали бить витрины и брать все, что нам нравилось, присваивать безделушки, в которых нам отказала жизнь; мужчины насиловали женщин, время от времени выясняя, что тормоза отказали у всех сразу и намеченные жертвы, разгоряченные теми же событиями, вдруг обрели навыки выдавливания глаз и разбивания тестикул; старые разногласия улаживали при помощи револьверов; огнестрельным оружием пользовались по малейшему поводу. Самоубийств было не счесть. (Я подумал о Молли: если она пережила проблески, то теперь наверняка уже умерла; умерла, пожалуй, с улыбкой на лице, довольная логичной развязкой своего логичного плана. Впервые в жизни, когда я думал о ней, на глаза мне наворачивались слезы.)

Но встречались и островки вежливости, героической доброты – например, на границе с Аризоной, на федеральной магистрали номер десять.

Днем раньше у моста через реку Колорадо разместили отряд Национальной гвардии. Солдаты исчезли вскоре после окончания проблесков – то ли их отозвали, то ли они ушли в самоволку и отправились по домам. Без них мост вполне мог превратиться в весьма конфликтное место, непроходимое бутылочное горлышко.

Но этого не случилось. В обоих направлениях потихоньку двигались машины. Человек десять гражданских – самопровозглашенных волонтеров, – вооружившись мощными фонариками и прожекторами из наборов для оказания первой помощи, принялись регулировать движение; даже самые норовистые водители – те, кто хотел или был вынужден затемно проделать долгий путь и добраться до Нью-Мексико, Техаса или даже Луизианы (при условии, что не расплавятся двигатели), – похоже, поняли, что без регулировки не обойтись, что любая попытка пролезть без очереди обречена на неудачу, что двигаться вперед можно лишь по правилам, набравшись терпения. Не знаю, как долго продержались эти настроения, понятия не имею, что за сочетание обстоятельств и доброй воли послужило им причиной. Возможно, обычная человеческая доброта. Или погода: словно противясь судьбе, несшейся на нас с востока, ночь оказалась на диво приятная.Прохладный воздух, по ясному небу рассыпаны звезды; ветерок усиливается, унося за собою вонь выхлопных газов, задувает в окна машины и касается лица ласково, словно мать.

Я подумал поехать помочь в одной из местных больниц – например, в блайтской «Пало-Верде», где я однажды участвовал в консилиуме, или «Ла пас риджинал» в Паркере. Но какой смысл? Лекарства от будущего не существует.

Лишь паллиативные средства: морфий, героин, путь Молли. При условии, что фармацевтические кладовки еще не разграбили.

К тому же Фултон сказал дочери истинную правду: у меня горел вызов на дом.

Целый квест, к тому же донкихотский. Чем бы ни болела Диана, помочь ей я уже не в силах. Так зачем ехать дальше? Затем, что негоже встречать конец света в праздности. Занятые руки не дрожат, занятый ум не паникует. Но и это не объясняло неодолимую внутреннюю потребность увидеть Диану, как можно скорее ее увидеть; потребность, которая нахлынула на меня уже в пути, во время проблесков, и с тех пор только усиливалась.

За окраиной Блайта, за тревожными вереницами темных магазинов и осажденными бензоколонками, где назревали кулачные бои, дорога сделалась шире, а небеса – темнее, и в небесах сверкали звезды. Я задумался обо всем этом, и тут запиликал телефон.

Я пошарил в кармане, чуть не вылетел с дороги, притормозил, и меня с воем обогнал чей-то внедорожник.

– Тайлер, – выдохнул Саймон.

– Не вешай трубку, – перебил я его. – Дай мне твой номер, пока нас не отключили. Чтобы я мог с тобой связаться.

– Мне нельзя. Я…

– Ты звонишь с личного телефона или с домашнего?

– Скорее с личного, это сотовый, но мы тут все им пользуемся. Сейчас он у меня, но иногда его забирает Аарон, так что…

– Я не стану звонить без крайней необходимости.

– Что ж, какая теперь разница?.. – Он продиктовал мне номер. – Но ты видел небо, Тайлер? Раз не спишь, наверное, видел. Это последняя ночь на Земле?

Саймон ждет конца света вот уже тридцать лет, подумал я. Ему ли не знать? Меня-то зачем спрашивать?

– Что с Дианой?

– Хочу извиниться за тот звонок, потому что… – прошелестел Саймон. – Ты же сам видишь, что творится.

– Как она?

– Об этом я и говорю. Какая теперь разница?

– Она умерла?

Долгая пауза. Когда он снова заговорил, у него был обиженный голос:

– Нет. Нет, не умерла. Дело не в этом.

– В воздухе зависла? Ждет Вознесения?

– Необязательно оскорблять мою веру, – огрызнулся Саймон (не «нашу веру», а «мою веру»).

– Если так, предположу, что ей по-прежнему нужна медицинская помощь. Саймон, она все еще больна?

– Да, но…

– Какие у нее симптомы?

– Тайлер, через час придет рассвет. Ты же понимаешь, что это значит? Ты же понимаешь!

– А я вовсе не уверен, что понимаю. И я уже в пути. Буду на ранчо еще до рассвета.

– Ой, нет, так не надо. Нет, я…

– Почему «нет»? Почему «не надо», если наступает конец света?

– Ты не понимаешь. Сейчас не просто умирает старый мир, сейчас рождается новый.

– Насколько сильно она больна? Можно с ней поговорить?

– Она не говорит, только шепчет. – Голос Саймона задрожал.

Этот человек стоял на краю пропасти. Все мы стояли на краю пропасти.

– Ей трудно дышать. Она совсем ослабла. Исхудала.

– И давно она болеет?

– Не знаю. То есть все начиналось постепенно…

– Когда ты понял, что она больна?

– Несколько недель назад. Или… если так подумать… наверное, даже месяцев.

– Ее показывали врачу?

Пауза.

– Саймон?

– Нет.

– Почему «нет»?

– Мы решили, что в этом нет необходимости.

– Что-что вы решили? Что необходимости нет?

– Пастор Дэн не разрешил.

– Хочется верить, что он изменил свое мнение, – сказал я. А про себя подумал: что ж ты, Саймон, на хер его не послал?

– Нет…

– А если не передумал, мне понадобится твоя помощь, чтобы попасть к Диане.

– Не приезжай, Тайлер. Ты только навредишь.

Я уже шарил глазами по обочине в поисках поворота: его я помнил смутно, но он был обозначен на карте. Съезд с шоссе на безымянную дорогу, идущую по в прошлом заболоченной, а ныне пересохшей местности.

– Она просила, чтобы я приехал?

Тишина.

– Саймон? Она просила, чтобы я приехал?

– Да.

– Скажи ей, что я скоро буду. Я уже мчусь.

– Тайлер, нет… На ранчо сейчас неспокойно. Нельзя просто взять и приехать.

Неспокойно?

– Так вроде новый мир рождается.

– Рождается в крови, – сказал Саймон.

Я подъехал к вершине невысокого холма, за которым располагалось ранчо Кондона, и поставил машину так, чтобы не было видно из дома. Выключил фары, бросил взгляд на восток и разглядел предтечу рассвета: новые звезды смывало с неба зловещим свечением.

Тут-то я и начал дрожать.

Не мог сдержаться. Открыл дверцу, вывалился из машины и усилием воли заставил себя встать на ноги. Земля высилась во тьме, словно покинутый континент: бурые холмы, заброшенные пастбища, вновь ставшие пустыней, долгий пологий склон, уходящий вдаль, к деревенскому дому. Мескиты и фукьерии дрожали на ветру. Я тоже дрожал. Дрожал от страха – истинного, а не от того сдержанного беспокойства, в котором все мы пребывали с самого начала Спина; даже не от страха, а от внутренней паники, поразившей все мышцы и органы, словно болезнь. Конец срока в камере смертников. Выпускной экзамен. С востока надвигались тумбрели, призванные доставить всех нас к гильотине.

Я задавался вопросом, боится ли Диана. Задавался вопросом, смогу ли ее утешить. Могу ли я все еще утешить кого-то?

Новый порыв ветра поднял клубы песчаной пыли с грунтовки на вершине холма. Быть может, этот ветер – предвестник набухшего Солнца. Ветер, долетевший до нас с изжаренной половины планеты.

Я выбрал укромное место, присел и кое-как натыкал скачущими пальцами номер Саймона на телефоне.

Саймон ответил спустя несколько гудков. Я прижал динамик к уху, чтобы расслышать слова за свистом ветра.

– Зря ты все это затеял, – сказал Саймон.

– Что, мешаю возноситься?

– Я не могу говорить.

– Где она, Саймон? В какой части дома?

– А ты где?

– На холме.

Небо уже просветлело, оно светлело с каждой секундой, на западном горизонте наливался пурпурный синяк. Я отчетливо видел дом. За несколько лет он почти не изменился. Разве что Дэн и его команда примарафетили соседний амбар: подправили и побелили.

Но мне совершенно не понравилась траншея, выкопанная параллельно амбару и присыпанная земляным курганчиком.

Наверное, новая канализационная труба. Или септик. Или братская могила.

– Я иду к ней, – сказал я.

– Это невозможно. Совершенно…

– Предположу, что она в доме. В спальне на втором этаже?

– Даже если ты до нее доберешься…

– Скажи ей, что я иду, Саймон.

Внизу я разглядел фигуру. Человек спешил от дома к амбару. Не Саймон. И не Аарон Сорли, если только брат Аарон не сбросил сотню фунтов. Наверное, пастор Дэн Кондон. В руках он нес по ведру с водой. Похоже, спешил. В амбаре что-то происходило.

– Ты головой рискуешь, – сказал Саймон.

Я рассмеялся, не в силах сдержаться. Затем спросил:

– Ты в амбаре или в доме? Кондон в амбаре, а где Сорли и Макайзак? Как мне их обойти?

Тут на затылок мне легла теплая ладонь – я обернулся.

Оказалось, это была не ладонь, а солнечный свет. Край солнца уже выглянул из-за горизонта. Мой автомобиль, оградка, камни, тощий рядок фукьерий – все это отбрасывало длинные фиолетовые тени.

– Тайлер? Тайлер, их никак не обойти. Тебе надо…

Голос Саймона утонул во взрыве статических помех: должно быть, ретрансляционный стратостат накрыло светом восходящего солнца, и сигнал исчез. Я машинально нажал на кнопку повторного набора, но телефон стал бесполезен.

Я прятался в своем укрытии, пока солнце – громадный румяно-оранжевый диск, испещренный пятнами, похожими на гнойные язвы, – не взошло на три четверти. Я поглядывал на него и тут же отводил глаза, одновременно испуганный и завороженный. Ветер проносился над иссохшей пустыней, то и дело вздымая пелену пыли.

Затем я встал. Наверное, уже мертвец. Наверное, сам того не зная, я уже получил фатальную дозу радиации. Жар был терпимый (по крайней мере, пока), но на клеточном уровне уже, наверное, творились нехорошие вещи, ведь рентгеновские лучи прошивали меня, словно невидимые пули. Но я встал и пошел по накатанной грунтовке, пошел к дому (тот был как на ладони), пошел один и без оружия. И, безоружный, я почти достиг деревянного крыльца, когда брат Сорли всеми своими тремя сотнями фунтов выломился из-за сетчатой двери и обрушил ружейный приклад на мою многострадальную голову.

Брат Сорли не убил меня – быть может, потому, что не желал встретить Вознесение с кровью на руках. Вместо этого он затащил меня на второй этаж, швырнул в пустую спальню и запер на ключ.

Через пару часов мне удалось сесть, не провоцируя волн тошноты.

Когда вертиго наконец-то унялось, я подошел к окну и поднял желтые бумажные жалюзи. Солнце находилось за домом; двор и амбар окрасились в интенсивно-оранжевый цвет. Жара была чудовищная, но пожары пока не начались. Амбарная кошка, не ведая, что небо объято огнем, лакала стоячую воду из затененной канавы. Я подумал, что у кошки есть шанс дожить до заката. И у меня, наверное, есть.

Я попробовал поднять древнюю оконную раму (сам не знаю зачем – все равно не рискнул бы прыгать), но она была не просто закрыта: направляющие оконного переплета срезали, противовесы застопорили, рамные стыки закрасили много лет назад.

В комнате не было мебели, кроме кровати. Из инструментов – только бесполезный телефон у меня в кармане.

Единственная дверь представляла собой сплошную деревянную панель. Вряд ли мне достанет сил ее вынести. Возможно, я в нескольких ярдах от Дианы. Возможно, нас разделяет лишь стена. Но я не знал наверняка и не видел способа это выяснить.

Любые попытки задуматься провоцировали глубокую тошнотворную боль в той части черепа, где его окровавил ружейный приклад, так что у меня не осталось никаких вариантов, кроме как улечься на кровать.

Во второй половине дня ветер стих. Я снова доковылял до окна и увидел над домом и амбаром солнечный круг – огромный и, казалось, зависший в беспрестанном падении. Вот он, рукой подать.

С утра температура в спальне неуклонно росла. Я не мог измерить ее, но прикинул, что сейчас как минимум сто градусов по Фаренгейту, и это еще не предел. Жарко, но не смертельно. По крайней мере, пока. Жаль, что рядом не оказалось Джейсона: он разъяснил бы термодинамику глобального вымирания. Может, нарисовал бы график и показал, где кривые сходятся в летальной точке.

Над пропеченной землей дрожало марево.

Дэн Кондон еще пару раз прогулялся от амбара к дому и обратно. При резком, интенсивно-оранжевом свете дня узнать его оказалось несложно. Было в нем что-то от человека из девятнадцатого века: прямоугольная борода, изрытое оспинами некрасивое лицо. Линкольн в синих джинсах, длинноногий и целеустремленный. Он не оглянулся, даже когда я забарабанил по стеклу.

Я стал постукивать по стенам в надежде, что Диана ответит, но ответа не последовало.

Снова закружилась голова, и я рухнул на кровать, изнемогая от зноя в наглухо запертой комнате, пропитывая потом постельное белье.

И то ли уснул, то ли потерял сознание.

Очнувшись, я поначалу решил, что в комнате пожар, но то был лишь горячий спертый воздух в сочетании с невыносимо ярким закатом.

Я снова подошел к окну.

Солнце уже добралось до западного горизонта и теперь садилось за него с заметной скоростью. Высокие дуги перистых облаков – обрывки влаги, высосанные из опаленной земли, – рассекали темнеющее небо. Я заметил, что мою машину закатили во двор и поставили у левой стены амбара. И несомненно, забрали ключи. Хотя без топлива от машины все равно не будет никакого толку.

Но я пережил этот день. Нет, мы пережили этот день. Мы оба. Я и Диана. И, ясное дело, миллионы других людей. То есть нам досталась медленная версия апокалипсиса. Изжаримся не сразу, а понемногу, градус за градусом; или, если не изжаримся, то погибнем, когда зной расправится с экосистемой планеты.

Наконец набухшее солнце исчезло, и мне показалось, что температура воздуха тут же снизилась на десяток градусов.

За прозрачными облаками появились несколько разбросанных по небу звезд.

Я проголодался, до боли хотелось пить. Может, Кондон решил ждать, пока я не скончаюсь от дегидратации… или же попросту забыл про меня. Я даже не пробовал представить, как сегодняшние события укладываются в голове у пастора Дэна и какие его обуревают чувства: то ли страх, то ли упоение собственной правотой, то ли причудливая смесь ужаса и ликования.

В комнате стало темно. Ни верхнего света, ни настенной лампы. Но я слышал отдаленный рокот (должно быть, бензинового генератора). Из окон первого этажа лился свет. Светло было и в амбаре.

У меня же не было ничего, кроме телефона. Я вынул его из кармана и нехотя включил – просто чтобы поглазеть на мерцающий экран.

И тут же кое-что придумал.

– Саймон? – Тишина. – Саймон, это ты? Ты меня слышишь?

Тишина. Затем жестяной оцифрованный голос:

– Ты меня чуть не до смерти напугал. Я думал, эта штука не работает.

– Работает, но только не при свете дня.

Днем солярный шум блокировал данные со стратостатов; теперь же планета отгородила нас от Солнца. Быть может, оборудование воздушных шаров понесло некоторый ущерб (звук в динамике был низкий, с потрескиванием) – но пока что ретрансляторы вполне сносно передавали сигнал.

– Мне очень жаль, что так вышло, – сказал Саймон, – но я же тебе говорил.

– Где ты? В доме или в амбаре?

Пауза.

– В доме.

– Я весь день поглядывал в окно, но так и не видел ни миссис Кондон, ни жены Сорли с детишками. Ни Макайзака с семьей. Куда они делись?

– Уехали.

– Ты уверен?

– Уверен ли я? Ну конечно уверен. Заболела не только Диана. Она вообще последней заболела. Первой была малышка Тедди Макайзака. Потом его сын, потом сам Тедди. Когда стало ясно, что его дети, сам понимаешь, больны по-серьезному и не идут на поправку, тогда-то он собрал их в свой грузовичок и снялся с места. И жена пастора Дэна вместе с ним.

– Давно это было?

– Пару месяцев назад. Вскоре после этого уехала жена Аарона с детьми, эти уже сами по себе. Утратили веру. Плюс тревожились, как бы чего не подцепить.

– Ты видел, как они уезжали? Уверен, что они уехали?

– Ну да… К чему эти вопросы?

– Та траншея у амбара – очень похоже, что в ней кого-то похоронили.

– А, траншея! Ну да, похоронили. Палую скотину.

– Не понял.

– Есть один парень, зовут Босуэл Джеллер, у него большое ранчо в Сьерра-Боните. До размолвки водил дружбу с «Иорданским табернаклем». Лично с пастором Дэном. Пытался вывести рыжую телицу, но в конце того года Министерство сельского хозяйства затеяло свое расследование – как раз когда у Босуэла пошли первые результаты! Они с пастором Дэном хотели скрестить все рыжие породы коров, что есть на свете: вроде как наставить язычников на путь истинный. Пастор Дэн считает, что в девятнадцатой главе Чисел говорится именно об этом: та самая рыжая телица рождается в конце всех времен от скота со всех континентов – всех, где проповедуют Евангелие. У жертвоприношения двойной смысл: и буквальный, и символический. В библейском смысле пепел юницы способен очистить нечистого. Но в конце всех времен солнце поглотит телицу, и пепел ее рассеется по сторонам света и очистит всю землю, очистит от гибели. Именно это сейчас и происходит. К Евреям, глава девятая: «Ибо если кровь тельцов и козлов и пепел телицы освящают оскверненных для очищения плоти, то кольми паче кровь Христова очистит совесть вашу от мертвых дел для служения Богу живому?» Все же ясно, черным по белому…

– И вы что, держали эту скотину здесь, на ранчо?

– Несколько голов. Тайком вывезли пятнадцать производителей, чтобы их не забрало министерство.

– Тогда-то люди и начали болеть?

– Не только люди, скотина тоже. Мы выкопали траншею у амбара, чтобы всех похоронить. Всех, кроме троих из первоначального поголовья.

– Слабость, нетвердая походка, потеря веса, а потом смерть?

– Да, примерно так… А откуда ты знаешь?

– Это симптомы ССК. Коровы были переносчиками болезни. Вот чем больна Диана.

Повисла долгая тяжелая тишина. Затем Саймон сказал:

– Мне нельзя продолжать этот разговор.

– Я наверху, в дальней спальне, – сообщил я.

– Знаю, где ты.

– Тогда иди сюда и отопри дверь.

– Не могу.

– Почему? За тобой следят?

– Я просто не могу тебя освободить. Мне даже разговаривать с тобой не следует. Я занят, Тайлер. Готовлю ужин для Дианы.

– У нее еще хватает сил принимать пищу?

– Ест по чуть-чуть. Если я ее кормлю.

– Выпусти меня. Никто ничего не узнает.

– Не могу.

– Ей нужен врач.

– Я не могу тебя выпустить. Даже если бы хотел. Ключи у брата Аарона.

Я обдумал его слова.

– Когда будешь относить ужин, оставь ей телефон. Свой телефон. Ты сказал, что она хотела побеседовать со мной.

– В половине случаев она сама не понимает, что говорит.

– Уверен, что это был именно такой случай?

– Все, нам пора заканчивать.

– Просто оставь ей телефон, Саймон. Саймон?

И тишина.

Я подошел к окну и стал ждать.

Видел пастора Дэна: тот вышел из амбара с двумя пустыми ведрами, отнес их в дом и через некоторое время отправился в обратный путь. Теперь из полных ведер валил пар. Через несколько минут Аарон Сорли последовал за Кондоном.

Значит, в доме остались только Саймон и Диана. Наверное, Саймон сейчас потчует ее ужином. Кормит с ложечки.

У меня руки чесались схватить телефон, но я решил подождать. Пусть все успокоится, пусть на землю опустится ночная прохлада.

Я следил за амбаром. Из щелей в дощатых стенах струился свет, словно внутри поставили стойку промышленных прожекторов. Кондон весь день сновал туда-сюда. В амбаре что-то происходило. Саймон не сказал, что именно.

Тусклые стрелки моих часов отсчитали шестьдесят минут.

Затем я услышал тихие звуки: вроде бы закрылась дверь, вроде бы кто-то спустился по лестнице. Вскоре я увидел, как в сторону амбара шагает Саймон.

Он не поднял глаз.

Вошел в амбар и не вышел, остался внутри вместе с Кондоном и Сорли, и если телефон по-прежнему был у него, если он, идиот, не отключил рингтон, звонить ему значило подвергать опасности и его, и себя. Хотя не сказал бы, что меня сильно заботило благополучие Саймона.

Но если он оставил телефон Диане, мой час пробил.

Непослушным пальцем я набрал номер.

– Да, – сказала она (да, мне ответила Диана), и потом с вопросительной интонацией: – Да?

Голос слабый, почти неслышный. Этих двух слогов было достаточно, чтобы прикинуть диагноз.

– Диана, это я. Это я, Тайлер.

Я пытался совладать с буйным пульсом. Такое чувство, что в груди моей настежь распахнулась давно закрытая дверь.

– Тайлер, – сказала она, – Тай… Саймон предупреждал, что ты можешь позвонить.

Чтобы разобрать слова, пришлось напрячь слух. В ее голосе не было силы: речь формировали язык и горло, но не грудь. Что укладывалось в этиологию ССК. Сперва болезнь поражает легкие, затем сердце, поражает согласованными атаками, с практически военной результативностью. Легочная ткань рубцуется, вспенивается, в кровь поступает все меньше кислорода; изголодавшись по нему, сердце все менее эффективно перекачивает кровь; бактерии ССК, пользуясь обеими этими слабостями, вгрызаются в тело с каждым вымученным вдохом.

– Я неподалеку, – сказал я. – Я совсем рядом, Диана.

– Рядом… Можно тебя увидеть?

– Скоро увидишь. Обещаю. – Меня так и тянуло пробить дыру в стене. – Я заберу тебя отсюда, отвезу туда, где тебе помогут. Где тебя поставят на ноги.

Диана задышала еще тяжелее. Она сильно мучилась, и мне показалось, что она меня уже не слушает. Затем она сказала:

– По-моему, я видела солнце.

– Конец света не наступил. По крайней мере, пока.

– Не наступил?

– Нет.

– Саймон, – выговорила она.

– Что Саймон?

– Он будет так разочарован…

– Диана, у тебя ССК. Я почти уверен, что и у семьи Макайзаков тоже. Но им хватило ума обратиться за помощью. Это излечимая болезнь. – Я не стал добавлять фраз вроде «до определенного предела» или «пока она не перешла в терминальную стадию». – Но нужно забрать тебя отсюда.

– Я скучала по тебе.

– Я тоже по тебе скучал. Ты слышала, что я сказал? Ты все поняла?

– Да.

– Готова уехать?

– Когда придет время…

– Оно вот-вот придет. А пока отдыхай. Скорее всего, медлить уже нельзя. Ты понимаешь меня, Диана?

– Саймон, – еле слышно произнесла она и добавила: – Огорчится…

– Ты отдыхай, а я…

Но мне не хватило времени договорить.

В замочной скважине скрежетнул ключ. Я захлопнул телефон и сунул его в карман. Дверь открылась. В дверном проеме стоял Аарон Сорли с ружьем в руке, громадный силуэт на фоне тусклого коридорного освещения. Брат Аарон запыхался – должно быть, бежал по лестнице.

Я пятился, пока плечи мои не уперлись в стену.

– У тебя на тачке врачебная нашлепка, – сказал он. – Ты и правда врач?

Я кивнул.

– Тогда пошли со мной, – велел Сорли.

Сорли проводил меня вниз по лестнице, затем вывел из дома и конвоировал к задней двери амбара.

Над западным горизонтом поднялась рубцеватая луна, вся в янтарных пятнах из-за нависшего над нею, но невидимого для нас солнца. Раньше, подумалось мне, она была больше. Ночной воздух пьянил прохладой, и у меня чуть не закружилась голова. Я глубоко дышал и не мог надышаться, но тут Сорли распахнул амбарную дверь, и из-за нее вырвалась утробная животная вонь – запах крови и экскрементов, запах бойни.

– Заходи давай, – велел Сорли, пихнув меня в спину.

Свет исходил от пузатой галоидной лампы, висевшей на силовом проводе над открытым стойлом. В пристройке за сараем рокотал бензиновый генератор – словно где-то вдали поддавали оборотов мотоциклетному двигателю.

У входа в загончик Дэн Кондон опускал руки в ведро с горячей, судя по поднимавшемуся пару, водой. Кондон поднял на меня взгляд и нахмурился. В свете единственной лампы черты его лица производили суровое впечатление; однако в прошлую нашу встречу Кондон выглядел куда более грозно. Теперь же он словно съежился, исхудал; может, даже заболел. Передо мною был человек в первой стадии ССК.

– Что встали? Дверь закройте, – бросил он.

Аарон толкнул дверь, и та захлопнулась. В нескольких шагах от Кондона маячил Саймон. Он нервно постреливал глазами в мою сторону.

– Иди сюда, – позвал Кондон. – Нам тут нужна твоя помощь. Твои врачебные навыки.

В стойле, лежа на зловонной соломенной подстилке, костлявая телка силилась произвести на свет теленка. Ее тощий зад выдавался из стойла. Хвост, чтобы не мешался, привязали к шее обрезком шпагата. Из вульвы вываливался амниотический мешок. Солому заляпало кровавой слизью.

– Я не ветеринар.

– Знаю, – произнес Кондон.

Во взгляде его читалась сдержанная истерия: так выглядит устроитель вечеринки, понимающий, что праздник вышел из-под контроля, что гости начали безобразничать, соседи – жаловаться, а бутылки из-под спиртного летят из окон, словно минометные снаряды.

– Нам нужны еще одни руки.

Все свои знания про отел коров я почерпнул из рассказов Молли Сиграм о жизни на родительской ферме. Рассказы эти – все как один – были не особенно приятны. Но Кондон хотя бы правильно приготовился: натаскал горячей воды, дезинфектантов, принес цепи для родовспоможения и большую бутыль минерального масла, уже запачканную кровавыми отпечатками ладоней.

– Помесь англерской, датской красной и белорусской красной, – пояснил Кондон, – не говоря уже о более дальних родственниках. При скрещивании появляется риск дистоции, так мне брат Джеллер говорил. Дистоция – это патологические роды. Метисам бывает трудно отелиться. Эта уже почти четыре часа тужится. Нужно вытащить плод.

Кондон говорил монотонно, словно был не участником происходящего, а читал лекцию для умственно отсталой аудитории. Похоже, ему было все равно, кто я и как сюда попал. Главное, что я рядом, что я – еще одни руки.

– Мне нужна вода, – сказал я.

– Вон ведро.

– Мне не помыться надо. Я со вчерашней ночи ничего не пил.

Кондон помолчал, словно переваривая эту информацию. Затем кивнул:

– Саймон, займись.

Судя по всему, в этом трио Саймон был на подхвате. Он понурил голову:

– Да, Тайлер, конечно, я принесу тебе попить.

Сорли открыл дверь амбара, и Саймон вышел, по-прежнему избегая моего взгляда.

Кондон повернулся к стойлу, где, тяжело дыша, лежала измученная телка. Бока ее украшали деловитые мухи. Две-три ползали по плечу Кондона, но тот их не замечал. Кондон смазал руки минеральным маслом, присел на корточки и стал раздвигать родовые пути. Лицо его исказила гримаса отвращения и сосредоточенности. Едва он приступил к делу, как в очередном потоке крови и околоплодных вод показался теленок – вернее, его голова, да и та была едва заметна, несмотря на сильнейшие схватки. Теленок был слишком крупный. Молли рассказывала о крупных телятах. Тазовое предлежание или бедренный зацеп еще хуже, но крупный теленок – тоже мало хорошего.

Вдобавок к тому телка, по всей видимости, была больна, исходила зеленоватой мокротой и дышала с трудом – даже во время перерывов в схватках. Я подумал, не сообщить ли об этом Кондону. По всей очевидности, его божественный теленок тоже уже заражен.

Но пастор Дэн этого не знал, или ему было плевать. От диспенсационалистского крыла «Иорданского табернакля» остался один Кондон, человек-церковь с двумя прихожанами (Сорли и Саймоном), и я мог лишь гадать, насколько крепка оказалась его вера, что он продержался до самого конца света.

– Аарон, глянь на юницу, – сказал Кондон все тем же сдержанно-истерическим тоном. – Юница-то красная.

Аарон Сорли, до тех пор дежуривший у двери с ружьем, подошел ближе и заглянул в стойло. Да, теленок был красный. Весь в крови. И еще вялый, обмякший, безвольный.

– Она вообще дышит? – спросил Сорли.

– Задышит, – рассеянно ответил Кондон.

Похоже, он смаковал этот момент. Истинно верил, что благодаря ему весь мир обретет вечную жизнь.

– Давайте-ка цепи ей на бабки, и поживее.

Сорли бросил на меня предупреждающий взгляд – «ни слова, мать твою!» – и мы сделали, как было велено. Нелегкий труд, руки наши были в крови по локоть, ибо рождение крупного теленка – акт омерзительный и нелепый, несуразное сочетание биологии и грубой силы. По меньшей мере двое вполне крепких мужчин вытягивают теленка из коровы акушерскими цепями. Усилия необходимо прилагать во время схваток, иначе есть риск выпотрошить животное.

Но эта корова и так до смерти ослабела, а теленок (голова его безжизненно болталась), очевидно, умер еще до рождения.

Мы с Сорли молча переглянулись.

– Первым делом вытащим юницу, – заявил Кондон. – А потом приведем ее в чувство.

От амбарной двери потянуло прохладой – пришел Саймон с бутылкой ключевой воды. Он остановился, уставился на нас, на недорожденного мертвого теленка и побледнел так сильно, что я даже удивился.

– Принес тебе попить, – выдавил он.

У телки закончились очередные слабые непродуктивные схватки. Я бросил цепь.

– Пойди попей, сынок, – сказал Кондон. – А потом продолжим.

– Мне нужно умыться. Хотя бы руки помыть.

– Там, за скирдами, чистая горячая вода в ведрах. Давай поживее.

Кондон крепко зажмурился. Вера его вступила в смертный бой со здравым смыслом.

Я сполоснул и продезинфицировал ладони. Сорли глаз с меня не спускал. Руки его были заняты акушерской цепью, но ружье стояло у оградки стойла, в пределах досягаемости.

Когда Саймон передал мне бутылку, я прильнул к его плечу:

– Я не смогу помочь Диане, если не заберу ее отсюда, понял? А чтобы забрать ее, мне нужна твоя помощь, больше просить некого. Найди надежную машину с полным баком, усади в нее Диану – и побыстрее, пока Кондон не понял, что его юница издохла.

– Правда издохла? – охнул Саймон (слишком громко, но ни Сорли, ни Кондон его не услышали или не подали виду).

– Не дышит, – сказал я. – Да и телка еле жива.

– Но юница красная? Совсем без пятен – ни черных, ни белых? Вся красная?

– Саймон, даже если она красная, как, блин, пожарная машина, Диану это не спасет!

Он смотрел на меня так, будто я сообщил, что его щенка задавил грузовик. Интересно, когда его бескрайняя жизнерадостность сменилась тупым оцепенением? Это произошло в одночасье? Или счастье высыпалось из него по крупице, как пересыпается песок в часах?

– Поговори с ней, если придется, – сказал я. – Спроси, хочет ли она уехать.

Если она еще в состоянии ответить. Если помнит, что звонила мне.

– Я люблю ее больше жизни, – прошелестел Саймон.

– Эй, мы тебя ждем! – окликнул Кондон.

Я осушил полбутылки, в то время как Саймон пялился на меня, и в глазах его собирались слезы. Вода оказалась чистая, прохладная. Вкуснейшая вода.

Затем я вернулся к Сорли, подхватил акушерскую цепь и стал тянуть в унисон с затихающими схватками рожающей телки.

К полуночи мы наконец извлекли юницу, и она лежала на соломе, запутавшись в собственных конечностях: передние ноги под обмякшим тельцем, безжизненные глаза подернуты кровавой пленкой.

Какое-то время Кондон стоял над трупиком, потом повернулся ко мне:

– Можешь что-нибудь сделать?

– Могу ли ее воскресить? Нет, это не в моих силах.

Сорли бросил на меня предостерегающий взгляд: «Не мучь его, ему и так несладко».

Я придвинулся к выходу из амбара. Саймон исчез часом раньше, когда мы тонули в крови, пропитавшей и без того мокрую солому, нашу одежду, перемазавшей наши руки до самых плеч. Через приоткрытую дверь я засек движение возле машины (моей); мелькнула клетчатая ткань – вероятно, Саймонова рубаха.

Чем-то он там занимался. Я надеялся, что знаю, чем именно.

Сорли смотрел то на мертвую юницу, то на пастора Дэна Кондона и поглаживал бороду, не замечая, что вплетает в нее кровавые пряди.

– Может, ее и сожжем? – предложил он.

Кондон смерил его испепеляющим взглядом, в котором не осталось ни капли надежды.

– Ну а вдруг? – не унимался Сорли.

Тут Саймон распахнул двери, и в амбаре сразу стало прохладнее. Мы обернулись. Над плечом у Саймона инопланетным существом завис лунный горб.

– Она в машине, – выпалил Саймон. – Готова ехать.

Говорил он со мной, но пристально смотрел на Сорли и Кондона, словно бросал им вызов. Пастор Дэн просто пожал плечами, словно мирские дела утратили для него всякое значение.

Я взглянул на брата Аарона – тот потянулся за ружьем.

– Делай что хочешь, – сказал я, – но я ухожу.

Он застыл и нахмурился. Он словно пытался разобраться в последовательности событий, приведших его к этому моменту, неумолимо, логично, ступенька за ступенькой, и все же, все же…

Он уронил руку и повернулся к пастору Дэну:

– По-любому надо ее сжечь. Думаю, нормально получится.

Не оборачиваясь, я направился к амбарным воротам – туда, где стоял Саймон. Сорли мог передумать, схватить ружье, выстрелить, но у меня уже не было сил об этом думать.

– Только давай сожжем ее ближе к утру, – сказал он у меня за спиной. – Перед самым восходом.

– Садись за руль, – сказал Саймон, когда мы подошли к машине. – Бензина полный бак, в багажнике запасные канистры. Кое-какая еда, бутылки с водой. Ты поведешь, а я поеду сзади и буду ее придерживать.

Я завел мотор и медленно покатил в гору. Миновал дощатую оградку, залитые лунным светом фукьерии и направился в сторону шоссе.

Через несколько миль, когда мы отъехали от ранчо Кондона на безопасное расстояние, я остановился у обочины и велел Саймону выйти.

– Чего? – переспросил он. – Прямо здесь?

– Нужно осмотреть Диану. Возьми в багажнике фонарик и посвети мне.

Он вытаращил глаза, но кивнул.

С тех пор как мы уехали с фермы, Диана не сказала ни слова. Просто лежала на заднем сиденье, головой на коленях у Саймона, и тяжело дышала. Самым громким звуком в машине было ее дыхание.

Саймон встал рядом, держа фонарик в руке; я же стащил с себя окровавленную одежду и вымылся так тщательно, как только мог: в первую бутылку добавил немного бензина, чтобы отошла вся грязь, из второй сполоснулся. Затем надел чистые «левисы» и толстовку (и то и другое нашлось у меня в багаже), натянул латексные перчатки из докторского саквояжа. Третью бутылку воды я выпил залпом, до дна, после чего велел Саймону посветить на Диану и приступил к осмотру.

Она была в сознании, но складывать слова в связные предложения не могла. Отощала. Я никогда не видел ее такой худой. Еще немного, и можно ставить диагноз «анорексия». Но опаснее всего была лихорадка: высокое давление, учащенный пульс. Я прослушал грудную клетку. В легких булькало так, словно ребенок взял тонкую соломинку и забавляется с молочным коктейлем.

По моему настоянию Диана проглотила немного воды, следом – таблетку аспирина. Затем я распечатал стерильный шприц.

– Что это? – спросил Саймон.

– Антибиотик широкого спектра действия.

Я протер руку Дианы спиртом и не без труда нашел вену.

– Тебе тоже понадобится. И мне. Вне всякого сомнения, кровь той телки кишела живыми бактериями ССК.

– Этот антибиотик ее вылечит?

– Нет, Саймон, боюсь, не вылечит. Месяц назад мог бы, но теперь уже нет. Ей нужна медицинская помощь.

– Ты же врач!

– Хоть я и врач, ей все равно надо в больницу.

– Так давай отвезем ее в Финикс!

Я обдумал его предложение. Опыт проблесковых эпизодов подсказывал мне, что в лучшем случае городская больница сейчас забита под завязку, а в худшем – сожжена дотла. Хотя… мало ли.

Я вытащил телефон и листал список контактов, пока не нашел полузабытый номер.

– Кому звонишь? – спросил Саймон.

– Старому знакомому.

Его звали Колин Хинц. В Стоуни-Брук мы делили комнату и с тех пор периодически поддерживали связь. Когда мы разговаривали в последний раз, Хинц работал в Финиксе, в администрации медицинского центра Святого Иосифа. В общем, попытаться стоило – и немедленно, пока солнце не вырубило телекоммуникации на целый день.

Я набрал его номер и долго слушал гудки, прежде чем Хинц ответил:

– Ну что там еще?!

Представившись, я сообщил, что нахожусь где-то в часе езды от города и у меня тяжелый пациент, требующий немедленного внимания. Близкий мне человек.

– Даже не знаю, что сказать, Тайлер, – вздохнул Колин. – «Иосиф» работает, и я слыхал, что клиника Мэйо в Скотсдейле открыта, но персонала не хватает ни тут ни там. Что касается других больниц, информация противоречивая. Но по-быстрому тебе нигде не помогут, это как пить дать. Людей выгружают у входа: огнестрелы, суицид, аварии, инфаркты – все в кучу. Чтобы отделение экстренной помощи не взяли штурмом, у дверей дежурят копы. В каком состоянии твой пациент?

Я сказал, что у Дианы последняя стадия ССК. Не исключено, что ей вот-вот понадобится искусственная вентиляция легких.

– Да где она умудрилась подцепить ССК? Ладно, неважно, молчу. Я помог бы, будь это в моих силах, честное слово, но наши медсестры всю ночь сортируют пациентов на парковке, так что не стану обещать, что вас возьмут без очереди, даже если замолвлю за тебя словечко. И могу с уверенностью сказать, что врач даже не взглянет на нее в ближайшие сутки. Конечно, если мы столько проживем.

– Да я и сам врач, забыл? Мне всего-то нужно кое-какое оборудование. Капельница с раствором Рингера, дыхательный мешок, кислород…

– Не хочу показаться грубым, но мы тут по уши в крови. Лучше подумай, стоит ли поддерживать пациента с терминальной стадией ССК – с учетом того, что сейчас творится. Если можешь облегчить состояние…

– Я не хочу облегчить состояние. Я хочу спасти ей жизнь.

– Ладно, ладно… Но ты же говорил, что она при смерти. Или я что-то не так понял?

Я слышал на фоне голоса несчастных, требующих его внимания. Общий гул человеческого горя.

– Мне только надо довезти ее живой до места, – сказал я. – Мне нужны оборудование и медикаменты, а не койка в больнице.

– Излишков нет. Если могу помочь чем-то еще, говори. Если нет – извини, мне надо работать.

Мысли мои лихорадочно заметались. Наконец я заговорил:

– Ладно. Колин, подскажи, где взять капельницу с раствором Рингера. Больше ничего не прошу.

– Ну…

– Что «ну»?!

– Ну… Я не должен рассказывать, но у «Иосифа» договоренность с городом на случай ЧП. В северном районе есть медицинский дистрибьютор. Называется «Новапрод». – Он продиктовал адрес и объяснил, как проехать. – Это наш основной поставщик медикаментов и оборудования. Но власти отправили туда охрану. Отряд Нацгвардии.

– Они меня пропустят?

– Если я позвоню и скажу, что ты уже едешь. И если у тебя есть при себе документы.

– Колин, выручай.

– Дозвонюсь – выручу. Связь сейчас непредсказуема.

– Слушай, буду должен. Может, тебе что-нибудь нужно?

– Может, и нужно. Ты же работал в авиакосмической конторе? В «Перигелии»?

– Довольно давно, но да, работал.

– Можешь сказать, долго еще?

Он задал свой вопрос полушепотом, и я вдруг понял, как он вымотался, и как ему страшно, и как отчаянно он сражается с этим страхом.

– Тайлер, когда все это кончится? Так или иначе.

Я извинился и сказал, что попросту не владею такой информацией и вряд ли кто-то в «Перигелии» знает больше моего.

– О’кей, – вздохнул он. – Просто зло берет, когда думаю, что мы через все это пройдем, сгорим через пару дней и так и не узнаем, что это вообще было.

– Я бы очень хотел ответить на твой вопрос. Честное слово.

Кто-то на том конце линии окликнул его по имени.

– А я бы много чего хотел, – сказал Колин. – Ладно, Тайлер, мне пора.

Я снова поблагодарил его и нажал кнопку отбоя.

До рассвета оставалось несколько часов.

Все это время Саймон стоял в паре ярдов от машины, разглядывал звездное небо и делал вид, что не прислушивается к нашему с Колином разговору. Я махнул рукой – мол, иди сюда – и сказал:

– Надо ехать дальше.

Он смиренно кивнул:

– Разобрался, как помочь Диане?

– Вроде того.

Он принял мой ответ, не выведывая подробностей. Но прежде чем пригнуться и влезть в машину, дернул меня за рукав.

– Вон там… Как думаешь, Тайлер, что это?

Он указал на западный горизонт – туда, где ночное небо рассекала слегка изогнутая (градусов на пять в угловом размере) серебристая линия. Словно кто-то нацарапал на черной классной доске здоровенную букву C.

– Наверное, инверсионный след, – предположил я. – От военного самолета.

– Ночью? Так не бывает.

– В таком случае, Саймон, я не знаю, что это. Давай садись, хватит время терять.

Но мы уложились быстрее, чем я ожидал. Задолго до рассвета добрались до медицинского склада – пронумерованного ангара в мрачном промышленном комплексе. Я предъявил документы нервному нацгвардейцу, несшему службу у входа; тот передал мое удостоверение другому, после чего явился гражданский сотрудник и повел меня по коридорам между рядами полок. Я нашел все, что нужно, и третий нацгвардеец помог донести медикаменты до машины, хотя отпрянул, едва увидев, что на заднем сиденье задыхается Диана.

– Удачи вам, – сказал он, и голос его слегка дрогнул.

Я аккуратно поставил Диане внутривенную капельницу, прикрутил контейнер с раствором к вешалке для пиджака над дверцей, показал Саймону, как следить за подачей препарата и предупредил, что нельзя допустить, чтобы Диана во сне пережала трубочку. (Она не проснулась, даже когда я пронзил ее руку иглой.)

– Она умирает? – спросил Саймон, когда мы выехали на дорогу.

– Сделаю все, чтобы не умерла.

Я покрепче сжал баранку.

– Куда мы ее везем?

– Домой.

– Чего? Домой к Эду и Кэрол? Это же на другом конце страны!

– Верно.

– Так почему именно туда?

– Потому что там я смогу ей помочь.

– Долгий путь. При нынешних обстоятельствах.

– Да. Допускаю, что путь окажется неблизкий.

Я глянул на заднее сиденье. Саймон нежно поглаживал Дианины волосы, мягкие, свалявшиеся, мокрые от пота. Его руки – в тех местах, где он тщательно смыл кровь, – были бледны.

– Я недостоин ее, – сказал он. – Знаю, это я во всем виноват. Мог бы уехать с ранчо вместе с Тедди. Мог бы организовать для нее помощь.

Да, подумал я. Мог бы.

– Но я верил в наши начинания. Тебе, наверное, не понять, но дело не только в юнице. Я верил, что мы вознесемся. Что получим в награду бессмертие.

– Награду? За что?

– За веру. За непоколебимость. Ведь я, как только увидел Диану, сразу почувствовал, всей душой почувствовал, что нам с ней уготовано блестящее будущее. Хоть и не понимал какое. Знал лишь, что однажды мы встанем пред престолом Божьим – не больше и не меньше. «Не прейдет род сей, как все сие будет». Наш род, наше поколение, пусть даже поначалу оно свернуло не туда. Признаю: то, что творилось на собраниях «Нового Царствия», теперь видится мне постыдным. Пьянство, распутство, ложь. Мы отвернулись от них, и это хорошо; но мир как будто уменьшился, когда вокруг нас не стало людей, созидавших второе пришествие, пусть даже в несовершенном виде. Мы как будто лишились семьи. И я подумал: если поискать самую прямую, самую широкую тропинку, она приведет нас куда надо. «В терпении вашем владейте душами вашими».

– «Иорданский табернакль», – кивнул я.

– Спин прекрасно укладывается в букву пророчеств. Знамения в солнце, луне и звездах, говорится у Луки. Вот, пожалуйста. Поколебались силы небесные. Но это не… это не…

Похоже, он потерял нить.

– Как она там дышит?

Я мог бы и не спрашивать, я слышал каждый ее вдох, каждый выдох: дыхание затрудненное, но ровное. Просто мне хотелось отвлечь Саймона.

– Она не мучается, – ответил он и вдруг попросил: – Тайлер, останови, пожалуйста. Дай я выйду.

Мы ехали на восток. На федеральной магистрали было на удивление мало машин. Колин Хинц предупредил меня о заторе возле аэропорта Скай-Харбор, так что мы объехали его стороной. Нам встретились лишь несколько легковушек, хотя на обочинах стояло множество брошенных автомобилей.

– Не лучшая мысль, – заметил я.

Глянул в зеркало и увидел, что Саймон утирает слезы. В тот момент он походил на десятилетнего ребенка, оказавшегося на похоронах: в растрепанных чувствах и в полном замешательстве.

– Моя жизнь всегда держалась на двух столпах, – сказал он, – на Боге и Диане. И я предал обоих. Слишком долго ждал. Ты, добрая душа, стараешься меня утешить, но она умирает.

– Не факт.

– Не хочу быть с ней рядом и думать, что мог все это предотвратить. Лучше отправлюсь подыхать в пустыню. Тайлер, я серьезно. Я хочу выйти.

Небо опять наливалось светом. Неприятным фиолетовым сиянием, неестественным и нездоровым, словно накал дуги в неисправной люминесцентной лампе.

– Мне плевать, – сказал я.

– Прости?.. – Саймон изумленно взглянул на меня.

– Мне плевать, чего ты хочешь. Ты должен оставаться рядом с Дианой ровно по одной причине: впереди непростой путь, и я не могу одновременно присматривать за ней и вести машину. К тому же рано или поздно мне надо будет поспать. Если сможешь подменить меня за рулем, нам не придется лишний раз останавливаться, будем только заправляться и покупать еду – если все это еще можно найти в продаже. Бросишь нас, и время в пути увеличится вдвое.

– Какая теперь разница?

– Повторяю: не факт, что она умирает, Саймон. Но она действительно очень больна и умрет, если ей не помочь. А помочь ей можно лишь одним способом. И способ этот находится в двух тысячах миль отсюда.

– Все уходит в небытие – и земля, и небо. Мы все умрем.

– За небеса и землю не поручусь, но я не позволю умереть Диане, пока еще могу что-то сделать.

– Завидую, – тихо сказал Саймон.

– Чему? Чему тут завидовать?

– Ты не утратил веру.

У нас оставалось пространство для некоторого оптимизма. Но только ночью. Днем оно съеживалось из-за жары.

Я гнал машину навстречу Хиросиме восходящего солнца, уже не беспокоясь, что меня погубит его свет, хотя здоровья он мне явно не прибавлял. Мы пережили первый день, но как? Загадка. Или чудо, сказал бы Саймон, и это чудо настраивало на практичный лад: я выудил из бардачка темные очки и старался смотреть на дорогу, а не на полушар оранжевого огня, левитирующий за горизонтом.

День становился жарче; температура в салоне росла, игнорируя надрывающийся кондиционер. (Я выставил его на максимальное охлаждение, пытаясь держать под контролем температуру Дианиного тела.) Где-то между Альбукерке и Тукумкэри меня с головой накрыла волна усталости. Глаза закрывались, и я чуть было не въехал в мильный столб. Сразу свернув к обочине, я заглушил двигатель и велел Саймону наполнить бак из запасных канистр и готовиться сесть за руль. Саймон неохотно кивнул.

Мы продвигались быстрее, чем я ожидал. Машин на дороге попадалось мало, а временами не было вовсе: люди боялись выезжать на трассу в одиночку.

– Что ты взял из еды? – спросил я, пока Саймон заправлял бак.

– Все, что попалось под руку на кухне. Торопился. Иди сам посмотри.

Среди помятых канистр, упаковок с медикаментами и разбросанных по всему багажнику бутылок с минералкой я нашел картонную коробку, а в ней – три упаковки сухих завтраков «Чириоз», две банки консервированной солонины и бутылку диетической «Пепси».

– Господи, Саймон!

Он поморщился, и я напомнил себе, что он воспринимает подобные фразы как богохульство.

– Ничего другого не нашел.

Ни мисок, ни ложек. Но я проголодался не меньше, чем устал. Нужно было остудить двигатель. Пока он остывал, мы открыли окна, чтобы впустить в салон шершавый ветер пустыни, и устроились в тени машины. Я поглядывал на висящее в небе солнце, и мне казалось, что мы не на Земле, а где-то на полуденном Меркурии. Отрезав донышки у пустых пластиковых бутылок, мы смастерили плошки, насыпали в них «Чириоз», добавили тепловатой воды и приступили к еде. Еда походила на клейстер – и на вид, и на вкус.

Я проинструктировал Саймона насчет следующего отрезка пути. Напомнил, что, как только он выедет на трассу, нужно будет включить кондиционер, и велел разбудить меня, если заметит впереди что-нибудь странное.

Затем склонился над Дианой. Капельница и антибиотики, по всей видимости, поддерживали ее силы, но едва-едва. Я помог ей выпить немного воды, после чего Диана открыла глаза и сказала: «Тайлер». Она съела несколько ложек «Чириоз», но потом отвернулась. Щеки ее ввалились, взгляд был отсутствующий.

– Потерпи, Диана, – сказал я. – Потерпи еще чуть-чуть.

Поправив капельницу, я помог ей сесть и выставить ноги из машины, после чего у нее отошло немного буроватой мочи. Я омыл ее губкой и сменил мокрые трусики на чистые хлопчатобумажные брифы, которые нашлись в моем чемодане.

Я удобно устроил ее на прежнем месте, а потом затолкал одеяло в узкий проем между передними и задними сиденьями, чтобы мне было где вытянуться, не мешая Диане. Во время путешествия Саймон тоже почти не спал. Наверное, вымотался не меньше моего… но его хотя бы не оглушили ружейным прикладом. То место, куда меня стукнул брат Аарон, распухло и гудело колоколом всякий раз, когда я пробовал его ощупать.

Саймон наблюдал за всеми этими манипуляциями с расстояния в пару ярдов. Лицо у него было угрюмое. Не исключено, что он ревновал. Когда я окликнул его, он отреагировал не сразу – сперва посмотрел на солончаковую пустыню так тоскливо, будто заглянул в самое сердце пустоты.

Потом направился к машине – решительно, но потупившись – и скользнул за руль.

Я втиснулся в свою нишу за передними сиденьями. Казалось, Диана была без сознания, но, прежде чем уснуть, я почувствовал, как она сжала мою руку.

Когда я проснулся, снова была ночь; Саймон остановился, чтобы поменяться со мной местами.

Я вылез из машины и потянулся. В голове до сих пор пульсировала боль, а позвоночник, казалось, скрутился в перманентный гериатрический узел, но чувствовал я себя бодрее, чем Саймон (тот забился под сиденья и тут же уснул).

Где мы? Где-то на Сороковой межштатной, направляемся на восток, и местность уже не такая безводная: по обе стороны дороги простирались ирригированные поля, залитые малиновым лунным светом. Я убедился, что Диане удобно, что ее дыхание не затруднено, после чего на пару минут открыл передние и задние дверцы, чтобы выветрить больничной дух с нотками крови и бензина. А потом сел за руль.

Звезд над дорогой было гнетуще мало, и они казались совершенно незнакомыми. Я задумался про Марс – он до сих пор под мембраной или его, подобно Земле, выпустили на волю? Но я не знал, в какую точку неба смотреть, и сомневался, что узнаю Марс, даже если его увижу. Однако я заметил загадочную серебристую черту, на которую Саймон указывал еще в Аризоне. Ту, что я спутал с инверсионным следом. Сегодня она еще сильнее бросалась в глаза. С западного горизонта она переместилась почти в зенит, и незначительный изгиб превратился в овал, в приплюснутую букву О.

Я смотрел на небо – оно было старше того неба, которым я любовался с лужайки Казенного дома, на три миллиарда лет – и не сомневался, что оно таит множество загадок.

Мы пустились в путь. Я повозился с настройками приемника (прошлой ночью он молчал): цифрового сигнала не было, но в конце концов я нашел местную станцию, вещавшую в ФМ-диапазоне. Такие станции, расположенные в маленьких городах, обычно крутят музыку в стиле кантри и христианские проповеди. Но сегодня музыки не было. Одна говорильня. К тому моменту, когда сигнал наконец растворился в шуме помех, я узнал много нового.

Например, мы правильно сделали, что не стали соваться в крупные населенные пункты. Мегаполисы превратились в зоны бедствия – не из-за насилия или грабежей (подобных эпизодов было на удивление мало), но из-за коллапса инфраструктуры. Восход красного солнца оказался так похож на давно предсказанную гибель Земли, что люди по большей части остались дома, чтобы встретить смерть в кругу семьи; на работу вышли лишь некоторые полицейские и пожарные; больницы столкнулись с катастрофической нехваткой персонала. Корнем зла стали те немногие, кто решил выстрелить себе в голову, накачаться алкоголем, кокаином, оксиконтином или амфетаминами: они оставляли включенными газовые плиты, теряли сознание за рулем или, умирая, роняли сигареты. Когда начинал дымиться ковер или вспыхивали занавески, некому было звонить в службу спасения – да и вряд ли кто-то ответил бы на звонок. Горящие дома стремительно превратились в горящие районы.

Над Оклахома-Сити вздымаются четыре огромных столба дыма, говорил диктор, а по телефону докладывают, что почти весь юг Чикаго превратился в тлеющие угли. Все крупные города страны (не считая тех, откуда не поступило информации) сообщали по меньшей мере об одном-двух неконтролируемых пожарах.

Но ситуация не ухудшалась. Даже наоборот. Сегодня все начали понимать: не исключено, что человечество продержится еще пару дней – как минимум. В результате многие пожарные и сотрудники служб спасения вернулись на свои посты. (Одновременно с этим люди забеспокоились, что им не хватит запасов провизии: грабежи продуктовых магазинов участились и стали большой проблемой.) Всем, кто не относился к экстренным службам, настоятельно рекомендовалось держаться подальше от дорог: эту информацию дали перед рассветом по системе всеобщего оповещения и продублировали по всем работающим радио- и телеканалам, а сегодня ночью пустили повтор. Неудивительно, что по федеральной магистрали двигалось не так уж много машин. Я заметил несколько военных и полицейских патрулей, но нас никто не остановил – наверное, из-за номеров (после первых проблесков в Калифорнии и почти всех остальных штатах врачам стали выдавать спецнаклейки «СМП» на номерные знаки).

Представителей закона почти не было. Регулярная армия держала строй (более или менее, если не считать спорадического дезертирства), но разрозненные отряды резервистов и нацгвардейцев неважно справлялись с функциями местной полиции. Электричество тоже почти исчезло; электростанции едва работали из-за нехватки персонала, что повлекло за собой веерные отключения. Ходили слухи (впрочем, неподтвержденные), что АЭС «Сан-Онофре» в Калифорнии и «Пикеринг» в Канаде уже на грани катастрофы.

Далее диктор зачитал список дежурных складов продовольствия, открытых больниц (с примерным временем ожидания приема), перечень рекомендаций для оказания первой помощи на дому, а также информационный бюллетень Бюро погоды, в котором рекомендовалось избегать продолжительного контакта с солнечными лучами. Пусть они не станут причиной немедленной гибели, но чрезмерный уровень ультрафиолета может, говорилось в сводке, «вызвать проблемы в будущем». И я бы, наверное, даже встревожился, не будь мне так смешно.

До утра я поймал еще несколько провинциальных радиостанций, но все сигналы перекрыл статический шум восходящего солнца.

Небо было облачное, рассвет хмурый; сегодня мне не казалось, что я еду прямиком в пылающее солнце, но даже эта придушенная заря выглядела до ужаса непривычно. Вся восточная половина неба походила на кипящий красный суп. Гипнотическое зрелище. Все равно что смотреть на угли затухающего костра. Облака время от времени расступались, и землю ощупывали янтарные солнечные пальцы. Но к полудню сгустились тучи, а через час пошел дождь. Горячий и безрадостный, он заливал шоссе, и в лужах отражались болезненные краски неба.

Тем утром я вылил в бензобак содержимое последней канистры. Где-то между Кайро и Лексингтоном стрелка уровня топлива стала клониться к нулю. Нехорошо. Я разбудил Саймона, объяснил ему, в чем проблема, и сказал, что остановлюсь у ближайшей бензоколонки… И буду тормозить у каждой следующей, пока нам не продадут бензина.

Первая заправка, в четверти мили от шоссе, оказалась совсем маленькой. Семейный бизнес: четыре топливораздаточные колонки и магазинчик с продуктами для перекуса. В здании было темно. Колонки, скорее всего, не работали, но я все равно подкатил к ним, выскочил из машины и снял с крючка заправочный пистолет.

Из-за магазинчика вышел человек в бейсболке «Бенгалс», бережно прижимая к груди дробовик:

– Ничего не выйдет.

– Электричества нет?

Я осторожно повесил пистолет на место.

– В точку.

– И генератора тоже?

Он пожал плечами и подошел ближе. Саймон хотел было вылезти из машины, но я предостерег его жестом. Человек в бейсболке «Бенгалс» (лет тридцати, фунтов тридцать лишнего веса) взглянул на капельницу, прилаженную к вешалке над задней дверцей и покосился на номерной знак – калифорнийский, что вряд ли добавляло мне очков, зато на нем имелась весьма заметная медицинская наклейка.

– Вы врач?

– Доктор Тайлер Дюпре, – представился я.

– Простите, руку вам пожимать опасаюсь. Там ваша жена?

Я ответил утвердительно. Так было проще, чем пускаться в объяснения. Саймон прожег меня взглядом, но перечить не стал.

– А у вас есть документ, где написано, что вы доктор? Без обид, но последние пару дней у нас тут машины угоняют.

Я достал бумажник и бросил к его ногам мужчины. Тот поднял его, заглянул в отделение для визиток. Выудил очки из кармана рубашки, снова заглянул в бумажник. Наконец вернул мне его и протянул руку:

– Простите, доктор Дюпре. Я Чак Бернелли. Если вам нужен только бензин, я включу колонки. Если нужно что-то еще, дайте мне минутку, я открою магазин.

– Нужен бензин. Провизия тоже не помешала бы, но у меня не так много наличности.

– Да ну ее к черту, эту наличность. Мы закрыты для преступников и пьяниц, их сейчас на дорогах полно, но для военных и патрульных работаем круглые сутки. И для медиков тоже. По крайней мере, пока не кончится бензин. Надеюсь, ваша жена поправится.

– Поправится. Если доберусь туда, куда еду.

– В Лексингтон? В Ветеранский госпиталь?

– Чуть дальше. Ей нужно особое лечение.

Человек снова взглянул на машину. Саймон опустил окна, чтобы проветрить салон. По запыленному кузову, по замасленному асфальту шлепали капли дождя. Диана повернулась и закашлялась во сне. Бернелли нахмурился.

– Сейчас включу колонки, – сказал он. – Вам, наверное, уже ехать пора.

Прежде чем мы отправились дальше, он принес кое-какие припасы: несколько банок супа, упаковку соленых крекеров, открывалку в прозрачной пластмассовой упаковке. Но подходить к машине не стал.

Приступы мучительного кашля – характерный симптом ССК. Можно сказать, что бактерии действуют весьма осмотрительно, сохраняют жизнь своим жертвам, поддерживают их на грани фатальной пневмонии (хотя в итоге больные умирают именно от нее – от пневмонии или от острой сердечной недостаточности). На оптовой базе неподалеку от Флагстаффа я разжился кислородным баллоном, регулирующим клапаном и маской. Когда Диана закашлялась так, что не могла дышать – оказалась на грани паники, едва не захлебнулась мокротой, закатила глаза, – я, как сумел, прочистил ей дыхательные пути и приложил маску к лицу, а Саймон тем временем вел машину.

Наконец Диана успокоилась, щекам ее вернулся цвет, и она снова смогла уснуть. Я сидел рядом, а она спала, склонив горячую от лихорадки голову мне на плечо. Дождь превратился в безжалостный ливень, и нам пришлось сбавить скорость. Всякий раз, когда мы заезжали в низинку, за автомобилем разлетались водяные плюмажи. Ближе к вечеру пылающий огонь превратился в тлеющие на западном горизонте угли.

Ни звука, кроме дроби дождя по крыше, и я заслушался ею, но тут Саймон откашлялся и спросил:

– Тайлер, ты безбожник?

– Прошу прощения?

– Не хочу показаться грубым, но мне тут стало интересно: считаешь ли ты себя безбожником?

Я не знал, как ответить на этот вопрос. Мы уже проделали долгий путь, и Саймон очень мне помог. Помог неоценимо. Но этот же Саймон подцепил повозку своей веры к каравану фанатиков-диспенсационалистов, а у тех имелась лишь одна претензия к концу света: он не вполне оправдывал их ожидания. Мне не хотелось обижать Саймона, ибо он по-прежнему был мне нужен. Был нужен Диане. Поэтому я сказал:

– Какая разница, кем я себя считаю?

– Просто любопытствую.

– Честнее всего будет ответить, что не знаю. Я не готов утверждать, что Его не существует, но не готов утверждать и обратное. И я понятия не имею, почему Он закрутил всю эту карусель с нашей Вселенной. Прости, Саймон. Так уж обстоят дела на моем теологическом фронте.

Несколько миль он рулил молча, потом произнес:

– Наверное, именно это и хотела сказать Диана.

– Что она хотела сказать? Когда?

– Когда мы разговаривали на такие темы – если подумать, довольно давно. У нас были разногласия насчет «Иорданского табернакля» и пастора Дэна. Еще до раскола. Я считал Диану слишком циничной. А она твердила, что я чересчур внушаемый. Может, так и есть. У пастора Дэна был дар: он заглядывал в Библию и видел знания на каждой ее странице. Знания крепкие, надежные, как бомбоубежище. Лучезарные столпы знаний. Это и правда дар. Я так не умею. Стараюсь изо всех сил, но до сих пор не могу открыть Писание и с ходу понять, о чем в нем говорится.

– Может, ты и не должен понимать все с ходу.

– Но мне всегда хотелось. Хотелось быть похожим на пастора Дэна: поумнеть и… ну… почувствовать почву под ногами. Диана сказала, что это сделка с дьяволом. Что Дэн Кондон обменял смирение на самоуверенность. Быть может, смирения мне и не хватало. Быть может, потому она и тянулась к тебе все эти годы; видела его в тебе – твое смирение.

– Саймон, я…

– Нет, не нужно извиняться и не нужно меня утешать. Я знаю, она звонила тебе, когда думала, что я сплю, или когда меня не было дома. Знаю, мне повезло так долго держать ее рядом. – Он оглянулся на меня. – Сделаешь мне одолжение? Передай ей: мне жаль, что я плохо о ней заботился, когда она заболела.

– Сам скажешь.

Он задумчиво кивнул. Мы заехали в самый дождь. Уже стемнело, и я попросил его пощелкать кнопками приемника, поискать новости. Хотел что-нибудь послушать. Спать я не собирался, но в голове пульсировала боль, и мне казалось, что в глазах вот-вот начнет двоиться. Через какое-то время я понял, что проще всего будет опустить веки и уснуть.

Спал я крепко, спал долго, и, пока спал, колеса машины накрутили немало миль.

Когда проснулся, было очередное дождливое утро. Мы стояли на площадке для отдыха (к западу от Манассаса, как я узнал позже), а в стекло стучала какая-то женщина под драным черным зонтиком.

Я проморгался, открыл дверцу – женщина отступила на шаг, бросила подозрительный взгляд на Диану и выпалила:

– Он просил передать, чтоб вы его не ждали!

– Прошу прощения?

– Просил попрощаться и сказать, чтоб вы его не ждали.

На переднем сиденье Саймона не оказалось, и в непосредственной близости тоже: ни среди мусорных баков, ни за мокрым столиком для пикника, ни у хлипкой уборной. На площадке стояли еще несколько машин, почти все – на холостых оборотах (должно быть, владельцы отправились на горшок). Я обвел взглядом деревья, отметил залитый дождем индустриальный городишко на холме, поднял глаза на огненное небо.

– Тощий блондин? В грязной футболке?

– Да, он. Он самый. Сказал, что вам нельзя долго спать. А потом ушел.

– Пешком?

– Да. К реке ушел, не по дороге.

Женщина еще раз пристально посмотрела на Диану. Дыхание у той было шумное, поверхностное.

– У вас тут все нормально?

– Нет. Но мы уже почти приехали. Спасибо, что поинтересовались. Этот парень сказал что-нибудь еще?

– Да. Сказал «благослови их Господь» и еще сказал, что дальше пойдет без вас.

Я поухаживал за Дианой, бросил последний взгляд на залитую дождем парковку и выехал на шоссе.

Несколько раз пришлось остановиться: поправить капельницу, дать Диане подышать кислородом. Она уже не открывала глаз. Не просто спала, а была без сознания. Мне не хотелось думать о том, что это значило.

Дождь не унимался, движение было медленное, повсюду виднелись свидетельства хаоса последних дней. Мы миновали десятки разбитых или сгоревших машин на обочинах. Некоторые еще дымились. Кое-какие дороги оказались закрыты для гражданских машин: их зарезервировали для военного транспорта и автомобилей экстренных служб. Несколько раз меня разворачивали на блокпостах. День выдался жаркий, воздух был невыносимо влажный, и хотя во второй половине дня поднялся сильнейший ветер, облегчения он не принес.

Но Саймон оставил нас неподалеку от места назначения, и не успело небо погаснуть, как я свернул к Казенному дому.

Ветер, уже почти ураган, усыпал длинную подъездную дорожку Лоутонов ветвями, сорванными с окрестных сосен. Дом стоял темным. Или казался темным в янтарных сумерках.

Я остановил машину у крыльца, взбежал по ступеням и замолотил в дверь. Подождал. И замолотил снова. В конце концов дверь приоткрылась, в щель выглянула Кэрол Лоутон. Черты ее были едва различимы: один голубой глаз, клинышек морщинистой щеки. Но она узнала меня:

– Тайлер Дюпре! Ты один?

Дверь открылась шире.

– Нет, – ответил я. – Со мной Диана. Помогите занести ее в дом.

Кэрол вышла на широкое крыльцо и покосилась на машину. Увидев Диану, она на мгновение застыла, затем поежилась всем своим крошечным телом и прошептала:

– Господи боже… Неужто они оба приехали домой умирать?

Той ночью Казенный дом содрогался от ветра, горячего ветра, который поднялся над Атлантикой после трех чудовищно солнечных дней. Я улавливал его даже во сне, на грани пробуждения, и этот ветер стал звуковой дорожкой к десятку тревожных сновидений. Он стучал в окно и после восхода, когда я оделся и отправился на поиски Кэрол Лоутон.

Дом уже несколько дней стоял без электричества, но в коридоре второго этажа имелось окошко, впускавшее в помещение тусклые отблески дождя. Дубовая лестница вела вниз, в фойе с двумя эркерными окнами; сквозь залитые водой стекла сюда проникал бледно-розовый дневной свет. Я нашел Кэрол в гостиной. Она стояла у каминной полки, заводя латунным ключом старинные часы.

– Как она? – спросил я.

– Все так же. – Бросив на меня беглый взгляд, Кэрол вернулась к своему занятию. – Я только что от нее. Не подумай, что я пренебрегаю ею, Тайлер.

– И в мыслях не было. Как Джейсон?

– Я помогла ему одеться. При дневном свете ему получше. Не знаю почему. По ночам совсем плохо. Прошлая ночь была… тяжкой.

– Пойду их проведаю.

Я не стал спрашивать Кэрол, есть ли новости – свежие директивы Белого дома или Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям. Это было бессмысленно: вселенная Кэрол заканчивалась на границе ее участка.

– Вам нужно поспать, – сказал я.

– Мне шестьдесят восемь, сплю я теперь куда меньше, чем в молодости. Но ты прав, я устала. Мне действительно надо прилечь. Только закончу с часами. Если не следить, они начинают отставать. Твоя мать заводила их каждый день… Ты знал? А когда она умерла, их стала заводить Мари – всякий раз, когда делала уборку. Но Мари уже полгода не приходит. На часах уже полгода четверть пятого. Как в старом анекдоте: показывают правильное время дважды в сутки.

– Нам нужно поговорить о Джейсоне.

Прошлым вечером я был как выжатый лимон; сил хватило лишь на то, чтобы уложить в голове основную информацию: Джейсон без предупреждения явился за неделю до конца Спина и слег в ту ночь, когда на небе вновь появились звезды. Перемежающийся частичный паралич, проблемы со зрением, лихорадка. Кэрол пробовала вызвать врача, но в нынешних обстоятельствах это было невозможно, поэтому она ухаживала за Джейсоном сама, хотя не сумела поставить диагноз и определиться с терапией, выходящей за рамки простейших паллиативных мер.

Она боялась, что Джейсон умрет, но ее тревога не распространялась на весь остальной мир. Джейсон велел ей не беспокоиться. «Вскоре все вернется в привычное русло», – сказал он.

И Кэрол ему поверила. Красное солнце не вызывало у нее ужаса. Ночи, однако, были тяжкие, сказала она. Ночи набрасывались на Джейсона, словно кошмарные сны.

Сперва я зашел к Диане.

Кэрол устроила дочь в одной из верхних спален; когда-то там была ее комната, а потом ее переделали в обезличенную гостевую. Физическое состояние Дианы оказалось стабильным, дышала она самостоятельно, но радоваться было особо нечему. Все это укладывалось в этиологию болезни, ее приливы и отливы, и с каждым их циклом у Дианы оставалось все меньше сил, все меньше возможностей восстановиться.

Я поцеловал ее в сухой горячий лоб и велел отдыхать. Она ничем не показала, что услышала меня.

Затем я отправился к Джейсону. У меня назрел вопрос, и я хотел получить ответ.

По словам Кэрол, Джейс вернулся в Казенный дом из-за конфликта в «Перигелии». Какого именно, Кэрол не помнила. Что-то связанное с отцом Джейсона («Эд снова отличился», – сказала она) и с «тем морщинистым черным человечком, который погиб; с марсианином».

С марсианином. С тем, кто снабдил нас препаратом, благодаря которому Джейсон стал Четвертым. Препаратом, призванным защитить его от болезни, которая сейчас убивала его.

Он не спал. Я постучал в дверь и вошел в комнату – в ту самую комнату, где он жил тридцать лет назад, когда мы были детьми и обитали в замкнутом детском мирке, а звезды сияли на своих местах. Раньше стену украшал постер с Солнечной системой; теперь же на его месте зиял голый прямоугольник, выцветший чуть меньше остальных обоев. На полу лежал ковер, давно не видавший ни химчистки, ни парогенератора; в дождливые дни – такие же, как сегодняшний, – мы частенько проливали на этот ковер кока-колу и засыпали его крошками.

И еще здесь был Джейсон.

– Судя по шагам, это Тайлер, – сказал он.

Он лежал – вернее, полулежал, под спиной у него громоздились подушки – на кровати одетый, в чистых брюках цвета хаки и легкой голубой рубашке. (Он настаивал, что по утрам нужно одеваться, сказала Кэрол). Похоже, он был в полном сознании.

– Темновато здесь, Джейс, – заметил я.

– Если хочешь, расшторь окно.

Я так и сделал, но лишь впустил в комнату еще немного зловещего янтарного света.

– Не против, если я тебя обследую?

– Конечно не против.

На меня он не смотрел. Смотрел – судя по наклону головы, если наклон его головы хоть что-то значил, – на проплешину на стене.

– Кэрол сказала, что у тебя проблемы со зрением.

– У Кэрол сейчас, как это называют люди твоей профессии, период отрицания. Вообще-то, я ослеп. Со вчерашнего утра вообще ничего не вижу.

Я сел рядом с ним на кровать. Он повернул ко мне голову. Движение было плавным, но мучительно медленным. Из кармана рубашки я достал диагностический фонарик и посветил Джейсону в правый глаз, чтобы посмотреть, как сужается зрачок.

Но этого не случилось.

Случилось кое-что похуже.

Он засверкал. Зрачок его засверкал, словно инкрустированный крошечными бриллиантами.

Должно быть, Джейсон почувствовал, как я отпрянул.

– Все так плохо? – спросил он.

Но я утратил дар речи.

– Я не могу посмотреться в зеркало, – сказал он чуть более угрюмо. – Прошу, Тай. Мне надо знать, что ты видишь.

– Я… Джейсон, я не знаю, что это. Я не могу это диагностировать.

– Просто опиши. Пожалуйста.

– Выглядит так, словно в глаз вросли какие-то кристаллы, – пробовал я рассказать по-врачебному объективно. – Склера на вид нормальная, радужка тоже не поражена, но зрачок полностью закрыт хлопьями, похожими на слюду. Никогда о таком не слышал. А если услышал бы, сказал бы, что так не бывает. Я не способен это вылечить.

Я попятился от кровати, нащупал кресло и уселся. Какое-то время в комнате не раздавалось ни звука, за исключением тиканья антикварных часов на прикроватной тумбочке: еще одних старинных часов Кэрол.

Затем Джейсон глубоко вздохнул и вымученно улыбнулся. Наверное, хотел изобразить ободряющую усмешку.

– Спасибо. Ты прав, эту болезнь ты вылечить не способен. Но мне все равно понадобится твоя помощь во время… Скажем так, следующие пару дней. Кэрол старается, но ситуация выходит за рамки ее компетенции.

– Моей тоже.

Дождь застучал в окно с удвоенной силой.

– Я прошу не только о медицинской помощи.

– Коли у тебя есть какое-то объяснение происходящему…

– В лучшем случае частичное.

– …поделись им со мной, Джейс. Потому что я, честно говоря, слегка напуган.

Он вздернул голову и прислушался к какому-то звуку, которого я не слышал. Или не способен был услышать. Мне показалось, что Джейсон забыл про меня, но тут он сказал:

– Если вкратце, мою нервную систему захватила некая неподвластная мне сущность. А состояние моих глаз – всего лишь внешнее проявление этой сущности.

– Болезни?

– Нет, болезнь – не причина. Болезнь – это следствие.

– Она заразная?

– Наоборот. Думаю, мое состояние уникально. Такая болезнь могла развиться только у меня – по крайней мере, на этой планете.

– Значит, она непременно связана с процедурой продления жизни.

– В каком-то смысле так и есть. Но я…

– Погоди, Джейс. Прежде чем продолжишь, дай мне ответ. Является ли твое состояние, чем бы оно ни было, прямым следствием процедуры, через которую я тебя провел?

– Прямым? Нет… Если тебя волнует, виноват ли ты, – нет, ты вовсе не виноват.

– Сейчас меня меньше всего волнует, кто виноват. Кэрол не говорила тебе, что Диана больна?

– Упомянула какой-то грипп…

– Она тебя обманула. Это не грипп. Это последняя стадия ССК. Диана умирает, Джейс, и за окном, похоже, конец света, и я проехал две тысячи миль, уверенный, что ей поможет лишь одно лекарство, а теперь увидел тебя, выслушал и начал в этом сомневаться.

Он снова покрутил головой – похоже, непроизвольно, словно хотел стряхнуть невидимую пелену. Я собрался было поторопить его с ответом, но тут он заговорил:

– Вон не рассказывал тебе о некоторых аспектах марсианской жизни. Эд об этом догадывался. В известной степени его подозрения были вполне обоснованны. На Марсе уже много столетий занимаются передовыми биотехнологическими разработками. Несколько веков назад Четвертый возраст являл собой именно то, о чем рассказывал тебе Вон: прибавку к жизни и социальный институт. Но с тех пор Четвертый возраст эволюционировал. Для поколения Вона он стал чем-то вроде платформы, биологической операционной системы для запуска сложнейших программных приложений. Теперь у Четвертых есть возможность ставить себе обновления: четыре-один, четыре-два… Понял, о чем я?

– Так я тебе вколол…

– Базовый препарат. Четыре-ноль.

– Но?

– Но… С тех пор я сделал себе апгрейд.

– Апгрейд? Вон привез с Марса что-то еще?

– Да. С той целью, чтобы…

– Забудь про цель. Скажи, ты уверен, что страдаешь не от последствий первоначальной процедуры?

– Абсолютно. Целиком и полностью.

Я встал.

– Могу все объяснить, – сказал Джейсон, услышав, что я направляюсь к двери. – И мне все равно нужна твоя помощь. Непременно займись Дианой, Тайлер. Надеюсь, она выживет. Но не забывай, что я тоже ограничен во времени.

Несессер с марсианскими препаратами был там, где я его оставил, в безопасности, за надтреснутым листом гипсокартона в погребе материнского дома. Я достал его из тайника и понес на другую сторону лужайки, в Казенный дом, и пока я нес его, меня исхлестал янтарный дождь.

Я застал Кэрол в комнате Дианы, с маской в руке: она давала Диане подышать кислородом.

– Нужно экономить, – напомнил я, – если только вы не наколдуете еще один баллон.

– У нее губы слегка посинели.

– Дайте посмотрю.

Кэрол отступила от кровати. Я перекрыл клапан и снял маску. Кислород требует осторожности. Он незаменим, если у пациента дыхательная недостаточность, но и способен вызвать проблемы. Из-за переизбытка кислорода в легких могут лопнуть альвеолярные мешочки. Я опасался, что, если состояние Дианы ухудшится, придется увеличивать поток, чтобы поддерживать нужный уровень кислорода в крови. Для этого нужен аппарат ИВЛ, а такого аппарата у нас не было.

Как не было и клинического оборудования для определения кислотно-основного равновесия крови. К счастью, когда я убрал маску, губы Дианы выглядели более или менее нормально. Дышала она, однако, поверхностно и быстро. Однажды она открыла глаза, но была без чувств и не реагировала на внешние раздражители.

Кэрол с подозрением смотрела, как я расстегиваю пыльный футляр, как достаю из него марсианскую виалу и шприц для подкожных инъекций.

– Что это?

– Пожалуй, единственное вещество, способное спасти ей жизнь.

– Тайлер, ты уверен?

Я кивнул.

– Нет, ты на самом деле уверен? Ты этот же препарат вкалывал Джейсону, когда у него был АРС?

– Да.

Я не видел смысла отнекиваться.

– Пусть я не практикую уже тридцать лет, но грамоту не забыла. В прошлый раз, когда ты был здесь, я почитала кое-что про АРС. Подняла журнальные статьи. Знаешь, что интересно? АРС неизлечим. От него нет никакого волшебного лекарства. И даже в противном случае такое лекарство вряд ли сгодилось бы еще и для лечения ССК. Поэтому, Тайлер, я думаю, что ты собираешься ввести Диане фармацевтическое средство, как-то связанное с тем морщинистым человеком, который погиб во Флориде.

– Не буду спорить, Кэрол. По всей очевидности, вы уже сделали свои выводы.

– Я не хочу, чтобы ты со мной спорил. Я хочу, чтобы ты меня убедил. Хочу, чтобы сказал, что этот препарат не причинит Диане того вреда, который причинил Джейсону.

– Не причинит, – сказал я.

Думаю, она поняла, что я опустил ремарку «насколько мне известно».

Кэрол всмотрелась мне в лицо:

– Она все еще тебе не безразлична.

– Да.

– Она всегда меня поражала, – сказала Кэрол. – Неумолимость любви.

Я ввел иглу в Дианину вену.

К полудню в доме стало не только жарко, но еще и так влажно, что я, поглядывая на потолок, ожидал увидеть наросший мох. Я остался с Дианой, чтобы убедиться, что укол не повлечет за собой немедленных негативных последствий. Однажды во входную дверь настойчиво постучали. Воры, подумал я. Грабители. Но к тому времени, как я спустился в фойе, Кэрол уже стояла у двери и говорила «спасибо» дородному мужчине. Тот кивнул, развернулся и ушел.

– Это Эмиль Харди. – Кэрол закрыла дверь. – Помнишь их семью? У них небольшой домик в колониальном стиле на Бентам-Хилл-роуд. Эмиль распечатал новостной листок.

– Новостной листок?

– У него в гараже стоит генератор. – Она показала мне два листа формата А4, скрепленные степлером. – По ночам Эмиль слушает радио, делает записи, а потом распечатывает краткую сводку и разносит по соседним домам. Это второй выпуск. Эмиль хороший человек, он желает всем добра. Но я не вижу смысла в подобном чтении.

– Можно взглянуть?

– Как пожелаешь.

Я взял бюллетень с собой на второй этаж.

Эмиль оказался весьма приличным репортером-любителем. По большей части в листке освещалось развитие кризиса в Вирджинии и округе Колумбия: официальный список мест, закрытых для прохода и проезда, перечень пожаров и связанных с ними эвакуаций, рассказы о попытках восстановить работу местных служб. Их я просмотрел по диагонали, но следующие две заметки привлекли мое внимание.

В первой говорилось, что уровень солнечной радиации, недавно измеренный на уровне земной поверхности, оказался повышенный, но и близко не такой интенсивный, как ожидалось: «Научные сотрудники государственных служб сбиты с толку, но смотрят в будущее с осторожным оптимизмом; утверждается, что у человеческого рода остаются шансы на долгосрочное выживание». Источник указан не был: вполне возможно, кто-то из радиоведущих все это выдумал. Или захотел придержать всеобщую панику. Но информация соответствовала моим субъективным ощущениям: новое солнце светило по-новому, но свет его не убивал мгновенно.

Ни слова о том, как происходящее скажется на урожае, погоде или экологии в целом. Ни тлетворная жара, ни водопады проливного дождя не показались мне сколь-нибудь нормальными.

Далее, заголовок: «Огни в небе замечены ПОВСЕМЕСТНО».

Линии в форме букв С или О: на одну из них Саймон указал еще в Аризоне. Их видели и на самом севере, в Анкоридже, и на самом юге, в Мехико. Сообщения из Европы и Азии поступали отрывочные; в первую очередь они касались текущего кризиса, но и среди них затесалось несколько подобных историй.

«Обратите внимание, – говорилось в листке Эмиля Харди, – что кабельные каналы новостей включаются лишь время от времени, но регулярно передают недавнюю запись из Индии, где это явление фиксируют в наиболее крупном масштабе».

Что бы это ни значило.

Когда я был с Дианой, она ненадолго проснулась:

– Тайлер…

Я взял ее за руку, сухую и неестественно горячую.

– Прости, – сказала Диана.

– Тебе не за что извиняться.

– Прости, что приходится видеть меня такой.

– Ты поправишься. Не сразу, но ты выздоровеешь.

Голос у нее был тихий, словно шорох падающего листа. Она обвела взглядом комнату, узнала ее, широко раскрыла глаза:

– Так вот где я!

– Так вот ты где.

– Назови меня по имени.

– Диана, – сказал я. – Диана. Диана.

Диана была тяжело больна, но умирала не она, а Джейсон. Он признался, что умирает, когда я заходил его проведать.

Сегодня он не ел, проинформировала меня Кэрол. Попил воды со льдом (через соломинку), но от других напитков отказался. Почти не мог шевелиться. Когда я попросил его поднять руки, он попытался, но с таким трудом, так вяло, что я тут же уложил их на место. Сильным оставался лишь голос, но Джейсон считал, что вскоре утратит речевые навыки.

– Если сегодня ночью будет то же, что вчера, я не смогу выражаться связно до самого рассвета. А завтра… как знать? Хочу говорить, пока есть возможность.

– Почему состояние ухудшается по ночам?

– Причина ровно одна и самая простая. Мы до нее доберемся. Но сперва сделай кое-что для меня. На комоде лежал мой чемодан. Он все еще там?

– Все еще там.

– Открой его. Я брал с собой диктофон. Найди его, пожалуйста.

Я отыскал серебристый матовый прямоугольник размером с полколоды игральных карт рядом со стопкой вощеных конвертов, адресованных незнакомым мне людям.

– Он?

Я тут же чертыхнулся про себя: ясно же, Джейсон не видит его.

– Если на нем написано «Сони», то он. Под ним должны быть пустые карты памяти.

– Ага, есть.

– А теперь давай поговорим. До темноты или даже чуть дольше. Главное, чтобы диктофон был включен. Что бы ни случилось. Сменишь карту памяти, если придется, или батарейку, если кончится заряд. Ты уж помоги мне, хорошо?

– Если только не придется помогать Диане. Когда начнем?

Он повернул голову, и инкрустированные бриллиантами зрачки сверкнули в чужом свете нового солнца.

– Сейчас будет в самый раз, – сказал он.

Вон убедил нас (или подвел нас к выводу), что марсиане – простой, пасторальный народ. На самом деле, сказал Джейсон, это не так.

Да, они не особенно воинственны (Пять республик утрясли свои политические разногласия почти тысячелетие тому назад). И да, они пасторальны – в том смысле, что бросили почти все свои ресурсы на развитие сельского хозяйства. Но они не просты. Ни в одном из значений этого слова. Марсиане, как указал Джейсон, давно и в совершенстве овладели искусством синтетической биологии. На ней стояла вся их цивилизация. С помощью биотехнического инструментария мы предоставили им пригодную для жизни планету, и не было на Марсе поколения, которое не разбиралось бы в функциях и потенциальных манипуляциях с ДНК.

Их промышленность оставалась грубовата (к примеру, примитивный космический корабль Вона, по сути, являл собою ньютоновское пушечное ядро) по единственной причине: из-за радикальной нехватки природных ресурсов. Марс – это мир без нефти и каменного угля, поддерживающий хрупкую экосистему в условиях недостатка воды и азотного голода. В отличие от Земли, на планете Вона никогда не появилась бы цветущая (и расточительная) индустриальная база. Марсиане вложили почти все свои силы в решение единственной задачи: производства провианта в объемах, достаточных для строго ограниченной популяции. Биотехнологии служили этой цели самым восхитительным образом – в отличие от заводов с их чадящими дымовыми трубами.

– Это Вон тебе рассказал? – спросил я.

День угасал, дождь не прекращался.

– Да, сообщил по секрету. Хотя почти все, о чем он говорил, содержится в марсианских архивах.

Ржавый свет бил в окно и отражался в незрячих видоизмененных глазах Джейсона.

– Но он ведь мог солгать.

– Не думаю, Тайлер, что он лгал. Скорее недоговаривал правду.

Микроскопические репликаторы, которые Вон привез на Землю, являлись новейшим достижением синтетической биологии. Они прекрасно умели делать все то, что обещал Вон. Однако Вон не стал рассказывать, насколько сложно они на самом деле устроены.

Среди незадокументированных функций имелся скрытый вспомогательный канал для связи с другими репликаторами и местом их происхождения. Вон не говорил, была это обычная узкополосная радиосвязь или какая-то более экзотическая технология (Джейсон склонялся ко второму варианту). В любом случае этому каналу требовался приемник – более продвинутый, чем любой, который могли изготовить земляне. Этому каналу требовался, по словам Вона, приемник биологический: модифицированная нервная система человека.

– И ты сам вызвался?

– Вызвался бы, поступи такое предложение. Но Вон поделился всем этим со мной по одной простой причине: с первого дня на Земле он опасался за свою жизнь. Он не питал иллюзий по части людской продажности и методов силовой политики. Ему нужен был человек, который позаботился бы о сохранности его фармакопеи, случись с Воном что-нибудь нехорошее. Человек, который понимает назначение его препарата. Он ни разу не предложил мне взять на себя роль приемника. Такая модификация доступна только долгожителям – помнишь, что я тебе рассказывал? Четвертый возраст – это платформа. На ней запускаются приложения. Перед тобой одно из этих приложений.

– И ты сотворил это с собою по доброй воле?

– После его смерти я сделал себе укол. Он оказался безболезненным и не повлек за собой немедленных изменений. Не забывай, Тайлер, сигнал репликаторов не способен пройти сквозь исправную мембрану Спина. Я лишь обзавелся латентной способностью.

– Но зачем?

– Затем, чтобы не умереть в невежестве. Все мы предполагали, что после остановки Спина человечество погибнет через пару дней, если не часов. У модификации Вона имелось одно преимущество: в эти последние дни или часы я, пока буду жив, установлю прямой контакт с базой данных размером с галактику. Примерно с галактику. И узнаю – если землянин вообще способен на это, – кто такие гипотетики и зачем они так с нами поступили.

«Ну что, узнал?» – мысленно спросил я. Не исключено. Быть может, именно об этом Джейс собирался рассказать, прежде чем разучится говорить; потому-то и велел мне включить диктофон.

– Вон был в курсе твоих планов?

– Нет. И вряд ли одобрил бы мой выбор. Хотя у него стояло такое же приложение.

– Да ну! По виду не сказал бы.

– Конечно, не сказал бы. Пойми: все, что происходит со мной (с моим телом, с моим мозгом), – это не результат запуска приложения. – Он устремил на меня невидящий взгляд. – Это системный сбой.

Запущенные с Земли репликаторы расцвели на окраине Солнечной системы, вдали от Солнца. (Обратили гипотетики внимание на интервенцию? Обвинили в ней Землю, хотя, по сути, вмешательство было марсианским? Задумывали все это коварные марсиане с самого начала, как и предупреждал Эд? Об этом Джейсон не говорил. Допускаю, что он сам того не знал.)

Со временем репликаторы расширили свой ареал обитания до соседних звезд и дальше, в конце концов – много дальше. На астрономических дистанциях их колонии оставались невидимы, но если наложить их проекцию на сетку ближайшего звездного окружения, можно было видеть непрерывно растущее облако репликаторов, взрыв искусственной жизни, заторможенный до грани застывания.

Репликаторы не бессмертны: это отдельные сущности, они живут, воспроизводятся и наконец умирают, но после них остается созданная ими сеть: коралловый риф взаимосвязанных шлюзов и узлов для накопления новой информации и передачи данных в родную гавань.

– В прошлый раз ты сказал, что возникла проблема, – напомнил я Джейсу. – Что популяция репликаторов вымирает.

– У них случился незапланированный контакт.

– С чем, Джейс?

Несколько секунд он молчал, словно собираясь с мыслями.

– Запуская репликаторов, мы считали, что привносим во Вселенную нечто небывалое. Совершенно новую разновидность искусственной жизни. Но наше предположение оказалось наивным. Мы – люди, земляне и марсиане, – не первый разумный вид, эволюционировавший в нашей галактике. Далеко не первый. По сути дела, мы не являем собою ничего необычного. Буквально все, что мы успели сделать за нашу краткосрочную историю, уже было сделано до нас: где-то еще и кем-то еще.

– Хочешь сказать, что репликаторы столкнулись с другими репликаторами?

– С целой экологией репликаторов. Космос – это джунгли, Тайлер. Мы и вообразить не могли, до чего он обитаемый.

Джейсон все говорил, а я пытался облечь его слова в мысленные образы.

Далеко за пределами Земли, заключенной в мембрану Спина, далеко за пределами Солнечной системы – в глубочайшем космосе, где наше Солнце уже не Солнце, а одна из многих звезд в густонаселенном небе, – семя репликатора укореняется на куске грязного льда и запускает процесс размножения. Инициирует цикл роста, специализации, наблюдения, коммуникации и воспроизводства – в точности такой же, который проделали его неспешно мигрирующие предшественники. Возможно, достигает зрелости; возможно, даже начинает исторгать собственные микровзрывы данных. Но на сей раз цикл прервется.

Присутствие репликаторов почуяла сторонняя сущность. И эта сущность голодна.

Хищник, объяснял Джейс, – это еще один вид полуорганической системы с автокаталитической обратной связью, еще одна колония самовоспроизводящихся клеточных созданий, в равной степени механических и биологических. Этот хищник подключен к своей собственной сети, а она старше и обширнее, чем любая сеть, которую наши репликаторы сумели бы создать за время, прошедшее после их исхода с Земли. Хищник гораздо лучше развит, чем жертва (его подпрограммы, управляющие процессами поиска питания и утилизации ресурсов, идеально отлажены миллиардолетним опытом), и поэтому он быстро сжирает колонию земных репликаторов, слепых и неспособных сбежать.

Но в нашем случае у слова «сжирает» имеется особый смысл. Хищнику нужны не только замысловатые углеродистые молекулы, из которых состоят тела зрелых репликаторов, хотя и они весьма полезны. Гораздо больший интерес у хищника вызывает «значение» репликаторов: функции и стратегии, прописанные в их репродуктивных шаблонах. Хищник берет из них все, что сочтет потенциально ценным, после чего реорганизует колонию репликаторов и эксплуатирует ее в собственных целях. Колония не умирает, она оказывается поглощена, онтологически пожрана и включена (наряду со своими собратьями) в более крупную, значительно более сложную и гораздо более древнюю межзвездную иерархию. Ибо это не первая поглощенная колония. И не последняя.

– Сети репликаторов, – говорил Джейсон, – это продукт, характерный для любой разумной цивилизации. Унаследовав все трудности исследования галактики с досветовой скоростью, любые высокотехнологичные культуры рано или поздно приходят к концепции расширяющейся сети машин фон Неймана – то есть репликаторов, – потому что такая сеть не требует обслуживания и обеспечивает ручеек научной информации, растущий в геометрической прогрессии с течением исторического времени.

– Ладно, – сказал я, – это мне понятно. Марсианские репликаторы не уникальны. Они столкнулись с некой, как ты это называешь, экологией…

– Экологией фон Неймана. В честь Джона фон Неймана, математика двадцатого века, первым допустившего возможность создания самовоспроизводящихся машин.

– …с экологией фон Неймана, и она поглотила репликаторов. Но это никак не объясняет, кто такие гипотетики. И что такое Спин.

– Нет, Тайлер. – Джейсон недовольно поджал губы. – Ты не понимаешь. Это одно и то же. Гипотетики и есть экология фон Неймана.

Тут я прокрутил в голове всю нашу беседу, потихоньку осознавая, что за создание находится рядом со мной, в одной со мной комнате.

Выглядит как Джейс. Но после всего сказанного я не мог не усомниться.

– Ты общаешься с этой… сущностью? Прямо сейчас, во время нашего разговора?

– Не знаю, можно ли назвать это общением. Общение – это двусторонний процесс, в отличие от моей с ними связи. Реальное общение не было бы столь сокрушительным, а этот процесс меня разрушает. Ночами особенно сильно. Днем поток данных истончается – наверное, сигнал ослабевает из-за солнечной радиации.

– А ночью сигнал усиливается?

– Думаю, слово «сигнал» тоже не подходит. Сигнал должны были передавать оригинальные репликаторы. Этот поток данных я получаю с той же волны, и он действительно содержит информацию, но он активен, а не пассивен. Он пытается сделать со мной то же самое, что сделал со всеми другими узлами сети. По сути дела, Тай, он пытается получить контроль над моей нервной системой и перепрограммировать ее.

Итак, в комнате действительно находилась третья сущность. Я, Джейс и гипотетики. Гипотетики, пожиравшие его заживо.

– И они действительно могут перепрограммировать твою нервную систему?

– Могут попытаться, но безуспешно. Для них я всего лишь очередной узел в сети репликаторов. Биотехнологический препарат, который я себе вколол, чувствителен к их манипуляциям – но не так, как они ожидают. И поскольку они не воспринимают меня как нечто биологическое, то способны лишь убить меня.

– Неужели нет способа оградиться от этого сигнала? Как-то заглушить его?

– Может, и есть, но я его не знаю. Если у марсиан и была такая методика, они не потрудились описать ее в своих архивах.

Окно спальни Джейсона выходило на запад. Комнату заливало розоватое сияние затухающего солнца, скрытого за облаками.

– Но теперь они в тебе. Говорят с тобой.

– Они? Нет, возьмем местоимение получше. Она. Экология фон Неймана – это единая сущность. Не спеша думает, строит свои планы. Но многие из триллионов ее частей – автономные индивидуумы. Зачастую они конкурируют друг с другом и действуют быстрее, чем вся совокупная сеть. Они гораздо разумнее любого отдельно взятого человеческого существа. Например, мембрана…

– Мембрана? Это тоже индивидуум?

– Во всех основных смыслах слова – да. Ее конечные цели продиктованы сетью, но она оценивает события и самостоятельно делает тот или иной выбор. Мы и представить себе не можем, Тай, насколько сложна эта система. Мы всегда считали, что мембрана или есть, или ее нет, что она работает как электрический выключатель или бинарный код. Ерунда. У нее множество состояний и множество целей. К примеру, множество уровней проницаемости. Уже многие годы нам известно, что космический корабль она пропускает, а астероид – нет. Но у нее имеются гораздо более тонкие настройки, вот почему в последние несколько дней человечество не пало жертвой солнечной радиации. Мембрана по-прежнему обеспечивает нам определенную защиту.

– Точных цифр не знаю, но в одном только Вашингтоне тысячи людей потеряли родных с тех пор, как остановился Спин. Мне бы очень не хотелось оказаться на месте того, кто сообщит им, что им «обеспечивают определенную защиту».

– Но это так. Если не в частности, то в целом. Мембрана Спина – это не Бог. Малая птица падает на землю без ее воли. Зато мембрана может сделать так, чтобы малая птица не сгорела в летальном ультрафиолете.

– Но с какой стати?

Тут Джейс нахмурился.

– Не до конца понимаю, – сказал он, – или, быть может, не могу облечь в слова…

В дверь постучали. Вошла Кэрол с охапкой белья. Я выключил и отложил в сторонку диктофон. У Кэрол был мрачный вид.

– Свежие простыни? – спросил я.

– Смирительные, – коротко ответила она (оказалось, белье разрезано на полосы). – Понадобятся, когда начнутся конвульсии.

Она кивнула на окно, на растущие тени сосен.

– Спасибо, – тихо сказал Джейсон. – Тайлер, если тебе нужен перерыв, сейчас самое время. Но надолго не отлучайся.

Я заглянул к Диане. Между приступами она спала. Я задумался о марсианском препарате, который вколол ей (по словам Джейсона, базовую версию, четыре-ноль), о полуразумных молекулах, готовых захватить плацдарм ее тела и принять бой с чрезвычайно превосходящими силами бактерий ССК; о микроскопических батальонах, что проинспектируют и перестроят ее организм, если только у Дианы хватит сил пережить нагрузку перерождения.

Я поцеловал ее в лоб и нашептал ласковые слова – хотя она, наверное, их не услышала. Закрыл дверь спальни, спустился вниз, вышел из дома и встал на лужайке. Хотелось побыть одному.

Дождь наконец-то перестал – совершенно внезапно, – и в воздухе посвежело. Небо в зените окрасилось в темно-синий цвет. Несколько рваных грозовых туч заслоняли монструозное солнце в том месте, где оно касалось западного горизонта. На каждой травинке покоились капли дождя, крошечные янтарные бусины.

Джейсон осознал, что умирает. Теперь и я начал это осознавать.

По роду деятельности я повидал больше смерти, чем основная масса людей. Я знал, как умирают. Знал, что расхожая теория о стадиях принятия (отрицание, гнев, торг) в лучшем случае – грубое обобщение. Все эти эмоции могут смениться за несколько секунд или не проявиться вовсе: смерть готова внести коррективы в любой момент. Многие встречают ее вовсе без душевных терзаний – под видом разрыва аорты или неверного решения на оживленном перекрестке.

Но Джейс знал, что умирает. Меня поразило, что он принял сей факт с поистине неземным спокойствием, но потом я понял, что смерть для него – еще и цель. Сейчас он стоит на пороге понимания того, что силился понять всю жизнь: понимания, что такое Спин и какое место в нем отведено человечеству – и конкретно ему, Джейсону, ведь именно благодаря ему состоялся запуск репликаторов.

Словно Джейс дотянулся до звезд.

И они коснулись его в ответ. Звезды убивали его. Но он умирал во благости.

– Медлить нельзя. Уже почти стемнело?

Кэрол ушла зажечь в доме свечи.

– Почти, – сказал я.

– И дождь закончился. По крайней мере, я его не слышу.

– Жара тоже спала. Хочешь, я открою окно?

– Да, пожалуйста. И диктофон – ты его включил?

– Уже пишет.

Я на пару дюймов приподнял старую оконную раму, и комнату заполнил прохладный воздух.

– Мы говорили о гипотетиках…

– Да. Джейс? Ты меня слышишь?

– Слышу ветер. Слышу твой голос. Слышу…

– Джейсон?

– Прости… Тайлер, не обращай внимания. Меня сейчас легко отвлечь. Меня… Ох!

Его руки и ноги дернулись, натянули полосы простыней, которыми Кэрол привязала его к кровати. Шея изогнулась, голова запрокинулась и зарылась в подушку. Все это походило на эпилептический припадок, но очень скоротечный: он закончился, прежде чем я успел подбежать к постели. Джейсон снова охнул, набрал полную грудь воздуха и сказал:

– Прости, мне так жаль…

– Не извиняйся.

– Прости, ничего не могу с собой поделать.

– Я все понимаю, Джейс.

– Не вини их за то, что со мной происходит.

– Не винить кого? Гипотетиков?

– Надо придумать им новое название. – Он попробовал улыбнуться сквозь дикую боль. – Теперь они уже не такие гипотетические. Но не вини их. Они не знают, что со мной происходит. Я не вхожу в их диапазон обобщения.

– Не понимаю, что это значит.

– Ты и я, Тайлер, мы с тобой – сообщества живых клеток. – Он говорил быстро, говорил жадно, словно слова отвлекали его от физических страданий (или других симптомов). – И если ты повредишь слишком много моих клеток, я умру, то есть ты меня убьешь. Но если я в процессе нашего рукопожатия потеряю несколько клеток кожи, никто не заметит этой утраты. Она ничтожно мала. Мы живем на определенном уровне обобщения: взаимодействуем как тела, а не как колонии клеток. То же самое относится и к гипотетикам. Но их Вселенная гораздо больше нашей.

– И это дает им право убивать людей?

– Я говорю об их восприятии, а не о системе моральных принципов. Смерть любого отдельно взятого человека – моя, например, – быть может, имела бы для них значение, если бы они могли ее оценить. Но на это они не способны.

– Однако они проделывали такое и раньше – заворачивали другие миры в мембраны Спина. Разве не это обнаружили репликаторы, прежде чем гипотетики их отключили?

– Другие миры. Да, и их множество. Сеть гипотетиков разрослась почти на всю обитаемую зону галактики. Обнаружив планету, населенную разумными существами, умеющими пользоваться орудиями труда и достигшими определенного уровня зрелости, гипотетики так и делают: заключают планету в мембрану Спина.

– Зачем, Джейс?

Я представил себе пауков, оплетающих своих жертв паутиной.

Открылась дверь и вошла Кэрол с чайной свечой на фарфоровом блюдце. Она поставила тарелочку на буфет, подожгла фитиль спичкой. Из окна потянуло ветерком, и пламя заплясало, едва не погаснув.

– Чтобы защитить ее, – ответил Джейсон.

– Защитить от чего?

– От увядания и смерти. Технологические культуры смертны, как и все остальное. Они процветают, пока не истощатся ресурсы, а потом гибнут.

Или не гибнут, подумал я. Цветут себе дальше, расползаются по солнечным системам, переселяются к другим звездам…

Но Джейсон предвосхитил мои возражения:

– Для существ с человеческой продолжительностью жизни даже локальные космические путешествия – медленная и неэффективная затея. Быть может, мы оказались исключением из правила. Но гипотетики существуют уже очень давно. Прежде чем разработать мембрану Спина, они видели бесчисленное множество населенных миров, и все эти миры утонули в собственных миазмах.

Он сделал вдох и, похоже, подавился воздухом. Кэрол обернулась. Маска профессиональной невозмутимости соскользнула с ее лица. В то мгновение, когда Джейсон задыхался, лицо Кэрол не выражало ничего, кроме ужаса. Сейчас она была не врачом, а матерью – и ее ребенок умирал.

Джейс не мог этого видеть. Наверное, к лучшему. Он тяжело сглотнул, и дыхание его выровнялось.

– Но при чем тут Спин, Джейс? Он ведь ничего не меняет. Лишь подталкивает нас навстречу будущему.

– Напротив, – ответил он. – Спин меняет все.

Ночь парадоксов: знания Джейса приумножались в геометрической прогрессии, но речь становилась все более затрудненной и прерывистой. Думаю, за те несколько часов он узнал неизмеримо больше, чем мог рассказать; но то, что сумел до меня донести, имело огромное значение. Провокационные, переломные сведения о судьбе человечества. Сведения, исполненные объяснительной силы.

Между приступами боли он в муках выбирал подходящие слова и говорил следующее:

– Попробуй взглянуть на происходящее с их точки зрения.

С их точки зрения. С точки зрения гипотетиков.

Гипотетики (рассматривай их как единый организм или множество организмов) эволюционировали из первых клеточных автоматов фон Неймана, населивших нашу галактику. Происхождение этих первобытных самовоспроизводящихся машин оставалось тайной. У их потомков нет прямых воспоминаний об этом периоде – так же как у нас с вами нет прямых воспоминаний об эволюции человека. Вероятно, они являлись продуктом древней биологической цивилизации, от которой не осталось ни следа, или же мигрировали сюда из другой, более старой галактики. В любом случае современные гипотетики могут похвастать невообразимо богатой родословной.

Бесчисленное множество раз они видели, как на планетах, подобных нашим, эволюционируют и вымирают разумные биологические существа. Не исключено, что гипотетики даже способствовали процессу органической эволюции, переправляя (хоть и крайне медленно) биоматериал от звезды к звезде. Они видели, как биологические цивилизации создают черновые подобия сетей фон Неймана в качестве побочного продукта своего прогрессивного (но в высшей степени нестабильного) усложнения – видели не единожды, но многократно. Для гипотетиков все подобные миры в той или иной степени походили на ясли репликаторов: сложные, плодовитые, уязвимые.

С их точки зрения бесконечное недовызревание простейших сетей фон Неймана, влекущее за собой стремительный экологический коллапс планет-источников, было одновременно и загадкой, и трагедией.

Загадкой, ибо гипотетикам трудно было осознать (и даже воспринять) череду преходящих событий на чисто биологической временной шкале.

Трагедией, ибо в их глазах исходные цивилизации выглядели как неудавшиеся биологические сети – сущности, подобные самим гипотетикам. Они разрастались, выходили на критический уровень сложности и погибали из-за ограниченности планетарных экосистем.

Тогда гипотетики создали Спин, чтобы защитить, законсервировать нас – и десятки сходных цивилизаций, развившихся в других мирах до и после нас – в зените технологического расцвета. Но мы не превратились в музейные экспонаты, выставленные в морозильной камере на всеобщее обозрение; нет, гипотетики перепроектировали наш удел, замедлили ход нашего времени, а сами тем временем собирали воедино слагаемые грандиозного эксперимента длиною в несколько миллиардов лет, и теперь этот эксперимент близится к своей конечной цели: созданию бескрайнего биологического ландшафта для роста и расширения всех этих цивилизаций, в ином случае обреченных на гибель. Места, где эти цивилизации наконец встретятся и станут взаимодействовать друг с другом.

Я не сразу понял значение этих слов.

– Бескрайний биологический ландшафт? Больше, чем наша Земля?

Теперь мы были во власти кромешной тьмы. Джейсон то произносил слова, то бился в конвульсиях, то издавал непроизвольные звуки (их я решил не транскрибировать). Периодически я проверял его пульс, учащенный и слабеющий.

– Гипотетики, – говорил он, – способны манипулировать временем и пространством. Чтобы увидеть это, достаточно посмотреть по сторонам. Но их возможности не ограничиваются созданием темпоральной мембраны. Гипотетики могут сотворить пространственную сеть – в буквальном смысле! – и соединить нашу планету с другими такими же… новыми планетами, некоторые из которых выращены специально для нас. Мы будем перемещаться на эти планеты мгновенно и без усилий, слышишь, мгновенно и без усилий… По мостам, по соединительным конструкциям, созданным гипотетиками, собранным – если это вообще возможно – из материи мертвых звезд, нейтронных звезд… по конструкциям, в буквальном смысле протянутым сквозь космос, терпеливо, кропотливо, за многие миллионы лет…

По одну сторону от него на кровати сидела Кэрол, по другую – я. Когда начинались конвульсии и он не мог говорить, я придерживал Джейса за плечи, а Кэрол гладила по голове. Глаза его сверкали в свете свечи, и он пристально всматривался в абсолютную пустоту.

– Мембрана по-прежнему на месте, действует, мыслит, но ее темпоральная функция завершена, она уже закончила свою работу… Проблески – побочный продукт ее расстройки, ее детонации. Теперь мембрана проницаема и готова пропустить что-то в нашу атмосферу, что-то большое, что-то огромное!

Позже стало очевидно, о чем он говорил, но в тот момент я совершенно ничего не понял и заподозрил, что Джейсон сползает в деменцию, в некую метафорическую перегрузку, зацикленную на термине «сеть».

Я был, конечно же, неправ.

Ars moriendi ars vivendi est – искусство умирать есть искусство жить. Я вычитал эту фразу в какой-то книге, когда учился в магистратуре, и вспомнил ее, сидя рядом с Джейсоном. Он умирал точно так же, как жил, – в героической погоне за осмыслением происходящего, и плоды сего осмысления, не хранимые в тайне, но свободно распространенные, станут подношением Джейсона родной планете.

В памяти вспыхнул еще один образ. Я смотрел, как гипотетики трансформируют самую суть нервной системы Джейсона, как разрушают ее, не понимая, что тем самым убивают человека, и вспоминал тот давний день, когда Джейсон, взгромоздившись на мой дряхлый, купленный в магазине подержанных товаров велосипед, помчался вниз по Бентам-Хилл-роуд. Вспоминал, как искусно, с почти что балетной грацией, Джейсон управлял рассыпающимся механизмом, пока от велосипеда не осталось ничего, кроме скорости и инерции, пока не случился неизбежный коллапс, пока порядок не обратился в хаос.

Но его тело (не забывайте, что он был Четвертым) являло собой механизм не дряхлый, но превосходно отлаженный, и смерть далась ему нелегко. Незадолго до полуночи Джейсон утратил способность говорить, и в тот момент изменился: он был напуган и уже казался не совсем человеком. Кэрол держала его за руку и говорила, что все хорошо, что он дома. Не уверен, что ее утешения проникали в причудливые чертоги его нового сознания. Надеюсь, что проникали.

Вскоре после этого глаза его закатились, мышцы расслабились, но тело все еще сопротивлялось – судорожно дышало почти до самого утра.

Затем я ушел, и с ним осталась только Кэрол; она с бесконечной нежностью гладила его по волосам и что-то шептала, словно он мог ее слышать, и я не заметил, как встало солнце и что оно уже не набухшее, не кровавое, но идеальное яркое солнце – такое же, как перед самым концом Спина.

Когда «Кейптаун Мару» снялся с якоря и направился в открытое море, я стоял на палубе.

На берегу полыхал нефтяной пожар. Не менее десятка контейнеровозов, покидая порт Телук-Баюр, толкались на выходе из гавани. Скорее всего, почти все они – небольшие торговые корабли с сомнительными документами – направлялись к Порт-Магеллану, вопреки официальным маршрутам. Владельцам и капитанам было что терять, и они стремились избежать пристального внимания властей, которое неминуемо к ним обратится, как только начнется расследование.

Рядом со мной стоял Джала. Мы оба, вцепившись в ограждение, смотрели, как из-за дымовой завесы в опасной близости от «Кейптаун Мару» вырулило усыпанное ржавыми веснушками каботажное грузовое судно. Оба корабля дали гудки. Матросы на нашей палубе перепуганно обернулись к корме, но каким-то чудом каботажное судно избежало столкновения.

Затем мы вышли из тихой бухты в открытое море, навстречу перекатывающимся волнам, и я спустился в кают-компанию к Ине, Диане и остальным эмигрантам. Ен устроился за деревянным столом на крестообразных подпорках в обществе ибу Ины и своих родителей. Судя по виду, всем четверым нездоровилось. Из-за ранения Диане почтительно уступили единственное мягкое кресло. Рана перестала кровоточить, и Диана уже успела переодеться в сухое.

Часом позже в кают-компанию явился Джала. Потребовав всеобщего внимания, он произнес речь.

– Если опустить цветистую похвальбу, Джала говорит, что побывал на мостике и побеседовал с капитаном, – пояснила Ина. – Пожары на палубе потушены, и мы без опасений отправляемся в путь. Капитан просит прощения за неспокойное море. Судя по прогнозам, погода наладится к поздней ночи или к раннему утру. Следующие несколько часов, однако…

В этот момент сидевший рядом Ен повернулся и поставил в ее фразе эффектную точку: его вырвало прямо Ине на колени.

Две ночи спустя мы с Дианой поднялись полюбоваться звездами.

В этот час на главной палубе было тише, чем в любое время суток. Мы нашли безопасное место между сорокафутовыми контейнерами, стоявшими под открытым небом, и кормовой надстройкой, где можно было не опасаться, что нас подслушают. Море спокойное, воздух приятно теплый, небо над трубами и радарами «Кейптаун Мару» усыпано звездами так густо, что мне показалось, еще чуть-чуть, и они запутаются в корабельной оснастке.

– Все еще пишешь свои мемуары?

Диана заметила груду карт памяти у меня в багаже, наряду с цифровой и фармацевтической контрабандой, привезенной нами из Монреаля. И конечно, многочисленные блокноты, отдельные страницы, второпях нацарапанные записки.

– Уже реже, – ответил я. – Теперь все это не так остро чувствуется… Я имею в виду, потребность все зафиксировать…

– Или боязнь все забыть.

– Можно и так сказать.

– Скажи, ты ощущаешь себя иным? – с улыбкой спросила она.

Я стал Четвертым совсем недавно, в отличие от Дианы. Рана ее уже затянулась. Осталась лишь полоска сморщенной кожи, повторяющая изгиб бедра. Меня до сих пор изумляла способность ее тела к регенерации. Хотя теперь, наверное, такая способность появилась и у меня.

Диана меня слегка подкалывала. Я не раз спрашивал ее, ощущает ли она себя иной после марсианского препарата. Имея в виду, разумеется, изменилась ли она ко мне.

Внятного ответа я так и не получил. Очевидно, Диана стала другим человеком – после того, как чуть не умерла и вернулась к жизни в Казенном доме. Ну а кто бы не изменился после таких событий? Она потеряла мужа, потеряла веру и очнулась в мире, где сам Будда озадаченно почесал бы в затылке.

– Переход – это всего лишь дверь, – ответила она на свой же вопрос. – А за дверью комната. Комната, в которой ты никогда не бывал, хотя не исключено, что время от времени в нее заглядывал. А теперь ты в ней живешь: она принадлежит тебе, она твоя. У нее есть определенные качества, и ты не в силах их изменить. Ты не в силах увеличить ее или уменьшить. Зато можешь обставить по своему вкусу.

– Это скорее иносказание, чем ответ, – заметил я.

– Извини. Ничего лучше мне не придумать. – Она подняла глаза к звездам. – Смотри, Тайлер, вон Дуга. Видишь?

Мы, люди, – близорукий вид, поэтому называем ее Дугой. На самом деле Дуга – это кольцо, окружность диаметром в тысячу миль, но лишь половина его возвышается над уровнем моря. Другая половина находится под водой или уходит в толщу земли. Некоторые считают, что эта конструкция использует субокеаническую кору в качестве источника энергии. Но с нашей муравьиной точки зрения это действительно Дуга, и верхушка ее теряется далеко за пределами атмосферы.

Ее надводная часть целиком видна лишь на снимках из космоса, и даже эти фотографии обычно подправляют, чтобы улучшить детализацию. Если мысленно разрезать кольцо, саму «проволоку», что загибается в обод, то в сечении получим прямоугольник со сторонами полмили на милю – громадный сам по себе, но крошечный по сравнению с объятым Дугой пространством. Так что Дугу не так уж просто рассмотреть с большого расстояния.

Маршрут «Кейптаун Мару» проходил к южной стороне кольца, параллельно его радиусу, почти под самой его высшей точкой. Сей пик все еще сверкал в лучах солнца – высоко на севере, – но напоминал уже не букву С, а легкий излом брови (по словам Дианы, хмурую бровь Чеширского Кота), и звезды проплывали мимо него, словно фосфоресцирующий планктон, рассеченный носом корабля.

Диана склонила голову мне на плечо:

– Жаль, что Джейсон этого не видел.

– Думаю, видел, но под другим углом.

После смерти Джейсона в Казенном доме остались три проблемы, требующие срочного решения.

Проблема первая и самая неотложная: в течение нескольких дней после инъекции марсианского препарата состояние Дианы оставалось неизменным. Диана находилась на грани комы, ее периодически лихорадило, а пульс трепетал в горле крылышком насекомого. Запасы медикаментов подходили к концу, и мне приходилось уговаривать Диану хоть иногда делать глоток воды. Единственным реальным признаком улучшения было ее дыхание: оно постепенно становилось все менее напряженным и клокочущим. По крайней мере, легкие начали восстанавливаться.

Проблема вторая и самая неприятная (такая же, как и во многих, слишком многих домах по всей стране): скончался член семьи, и его нужно похоронить.

За последние несколько дней по всему миру прокатилась волна убийств, самоубийств и несчастных случаев. Ни одна страна на планете (включая Соединенные Штаты) не имела инструментов, чтобы разобраться с таким количеством покойников иначе, чем самым грубым способом. По местному радио начали передавать объявления о накопителях для массовых захоронений; с мясохладобойных предприятий конфисковали грузовики-рефрижераторы; теперь, когда телефонную связь восстановили, достаточно было сделать один звонок, но Кэрол и слышать об этом не желала. Когда я поднял эту тему, Кэрол встала в позу оскорбленного достоинства.

– Ни за что, Тайлер, – заявила она. – Я не позволю, чтобы Джейсона закопали, как средневекового побирушку.

– Кэрол, но нельзя же…

– Цыц, – сказала она. – У меня еще есть кое-какие связи. Нужно лишь сделать пару звонков.

В свое время, еще до Спина, Кэрол была уважаемым специалистом и, наверное, имела обширную сеть контактов; но кто ее вспомнит после тридцати лет алкогольного затворничества? Тем не менее все утро она просидела на телефоне: вычеркивала бесполезные номера, напоминала о себе, объясняла, уговаривала, умоляла. Мне казалось, надеяться не на что, но не прошло и шести часов, как на подъездной дорожке остановился катафалк и двое мастеров похоронных дел (очевидно, до крайности вымотанных, но лучащихся профессиональной добротой) вошли в спальню, погрузили тело Джейсона на носилки с колесиками и выкатили его из Казенного дома – в последний путь.

Остаток дня Кэрол провела наверху, держала дочь за руку и напевала ей песенки, которых Диана, скорее всего, не могла слышать. Тем вечером Кэрол выпила – впервые с того утра, когда встало красное солнце. Сказала, что ей нужно «подлечиться».

Проблема третья и самая крупная: И Ди Лоутон.

Нужно было сообщить Эду, что его сын умер; Кэрол, собрав волю в кулак, исполнила и этот долг. Она призналась, что уже пару лет общается с Эдом только через адвокатов и что всегда его боялась – по крайней мере, когда была трезва. Эд был здоровенный, вспыльчивый, грозный; Кэрол была хрупкая, лукавая, неуловимая; но ее горе внесло в это уравнение некоторые коррективы.

Через несколько часов она наконец до него дозвонилась (Эд был в Вашингтоне – то есть неподалеку от Казенного дома) и рассказала про Джейсона. Причину смерти обрисовала весьма расплывчато: мол, он приехал домой с чем-то вроде пневмонии, но вскоре после отключения электричества, когда весь мир слетел с катушек, его состояние резко ухудшилось. И не было ни связи, ни «скорой помощи», ни лучика надежды.

Я спросил ее, как Эд воспринял новости.

– Поначалу молча, – пожала плечами она. – Так он выражает душевную боль. Тайлер, умер его сын. Возможно, учитывая события последних дней, Эд не удивился. Но ему было больно. Думаю, ему было невыразимо больно.

– Вы сказали ему, что здесь Диана?

– Решила, что разумнее этого не делать. – Она посмотрела на меня. – И о тебе тоже говорить не стала. Знаю, что Джейсон с Эдом были в ссоре. Джейсон приехал домой, потому что происходящее в «Перигелии» начало его пугать. Он сбежал. Предположу, что все это как-то связано с марсианским препаратом. Нет, Тайлер, не нужно ничего объяснять: эта тема мне неинтересна, и я, наверное, ничего не пойму. Но я решила не провоцировать Эда. Чтобы не ворвался в дом и не принялся тут распоряжаться.

– Сам он о ней не спрашивал?

– О Диане? Нет. Хотя вот что странно: он попросил меня проследить, чтобы Джейсон… чтобы тело Джейсона сохранили. Задавал массу вопросов по этому поводу. Я сказала, что уже обо всем договорилась, что будут похороны, что я дам ему знать. Но ему мало, он требует вскрытия. Но я заупрямилась. – Она хладнокровно взглянула на меня. – Зачем ему вскрытие, Тайлер?

– Не знаю, – ответил я.

Но я решил выяснить. Отправился в комнату Джейсона, где с пустой кровати уже сняли постельное белье, распахнул окно, сел в кресло напротив трюмо и принялся изучать наследие Джейсона.

Он попросил меня записать его предсмертные озарения о природе гипотетиков и их манипуляций с Землей. Он также попросил приложить копию этой записи к каждому из десятка пухлых конвертов с защитным подбоем, уже подписанных, обклеенных почтовыми марками и готовых к отправке, как только снова заработает почта. Судя по всему, Джейс не планировал изрекать монологи, когда приехал в Казенный дом за несколько дней до окончания Спина. Его беспокоило что-то другое, и признания на смертном одре стали запоздалым приложением к его письмам.

Я перебрал конверты – все подписанные рукой Джейсона и адресованные незнакомым мне людям. Нет, поправочка: одно имя я все же знал.

Мое имя.

К письму прилагалась группа подставных личностей: паспорта, удостоверения, выданные Министерством нацбезопасности, водительские права, свидетельства о рождении, номера социального страхования и даже дипломы медицинских университетов. Во всех этих документах были мои приметы и фото, но ни в одном не значилось мое настоящее имя.

Диана понемногу выздоравливала. Пульс стабилизировался, легкие очистились, хотя субфебрильность сохранялась; марсианский препарат делал свое дело, перестраивал весь ее организм и аккуратно редактировал ее ДНК.

Самочувствие Дианы улучшалось, и она начинала потихоньку интересоваться происходящим – спрашивала про Солнце, про пастора Дэна, про путешествие из Аризоны в Казенный дом. Из-за интермиттирующей лихорадки она не всегда запоминала мои ответы. Несколько раз пыталась разузнать, что стало с Саймоном. Если была в здравом уме, я рассказывал ей про юницу и возвращение звезд; когда ее сознание затуманивалось, говорил, что Саймон «отошел» и какое-то время я сам буду за ней присматривать. Похоже, ее не удовлетворяли мои ответы: ни правда, ни полуправда.

Иногда она погружалась в апатию: сидела, откинувшись на подушки, лицом к окну, и смотрела, как солнце отсчитывает ход времени, двигает тени на бугристом одеяле. В другие дни на нее находило лихорадочное беспокойство. Однажды она потребовала ручку и бумагу, и когда я исполнил ее просьбу, написала одно лишь предложение – «Не я ли сторож брату моему» – и выводила его, пока пальцы не свело судорогой.

– Я рассказала ей про Джейсона, – призналась Кэрол, когда я показал ей эти листы.

– Уверены, что поступили разумно?

– Рано или поздно она бы все узнала. Она примирится с этим, Тайлер, не беспокойся. С Дианой все будет в порядке. Она всегда была сильнее брата.

Утром того дня, когда хоронили Джейсона, я занялся оставленными им письмами: приложил к каждому копию его последней речи, заклеил конверты и бросил их в случайный почтовый ящик по пути в местную часовенку, которую Кэрол зарезервировала для службы. Письма должны были пролежать в нем несколько дней, ведь почта еще не полностью восстановила работу, но я решил, что так надежнее, чем держать их в Казенном доме.

«Часовенкой» оказалась похоронная контора, открытая для представителей всех христианских конфессий. Она находилась на главной улице пригорода – весьма оживленной, поскольку запрет на передвижение уже сняли. Будучи рационалистом, Джейс всегда с пренебрежением относился к традиционным похоронным службам, но чувство собственного достоинства требовало от Кэрол церемонии: пусть невзрачной, пусть даже pro forma. Кэрол исхитрилась созвать небольшую аудиторию: в основном соседей, помнивших Джейса еще ребенком и знавших о его карьере из новостных телесюжетов и второстепенных заметок в ежедневной газете. Короче говоря, скамейки не пустовали благодаря ее тускнеющему «звездному» статусу.

Я произнес короткий панегирик. (У Дианы получилось бы лучше, но самочувствие не позволило ей приехать.) Джейс, сказал я, посвятил свою жизнь поиску знаний и был не заносчив, но скромен в своих стремлениях: понимал, что знания не создают, а выявляют, что их нельзя присвоить, ими можно лишь поделиться, передать из рук в руки, из поколения в поколение; при жизни Джейсон был частью этого процесса и даже теперь оставался его частью, ибо вплел себя в паутину знаний.

Когда я стоял за кафедрой, в часовенке объявился И Ди.

Он отмерил шагами полпрохода между скамейками, а потом узнал меня. Долгую минуту сверлил меня взглядом, после чего опустился на ближайшее незанятое место.

С нашей последней встречи он совсем иссох, а последние седые волосы подстриг до почти невидимой щетины, но по-прежнему держался как человек, облеченный властью, и костюм его был пошит строго по фигуре: если в крое имелись погрешности, то незаметные. Эд сложил руки на груди и обвел помещение царственным взором, подмечая всех присутствующих. Нашел глазами Кэрол, и взгляд его стал едва не осязаем, словно указующий перст.

По окончании службы Кэрол, поднявшись на ноги, храбро принимала соболезнования тянувшихся к выходу соседей. За последние дни она пролила немало слез, но сегодня держалась молодцом: не плакала и вела себя по-врачебному отстраненно. Когда ушел последний гость, к ней приблизился И Ди, и Кэрол напряглась, будто кошка, почуявшая более крупного хищника.

– Кэрол, – произнес И Ди, посмотрел на меня и добавил: – Тайлер.

– Наш сын умер, – сказала Кэрол. – Джейсона больше нет.

– Именно поэтому я здесь.

– Надеюсь, ты явился, чтобы его оплакать…

– Ну конечно!

– …а не по какой-то другой причине. Ведь он приехал домой, чтобы скрыться от тебя. Полагаю, ты и сам это знаешь.

– Я знаю больше, чем ты можешь себе представить. Джейсон совсем запутался…

– С ним много чего случилось, Эд, но он ни в чем не запутался. Я была рядом, когда он умирал.

– Ах вот как? Интересно. Потому что я, в отличие от тебя, был рядом, когда он жил.

Кэрол ахнула и отвернулась, словно ей отвесили пощечину.

– Ладно тебе, Кэрол, – не унимался И Ди. – Именно я воспитал Джейсона, и для тебя это вовсе не новость. Пусть ты не в восторге от той жизни, что я ему выстроил, но именно так все и было: я выстроил его жизнь и обеспечил Джейсона средствами, чтобы ее прожить.

– А я его родила.

– Это не нравственный поступок, а физиологическая функция. Все, что было у Джейсона, он получил от меня. И я научил его всему, что он знал.

– К добру или к худу?

– А теперь ты вздумала порицать меня только потому, что у меня появились некоторые практические соображения.

– Практические соображения? Какие именно?

– Очевидно же, что я говорю о вскрытии!

– Да, ты упоминал об этом по телефону. Но это унизительно и попросту невозможно.

– Я надеялся, что ты серьезно отнесешься к моей озабоченности. Как видно, зря. Но мне не требуется твое разрешение. За стенами этого здания ждут люди с судебным приказом, выданным на основании закона о чрезвычайных мерах, они заберут тело.

Кэрол попятилась:

– Неужели ты и это можешь?

– Здесь у нас нет вариантов. Ни у тебя, ни у меня. Тело заберут, нравится нам это или нет. Да это простая формальность, никакого вреда не будет. Умоляю, давай сохраним хоть немного достоинства и взаимоуважения. Позволь мне забрать тело моего сына.

– Не могу.

– Кэрол…

– Я не могу отдать тебе тело.

– Ты что, не слышишь? Это не обсуждается!

– Прости, но это ты меня не слышишь. Так послушай, Эд, и послушай внимательно. Я не могу отдать тебе тело. Это попросту невозможно.

Он собирался что-то сказать, но передумал и уставился на нее широко раскрытыми глазами.

– Кэрол, что ты натворила? – спросил он наконец.

– Нет никакого тела. Больше нет. – Губы ее изогнулись в улыбке, коварной и горькой. – Но можешь забрать пепел. Если тебе так надо.

Я отвез Кэрол в Казенный дом, где Эмиль Харди (когда включили электричество, он бросил свою недолговечную затею с местным новостным листком) сидел с Дианой.

– Вспоминали старые добрые времена, – улыбнулся Харди, уходя. – Я, бывало, видел, как они гоняли на велосипедах. Давно это было. А с кожей у нее…

– Это не заразно, – тут же сказала Кэрол. – Не беспокойтесь.

– Но выглядит необычно.

– Да, так и есть. Необычно. Спасибо, Эмиль.

– Вы бы заглянули к нам как-нибудь поужинать. Порадовали бы нас с Эшли.

– Заманчивое предложение. Передайте, пожалуйста, Эшли, что я очень ей признательна. – Кэрол закрыла дверь и повернулась ко мне. – Мне нужно выпить. Но первым делом – самое главное. Эду известно, что ты здесь. Ты должен уехать, вместе с Дианой. Сможешь увезти ее в безопасное место? Туда, где Эд ее не найдет?

– Конечно. А как же вы?

– Мне опасность не грозит. Не исключаю, что Эд пришлет людей на поиски похищенного Джейсоном сокровища – что бы он там себе ни воображал. Но ничего не найдет, если ты, Тайлер, хорошенько все подчистишь. А отобрать у меня дом он не сможет. Мы с Эдом давно подписали мировую, наши стычки пустяковые. Но тебе он способен навредить. И Диане – даже против своей воли.

– Я этого не допущу.

– Тогда собирай вещи. Не исключаю, что времени в обрез.

Накануне дня, когда «Кейптаун Мару» должен был пройти сквозь Дугу, я вышел на палубу, чтобы посмотреть восход. Дуга была почти невидима, нисходящие ее опоры скрывались за горизонтом на востоке и на западе, но в получасе от рассвета линия ее верхушки мягко светилась в небе чуть севернее корабля – острая, как лезвие бритвы.

К середине утра эта линия скрылась за высоким перистым облаком, но никто не забыл о ее существовании.

Перспектива транзита действовала всем на нервы – не только пассажирам, но и бывалой команде. Матросы занимались привычными делами: обслуживали корабль, починяли машинное оборудование, обдирали и перекрашивали палубные надстройки, но в ритме работы чувствовалась суета, которой я вчера не замечал. Джала вынес на палубу пластмассовый стул и уселся рядом со мной. Сорокафутовые контейнеры ограничивали вид на океан, но защищали нас от ветра.

– Это мое последнее путешествие на ту сторону, – сказал Джала.

Он был легко одет: в джинсы и свободную желтую рубашку. Расстегнул ее, подставил грудь солнцу. Достал из палубного кулера банку пива, дернул за кольцо. Все эти действия выдавали в нем человека мирского, светского бизнесмена, в равной степени пренебрегающего исламским шариатом и минангским адатом.

– На сей раз обратной дороги нет, – добавил он.

Он сжег за собой все мосты (в буквальном смысле), если имел какое-либо отношение к мятежу в Телук-Баюре. Взрывы оказались подозрительно удобным заслоном для нашего отбытия, пусть даже нас едва не накрыло пожаром. Уже много лет Джала занимался посредничеством в деле нелегальной эмиграции и зарабатывал на этом гораздо больше, чем в своей юридически чистой импортно-экспортной конторе. Шутил, что у людей больше денег, чем пальмового масла. Но конкурировать с индийцами и вьетнамцами становилось все труднее, а политический климат заметно испортился; поэтому лучше ретироваться в Порт-Магеллан и уйти на покой, чем провести остаток жизни в тюрьме «новых реформази».

– Это не первый ваш транзит?

– Третий.

– Те два были непростыми?

– Не верьте всему, что болтают, – пожал он плечами.

К полудню многие пассажиры поднялись на палубу. Помимо крестьян-минангкабау, на борту находились ачехцы, тайцы и малайцы – всего человек сто эмигрантов, включая нас с Дианой. Слишком много в пересчете на свободные каюты, но в трюме имелось три алюминиевых контейнера с продуманной системой вентиляции, переоборудованных под общие спальни.

Короче говоря, все это вовсе не походило на нелегальный бизнес из прошлого, на полную лишений и смертельно опасную перевозку беженцев в Европу или Северную Америку. Почти все люди, ежедневно проплывавшие под Дугой, попросту не попали в мизерные программы переселения, санкционированные Организацией Объединенных Наций, зато у пассажиров зачастую имелись свободные деньги. Команда (многие из моряков провели в Порт-Магеллане несколько месяцев и были прекрасно осведомлены обо всех его прелестях и подвохах) относилась к нам с уважением.

Один матрос устроил на главной палубе некое подобие футбольного поля, отгородив его сеткой, и теперь несколько детей играли там в мяч. Мяч то и дело вылетал за сетку и падал Джале на колени, отчего тот сильно сердился. Сегодня он, похоже, встал не с той ноги.

Я спросил, когда корабль перейдет на ту сторону Дуги.

– По словам капитана, через двенадцать часов, плюс-минус. Если не изменится скорость.

– Последний день на Земле, – сказал я.

– Не шутите так.

– Я не шучу. Он в буквальном смысле последний.

– И давайте-ка потише. Моряки – народ суеверный.

– Чем займетесь в Порт-Магеллане?

– Чем займусь? – Джала вскинул брови. – Перетрахаю всех красоток. И, пожалуй, парочку страхолюдин. Чем мне еще заниматься?

Футбольный мяч снова вылетел за сетку. На сей раз Джала подхватил его обеими руками и прижал к животу.

– Проклятье, я же вас предупреждал! – крикнул он. – Вот и доигрались!

Детишки (человек двенадцать) тут же налетели на сетку и недовольно загомонили, но лишь один из них – не кто иной, как Ен, – отважился выйти за пределы поля и вступить в открытую конфронтацию с Джалой. Ен весь вспотел, а грудь его ходила ходуном, словно кузнечные мехи.

– Отдайте, пожалуйста, мячик, – сказал он.

– Мячик, говоришь?

Джала, надменный и разгневанный (хотя я не видел никаких оснований для гнева) встал, крепко прижимая мяч к груди.

– Мячик тебе нужен? На, бери!

Он пнул мяч, и тот взмыл вверх, перелетел через палубное ограждение и плюхнулся в сине-зеленые воды огромного Индийского океана.

Ен посмотрел на Джалу – сперва озадаченно, затем сердито. Негромко сказал что-то язвительное по-минангски. Джала побагровел и отвесил мальчишке оплеуху – такую, что тяжелые очки Ена слетели с лица и звякнули о палубу.

– Извинись, – потребовал Джала.

Ен зажмурился, упал на колено, несколько раз то ли вздохнул, то ли всхлипнул. Наконец встал. Прошагал по палубному настилу, поднял очки, водрузил их на нос, вернулся, с достоинством расправив плечи (с удивительным достоинством, подумал я), встал перед Джалой и сказал еле слышно:

– Нет. Это вы извинитесь.

Джала охнул и выругался. Ен съежился. Джала замахнулся снова.

На середине замаха я перехватил его запястье.

– Это еще что? – Джала изумленно взглянул на меня. – Отпустите!

Он попробовал вырвать руку. Я не отпускал.

– Больше его не бей, – сказал я.

– Буду делать, что хочу!

– Я не против, – сказал я, – но больше его не бей.

– Ты! После всего, что я для тебя сделал!..

Он снова взглянул на меня.

Не знаю, что он прочел у меня на лице. (Не знаю даже, что именно я чувствовал в тот момент.) Так или иначе, мой вид его смутил. Стиснутый кулак разжался, и Джала сник.

– Америкос шизанутый, – буркнул он. – Все, я пошел в столовую.

Джала обвел взглядом собравшихся на крики и бросил детишкам с матросами:

– Где мне обеспечат покой и уважение!

Затем величественно удалился. Ен все еще глазел на меня, разинув рот.

– Мне жаль, что так вышло, – сказал я. – Но мячик вернуть не могу.

Ен кивнул.

– Ничего, – еле слышно сказал он и потрогал щеку там, где остался след от удара Джалы.

Позже, во время ужина в кают-компании, за несколько часов до транзита, я рассказал Диане об утреннем инциденте:

– Даже не задумался о том, что делаю… Само собой вышло. Как рефлекс. Это потому, что я Четвертый?

– Может быть. Неосмысленный порыв защитить жертву – тем более ребенка. Со мной такое бывало. Наверное, марсиане прописали это в своей нейромодификации. Конечно, если допустить, что они могут управлять столь тонкими чувствами. Жаль, что здесь нет Вона Нго Вена. Или хотя бы Джейсона. Они бы все объяснили. Ощущение было неестественное?

– Нет…

– Твое поведение не показалось тебе неверным или неуместным?

– Нет… Думаю, в той ситуации я повел себя совершенно правильно.

– Скажи, до процедуры ты поступил бы так же?

– Возможно. Или захотел бы так поступить. Но, скорее всего, завел бы внутренний монолог и упустил время.

– То есть реакция тебя не расстроила?

Нет, но удивила. С одной стороны, это был мой собственный поступок, сказала Диана, а с другой – поступок марсианской биотехнологии. Я склонен был с нею согласиться… но к такому сразу не привыкнешь. Как и после любого перехода (от детства к юности, от юности к зрелости), у меня появились новые императивы, новые возможности и ограничения. Новые сомнения.

Впервые за много лет я перестал себя узнавать.

Я почти закончил сборы, когда вниз спустилась слегка пьяная Кэрол. Она пошатывалась, и в руках у нее была коробка из-под обуви.

С надписью «Памятные вещи (учеба)».

– Забери, – сказала Кэрол. – Это вещи твоей матери.

– Если она важна для вас, оставьте себе.

– Спасибо, я уже взяла из нее все, что хотела.

Я открыл коробку и взглянул на содержимое:

– Письма?

Анонимные письма на имя Белинды Саттон, на девичье имя моей матери.

– Да. Выходит, ты их видел. Читал когда-нибудь?

– По сути дела, нет. Знаю лишь, что это любовные послания.

– О господи, как же слащаво это звучит. Я предпочла бы называть их данью уважения. Почитай ты их повнимательнее, увидел бы, что они вполне целомудренны. И не подписаны. Твоя мать получала их, когда мы с ней учились в университете. Тогда она встречалась с твоим отцом и вряд ли решилась бы показать ему корреспонденцию. Ведь и он писал ей. Поэтому она показывала их мне.

– Она так и не узнала, кто отправитель?

– Нет. Так и не узнала.

– Ей, наверное, было любопытно?

– Разумеется. Но к тому времени она уже была помолвлена с Маркусом Дюпре. Начала встречаться с ним, когда Маркус с Эдом строили свой первый бизнес: разрабатывали и производили высотные воздушные шары. В те времена стратостаты были, по словам Маркуса, «технологией полета мысли»: слегка безумной, слегка идеалистической. Белинда называла Маркуса и Эда «братья Цеппелины». А мы, получается, были сестры Цеппелин. Мы с Белиндой. Ведь именно тогда я начала флиртовать с Эдом. В каком-то смысле, Тайлер, весь мой брак был всего лишь попыткой сохранить дружбу с твоей матерью.

– Эти письма…

– Любопытно, что Белинда хранила их столько лет. Ведь любопытно? Наконец я спросила, почему она их не выбросит. «Потому что они искренние», – ответила она. Твоя мать хранила эти письма из уважения к отправителю. Последнее она получила за неделю до свадьбы. После свадьбы писем не было. А годом позже я вышла замуж за Эда. Даже тогда мы оставались неразлучны, она тебе не рассказывала? Вместе ездили в отпуск, вместе ходили в кино. Когда родились близнецы, Белинда приехала в больницу. А когда она впервые привезла тебя домой, я встречала ее у двери. Но все изменилось, когда разбился Маркус. Твой отец был замечательный человек, Тайлер, такой простой, веселый, забавный – никому, кроме него, не удавалось развеселить Эда, – но и чрезвычайно безрассудный. Его смерть сокрушила Белинду, и не только в эмоциональном смысле. Маркус растратил почти все сбережения, а остатки Белинда отдала за обслуживание ипотеки в Пасадене. Поэтому, когда Эд решил перебраться на восток и мы выкупили этот участок, было вполне естественно пригласить ее жить в гостевом доме.

– В обмен на услуги по ведению домашнего хозяйства, – заметил я.

– Это Эд придумал. Я лишь хотела, чтобы Белинда была рядом. Мой брак оказался не таким успешным, как ее. Совсем наоборот. К тому времени Белинда, по сути дела, осталась единственной моей подругой. Почти что наперсницей. – Кэрол улыбнулась. – Почти что.

– Так вы хотите сохранить эти письма как часть вашей с ней истории?

– Нет, Тайлер.

Она снова улыбнулась, словно беседовала с недоразвитым ребенком.

– Разве я не сказала? Это мои письма. – Улыбка ее потускнела. – Ну что ты так оторопел? Твоя мать была совершенно гетеросексуальной женщиной – такой же, как и все остальные, кого я знала. Просто меня угораздило в нее влюбиться. Влюбиться так самоотверженно, что я готова была пойти на что угодно – даже вступить в брак с человеком, который с самого начала был мне немного неприятен, – чтобы удержать ее рядом. И за все это время, Тайлер, за все эти годы я ни разу не обмолвилась о своих чувствах. Ни разу, если не считать этих писем. Приятно было знать, что она их сохранила, хотя мне они всегда казались потенциально опасными – вроде взрывчатки или радиоактивного вещества. Подумать только, свидетельства моей глупости всегда прятались на самом видном месте. Когда твоя мать умерла – то есть в тот самый день, когда она умерла, – я слегка запаниковала; спрятала коробку; подумывала уничтожить письма, но не смогла, не смогла себя заставить; а потом, после развода с Эдом, когда больше некого было обманывать, я просто забрала их. Потому что, ты же понимаешь, они мои.

Я не знал, что сказать. Кэрол взглянула на мое лицо, печально покачала головой, положила хрупкие руки мне на плечи:

– Не расстраивайся. Наш мир полон сюрпризов. Все мы рождаемся чужими и для себя, и для окружающих. И редко удостаиваемся даже формального знакомства.

Итак, четыре недели я выхаживал Диану в одном из мотелей штата Вермонт.

Надо сказать, только физически, ибо психологическая травма, пережитая ею на ранчо Кондона и в дни после нашего побега, до крайности вымотала ее. Диана ушла в себя. Когда она закрыла глаза, наш мир катился в пропасть. Когда открыла снова, поняла, что в мире не осталось никаких ориентиров, и я не властен был это исправить.

Поэтому лишь осторожно предлагал свою помощь. Объяснял то, что следовало объяснить. Ничего не требовал и ясно давал понять, что не жду никакой награды.

Постепенно в ней пробуждался интерес к постспиновому миру. Она спрашивала про Солнце, снова благосклонное к Земле, и я пересказал ей слова Джейсона: мембрана все еще на месте, хотя нас выпустили из темпорального заточения; мембрана защищает Землю – так же как всегда защищала, преображая летальную радиацию в симулякр солнечного света, приемлемый для планетарной экосистемы.

– Но почему ее вырубили на целых семь дней?

– Не вырубили, а увеличили проницаемость. Чтобы кое-что могло сквозь нее пройти.

– Ты о той штуковине в Индийском океане?

– Да.

Она попросила включить запись последних часов жизни Джейсона. Слушала и рыдала. Спросила, что стало с прахом: забрал его И Ди или же он остался у Кэрол. (Нет и нет. Кэрол силком вручила мне урну и велела распорядиться прахом по собственному усмотрению. «Самый ужас в том, Тайлер, что ты знал его лучше, чем я. Для меня Джейсон всегда оставался загадкой, тайнописью, сыном своего отца. Но ты был его другом».)

Мы смотрели, как мир заново открывает себя. Мертвецов похоронили в братских могилах; выжившие (перепуганные, убитые горем, осиротевшие) начинали понимать, что планета вновь обрела будущее, каким бы чудны́м оно ни оказалось. Мое поколение ожидало чего угодно, но не такого поворота. С наших плеч упала гора угрозы глобального вымирания: и что нам, спрашивается, без нее делать? Как быть, когда из приговоренных к казни мы превратились в простых смертных?

На записи из Индийского океана мы видели исполинскую конструкцию, вросшую в шкуру нашей планеты; видели, как до сих пор вскипает и обращается в пар океан, соприкасаясь с громадными опорами. Ее уже начали называть Дугой или Порталом – не только из-за формы, но еще и потому, что бывшие в плавании корабли возвращались в порты с рассказами о потере путеводных радиосигналов, отказе компасов, девственной береговой линии там, где не должно быть никакой суши. В те места немедленно отправились военные флотилии. В своем аудиозавещании Джейсон намекал на объяснение сего феномена, но услышать его довелось лишь немногим: мне, Диане и тем десяти-двенадцати людям, которые получили по почте конверты.

Становилось прохладнее, и Диана потихоньку стала двигаться: бегала трусцой по грунтовой дорожке за мотелем, а когда возвращалась, от волос ее пахло листопадом и дымом из каминных труб. У нее опять появился аппетит, а в ближайшем кафе как раз наладилось меню. Доставку продуктов возобновили, да и вся национальная экономика со скрипом приходила в движение.

Мы получили известие, что марсианский Спин также остановился: наконец-то удалось вернуть межпланетную связь; в одной из своих ура-патриотических речей, призванных сплотить нацию, президент Ломакс даже намекнул, что планирует воскресить программу пилотируемых космических полетов: сделать первый шаг к установлению тесного контакта с «нашей братской планетой», как он (подозрительно восторженно) выражался.

Мы говорили о прошлом. Говорили о будущем.

Занимались чем угодно, но не бросались друг другу в объятия.

Мы слишком (или недостаточно?) хорошо знали друг друга. У нас было прошлое, но не было будущего. К тому же Диану тревожило исчезновение Саймона в окрестностях Манассаса.

– Из-за него ты чуть не умерла, – напомнил я.

– Но он не желал мне зла. Ты прекрасно знаешь, что он не злодей.

– В таком случае его простота хуже злодейства.

Диана закрыла глаза, задумалась. Затем сказала:

– В «Иорданском табернакле» пастор Боб Кобел частенько говорил: «Его сердце взывает к Господу». Если эта фраза и описывает кого-нибудь, то в первую очередь Саймона. Но давай проанализируем. «Сердце взывает» – это универсальное утверждение, оно относится ко всем нам: к тебе, к Саймону, ко мне, к Джейсону. Даже к Кэрол. Даже к Эду. Когда до человека доходит, насколько необъятна Вселенная и насколько ничтожна человеческая жизнь, сердце его испускает вопль. Иногда это вопль радости, как в случае с Джейсоном. Этого я в нем никогда не понимала. У него был дар восхищения: Джейсон благоговел перед масштабами Вселенной. Но для большинства это вопль ужаса. Ужаса перед вымиранием, ужаса перед бессмысленностью всего сущего. И наши сердца взывают – быть может, к Господу – или просто вопят, чтобы разбить тишину. – Она откинула волосы со лба, и я заметил, что рука ее, совсем недавно истощенная до крайности, округлилась и налилась силой. – Думаю, вопль, исходивший из Саймонова сердца, был самым что ни на есть праведным, был чистейшим проявлением гуманизма. Но да, Саймон плохо разбирается в людях; да, Саймон наивен. Потому-то его и бросало то к одним, то к другим: «Новое Царствие», «Иорданский табернакль», ранчо Кондона – все что угодно, лишь бы услышать простые слова о важности отдельно взятого человека.

– Все что угодно – даже твоя жизнь?

– Я не говорю, что он умен. Говорю лишь, что он не злодей.

Позже до меня дошла суть ее речей: Диана говорила словами Четвертых. Вникала в тему на глубоко личном уровне, но судила объективно, со стороны. Не скажу, что мне это не нравилось, но волосы иной раз вставали дыбом.

Вскоре после того, как я объявил Диане о ее полном выздоровлении, она заявила, что хочет уехать. Я спросил, куда она собралась.

Нужно найти Саймона, сказала Диана. «Уладить дела», так или иначе. В конце концов, они с Саймоном до сих пор в браке, и Диане не безразлично, жив ее муж или умер.

Я напомнил, что у нее нет ни денег, ни собственного жилья. Она сказала, что как-нибудь перебьется, поэтому я выдал ей одну из кредиток, оставленных мне Джейсоном, но предупредил, что не могу ничего гарантировать, ибо не знаю, кто платит за обслуживание счета, каков кредитный лимит и можно ли по этой карточке отследить человека, который ею пользуется.

Диана спросила, как со мной связаться.

– Просто позвони, – ответил я.

У нее был мой номер – номер, который я оплачивал и хранил все эти годы. Телефон редко звонил, но всегда лежал у меня в кармане.

Потом я отвез Диану на местный автовокзал, и она растворилась в круговерти туристов, выброшенных на мель после вызванного Спином шторма.

Телефон зазвонил через полгода, когда газеты все еще пестрели заголовками о «новом мире», а по кабельным каналам крутили сюжеты о необитаемом скалистом мысе «где-то за Дугой».

К тому времени сотни судов (и больших, и малых) побывали по ту сторону Дуги – в том числе крупные научные экспедиции под эгидой Международного геофизического года и ООН в сопровождении кораблей ВМС США с пулом журналистов; частные яхты, а также рыболовецкие траулеры (эти возвращались в порт с полными трюмами рыбы, которая при скудном освещении сошла бы за треску). Разумеется, на промысел наложили строгий запрет, но к тому времени «потусторонняя треска» уже наводнила все сколько-нибудь значимые азиатские рынки. Рыба оказалась не только съедобной, но и весьма питательной. Джейсон, наверное, сказал бы, что это ключ к разгадке: анализ ДНК выявил, что геном «трески» предполагает земных прародителей, хоть и весьма отдаленных. Новый мир оказался гостеприимен; более того, складывалось ощущение, что его создали специально для людей.

– Я разыскала Саймона, – сказала Диана.

– И?

– Он живет в трейлерном парке на окраине Уилмингтона. Кое-как зарабатывает мелким домашним ремонтом: велосипеды чинит, тостеры и прочую утварь. Помимо этого, получает пособие и ходит в пятидесятническую церквушку.

– Он тебе обрадовался?

– Все извинялся за события на ранчо Кондона. Сказал, что хочет загладить вину. Спросил, может ли как-то облегчить мою жизнь.

– И что ты ответила?

Я покрепче сжал телефон.

– Что хочу развестись. Он согласился. И сказал кое-что еще. Сказал, что я стала другой. Что во мне что-то изменилось. Что именно, объяснить не сумел. Но у меня сложилось ощущение, что перемена ему не понравилась.

Наверное, почуял серный душок.

– Тайлер, неужели я и правда так изменилась? – спросила Диана.

– Все меняется, – ответил я.

Следующий важный звонок поступил от Дианы годом позже. Я был в Монреале (отчасти благодаря Джейсовым поддельным документам) – ждал, когда мне официально предоставят статус иммигранта и я смогу приступить к практике в утремонской амбулаторной клинике.

К тому времени ученые разобрались в базовых принципами работы Дуги. Факты поставили бы в тупик любого, кто воспринимал Дугу как простой статичный механизм наподобие двери; но если посмотреть на нее взглядом Джейсона (как на комплексную разумную сущность, способную воспринимать события в рамках собственной сферы деятельности и манипулировать ими), все вставало на свои места.

Дуга соединяла два мира, но попасть из одного в другой можно было лишь на управляемом человеком океанском судне, идущем с юга.

Задумайтесь о значении этих слов. Для ветра, океанического течения, мигрирующих птиц Дуга являла собою лишь две статичные опоры между открытым Индийским океаном и Бенгальским заливом. И ветер, и течение, и птицы без каких-либо затруднений перемещались сквозь Дугу – равно как и любое судно, идущее с севера на юг.

Но стоило вам пересечь экватор с юга на север по девяностому меридиану восточной долготы, и вы, оглянувшись, увидели бы ту же самую Дугу, но оказались бы в неизвестном океане, под незнакомым небом, в неисчислимом множестве световых лет от Земли.

В городе Мадрасе амбициозное, но не самое законопослушное турагентство напечатало серию англоязычных постеров: «Путешествие на дружественную планету? Запросто!» Интерпол прикрыл этот бизнес (в те дни ООН все еще пыталась регулировать транзит), но в постерах не было ни слова лжи. Как такое возможно? Спросите гипотетиков.

Диана сообщила, что развелась, и пожаловалась на отсутствие работы и каких-либо перспектив.

– Подумывала приехать к тебе…

Говорила она неуверенно. Совсем не так, как говорят Четвертые (или не так, как мне представлялась их манера речи).

– Если ты не против. Признаюсь, некоторая помощь мне не помешает. Хочу… Скажем так, осесть, остепениться.

Так что я нашел для нее должность в больнице и подал бумаги на иммиграцию. Той осенью Диана приехала ко мне в Монреаль.

Я ухаживал за Дианой утонченно, неспешно, старомодно (быть может, немного по-марсиански), и в этот период мы заново открывали друг друга. Мы уже скинули смирительные рубашки Спина, уже не были детьми в слепых поисках утешения. Наконец-то мы влюбились как взрослые люди.

В те годы население Земли достигло восьми миллиардов. Вместе с ним росли развивающиеся мегаполисы: Шанхай, Джакарта, Манила, прибрежные города Китая; Лагос, Киншаса, Найроби, Мапуту; Каракас, Ла-Пас, Тегусигальпа. Бурлящие инкубаторы нового мира, скрытые завесой смога. Чтобы компенсировать демографический взрыв, не хватило бы и десятка порталов, но в прибрежные города все равно шел стабильный поток эмигрантов, беженцев и «пионеров»; люди тесно набивались в трюмы грузовых судов, и многих доставляли в Порт-Магеллан уже мертвыми или при смерти.

Порт-Магеллан стал первым поименованным населенным пунктом по ту сторону портала. Теперь же почти весь этот мир закартографировали – весьма приблизительно и по большей части с воздуха. Порт-Магеллан находился на восточной оконечности суши, получившей неофициальное название Экватория. За Дугой имелся еще один, даже более крупный континент, Борея; он тянулся за Северный полюс и уходил в зону умеренного климата. Южные моря были богаты на острова и архипелаги.

Климат мягкий, воздух свежий, гравитация – 95,5 процента от земной. Оба континента – что твои скатерти-самобранки. Реки и моря изобилуют рыбой. В трущобах Дуалы и Кабула ходили легенды, что можно поужинать плодами гигантских деревьев Экватории, а потом уснуть, укрывшись среди их корней.

Свежо предание. Порт-Магеллан быстро стал анклавом ООН с военизированной охраной. Выросшие вокруг него фавелы оставались небезопасным местом без какого-либо централизованного управления, но сотни миль побережья были утыканы вполне рабочими рыбацкими деревушками; на берегах лагун Ближнего залива и Австралийской бухты возводили гостиницы для туристов; в погоне за бесплатной плодородной землей поселенцы двигались вглубь материка, в долины Белой реки и Новой Эравади.

Но важнейшей новостью из соседнего мира в том году стало сообщение о второй Дуге – в половине планеты от первой, неподалеку от южных мысов полярного континента. За ней оказался еще один мир – судя по данным первых разведок, чуть менее привлекательный. Или там попросту начался сезон дождей.

– Наверняка есть другие люди вроде меня, – сказала Диана на шестом году постспиновой эры. – Мне бы хотелось с ними познакомиться.

Я давал ей почитать мой экземпляр марсианских архивов, черновой перевод на нескольких картах памяти. Диана набросилась на них с тем же рвением, с каким изучала викторианскую поэзию и брошюры «Нового Царствия».

Если труды Джейсона увенчались успехом, то на Земле наверняка живут и другие Четвертые, но для них заявить о себе – все равно что купить билет первого класса до ближайшей федеральной тюрьмы. Администрация Ломакса накрыла архивную информацию о Марсе и марсианах колпаком национальной безопасности и наделила контрразведку широкими полицейскими полномочиями, ибо на дворе бушевал экономический кризис, последовавший за остановкой Спина.

– Ты когда-нибудь об этом думал? – спросила она слегка застенчиво.

Думал ли я стать Четвертым? Отправиться в нашу спальню, открыть сейф, достать из него пузырек с жидкостью, отмерить дозу и сделать себе укол? Чтобы у нас с Дианой появилось чуть больше общего? Конечно думал.

Но хотел ли я этого? Я понимал, что существует невидимое пространство, пропасть между Четвертым возрастом Дианы и моей немодифицированной личностью, но я не боялся этой пропасти. Иной ночью, глядя в серьезные, даже торжественные глаза Дианы, я высоко ценил образовавшуюся пропасть – ведь чтобы перейти этот каньон, нужен мост, и мы выстроили его, и он получился прочным и надежным, и ходить по нему оказалось весьма отрадно.

Она погладила меня по руке – ее гладкие пальцы на моей грубой коже, – словно напоминая, что время не стоит на месте и, возможно, однажды мне придется пойти на процедуру, пусть и без особого желания.

– Пока нет, – ответил я.

– А когда?

– Когда буду готов.

Президента Ломакса сменил президент Хьюз, а того – президент Чайкин, но все они были одного поля ягоды, политические ветераны эры Спина. В их глазах марсианские биотехнологии являлись новой атомной бомбой (по крайней мере, потенциальной), и в данный момент эта бомба находилась в их единоличном владении. В первом дипломатическом обращении к Марсу Ломакс призвал правительство Пяти республик воздержаться от незашифрованной передачи биотехнологических данных с Марса на Землю, мотивировав свою просьбу самыми благовидными аргументами: мол, такие технологии способны оказать самое непредсказуемое воздействие на многополярную и неспокойную цивилизацию (не преминул упомянуть и о гибели Вона Нго Вена). С тех пор и по сей день марсиане ему подыгрывали.

Но даже этот стерильный контакт с Марсом послужил причиной некоторых раздоров. Прознав об эгалитарной экономике Пяти республик, международное профсоюзное движение сделало погибшего Вона Нго Вена своим новым символом. (Неприятно было видеть лицо Вона на плакатах в руках швейников из азиатских факторий или сборщиков электроники с макиладор Центральной Америки. Не думаю, что сам Вон остался бы этим недоволен.)

Через одиннадцать лет после того, как я вызволил Диану с ранчо Кондона, почти день в день, она вновь пересекла границу Штатов, чтобы присутствовать на похоронах Эда.

Мы узнали о его смерти из СМИ. В некрологе мимоходом упоминалось, что «бывшая жена И Ди Лоутона (Кэрол) скончалась шестью месяцами раньше», – еще одна неожиданная и печальная новость. Кэрол перестала отвечать на наши звонки без малого десять лет назад. Слишком рискованно, сказала она, достаточно знать, что вы в безопасности. Да и на самом деле нам не о чем было говорить.

В округе Колумбия Диана навестила могилу матери. Грустнее всего, по ее словам, было осознавать, какой неполноценной оказалась жизнь Кэрол: глагол без существительного, анонимное письмо, непонятое из-за отсутствия подписи. «Скучаю не столько по ней, сколько по той, кем она могла бы стать».

На поминальной службе Диана тщательно скрывала свою личность. В зале собралось множество правительственных дружков И Ди, включая министра юстиции и действующего вице-президента. Но внимание Дианы привлекла неизвестная женщина, сидевшая на скамье; она тайком переглядывалась с Дианой, «и я поняла, что она Четвертая. Сама не знаю как. То ли по манере держаться, то ли по ее виду (человека вне времени). Но это еще не все: было чувство, что мы с ней обмениваемся некими сигналами». Когда церемония завершилась, Диана подошла к женщине и спросила, откуда та знала Эда.

«Вообще-то, – ответила женщина, – я его не знала. В свое время, еще при жизни Джейсона Лоутона, я работала в исследовательском проекте „Перигелия“. Меня зовут Сильвия Такер».

Диана повторила имя, и я кое-что вспомнил: Сильвия Такер была среди антропологов, работавших с Воном во флоридской зоне. По сравнению с остальными учеными, которых нанимал «Перигелий», она оказалась весьма приятной дамой. Не исключено, что Джейсон доверил ей свои тайны.

– Мы обменялись электронными адресами, – сказала Диана. – Слова «Четвертый возраст» не прозвучали ни разу, мы обе попросту знали, кто есть кто. В этом я совершенно уверена.

Переписки не последовало, но время от времени Диана получала с адреса Сильвии Такер ссылки на выдержки из цифровых изданий. Например:

«Химик-технолог из Денвера задержан из соображений национальной безопасности на неопределенный срок».

«В Мехико по федеральному приказу закрыта гериатрическая больница».

«Профессор социологии Калифорнийского университета погиб в пожаре, не исключен поджог».

И тому подобное.

Я, разумеется, уничтожил список имен и адресов, по которым разлетелись последние письма Джейсона. Запоминать тоже не стал, однако некоторые имена из этих статей показались мне знакомыми.

– Сильвия сообщает, что на нас открыли охоту, – сказала Диана. – Правительство выслеживает Четвертых.

Следующий месяц мы провели, решая, что будем делать, если привлечем к себе нежелательное внимание. Куда денемся – с оглядкой на глобальную систему безопасности, выстроенную Ломаксом и его преемниками.

Гадать не пришлось. Существовало лишь одно место, где не функционировал аппарат федеральных служб, где можно было скрыться от наблюдения. Поэтому мы все спланировали (такие-то паспорта, такой-то банковский счет, такой-то маршрут через Европу в Юго-Восточную Азию) и отложили планы в сторонку – до поры до времени.

Потом Диана получила последнее письмо от Сильвии Такер. С единственным словом: «Бегите».

И мы побежали.

На последнем этапе путешествия, во время перелета на Суматру, Диана спросила:

– Ты уверен?

Я принял решение несколько дней назад, когда мы отсиживались в Амстердаме и все еще боялись, что за нами следят, что паспорта пометили как подозрительные, что у нас вот-вот конфискуют запасы марсианского препарата.

– Да, – ответил я. – И чем скорее, тем лучше. До транзита.

– Уверен?

– Совершенно.

Нет, я не был уверен. Но я очень этого хотел. Хотел наконец потерять все, что можно потерять, и обрести все, что можно обрести.

В Паданге мы сняли номер на третьем этаже гостиницы в колониальном стиле: идеальное место, чтобы уединиться и не привлекать лишнего внимания. Все мы падаем, напомнил я себе. А если упал, где-нибудь да приземлишься.

За полчаса до перехода на ту сторону Дуги, через час после наступления темноты, мы застали Ена в кают-компании. Кто-то из членов экипажа выдал ему лист оберточной бумаги и несколько огрызков цветных карандашей, чтобы мальчишка не путался под ногами.

Увидев нас, он просветлел и сообщил, что побаивается транзита. Вернул очки на переносицу (поморщился, задев большим пальцем синяк от удара Джалы) и спросил меня, как все будет.

– Понятия не имею, – ответил я. – Я не бывал на той стороне.

– Мы поймем, когда это произойдет?

– Если верить команде, небо слегка изменится. А в момент транзита, на границе двух миров – старого и нового, – стрелка компаса развернется. Начнет указывать на юг, а не на север. На мостике дадут гудок, не прозеваешь.

– Так далеко, – сказал Ен, – и так быстро…

Как говорится, устами младенца глаголет истина. Дугу – как минимум нашу ее «сторону» – физически протащили сквозь межзвездное пространство (предположительно, со скоростью ниже световой) и лишь после этого «уронили» с орбиты. Но для этой затеи гипотетики располагали эонами времени Спина. Они могли покрыть любое расстояние, не превышающее трех миллиардов световых лет. Хотя даже малая его часть ошеломляюще велика – настолько, что ее почти невозможно представить.

– Нельзя не задуматься, зачем они взяли на себя такой труд, – заметила Диана.

– Джейсон говорил…

– Знаю. Гипотетики хотят спасти нас от вымирания, чтобы мы эволюционировали в более сложносочиненную сущность. Но это лишь почва для вопроса: зачем им это нужно? Чего они от нас ожидают?

– А после перехода… – заговорил Ен, игнорируя наши философствования.

– А после перехода будем плыть еще один день, а потом причалим в Порт-Магеллане, – пояснил я.

Он улыбнулся этой перспективе.

Мы с Дианой переглянулись. Она познакомилась с Еном всего два дня назад и уже успела с ним подружиться. Читала ему вслух книжку из корабельной библиотеки (английские рассказы для детей). Даже процитировала Хаусмана: «А младенец знать не знал…»

«Этот стих мне не нравится», – заявил тогда мальчик.

Теперь же он показал нам свои рисунки. Этих животных Ен, наверное, видел в видеороликах, снятых на равнинах Экватории – длинношеих тварей с печальными глазами и полосатыми тигриными шкурами.

– Очень красивые, – похвалила Диана.

Ен важно кивнул и вернулся к своим трудам, а мы, чтобы не мешать, поднялись на палубу.

Ночное небо было ясным, и верхушка Дуги искрилась в последних проблесках света прямо над головой. Изгиб стал совершенно незаметен: под этим углом я видел лишь идеальную евклидову прямую, простое число (1) и английское местоимение (I) – то есть себя самого.

Мы встали у ограждения как можно ближе к носу корабля. Ветер трепал волосы и одежду, щелкал флагами быстро и сухо, а в беспокойном море отражались осколки корабельных огней.

– Он у тебя? – спросила Диана, имея в виду крошечный сосуд с щепоткой Джейсова праха.

Мы задумали эту, с позволения сказать, церемонию задолго до отъезда из Монреаля. Джейсон пренебрежительно относился к панихидам, но, полагаю, одобрил бы нашу затею.

– У меня.

Левой рукой я выудил из жилетного кармана керамическую пробирку.

– Мне так его не хватает. Скучаю все время.

Диана прильнула к моему плечу, и я обнял ее.

– Жаль, я не знала его в Четвертом возрасте, но думаю, он не сильно изменился…

– Правильно думаешь.

– В каком-то смысле Джейс всегда был Четвертым.

Приближался момент транзита. Мне показалось, что звезды потускнели, словно корабль окутала некая полупрозрачная сущность. Я открыл сосуд с прахом Джейса. Диана накрыла ладонью мою руку.

Ветер вдруг переменился, и температура упала на пару градусов.

– Иногда, – сказала Диана, – я думаю о гипотетиках и боюсь…

– Боишься чего?

– Что мы их юница. Или что-то вроде Джейсовых марсиан – помнишь, как он на них надеялся? Боюсь, что гипотетики ждут от нас спасения. От того, чего боятся они сами.

Может, и так. Но в этом случае, подумал я, мы поступим, как сама жизнь: проигнорируем их надежды.

Я почувствовал, как Диана вздрогнула. Линия Дуги над головой потускнела. Океан затянуло дымкой – вот только на самом деле это была не дымка. Она не имела никакого отношения к погоде.

Последний проблеск Дуги исчез, и вместе с ним исчез горизонт. Стрелка компаса на мостике «Кейптаун Мару», должно быть, уже начала свой разворот; капитан дал гудок – оглушительный вопль разъяренного космоса. Я задрал голову. Звезды завертелись в головокружительном танце.

– Давай! – велела Диана, перекрикивая шум.

Я перегнулся через стальное ограждение, ее рука на моей руке, и мы перевернули сосуд вверх дном. Прах – в свете корабельных огней он походил на снег – закружило ветром. Он растворился в пространстве, не долетев до бурлящей черной воды – хотелось верить, что рассыпался в пустоте, которую мы пересекали в тот момент. В соединенной стежком Дуги безводной пустоте меж звездами.

Диана прильнула к моей груди, и мы трепетали единым целым, пропуская сквозь себя вибрации чудовищного гудка; наши тела заходили ходуном, словно сердце огра, пока наконец не стало тихо.

Диана запрокинула голову.

– Другое небо, – прошептала она.

С новыми незнакомыми звездами.

Утром все высыпали на палубу: Ен, его родители, ибу Ина, остальные пассажиры, даже Джала и несколько членов команды, отдыхавших после смены, ибо всем не терпелось надышаться новым воздухом и прочувствовать жар нового мира.

По цвету неба и солнечному теплу это вполне могла быть Земля. На горизонте виднелся изломанный берег мыса, где находился Порт-Магеллан – скалистый выступ и несколько столбиков светлого дыма (они поднимались вертикально, но чуть выше ветер уносил их на запад).

Мы встали у ограждения. Подошла ибу Ина, Ен не отставал.

– На вид все такое знакомое, – заметила она. – Но по ощущениям – совсем другое…

В кильватере за нами безвольно тащились спутавшиеся водоросли и громадные восьмиконечные листья, собранные с берегов Экватории то ли штормом, то ли отливом. Позади осталась Дуга – уже не выход, но вход, а это, как ни крути, совершенно иная дверь.

– Такое чувство, что одна эпоха закончилась и тут же началась следующая, – сказала Ина.

– Нет, – торжественно возразил Ен и подставил лицо ветру с таким видом, словно умел поторапливать будущее. – Эпоха начнется, когда мы ступим на землю. Когда приземлимся.

Для романа «Спин» я изобрел пару недугов – в драматических целях и ради яркости повествования. ССК – вымышленная болезнь КРС, передающаяся человеку, и у нее нет реального прототипа. АРС – также целиком выдуманное состояние, но его симптомы имитируют симптомы рассеянного склероза (к сожалению, болезни самой что ни на есть реальной). Хотя РС пока что неизлечим, в последнее время (в реальности или хотя бы на горизонте) появились многообещающие способы борьбы с этим заболеванием. Однако вы держите в руках научно-фантастический роман, а не медицинский журнал. Читателей, обеспокоенных темой рассеянного склероза, направляю на один из лучших профильных ресурсов в сети: www.nationalmssociety.org.

Будущее, экстраполированное мною для Суматры и народности минангкабау, во многом также является моим собственным изобретением, но матрилинейная культура минангкабау и ее сосуществование с современным исламом привлекли внимание антропологов: обратите внимание на работу Пегги Ривз Сэндей «Women at the Center: Life in a Modern Matriarchy».

Читатели, заинтересованные в современных научных представлениях об эволюции и будущем Солнечной системы, могут ознакомиться с книгами «The Life and Death of Planet Earth» Питера Д. Уорда в соавторстве с Дональдом Браунли и «Our Cosmic Origins» Армана Дельсемма, где почерпнут информацию, не преломленную призмой научной фантастики.

Конечно же, эта книга не появилась бы на свет без сторонней помощи. Благодарю всех вас, ребята, но приз самого ценного игрока вручаю моей супруге Шерри.