Девочка бежит по пыльной дороге, волоча за собой синий самокат на одном колесе. Второе в крепко сжатой ладошке, а сломанная игрушка грохочет по асфальту на всю залитую солнечным светом улицу. Как обычно, растрёпанные жидкие пепельные волосы лезут в прищуренные глаза и в рот, но ей никогда не заплетают косички. Джинсовый комбинезон испачкан, а на правом колене зияет внушительная прореха, демонстрируя исцарапанную светлую кожу. Худенькое личико чуть морщится от боли, но ныть – удел слабаков, и это ей внушили с рождения.

Она подбегает к открытому гаражу, возле которого стоит неприметная серая машина. Под крышкой капота возится крепкий, невысокий мужчина с отчётливыми проседями в светлых волосах, несмотря на достаточно скромный возраст. Услышав топоток сандалий и грохот самоката, тяжко вздыхает и разворачивается к дочери, вытирая руки от автомобильной смазки.

– Ну и?

– Сломался, – с виноватым хлюпаньем острого носика Эми опускает взгляд в землю и протягивает ему отпавшее колесо. Даже не собирается жаловаться на неприятно саднящую коленку.

Отец заглядывает ей за спину, с прищуром оценивая причинённый самокату ущерб. Словно не замечает дрожащих губ, хотя поверхностную ранку непременно будет обрабатывать потом перекисью, а девочка будет шипеть, стиснув зубы. Подходит к ней ближе, забирает колесо и чётко командует:

– Тащи ключ на три восьмых, живей.

Эми облегчённо улыбается, послушно кидается в гараж, чтобы подхватить с полочки ящик с инструментами. Если начинает отдавать распоряжения – значит, папа сегодня не сердится. Он вообще очень редко может на неё злиться, но если такое и случается, как после новой драки в школе с обзывающимися мальчишками, то это происходит не громко и без криков. Разочарование в его серых и всегда чуть грустных глазах хуже любого другого чувства, что может поселяться в детском сердечке.

Не разочаровать его. Самое важное.

Она так часто проводит с ним время в гараже, что нет абсолютно никаких проблем опознать гаечный ключ нужного размера. Хватает тяжёлую железку тонкими пальцами и покорно тащит к уже севшему на корточки перед самокатом отцу. Он умеет абсолютно всё – так Эми всегда с гордостью говорит одноклассникам, смеющимся над тем, что слишком часто её со школы забирает очередная няня, а не родители. Ей всё равно, что папа не может заплетать косички или выбирать ей платья, одевая дочь в джинсы и не знакомя с розовыми пони. Зато кто из её ровесников может похвастать, что пару раз держал в руках настоящий пистолет и разбирается в нескольких удачных приёмах самообороны?

– Вот и всё, – умело прикрутив обратно колесо, отец улыбается ей и вновь ставит самокат на дорогу. В уголках глаз собираются морщинки – но он не стар, просто спит очень мало. И очень редко бывает дома, потому что его командировки – это безопасность страны. В свои семь Эми уже знает такие слова и понимает их значение. Это важно для него, значит, должно быть важно и ей.

– Спасибо, папочка, – она благодарно обнимает его, доставая только до середины крепкого торса, но от старой рабочей майки всегда ужасно приятно пахнет табаком. Счастливо жмурится в редком моменте близости к нему – её герой, её единственный кумир, и пусть умрут от зависти глупые девочки, сохнущие по знаменитым актёрам или персонажам аниме. Умней, смелей и сильней её папы нет никого на свете.

– Ну что ты, маленькая Эм, – ласково гладит он по голове, а затем без особых усилий подхватывает задохнувшуюся от восторга дочь на руки и тепло целует в макушку. – А теперь пошли, помажем твою коленку. И завтра в магазины за новыми штанами, договорились?

– А мороженое будет? – большие серые глаза, точь-в-точь как у него, загораются радостью. Он уделит ей время – возможно, целый день! Редкий праздник, в предвкушении которого хочется прыгать и танцевать от переполняющих эмоций. Тёплый весенний солнечный свет становится ещё ярче, отдавая искрами внутри.

– А то. Шоколадное, – серьёзно кивает он, сдерживая улыбку этой безграничной детской преданности. Эми умеет покорять, это бесспорно. Своей искренностью, с которой обвивает его шею.

– Моё любимое!

Он знает. Конечно, знает, какое у его единственной малышки любимое мороженое. Любимый мультик – про Спанч Боба, любимый цвет – синий, любимое занятие – подраться или сломать что-то ненужное. Это его девочка, и они единственные, кто есть друг у друга. Его мир и смысл его существования в этом тоненьком тельце.

Он не мог тогда и подумать, как опасно для неё чувствовать к отцу тоже самое.

Автомобиль настолько шикарен и вылизан до блеска, что Эми боится даже откинуться на спинку заднего сиденья. Раньше ей казалось, что знает Чикаго насквозь, однако чем дальше дорогой Джип катится от уходящего в темноту города, тем меньше она может различить придорожные указатели. Радио напевает очередную тупую песенку без вкуса и мотива. Неприятный лишний звук как будто хочет погрузить в транс, усыпить бдительность. Спустя ещё десяток минут Эми нервно заправляет за ухо выбившуюся из строгого пучка чёрную прядку, признавая: она ни разу не бывала в таких далёких загородных посёлках, так что понятия не имеет, насколько глубока эта кроличья нора. В которую так усердно пытается проползти на протяжении долгих недель – и почему-то сейчас нет торжества от достижения цели, только нарастающий едкой волной из живота страх.

Она не успела поделиться радостью с Чаком и ребятами – те уже полдня как вышли из их зашифрованного чата. И на сообщение «еду к нему» никто не отреагировал за прошедшие часы. Что ж, по этому поводу Эми волнуется не так сильно, как о грядущей встрече: максимально неожиданной. Не кажется босс фирмы «Абигейл» человеком, который часто зовёт обычных секретарш в гости после окончания рабочего дня.

В последнее время Эми вообще не уверена, что он отдельная личность. Среди её напарников и начальника всей операции даже рассматривается теория, что загадочный «Босс» – кодовое название для целого совета директоров, всегда произносимое благоговейным полушёпотом. Хотя глупо так называть управляющий орган преступного синдиката. Но их внедрение упорно показывает, что кем бы и чем бы Босс не был, про него никто и ничего не знает в официально зарегистрированной фирме. Проработав в «Абигейл» под глупым именем Тереза Уильямс уже почти два месяца, Эми увидела только доступную любому частному детективу информацию – да что там, любому обывателю. Гигантский концерн, основанный почти пятьдесят лет назад, из кучки торговых точек превратившийся в монополиста самых прибыльных отраслей товарооборота Чикаго. Драгоценные металлы, лекарства и сбыт алкоголя. Кажется, в каком-то цеху на восточной окраине города мастерят детали для автомобилей. По официальным данным.

А в реальности сумевшие устроиться на погрузку и разгрузку товаров Сэм и Майк уже давно передают в их офис данные о загадочных ящиках, которые нельзя вскрывать, и об иногда просыпающемся в грузовиках белом порошке не для стирки белья. У их общего начальника, а по совместительству владельца частного детективного агентства, Чака Томпсона, точно есть нюх на всякое дерьмо. Не зря он дерзнул взять в оборот главного гиганта наркобизнеса, раскрыть все грязные делишки, что скрываются за яркой вывеской, раздобыть тонны компромата… А потом, как подозревает Эми, продать этому же Боссу – за молчание. Типичная коммерция.

Вот только, месяцы под чужими именами мало что дали их команде. Всё те же ничегошеньки не знающие глаза обычных сотрудников, всё те же молчаливые упрёки за любопытство со стороны менеджеров. Ни на одном из просмотренных документов, даже архивных, ни имён, ни подписей того самого вышестоящего руководства. Одни отпечатанные на принтере факсимиле и указание на генеральную доверенность очередной кукле, восседающей в кабинете на двадцать третьем этаже. Маски, маски, маски. Срывай, не срывай – никто из более чем нескольких тысяч сотрудников не знает ничего о том, на кого работает годами. И правда, какая разница, если оклад регулярно повышается, а за умение не лезть не в своё дело платят солидную премию.

Эми собралась лезть в каждую щель. Пока не найдёт хотя бы какое-то доказательство, что попросилась участвовать в операции не зря. Чак в ней разочарован, она часто замечает это в его чуть осуждающем взгляде. Он наверняка ждёт большего от дочери агента ФБР, это несомненно.

«Хах, что ты скажешь сегодня, когда я принесу тебе запись голоса таинственного Босса, а если повезёт – то и фото, и имя?» – с лёгким самодовольством Эми улыбнулась таким мыслям и как можно незаметней поправила скрытый за воротом белой блузки микрофон. Всё будет идеально. Это не первое её дело, и всё, что требуется – разболтать того, кто перед ней окажется. Восхититься его домом, сыграть восторг от приглашения встретиться. Только интуиция немного нервно дёргается под рёбрами, ускоряя пульсацию в животе. С чего бы? С чего такая щедрость, с чего отправлен за ней этот милый шофёр на шикарном Джипе, ведь она просто Тереза – нерасторопная, тихая мышь с максимально неприметной внешностью. Крашенными в чёрный цвет волосами, толстыми очками без диоптрий, потому что Эми в них на самом деле не нуждается. Узкой юбкой-карандаш, выбранной специально, ведь на невысокой фигуре такие модели смотрятся ужасно, старят. Терезе не двадцать три, а на четыре года больше – долго же она тогда ругалась на Чака за такую бездарную подделку документов. От которой уже безумно устала. Ведь тяжело играть мышь изо дня в день, когда на самом деле большие пасмурно-серые глаза за чуждыми стёклами горят огнём азарта хищницы.

Пальцы снова ныряют в скромную дамскую сумочку за телефоном, чтобы проверить чат. Но её сообщение до сих пор не прочитано, хотя за окном машины уже сгущается ночная тьма. Волнение нарастает, а неудобные туфли на каблуках натирают пятки. Эми закусывает губу, решаясь на вопрос, а потом всё же подаётся вперёд, к водителю:

– Сэр, долго нам ещё…

– Минуту, мисс Уильямс, – тут же бодро отзывается молодой светловолосый мужчина из-за руля и любезно убавляет громкость музыки. – Можете не переживать за поздний час, потому что Босс не из тех, кто оставит своих гостей добираться до дома по темноте. Я работаю круглосуточно, – и он даже подмигивает ей в зеркало заднего вида, дополнив успокоение мягкой улыбкой. Мило. Да и парень довольно симпатичный, с приятным бархатным голосом, правда, Эми не особо привлекает такой преувеличенно «сахарный» типаж.

– Большое спасибо, – от души благодарит она за ответ и откидывается обратно на сиденье. Капля облегчения смешивается с недоумением: даже настолько приближённые сотрудники не называют фамилии хозяина? Даже они боятся? Чего?

Шофёр не соврал. Довольно скоро машина подъезжает к высоким кованым воротам, которые приветственно распахиваются на нажатие пульта сигнализации. Вкатившись на широкую мощёную дорожку, Джип наконец-то останавливается, а водитель глушит мотор и оборачивается к пассажирке:

– Добро пожаловать в Браунвилль. Проходите, вас встретит дворецкий и проводит. Доброй ночи, мисс.

– И вам, – рассеянно кивает Эми, буквально заставляя себя распахнуть дверцу. Каблуки скрипят по тротуарной плитке, и ей кажется, что это адски громко, потому что пульс частит в самых висках.

Она поднимает взгляд на раскинувшийся перед ней коттедж, сдерживает нервный смешок от этого напыщенного величия. Домом надо восхититься – но эти мрачные серые стены вызывают только желание нанять медиума для изгнания призраков. Высокие колонны с витиеватыми пилястрами, железная дверь, даже на вид весом больше, чем сама хрупкая девушка – старомодность и безвкусица. Не хватает кровавого пятна на полу гостиной, Кентервильского приведения и сухого миндального дерева в саду. Хотя, кто знает, может, пятна у хозяина и имеются – на биографии уж наверняка. За этим она и здесь сегодня: вытащить наружу всю грязь, раздобыть информацию, с которой Чак уже сможет прищемить хвост этой изворотливой змее, так чисто ведущей нелегальные дела за общим напускным лоском «Абигейл».

Поднимается по высоким мраморным ступеням крыльца, и уже готова постучать с помощью большого медного кольца, пыльного от явно редкого пользования. Но не успевает, потому как дверь открывается, и на пороге её встречает абсолютно ничего не выражающим голосом привратник: низенький лысоватый мужчина в чёрном пиджаке.

– Здравствуйте, мисс Уильямс, – неразборчиво бормочет он, сторонясь, чтобы пропустить гостью в дом. – Хозяин ожидает вас в столовой. Это прямо по коридору, не заблудитесь, – безразличный кивок в указанном направлении, и сделавшая было шаг через порог Эми ощущает нервную дрожь.

– Добрый вечер, – решает всё-таки сохранять она приличия, хотя понятия не имеет, как вообще положено вести себя с прислугой: не тот социальный статус, чтобы спокойно воспринимать такие пережитки викторианской эпохи. – А… эм, нельзя ли включить свет? Боюсь запнуться в такой темноте, – она ёжится, ведь впереди только слегка подсвеченный на удивление современными тусклыми лампами коридор, а дальше вовсе ожидает тьма.

– Хозяин не любит много света, – так же отстранёно шамкает дворецкий, не удостаивая Эми взглядом крохотных рыбьих глаз на морщинистом лице. – Идите, не советую заставлять его ждать.

– Он что, вампир? – скорее от нервов неловко бубнит девушка под нос, внезапно ощущая себя героиней тупого фильма про кровососов. Да, это было бы гораздо проще: тогда понимания ситуации стало бы чуть больше. Если бы Боссу банально нужна была её кровь.

«Траванёшься, ублюдок», – так как комментариев от привратника Эми не дожидается, то позволяет дерзкую ухмылку своим мыслям. А потом вдыхает – воздух мерещится пахнущим шоколадом и восточными пряностями – и смело идёт дальше.

Каблуки стучат так гулко, что звук отдаёт в висок. Как жаль, что на ней не кроссовки или хотя бы удобные ботинки. Но окружение требует подчиняться правилам. На ходу пытается поправить ворот блузки: от волнения кажется, что микрофон всё же предательски выглядывает из своего укрытия. На пустых каменных стенах коридора не висит ни одной картины, только тусклые круглые светильники. Так безлико, словно нарочно. Не сдержавшись, Эми покрепче хватается за сумочку, в любой момент готовая вынуть маленький дамский пистолет. Вспомнилось, как смеялась, когда Чак ей впихнул его – оружие после обычного Глока или S&W выглядело абсолютно детским. Сгинувший пять лет назад на очередном суперважном задании отец рассмеялся бы такому скромному виду защиты в столь неблагоприятных обстоятельствах: он учил действовать наверняка. Но сейчас, когда эти стены так сдавливают пространство вокруг, поднимая на поверхность все её страхи, она благодарна им обоим. И отцу, потратившему время на тренировки своей белокурой принцессы, и даже придурку-начальнику за хоть какую-то гарантию безопасности.

Двустворчатые двери в столовую Эми толкает с лёгким сомнением. Если коридор кажется тёмным, то тут и вовсе царит кромешная темнота. Высокие окна плотно завешаны бархатными чёрными портьерами. Единственный источник света – две свечи на левом краю длинного стола, массивного и занимающего практически всё помещение. Вот только, об этом можно лишь догадаться, так как из-за тьмы Эми может разглядеть не всю столовую, а её малую часть, озаряемую трепещущим пламенем на фитиле.

– Добрый вечер, – голос предательски дрожит на попытке поздороваться и привлечь внимание хозяина.

Кожаное офисное кресло у стола плавно разворачивается, в тусклом свете позволяя различить очертания сидящей в нём мужской фигуры. Словно делая ещё одно одолжение, незнакомец чуть подаётся вперёд, и по столовой эхом прокатывается звучный, хрипловатый голос, тихой и мягкой просьбой:

– Приятно вас видеть, мисс Уильямс. Прикройте за собой дверь.

Эми вздрагивает всем телом, ощущая колкий холодок. Вроде просьба, а почему тогда ясно чувствуется, что ослушайся – и дальше разговора не будет? Не желая перечить, она послушно закрывает двери, и света становится ещё меньше. На секунду ей чудится, что в правой части комнаты слышится шорох – тут же, однако, затихший. Нервно сглотнув, она снова разворачивается к незнакомцу и пытается спрятать страх за скромной улыбкой. Применяя все унаследованные от отца таланты.

– Такая честь, встретиться с вами лично. Дом просто чудесный…

– Не надо лести, – абсолютно также спокойно перебивает мужчина. – Присаживайтесь, разговор будет долгим. И сумочку можете оставить на тумбе у входа.

Ей жутко интересно разглядеть Босса поближе. Пока что Эми может видеть лишь то, что на высокой фигуре надет безукоризненный тёмный костюм, но и только. Не стоит лишаться единственного оружия помимо каблуков, навыков самообороны и умения бить в чувствительные места. Однако придётся играть по обозначенным правилам, благо, запись идёт – и значит, свидетельства этой встречи всё равно останутся в офисе её агенства. Минимальная, но страховка. Хочется, конечно, услышать от Чака и ребят, что они следят за ходом событий, но телефон по-прежнему упрямо молчит. Вздохнув, Эми бросает сумочку на тумбу и делает шаг к столу.

– Признаться, это неожиданное приглашение. Мне не будет лишним узнать, в чём провинилась обычная секретарша, – она держит невозмутимый тон, никак не выдавая, какое впечатление при преодолении последних футов на неё производит этот странный человек, проступающий из тьмы.

Прямые, тёмно-каштановые волосы, небрежно зачёсанные назад. Смуглая кожа с лёгкой небритостью щёк – брутально подчёркивающей линию скул. Столь острых, что можно невзначай порезаться при касании. В привлекательных чертах лица и густых бровях угадывается что-то испанское или итальянское, дерзкое и мрачное. Но всё внимание забирают его глаза. Безучастно смотрящие на пламя свечи, мутно-карие, про какие обычно говорят «цвета топлёного шоколада». Нет, эти глаза шоколадными назвать не хочется. Скорее, грязными.

Грязный шоколад?

– Если вы позволяете себе так разглядывать каждого клиента моей фирмы, то можете быть уверены: именно любопытство причина нашей встречи, – явственно усмехается мужчина, скривив тонкие губы и властным, слегка высокомерным жестом кивает на стул справа от себя, – садитесь, Тереза.

Он столь подчеркивает это имя, что Эми мысленно съёживается в комок от вновь накатывающего страха. Мало того, если первое приглашение присесть было просьбой, то теперь не послышалось – приказ. Она сама не замечает, как колени обессиленно подкашиваются. Приходится срочно опуститься на указанное место, как можно незаметней сжимая кулаки. Её словно обволакивает аурой невесомой силы, которой пронизан его голос. Честно пытается не смотреть на собеседника, но кроме свечей взгляду и уцепиться не за что: на столе только два высоких бокала и пыльная бутыль вина с незнакомой этикеткой. А ещё небольшая коробка конфет, что жутко удивляет – это свидание?

Быть того не может, потому как даже если Босс видел её раньше, то не мог заинтересоваться тем образом, который Эми тщательно выстроила вокруг себя. Не вылизанной до стерильности Терезой Уильямс, неприметной офисной серостью. И боевой характер папочки даёт о себе знать, возвращая уверенность в собственных силах – девушка смело вздёргивает подбородок:

– Всё это выглядит так, будто секретаршу вызвали на приём к начальству с единственной целью, как в дешёвом порно. В моих должностных обязанностях не прописано распитие спиртных напитков в обществе людей, которые даже не сообщают своих имён.

– Ох, где мои манеры, – он азартно прищуривается и укоризненно качает головой, вот только Эми прекрасно видит, какой театр перед ней разыгрывают. Тем не менее, поглощающий всё больше, как любое грамотно поставленное представление. – Александр Герра, к вашим услугам, – насмешка в тоне проступает всё явственней, а он тем временем тянется к бутылке, ловко подхватывая её длинными пальцами. Кожа смуглая, фамилия итальянская, а руки столь белые… Как будто их слишком часто приходится отмывать отбеливателем. – А это лучшее вино из моего личного хранилища, Gaja – настоящее мерло, и год урожая неплох. В девяносто девятом в Тоскане был цветущий рай, и весь он теперь в этой бутылке. Даже святой бы не отказался пригубить.

Алекс, похоже, и не думает спрашивать мнения гостьи. Он легко откупоривает вино – видимо, открытое заранее, как делают настоящие гурманы, дабы напиток «подышал». Аккуратно разливает по бокалам ярко-рубиновую жидкость, тут же добавившую в воздух аромата чернослива и терпкости. Внезапно хочется податься чуть ближе, чтобы волнующие импульсы под кожей стали отчётливей. Руки хозяина двигаются так плавно и легко, что Эми заворожённо наблюдает за ними, понемногу теряя бдительность.

Словно фокусник показывает пустую коробку, в которой вот-вот кого-нибудь распилит надвое.

– Благодарю, – отказаться от протянутого бокала неловко, и она покорно берёт его за ножку – осторожно, чтобы не коснуться этих пугающе белых пальцев. Как хорошо, что хотя бы чему-то жизнь её научила: не доверять незнакомцам, которые, к тому же, владеют преступными синдикатами. За последние несколько минут она впервые вспоминает о цели своего визита и о том, что из выреза блузки может быть заметен микрофон.

– Прошу, оцените букет: хочу услышать, что вы думаете, – вдруг внимательно смотрит Алекс ей в глаза, за стёкла очков и словно даже глубже, в недра самой души. В грязном шоколаде мелькает чёрная искорка, всего на мгновение, тут же снова маскируясь идеальной вежливостью. Он прикрывает веки, вертит свой бокал в руке, плавно и небрежно. Вдохнув аромат вина, прежде чем сделать крохотный смакующий глоток. И Эми не может не смотреть на его губы, потому что собственные вдруг пересыхают до корочки.

Это хотя бы безопасно – бутылка не отравлена, подсунуть какого-то дерьма он бы не смог под её взглядом. Значит, странный разговор продолжится. Да и добычу долгожданного имени Босса стоит отпраздновать. Эми несмело повторяет его жест, сначала ощущая волнующий запах. А затем пригубляет бокал. Вкус потрясающий: ежевично-сливовый, погружающий в мысли о цветущих виноградниках под итальянским солнцем. Но что-то немного не то – лёгкая горечь послевкусия, нотки дыма и пепла остаются на языке. Заставляют Эми тут же с недоверием отставить бокал на стол.

– Спасибо, это и правда, неплохое вино. Но может, уже перейдём к сути? Что я здесь делаю, мистер Герра?

– Не угадал, – разочарованно вздыхает Алекс, вот только сожаления в глазах не видно и капли. Концерт продолжается, а Эми уже откровенно начинает это надоедать. Где факты, где ниточки, за которые Чак потянет, чтобы размотать весь клубок интриг, которые навертел этот откровенно притягательный в своей сексуальности тип? – Не то послевкусие, согласен. Это вино не для той девушки. Конфету? Сгладить впечатления? – Мягко подталкивает к ней коробку с шоколадным набором, и Эми непроизвольно отдергивает руки от стола. Снова слышится шорох в другом конце комнаты. Снова тугой толчок натренированной интуиции изнутри.

– Вы меня слышите? Я не хочу конфет, я хочу…

– Открой. Коробку.

Она замирает с открытым ртом, растеряв слова, которые собиралась сказать. Потому как глаза Алекса вспыхивают чёрными углями, а тон из пренебрежительного за долю секунды перекатывается в приказной. Обескураживающий. И пугающий так, что в животе падает ледяной комок страха, а сердце начинает отколачивать безумный ритм по рёбрам. Смотря на это застывшее лицо Эми впервые пугается за себя – но не потому что ей может грозить опасность, волнами исходящая от мужчины в элегантном костюме. А потому что сам воздух вибрирует от напряжения, и пропасть в грязном шоколаде страшней в сто крат.

Негнущимися пальцами Эми медленно тянется к коробке, не разрывая зрительного контакта. Ощущает себя кроликом, который посмел вилять хвостом перед носом хищника. Дыхание становится прерывистым.

– Вино подбиралось для Терезы Уильямс, – вкрадчиво и тихо продолжает Алекс, пожирая её тягучим, топким взглядом. Настоящий дёготь, из которого не спастись глупому зверьку, не лишившись мягкой шкурки. – Но надо было брать каберне совиньон, так, Амелия?

Она не успевает даже вздрогнуть от звука своего настоящего имени, потому как ровно в эту секунду откидывает крышку с картонной коробки. Непроизвольно смотрит на содержимое. И пронзительно вскрикивает, оглушая саму себя.

– Нет!

Резко вскакивает с грохнувшего об пол стула в инстинкте оказаться подальше от этого «подарка»: вместо трюфелей в предназначенных для конфет формах лежат два окровавленных глазных яблока. Не муляжей, а настоящих живых глаза, вырванных из настоящего человека – с красными прожилками капилляров, с дико знакомой серо-голубой застывшей радужкой. Мёртвые, как, без сомнений, и их хозяин.

Она не может дышать, ноги подкашиваются: отвращение, отрицание. Эми падает на колени, в попытке защиты закрывает лицо руками – очки сваливаются с носа, плевать. Не слышит звука падения стекла за грохочущим в ушах пульсом. Шок такой силы, что в голове будто сверкает на повторе чёрная вспышка, а тело неумолимо трясёт. Желудок сжимается тошнотой, когда она мысленно позволяет себе, наконец, свести цвет этих глаз с его обладателем. Тонко и отчаянно скулит от морозного ужаса в венах.

Дура. Какая же она идиотка. Пистолет? Поздно бежать. Она у чёрта на рогах, безоружная и беспомощная. Жалко всхлипнувшая. На лбу проступают бисеринки холодного пота. Играла не она. Играли с ней, все последние пятнадцать минут.

– Закончила орать? – тон голоса Алекса не меняется ни на октаву. С тем же спокойствием он чуть откатывается от стола и разворачивается к ней, складывая ногу на ногу. Ещё раз прикладывается к бокалу с вином, который так и не выпустил из руки, и на этот раз глоток шумный, полноценный.

Эми с усилием отрывает ладони от лица, в ужасе наблюдая за демонстративным похуизмом по отношению к совершенному садизму. Почему-то легко верится, что именно эти белые пальцы вырвали глаза у Чака. С чавканьем и с наслаждением. Тошнота всё болезненней крутит спазмом внутренности, слишком живое воображение мешает сосредоточиться на единственной возникающей цели – выживание. Всё, что отныне важно.

– Я думал, у дочери спецагента должно быть чуть больше выдержки. Или ты уже поняла, что твой сраный недоумок-работодатель кормит пираний в моём аквариуме, этажом повыше? – тонкие губы изгибаются в насмешке, когда Алекс кивает наверх. А потом залпом допивает вино и попросту швыряет бокал за спину – тонкий хрусталь безжалостно разлетается на осколки по мраморному полу. Звук разносится по столовой звенящим эхом. Уходит стеклом в грудную клетку, оставляя рваную царапину внутри. Вот и всё. Последняя разбитая надежда на ошибку печёт сожалением грудь.

Потому что Чак был хорошим парнем – взял Эми на работу, многому научил и доверял важные поручения. И он точно не заслуживал закончить жизнь вот так мерзко. Эми до лёгкой боли закусывает губу, чтобы только прекратить испуганно скулить, и смотрит в эти безучастные глаза противника внимательней, с вызовом.

– Если ты знаешь всё, то почему я не плаваю в том же аквариуме? – шипит она и пытается подняться на ноги на шатающихся каблуках. Умирать – так стоя. Как учил отец, как умер он сам. А что этот безумец вполне может сейчас её убить, это без сомнений. Добраться бы до сумочки… Сражаться до последнего, а не стоять дрожащим хлюпающим цыплёнком.

– Но ведь убивать всех разом, да ещё и одинаковым способом – жуткий моветон, милая! – чуть хрипловато тянет Алекс, а затем резко повышает голос, отдавая отчётливый приказ. – Я не разрешал вставать с колен, сука. Привыкай спрашивать разрешения даже на то, чтобы дышать. И не пытайся думать об игрушке в твоей сумочке, потому что её давно унесли, пока ты тут хлопала глазками, изображая святую наивность. Давай, Эми: пора говорить по-взрослому.

Он демонстративно поднимает руку и щёлкает пальцами. В комнате резко прибавляется света – он остаётся приглушённым, но теперь столовая озаряется светильниками по всему периметру. Невольно повернув голову вправо, где раньше не могла увидеть ничего, кроме тьмы, Эми резко прижимает трясущиеся руки ко рту – довольно криков, хоть и рвущих горло.

Два стула, к которым накрепко привязаны два человека. Молодые парни, её главные союзники и коллеги по делу «Абигейл», блондин Сэм и бритоголовый коротыш Майк. Узнать их непросто из-за безбожно избитых до синих кровоподтёков лиц, помогает лишь форма грузчиков. В сознании находится только Сэм, и, увидев Эми, он дёргается и пытается панически взвыть через заткнутый кляпом рот. Между пленниками стоит худощавый незнакомец в идеальном чёрном костюме, держащий на мушке двух «Глоков» сразу обе жертвы, приставив дула к окровавленным вискам. Настоящее представление, цель которого абсолютно непонятна. Вот только у Эми непроизвольно катятся по щекам слёзы, когда она рассматривает своих напарников, убеждаясь, что не обозналась. Опухшие скулы. Заплывшие глаза. До ошмётков свисающей лоскутами кожи растерзанные лица. И кровь, кровь…

– Второй в отключке? – хмуро интересуется Алекс, внимательно наблюдая за каждым жестом тяжело дышащей от сдерживаемых рыданий девушки. – Мне нужны оба.

Мужчина в костюме тут же с размахом бьёт рукоятью пистолета по груди Майка, и тот дёргается, хрипя от боли. Эми кусает ладонь, чтобы сдержать вопль. Он же и так еле дышит! Зачем?!

– Прекратите! – кричит она всё-таки, не сумев сохранять невозмутимость. Ей начинает казаться, что представление разыгрывается именно для неё, и если кто и может закончить эти пытки её друзей – она сама. – Алекс, что я должна сделать? Они получили достаточно…

– Достаточно? – шипит он, вскакивая с кресла и возвышаясь над ней в полный рост. Высокий и подтянутый. С иголочки одетый, излучающий властность и внушающий страх этим презрительным взглядом. – Вы, кучка недоумков, вторглись в мою фирму. Совали длинные носы в то, что вас не касается. Но ни один из вас не понял, что объектом изучения были вы сами. Ты, Амелия. Я терпел так долго, чтобы узнать именно тебя. И ты откровенно разочаровываешь. Что за глупые истерики, что за потёкшая косметика? Твоему отцу было бы стыдно.

– Ты. Ничего. Не знаешь. О моём отце, – твёрдо отбивает она, яростно сверкнув глазами, сдерживая вспыхнувшее в крови звериное бешенство. Реакция загнанного в угол животного, которого грызут на части – это запрещённая территория. Слёзы высыхают за несколько мгновений при одном упоминании. Он прав. Он чертовски прав, ведь папа всегда гордился храбростью своей принцессы. Она не имеет права марать его память своей слабостью.

– Знаю, – Алекс вдруг подходит ближе, и ему как будто плевать на всех свидетелей – вряд ли он вообще считает их за людей. – Фрэнк Коулман, агент под прикрытием №340. После более чем двадцати лет службы был отправлен на секретную операцию в Ирак и погиб, подорвавшись на мине. На американской мине. От него не осталось даже куска, чтобы ты могла засунуть его в гроб. Хоронила пустой ящик практически в полном одиночестве, потому что твоя мать тупая шлюха из Вегаса, а раскрыть личность агента и организовать положенные военному похороны правительство не могло себе позволить из-за секретности. И потому что именно они виновны в его смерти. Так что тебе ещё рассказать, Амелия?

Каждое слово хуже пощёчины, хуже удара электрошоком по оголённым нервам. Давит гранитной плитой на худые плечи до чудящегося хруста костей. Напоминает о худших днях её жизни, которые так отчаянно желала стереть, вычеркнуть, никогда не возвращаться к этому – чтобы рассудок не попрощался с её головой. Воспоминания о том, как в школе дразнили мелкой шлюхой из-за матери, и приходилось отбиваться от нападок, научиться сжимать кулачок раньше, чем держать шариковую ручку. Как ей сообщили о гибели отца только через три недели адских тревог и поисков. Как стояла под чёртовым дождём, закапывая пустой гроб в компании распорядителя из фирмы, жалкая и потерянная, едва не упавшая в могилу от слабости в ногах. И как злость на весь мир копилась изо дня в день, из секунды в секунду. Как ей хотелось притащить пару кило тротила в штаб-квартиру ФБР и взорвать всех к чёртовой матери. Потому что они забрали единственного человека, который любил её. Который был её героем, её семьёй, её опорой и учителем.

Но слышать это сейчас, вот такой пустой констатацией фактов, да ещё и как открытое издевательство – чересчур для её гулко бьющего по рёбрам сердца. Оно замирает, и кровь качать становится тяжелей, через адское усилие. Через рвущую горячую боль в грудной клетке, которая никогда не прекратится до конца. Словно резким и безжалостным рывком вскрыть запекшуюся корочку у гнойной раны, не способной зажить. И она, как раненый зверь, отвечает защищающимся шипением на следующий шаг Алекса к ней навстречу:

– Подойди ещё хоть на дюйм, ублюдок. Уверяю, папочка меня научил многому, и я тебе сломаю пару самых нужных костей за всё это дерьмо.

Он замирает – всего на мгновение. А потом громко, заливисто, и впервые не наигранно проявляет хоть какую-то эмоцию: хохочет. Хрипловатым гулким смехом, прямо в лицо таким глупым угрозам, вводя Эми в полное недоумение. Неужели думает, что она не способна сражаться за себя? И пусть её рост намного меньше – воткнуть каблук ему в бедро или шпильку из своего пучка в горло она вполне может. Благо, застарелой злости пробудилось в ней достаточно. Особенно когда со стороны умоляюще наблюдающих за ней пленников раздаётся жалобный стон боли. Прикусывает щёку изнутри, пытаясь включить расплывающиеся в кашу мозги и дать достойный отпор этому хищнику.

Не зря боялась свихнуться пять лет назад.

– Вот это уже та девочка, которую я увидел на записях! – Алекс даже азартно хлопает в ладоши, продолжая улыбаться. Ему не идёт. Слишком холодные глаза, по-прежнему застывшие. – Бойкая, смелая. Наконец-то подобрала свои сопли – я понял, что тебя может растормошить! Но хочу предупредить: одно лишнее движение, и старина Билли вышибет мозги этим двум олухам. А потом и тебе, за компанию, – кивок на мужчину с «Глоками», даже не шелохнувшегося за все эти минуты. Вышколенный до автоматизма прислужник всесильного Босса.

Алекс решительно шагает к ней ещё ближе, пожирая взглядом и подавляя высотой роста. Как Эми не храбрится, но чего ей точно сегодня не хочется, так это сдохнуть в этой самой комнате и оказаться скормленной пираньям. Она сжимает кулаки в желании привести себя в чувство, придумать план, как выпутаться и сбежать, затолкать свою проснувшуюся боль поглубже. Но ей не дают подумать: в воздухе проносится пьянящий винный аромат чернослива с нотками терпких восточных пряностей. В носу свербит, а дыхание начинает куда-то пропадать. Словно в лёгкие просачивается сладкий яд, и спастись невозможно, не от гипнотизирующего её грязного шоколада. Она нервно дёргается, когда к ней тянутся эти длинные белые пальцы, но тут же замирает в предвкушении касания.

Чёрт побери, почему она не отшатывается, почему не может унять дрожь в коленях, почему вообще позволяет этому чудовищу быть так пленительно близко? Сошла с ума? Или просто не в силах шевелиться под этим взглядом – ведь чувствует кожей, что дело не в угрозе расправы, а в том, как её обволакивает надеждой ощутить его. Страх, ожидание, томление. Что сделает эта рука: ударит, погладит, придушит?

Воздуха, воздуха. Хоть глоток.

Но Алекс не делает ни того, ни другого. Всего лишь тянется к её аккуратной причёске и ловко вытаскивает шпильки из волос. Строгий пучок тут же рассыпается по плечам мягкими смольными прядями – Эми не может похвастать длиной или кудрями. Её настоящий цвет, сейчас замаскированный тоником – пепельный блонд, всегда до ужаса прямые и ровные волосы чуть ниже плеч. Вне маскировки обычно в небрежном беспорядке. Она зажмуривается, не представляя, что вообще происходит, и зачем Алекс как будто снимает с неё кожуру, слой за слоем. Проталкивает под самую кожу октавы своего вкрадчивого голоса:

– Вот так, молодец. Слушаться и быть хорошей девочкой несложно, верно? Я не ошибся, когда увидел тебя. В тебе столько скрытых талантов, столько злости, столько жажды. Покажи мне их сейчас. Покажи, как ты хочешь пережить эту ночь, не сев на третий стул куском мяса. Я даю тебе самый простой выбор, Амелия. Ты или они, – он резко отодвигается, болезненно бьющие по нервам толчки напряжения уплывают вслед за ним, и Эми наконец-то вдыхает терпкого воздуха.

– Что? – ошеломлённо лепечет она, часто моргая от схлынувшего наваждения. Щёки заливает жаром, когда понимает, что губы пересохли от шевельнувшегося глубоко-глубоко внутри желания коснуться его ими.

В любой части тела, которой позволят.

– Билли, будь так любезен, – Алекс с вежливой улыбкой поворачивается к мычащим на стульях пленникам. Его словно абсолютно не ебёт, что там могут думать все присутствующие, и делает только то, что запланировано у него в сценарии. – Дай один пистолет мисс Коулман. А вторым прицелься ей в голову, но советую встать у дверей.

Безучастный мужчина в костюме даже не кивает – под ошеломлённым взглядом Эми он подходит к ней, пихает в дрожащую ладонь тяжёлый «Глок», принятый абсолютно машинально. А потом послушно направляет на неё своё оружие и удаляется на несколько шагов вправо. До Эми доходит медленно. Но когда понимает, что всё это значит, то громко ахает и неверящим взглядом смотрит на собственную руку с пистолетом.

– Что… Нет! Я не стану! – первый порыв отбросить от себя оружие она заглушает едва ли не единственной за вечер здравой мыслью: ей дали способ защиты. Сможет ли она сейчас просто пустить пулю в самого Босса и сбежать? Глупо об этом думать, ведь её предупредили. Лишнее движение, и она рухнет хладным трупом. Громко лязгнувший затвором Билли тут же это подтверждает.

– Станешь, – буднично провозглашает Алекс. – Не строй из себя клушу, детка. Ты знаешь, как стрелять. И я тебе клянусь, что если подчинишься, то не умрёшь сегодня вместе с ними. Ах, да, чуть не забыл, – он демонстративно хлопает ладонью по лбу, а затем стремительно подлетает ко всё громче мычащим мужчинам на стульях. По очереди выдергивает кляпы из их окровавленных ртов с выбитыми зубами, отбрасывая ненужные тряпки на пол.

– Эми! – стонет Сэм, как только его язык получает свободу. Он жмурится, и по изуродованным щекам бегут непослушные дорожки слёз, отчего Эми застывает, ощущая едкий холод вдоль позвоночника. – Прошу… Помоги!

– Я… я не знаю, как, – всхлипнув, оправдывается она перед ним – жалкое зрелище. Губы трясутся, и приходится их закусить, в который раз оглядываясь на Билли и направленный на неё пистолет. Оружие в руке тяжелеет с каждым мигом.

– Блять, просто прикончи этого больного ублюдка, – режуще хрипит Майк, едва разлепив для этого явно сломанную кривую челюсть.

Да! Она знает, что старый приятель прав абсолютно! Всего-то и надо, воспользоваться ситуацией. И смахнуть наглую ухмылку с лица такого непомерно довольно наблюдающего за всем этим Алекса, одним выстрелом. Но у Билли реакция наверняка лучше в разы. И у неё просто нет шансов успеть даже развернуться.

– Да-да, Эми. Прикончи этих больных ублюдков, которые думали, что могут безнаказанно обыскивать мои склады, – мягко подбадривает её Алекс, неспешно приближаясь к ней сзади. Страхуется? Чтобы она наверняка упала замертво раньше, чем попытается спастись? Или просто… нет. Только не это. Дикость и абсурд.

Снова толчок горячего импульса по спине. Вниз и до пяточек, скручивая узлы напряжения. Одна лишь походка, расслабленная, но твёрдая. Один лишь стук ботинок по мрамору – тихий, но пробирающий до костей. Один критический вдох, и терпкий шоколад в горле. Першит.

– Я не стану никого убивать, – решительно заявляет Эми, и не думая подчиняться. Борясь за исчезающий от его близости кислород, пытаясь донести единственную истину. – Они мои друзья.

– Значит, умрёшь вместе с ними, – шепчет обволакивающий баритон где-то совсем рядом. – Закопаю вас на заднем дворе, а сверху посажу… ну не знаю, герберы. Ты вроде их любишь, насколько я помню досье. Или можешь быть хорошей девочкой и делать то, что тебе говорят. И одним трупом станет меньше.

– Эмиии, – снова жалобно тянет Сэм, опуская голову. Его мольба проносится по стенам, уходя дрожью под кожу.

– Нет.

Отлично, суждено умереть – она хотя бы сделает это с честью. Сохранив достоинство и не превращаясь в палача для людей, с которыми несколько лет работала бок о бок, ела пиццу по выходным и пела в караоке на день рождения. Пульс стучит уже где-то в горле, когда она ощущает жар от придвинувшегося сзади тела – и застывает от ужаса, смешанного с ненормальным, аморальным желанием стать ещё ближе. Как же долго она скучала по такому покровительному теплу. Силе… Мужской энергетике, которой хочется повиноваться беспрекословно, как папе, когда он просит принести гаечный ключ.

– Мне нравится твоя категоричность, – выдыхает Алекс опасно близко от её уха, так, что мурашки проходят до самого нутра, превращая нервы в оголённые высоковольтные провода. – Так ещё интересней. Думаешь, я не чувствую? Ты дрожишь. Ты хочешь, но не признаешься. Хочешь выплеснуть эту злость, закричать, но никто ведь не слышит. Думаешь сейчас, что я садист и псих. И ты не другая, Амелия. Или лучше маленькая Эм, как звал тебя разорванный на клочки папочка?

Она приглушённо рычит от боли в центре груди, не чувствуя, как по щекам катятся сырые дорожки. Чёрная вспышка ярости, проснувшейся из гнилой бездонной ямы в сердце, и Эми даже не сознаёт, что поднимает руку с пистолетом. Как, как он может знать?! Как может чувствовать вибрации внутри неё?! Видеть и играть на струнах её боли?! Скрипит зубами от силы, с которой сжимает челюсть.

– Эми, нет! – в два голоса верещат напарники перед ней, но звук рассыпается, не доходит до цели, тонет в этой яме. Их силуэты проступают только сквозь мутную плёнку перед глазами. Моргает, чуть приходя в себя, и пытаясь вспомнить, что у этих парней есть семьи и близкие, и она не имеет морального права выживать за счёт них.

А дуло уже наведено, хотя рука трясётся так отчаянно, что выбить пулей возможно разве что один из круглых светильников на стене.

– Эми, да, – вкрадчивый шёпот на самое ухо, почти касаясь губами мочки. Жарко, нестерпимо. – Да, потому что это твой единственный вариант. Ты не лучше меня, ты тоже хочешь справедливости и мести, ты живёшь с этой сосущей болью внутри, которая отрывает от тебя куски каждый день. Вырви её. Вырви её с корнем, сейчас, накорми свою злость. Я даю тебе эту возможность. Даю тебе власть.

Тело бьёт, как в припадке. Дышать получается через раз, через скрип, через мучительную сладость окутавших её запахов шоколада и восточных пряностей. Зажмуривается снова, пытаясь избавиться от стучащих в затылке молоточков, но они только наращивают безумный ритм. От столь близко придвинувшегося к её спине торса Алекса ощущаются тугие волны напряжения и словно азарта. Она не знает, что это за игра, но знает, как её завершить. В голове туман – всё гуще и всё беспощадней уничтожающий что-то безмерно важное, но забытое в этот момент. Едкое густое облако пропитавшего её яда.

Щелчок, остервенело выдавливая спуск.

– Так, маленькая Эм. Не попадёшь во все банки с первого раза – и я сегодня выиграл! – азартный голос папы. В стороне наблюдающий за каждым её движением и безмолвно гордящийся.

Она мнётся, не решается. С сомнением смотрит на выстроенные вдоль бревна алюминиевые банки из-под колы. Приходится брать пистолет двумя руками, потому что иначе он слишком тяжёлый для детских ладоней. Большие серые глаза щурятся от яркого летнего солнца, разливающего свет по поляне у леса. Ветер треплет непослушные пепельные прядки, норовящие залезть в рот. Она не подведёт его, никогда.

– А Китти говорит, что стрелять – не хорошо! – с милой непосредственностью отвечает ему честно, как обычно. – Я ей сказала так, как всегда мне говоришь ты. Что защищать себя и свою жизнь должна уметь любая леди.

– Умница, малышка! – широко улыбается её главный защитник, до лучиков-морщинок в уголках глаз. – Твоя жизнь – вот единственное, что имеет значение. А теперь покажи папочке класс!

Эми не слышит грохота выстрелов, когда пули одна за одной профессионально прошивают два и без того истерзанных тела перед ней. Почти не целится, позволяя руке самой сделать то, чему училась столько лет: выживать. Слёзы застилают глаза от успевших пронестись эхом по столовой криков. Сэму повезло больше, первый же выстрел приходится в голову. Зато Майку достаётся три пули в грудь, прежде чем он замолкает. А Эми всё не может прекратить стрелять, пока вся обойма не выпущена вместе с её злостью в стены чёртового дома дьявола. По формам грузчиков ручьями течёт алая жижа, каплями на пол, отвратительным звуком смерти. Тяжело дыша, девушка с отвращением отбрасывает от себя ставший бесполезным пистолет и с тихим стоном обхватывает голову трясущимися руками, вцепляясь в волосы. Что произошло? Что она сделала?

Где-то далеко хлопает дверью больше ненужный Билли, заглушая её молящий шёпот растерзанного в щепки разума, отчаянный зов о помощи тому единственному, кого не хватает, кто способен не дать провалиться чёрную яму отвращения к себе, которая тянет к ней кривые когти:

– Папа… папочка…

Ноги не выдерживают, глухая звенящая муть в сознании опустошает и выдувает из неё сам фундамент личности, знакомые всем заповеди, первая из которых – «не убий». Стон перерастает в отчаянный вой, пока Эми падает на пол, видя одну черноту и яркие рубиновые струйки из пулевых ран, въевшиеся в память кислотой. Мысленно умоляет папу прийти и спасти её, как всегда, как в детстве, подуть на ранку и успокоить, обнять и не дать никому обидеть его маленькую Эм. Вот только она почему-то не чувствует ожидаемого удара и холодного мрамора под собой.

Ослабевшее и потерявшее всякий контроль тело обретает внезапную невесомость. Мир сжимается до тьмы и одних лишь ощущений, первым из которых становятся подхватившие её крепкие руки, горячими касаниями на спине и под коленями. Жгут.

– Ты умница, Амелия, – сквозь вату до неё добирается лишь тихий, властный голос, сейчас звучащий успокаивающе и на грани с нежностью. – Ты всё сделала правильно.

– Нет, – бездумно мотает она головой, пытаясь вытряхнуть этот настойчивый шёпот, но он только глубже запускает щупальца под кожу. Лучше он, чем чернота. Чем ненависть к себе. И сдаться так просто.

– Ты выбрала жизнь. Папочка тобой гордится.

Этого достаточно, чтобы окружающая разум когтистая лапа из забирающей и рвущей начала преображаться в мягкую, ласковую, качающую на волнах забытья. С ней просто надо подружиться, чтобы не разорвало. Эми с усилием распахивает остекленевшие мутные глаза, когда понимает, что её усадили на край стола – а горячие ладони скользят от коленей вверх беззастенчивым жестом. Приятное покалывание и жар, греющий образовавшийся после грома выстрелов лёд в животе.

Алекс уверенно встаёт между её ног, чуть задрав узкую юбку, а она даже не может возразить – ощущает себя податливой глиной. Внутри настолько пусто, что отчаянная попытка найти хоть крупицу себя не оправдывается. Всё растворяется, как упавшее в глубокий колодец, и кроме желания согреться не остаётся ничего. Пальцы на бёдрах прохладные, а касания – собственнические, ничуть не сомневающиеся.

– Согрей меня, – отчаянно шепчет темнота внутри неё, а руки почти панически цепляются за крепкие мужские плечи, чтобы не утонуть в стуке молоточков по вискам.

Она теряется, и выход может быть только подчиняющего цвета грязного шоколада, только в бархате повелительного тона:

– Научись просить правильно.

Правильно? О чём он вообще? Пусто. Как же пусто и холодно, и чёрт, пусть эту пропасть в груди заполнит хоть что-то. Хотя бы жар его тела. Хоть какая-то эмоция. Он не может бросить её сейчас. Он поможет. Поможет же? Папочка…он никогда не бросит, если только быть послушной.

– Пожалуйста, – выдает Эми, ловя его парализующий взгляд. Горящий чёрным пламенем и плавящий. Короткая ухмылка, победная, и Алекс решительно подаётся вперёд, впиваясь в неё настойчивым поцелуем.

Громкое название для традиционного сплетения, потому как он попросту вгрызается в её губы, пропитывает вкусом терпкого чернослива и пепла. Но это не имеет значения, потому что лёгкие обдаёт чистым пламенем, а значит – она жива. Выжила, несмотря ни на что. Папочка гордится… И прочь сомнения, она и правда, всё сделала, как должна была. Бесстыдно смыкает ноги на пояснице Алекса, только ногти впиваются в его плотный пиджак до белеющих пальцев.

В нескольких футах от них два трупа истекают кровью, но эмоций они больше не вызывают никаких. Словно обрезаются провода к человечности и всему обычному, что раньше гирями совести и чести тянуло ко дну. Физическое удовольствие – от того, как властно сжимают бёдра эти сильные руки, подбираясь к краю чулок – становится на первый план. Он не собирается знакомиться или церемониться долго, просто дать ей то, что может помочь забыть здесь и сейчас – а большего она и не просит. Рывок, с треском заклёпок распахивая белую блузку, открывая вид на полушария груди. На пол отлетает микрофон, и Эми не сомневается, что вездесущий Босс, который, вероятно, в курсе даже цвета её белья, знал о ведущейся записи.

Вот только запись и не велась – что офис её агентства сгорел ещё днём вместе со всей техникой, она узнает только завтра.

А сейчас есть жадные губы, сухие и обжигающие, когда втягивают в себя кожу на её шее, оставляя неприличные следы через боль. Разве это больно? Смешно. Больно – внутри, когда ломается и скрипит, когда ты роешься в пыли самой себя и не находишь даже осколка. Эми жаждет лишь, чтобы он вытянул из неё это, любой ценой, показал смысл дальнейшего существования. Она выжила – и сейчас не знает, для чего, ведь противна себе до пекущих глаза слёз.

Но через секунду понимает. Когда кровь вновь начинает греть вены от жарких касаний, когда от нового властного поцелуя наворачивает новые ритмы пульс. Всхлипывает, торопливо расстёгивая мужской пиджак и рубашку негнущимися пальцами. Такими же ледяными, как у него. Скользит ногтями по оголившемуся твёрдому торсу, упиваясь ощущением приятного рельефа мышц. Совершенен, как пустой манекен в витрине. Лёгкое потрясение, когда Алекс вдруг прикусывает мягкое полушарие закованной в белое кружево груди, вдыхая полной грудью запах её кожи. Неужели ему тоже нравится? Неужели… в ней нуждаются.

Восторг. Тьма внутри скручивается в магический водоворот, кружится, беснуется, стуком запускающегося вновь сердца. Эми тихо стонет, ощутив, как Алекс прижимается пахом к внутренней стороне её бедра, развеивая последние сомнения твёрдостью под тканью брюк. И как только несмело тянется к пряжке ремня, мечтая согреться до конца, он уличающе шипит:

– Уже хочешь его, детка? Я знал, что ты грязная сучка, ещё когда ты впервые пришла в «Абигейл».

– Да, – покорно звенит Эми, совершенно безумно улыбаясь, – Я твоя грязная сучка, – она скажет сейчас даже что солнце вращается вокруг Земли, лишь бы сосущая тьма бесполезности и отвращения к себе не вернулась и не разрушила её до конца.

Он согласно и довольно рычит, без лишних предисловий подбираясь к ткани её трусиков и безжалостно разрывая бельё. Снова сплетаясь с ней в поцелуе – она начинает привыкать к привкусу пепла. Не имеет значения. Всё теряется, кроме его единственно важного для существования голоса и единственно правильных грубых касаний, сминающих кожу ягодиц до синяков. Импульсы возбуждения усиливаются с каждой секундой, учащая пульс и словно примиряя Эми с новым смыслом жизни. Быть его. Принимать его в своё тело, податливо прогнувшееся навстречу, когда Алекс наконец-то врывается внутрь, без подготовок и без усилия, даже не делая попыток подумать о её удовольствии. Ведь она всегда отныне готова для своего Босса. Для центра её мироздания.

Она ищет в нём тепло, прижимаясь грудью к твёрдому торсу, а находит нестерпимый жар, комком собирающийся внизу живота. Его так много, что первый толчок отзывается звоном боли, но она знает, что Алексу плевать, а потому просто закусывает губу, сдерживая стон.

– Кричи! – прямой и властный приказ, отчего-то возбуждающий ещё большее желание, скрутивший нервы до обугленных перегоревших проводков и проступающий потоком влаги между ног. Холодные пальцы на ягодицах, и нарастающий темп проникновений, разбивающих маленькое хрупкое тело на сверкающие холодные льдинки. Принадлежать ему и отдавать себя. Это правильно. Это нужно. Это её миссия.

– Да! – она выполняет повеление непроизвольно, но крик выходит практически стоном. – Блять, ещё! – Цепляясь за плечи в неснятом пиджаке, ломая ноготь от силы, с которой держится за него. Больше попросту не за что, ведь иначе тьма поглотит, засосёт в воронку безумия.

Он спасение, от самой себя и пожирающей бездны.

А темп срывается на ожесточённый, Алекс всё настойчивей вколачивает её в стол, вышибая из груди стоны. Эми пытается найти его губы, но ему не интересно её целовать, а потому он снова вгрызается в тонкую бледную шею, оставляя болезненный укус. Больше. Ей нужен весь. И она сама подаётся навстречу следующему грубому и резкому толчку, его член растягивает её, адски приятно давит на внутренние стеночки, усиливает пульсацию до бешеного ритма. Необузданный и властный, своей силой и аурой собственника сводящий с ума.

Не сводящий. А уже… уже превративший её в сумасшедшую, которая жадно наслаждается коктейлем из боли и чистого кайфа, льющегося в вены и плавящего внутренности. Пустота сменяется наполненностью, до краёв, до дрожи, пока её безжалостно втрахивают в стол. Никогда она ещё не ощущала себя более цельной. И когда до взрыва петарды перед глазами остаётся самая малость, Алекс вдруг останавливается в самой глубине проникновения, чтобы хрипло просипеть ей на ухо, дополняя скользнувшими к горлу пальцами в немой угрозе:

– Чья ты? – хватка стискивает шею, перекрывая доступ кислорода, превращая вдох лишь в панический хрип. Глаза в глаза, ожидая единственно возможного ответа и надавливая на синеватую венку длинными белыми пальцами.

– Твоя, – тут же шепчет она, сдерживая стон от разочарования, что может остаться на самом краю. А что он способен контролировать её дыхание – бесспорно даже без руки на горле. – Твоя, Алекс…

Правильным ответом заслуживает глубокий, влажный поцелуй, закрепляющий эту несмываемую метку – и только спустя ещё несколько секунд холодные пальцы отпускают её шею, возвращаются на бедро, сжимая кожу. Новый отчаянно резкий рывок в её тело встречен победным всхлипом, волной тепла: угодила, угодила ему, он не оставит и не уйдёт, он доволен…

Ему хватает ещё нескольких рваных толчков, чтобы Эми затряслась от разбившей тело разрядки, утопая в полнейшей нирване. Всё копившееся так долго напряжение выливается в блаженный вскрик, утонувший в ответном стоне Алекса прямо в её шею, покрытую красными следами от пальцев. Он словно не может остановиться, непроизвольно продолжая двигаться, проталкивая дальше сперму. Награждая за послушание, и это главное счастье.

Эми роняет голову ему на плечо, окончательно обессилев и ещё мелко подрагивая от оргазма. В воздухе пахнет сексом, шоколадом и кровью. Капли пота стекают по спине. А важно лишь, что она выплыла, держась за Алекса, как за спасательный круг. Тяжело дышит от того, сколько усилий это стоило.

– Ты и правда, очень послушная, маленькая Эм, – удовлетворённо шепчет он ей, поселяя глупую улыбку на лице. – У меня для тебя подарок. Я знал, что не ошибся в тебе, и всё получится.

Она неловко отодвигается, позволяя ему покинуть её распалённое звенящее тело. Алекс сверкает углями в глазах, а затем тянется к карману болтающегося пиджака, чтобы вытащить на приглушённый свет тонкий чёрный кожаный чокер с медным кольцом. Эми ахает от шока, но пошевелиться так и не способна. Даже когда с прежней ухмылкой мужские руки вновь тянутся к её шее и уверенно застегивают аксессуар поверх оставленных укусов и красных следов. И она понимает, что это не просто подарок от хозяина – это клеймо. Это статус. Это её коленопреклонное положение, от сего дня и до гробовой доски.

И она не против. Потому что отныне есть только одно мнение, и если Алекс решил, что она достойна его ошейника – так тому и быть. Всё, что ей осталось, это обрадовано улыбнуться и вновь уронить тяжёлую от помрачившегося рассудка голову ему на грудь, слушая ровный стук сердца:

– Спасибо, папочка.

Машина светится ненужным чёрным глянцевым пятном среди серых многоэтажек. Откровенно дерьмовый райончик, кишащий тараканами, торчками и отбросами общества. Но Нику это привычно – слишком часто приходилось вытаскивать Мэл из таких же притонов. Сейчас он стоит, небрежно привалившись спиной к дверце служебного Джипа и спокойно покуривая сигарету. Расслабиться не выходит. У редких прохожих складывается впечатление, что крепкий широкоплечий парень в чёрном форменном костюме просто караулит дорогую тачку. Но на самом деле он ждёт, изредка бросая хмурый взгляд глубоких зелёных глаз на дверь ближайшего многоквартирного дома: вернее, жалкой разваливающейся хибары, изрисованной баллончиком. Воняет просто нестерпимо, мочой и дешёвой травой, парами алкоголя и другими радостями человеческой жизнедеятельности. Но тут, на окраине Чикаго, живут не люди, а клопы. Ни один мужчина не отпустил бы в такое место хрупкую девушку одну, без защиты, с каким-то дурацким поручением.

Амелию защищает одно только имя, а значит, волноваться не о чем. Да и вряд ли кто-либо смог бы навредить ей. Короткого взгляда на эту бестию обычно хватает, чтобы понять, что с ней лучше не связываться. И дело не во внешности. А в диким пламенем горящих глазах, часто жирно подведённых, смотрящихся пустыми серыми блюдцами на аккуратном кукольном личике. Люди непроизвольно отворачиваются от неё, подсознательно ощущая страх. Нику же не страшно – точнее, не от того, как сильно преобразилась девушка, которую три недели назад подвозил в Браунвилль. Он помнит тот вечер и скромную секретаршу Терезу, стесняющуюся спросить, долго ли им ещё ехать. Но из-под маскировки спустя короткое время проступило нечто совсем иное – маленький забитый зверёк, управу на выходки которого находит только сам Босс. Если он не рявкнет команду «к ноге» своей злобной сучке – так ласково её окрестили другие шестеренки его картели – то каждому может достаться от крепких зубок.

Обычно она смешно огрызается, если Ник, подвозя её по очередному заданию от Алекса, начинает заводить разговоры. Просто не любит ездить в гробовом молчании, да и наблюдать за ней забавно. Тем, как она старательно носит свою новую кожу, эту чёрную куртку, чтобы только не обнажать боль за стеклянными глазами. На интуитивном уровне, но это ощущается легко для того, кто сам терпит такую же тяжесть внутри. Эми слаба – а пытается казаться не сломанной, цельной, способной дать отпор. И это выглядит жалким, потому что каждый из обслуги Браунвилля не раз видел её в истинном положении, о котором говорит тонкий кожаный чокер с круглым кольцом посредине тощей шеи. Ни разу не снятый за три недели.

Лёгкий летний ветер начал играть в светло-русых, чуть волнистых волосах водителя, но он приносит с собой только новый поток вони, и Ник с отвращением отбрасывает под ноги недокуренную сигарету. Ненавидит такую часть работы. Да и саму работу хочется послать к чёртовой матери, вот только выбора ему никто не давал. Держи язык за зубами, крути руль, следи за всеми пятью тачками в гараже Босса – и может, твою тушку не утопят в ближайшем болоте. Он знает, что эти угрозы не пустые. Потому как именно ему в компании со старым дворецким Кларксоном приходится периодически вывозить трупы и прикапывать в лесу. Уборщик. Ещё одна, негласная обязанность. Тихо вымывать кровь из багажника, борясь с тошнотой и отвращением.

Хлопает дверь за его спиной, и из дома выходит Эми. Недобро прищуривается на осветивший лицо солнечный луч. Она снова в боевом виде: кожаные куртка и брюки, удобные ботинки, привычный ошейник. Жидкие прямые пепельные прядки в художественном беспорядке, а пасмурно-серые глаза кажутся особенно тёмными, словно гуще собрались тучи в небе. На фоне общей бледности кожи выделяются только губы, накрашенные насыщенной вишнёво-бордовой помадой. В руке девушка держит небольшую белую коробку с ручкой, наподобие ланчбокса, вот только Ник помнит суть распоряжения Алекса, и потому уверен, что там не вчерашний салат.

– Поехали, – небрежно бросает она водителю и расслабленно падает на переднее сиденье машины. С лёгким отвращением кидает коробочку себе под ноги и подхватывает с приборной панели его сигареты, не спрашивая разрешения. Впрочем, по тому, как дрожат её тонкие пальцы, Ник сразу сознаёт, что возражать ей не станет. Яркие пухлые губы Эми трясутся, и она торопливо поджигает сигарету, делая первую затяжку с прикрытыми на секунду глазами.

– Как всё прошло? – не может не поинтересоваться он, устраиваясь на месте водителя и заводя двигатель. Чтобы прислужница Босса не решила, что он лезет не в своё дело, приходится тут же торопливо добавить, – Успешно, или нам придётся вернуться сюда ещё раз?

– Сам прибежит, – чуть хрипло буркает Эми, морщась от отвращения и пиная коробку под ногами. – Не стала ждать, тут слишком воняет. Если ублюдок захочет пришить обратно палец, то уложится в двенадцать часов со своим долгом.

Ник тяжело вздыхает, бросая тревожный взгляд на «ланчбокс». Переносной холодильник. Теперь ясно. Старая школа, проверенные методы, которые даже раздражения уже не вызывают, только усталость. И недоумение: с чего Алекс стал отправлять её на столь грязные делишки? У него что, нет более опытных шавок? Да десятки парней синдиката разобрались бы с задолжавшим денег наркоманом быстро и без нервов. Но надо посылать именно Эми, которая от волнения уже добивает первую сигарету в несколько затяжек, выдыхая струйкой дым в открытое окно. Джип выезжает на трассу, и впереди дорога в Браунвилль, где эту девчонку ждут с отчётом о работе. Опаздывать нельзя: виноваты окажутся оба. Рутина.

– Во времена правления Герра-старшего так не церемонились, – грустно усмехается Ник, напряжённо вглядываясь в дорогу – просто бесит глупая тишина. – Ты дала ему время, а ведь он и сам понимал, что за ним придут. Таких обычно кончали на месте, вот и всё.

– Много ты понимаешь в подпольном бизнесе, – Эми избавляется от окурка и с наслаждением откидывается на сиденье, выравнивая дыхание. А потом вовсе бесцеремонно забрасывает ноги на приборную панель, звеня замками, и невозмутимо убирает с лица непослушные волосы. – А как же его долг? Сорок тысяч сами из воздуха не появятся, от трупа их не добиться.

– Думаешь, их можно вытрясти из такого конченного героинового торчка? Они уже не люди. Это машины для добычи дозы, без эмоций и без разума. Твоя угроза только заставит его сбежать, а не вернуть деньги Боссу. Плевать ему на палец, хоть член отрежь, у наркоманов нет абсолютно никаких понятий, чувств, честности…

Он резко обрывает поток слов на полуфразе, задохнувшись от слишком ярко проступивших воспоминаний. Нервы обжигает, заставляя Ника дёрнуться, а во рту проступить отчётливую горечь. Саднит. Он думал, уже не может так ныть, но всё равно печёт и кусает изнутри, если начать об этом говорить. Эми вдруг поворачивает к нему голову, удивлённо подняв брови. На секунду он отвлекается от дороги, ловя внимательный, изучающий взгляд, в котором мелькает понимание. Чёрт. Когда сидит, вот так близко, маленькая и хрупкая, но в тоже время всегда готовая выпустить когти – так она слишком похожа на неё. На девочку, которую обязан был защищать, и не смог, проиграв порошку и шприцу без шансов на реванш.

– Ты и правда, очень хорошо с этим знаком, – задумчиво подводит итог Эми, продолжая столь пристально смотреть на него, что грозит спровоцировать аварию. Словно впервые за три недели работы видит в нём человека с внутренним миром, а не просто безликое существо в форменном костюме, призванное доставлять её задницу из точки «А» в «Б». От следующих слов Ник и вовсе крепко сжимает пальцы на руле, даже костяшки ломит. – Сам сидел на игле или…

– Или. Моя сестра Мэл умерла полгода назад от передоза, – слишком торопливо выпаливает он жгущие рот слова. Тут же закусывает губу от напряжения: слишком много усилий потребовала простая фраза, которую буквально заставляет себя произнести вслух. Думал, отболело. Но продолжает давить виной. Продолжает крутить тошнотой желудок при воспоминаниях об изломанном костлявом тельце и исколотых синих руках. Каждый день внушал себе: сделал всё, что мог. Три раза запирал её в клинике, но Мэл всё равно сбегала. Десятки, сотни внушающих прописные истины бесед и ультиматумов, и не меньшее количество смытых в унитаз доз. За каждую из которых теперь платит он, вынужденно работая на настоящую мразь. Только мразью он и мог называть Алекса, хотя бы за то, что его товар убил Мэл. Да, в словах Эми есть смысл: отдать долг за наркомана может только оставшийся в живых.

Но говорить об этом с практически посторонним человеком… Нет. Не правильно, не к месту, ни к чему вообще. Надеялся, что получится вспомнить Мэл, сыграв безразличие в голосе? Какая наивность.

– Не буду нести дерьма вроде «мне жаль», потому что ты знаешь, что мне нихера не жаль, – предельно честно и неожиданно тихо признаётся Эми, а затем словно ободряюще кладёт руку ему на плечо в странно тёплом, приятном жесте. – Я не могу искренне жалеть о смерти девушки, которой не знала. Но я в курсе, как хочется за наигранное сочувствие въебать человеку меж глаз. Так что нет – я не жалею ни тебя, ни её, – даже через ткань пиджака маленькая ладошка кажется ледяной. Амелия тут же снова тянется к пачке сигарет. Чёрт возьми, как же здорово, когда тебя понимают и не лезут на участки внутри, огороженные колючей проволокой. Ник не сдерживает короткой просьбы, вызванной признательностью за такое отношение:

– И мне подожги, – хрипло выдыхает он, чувствуя покалывание от облегчения. Никаких идиотских расспросов. Никаких фальшиво-приторных соболезнований. Лишь повисшее в салоне машины участие и принятие неизбежности, да послушно сунутая ему в рот сигарета со следами от её бордовой помады. – Спасибо, – искренне благодарит он после глубокой затяжки.

– Не за что. Все мы получали от жизни пинка, только вот крылья нихуя не рождаются.

Эми даже коротко ему улыбается, почти не натянуто. В серых глазах грустью светится подтверждением старого предположения, что она тоже теряла кого-то до безумия важного. Нервно сглотнув, Ник отрывает руку от рычага передач, чтобы вытащить сигарету – на губах пестрит вишнёвый привкус её помады. Среди табачного дыма он внезапно ловит аромат ежевики, когда дуновение ветра из окна проходится по пепельным прядкам. Вдох.

Она же явно не замечает, как по его коже проходят мурашки, и как скручивает ядовитой сладостью лёгкие. Тянется к магнитоле и врубает погромче радио, тяжёлым роком завершая странный разговор и перебивая внезапное желание коснуться её холодной маленькой руки.

***

Три недели. Три гребаных недели, как Эми нашла своё предназначение и приняла свою настоящую кожу. Смыла тоник с волос. Перестала притворяться, что с ней всегда всё в порядке. По указанию свыше заняла крохотную комнату на втором этаже, правда, с выходящим во двор балконом. Так проще быстро вызывать её к себе, когда от спальни до его кабинета лишь коридор, а не километры.

Что-что? Тебе нравилась твоя уютная квартира в Чикаго? Забудь. Забудь вообще, что когда-то имела своё мнение хоть о чём-то.

В двери Браунвилля она теперь ступает легко, не дожидаясь дворецкого и не чувствуя холодка от постоянного полумрака. А ещё знает, что Алекс будет доволен её работой – и это приятными волнами тепла греет застоявшуюся кровь. Ему с первого вечера нравилось смотреть, как она выпускает на свободу свою злость, проявляя жестокость и беспринципность по его приказу. И теперь ей двигает не страх. Точнее, страх совершенно не в том, что она будет наказана, если не сделает всё, как положено. Но в том, что недовольство папочки обернётся его пренебрежением, разочарованием. Разочаровать его – худшее, что она способна пережить. За три недели ей пришлось с этим столкнуться не раз. Воспоминания до сих пор режут по живому, горят под чокером оставшимся на шее безобразным обугленным шрамом в виде буквы «G».

Но сейчас она идёт с победной ухмылкой, чувствуя, как от одного приближения к дверям столовой учащается пульс. Всегда, как в первый раз. Не угадаешь, каким он предстанет сегодня: спокойным и удовлетворённым или игривым и небрежным, раздражённым и вспыльчивым или лениво-саркастичным. Лотерея. Ебучее казино Рояль. В томительном предвкушении и надежде на лучшее заходит в столовую и тихо закрывает за собой двери.

Даже днём тут царит лёгкая тень из-за плотных штор. Три часа – время для кофе и кубинских сигар, именно поэтому он не в кабинете за ворохом отчётов. Знакомый аромат дорогого табака обволакивает рецепторы, и Эми с наслаждением вдыхает, прежде чем шагнуть дальше. Улыбка полного кайфа сама поселяется на лице. Быть ближе к нему хоть на шаг – и она уже чувствует скапливающееся в груди томление.

– Ты быстро вернулась, – за скользнувшее во властном баритоне сомнение хочется тут же оправдаться, и больше она не медлит.

– Я не стала сдирать с него кожу. Двенадцать часов, и либо у тебя будут деньги, либо его задница, – подходит к дубовому столу и кидает на него свою добычу, белую коробочку с отрезанным пальцем. И только после этого разрешает себе посмотреть на хозяина, замирая в ожидании реакции.

Алекс на редкость спокоен и небрежен: зачёсаны назад каштановые волосы, мерцанием вспыхивают глаза – грязный шоколад. Даже чёрная рубашка вместо обычного пиджака, расстёгнутая на верхних пуговицах, что вовсе редкость. Значит, сегодня он в отличном настроении, и Эми облегчённо расслабляет плечи. В его белых пальцах проворачивается толстая сигара, а взгляд оценивающе пробегается по её фигурке. Она закусывает губу, потому что ему нравится этот жест. И если будет хорошей девочкой, то может даже добраться до сладкого в этот солнечный день. Но надо постараться.

– Скучно, – он откидывается в кресле, не посмотрев на принесённый ему презент, и загадочно прищуривается. – Ты же знаешь, почему я отправляю тебя на такие задания. Чтобы ты научилась выдержке. Всего лишь палец? Я просил его намотанные на вертел кишки, детка.

– Думаешь, для меня это было легко? – она холодеет от несправедливости его слов. Неужели и впрямь считает, что она не выложилась на сто процентов? Для него – и не сделала всё, что могла? По коленям проходит дрожь, потому как реакция на его голос и недовольство уже инерционная, рефлексы. Ей пора извиняться?

– Тогда давай, расскажи мне. Как это было. Что ты чувствовала. Я хочу знать всё, – он чуть откатывается от стола и подносит к губам сигару, втягивая расслабляющий никотин. Даже его поза внушает шанс на хороший исход, не говоря уже о секундной ухмылке. Властный приказ проходит мурашками нетерпения по позвоночнику, отправляя в кровь первые волны жара.

И Эми вдохновляется. Да это же просто его новая игра, препятствие на пути к награде, которую честно заслужила. Она скидывает с плеч свою куртку, бросает её на мраморный пол, брякая замками. Ловит его ожидающий взгляд и демонстративно облизывает губы – в ответ в его глазах вспыхивают чёрные угли одобрения. Оставшись в тонкой серой майке, удачно демонстрирующей вырезом полушария груди, Эми легко садится на стол перед ним, начиная рассказ:

– Я зашла в квартиру, она была не заперта. Торчок спал на диване в полной отключке, грязный и обколотый. Мне было противно его трогать, так что я просто пнула его в живот, – она ощущает на себе проникновенность взгляда своего Босса, его живой интерес даже в том, как сжаты эти идеальные острые скулы. В каждой детали итальянской галантности, с которой его левая ладонь ложится на её бедро в собственническом жесте. Он любит слушать о таком. Даже больше – Эми изучила, что это самый простой путь к получению желаемого, лучше всякой виагры. А потому продолжает всё более низким голосом, демонстративно откидывая на спину волосы. – Он упал и захрипел, просыпаясь. Я не дала ему опомниться и сразу сдавила горло. Рассказала, кто я и кто мой Босс, – последнее слово произносится с раболепным восхищением и обожанием. Чуть задыхается, прикрывая веки, потому что пальцы на бедре требовательно сжимаются.

– Продолжай, – милостиво разрешает Алекс, пуская дым сигары прямо ей в лицо. Ни эмоции. Ни тени. Но это поправимо.

– Он испугался, – презрительно хмыкает Эми, вспоминая панику на морде наркомана, когда произнесла фамилию «Герра». – Начал ползать у меня в ногах и умолять об отсрочке ещё на пару недель. И тогда я наклонилась, вытащила нож…

– Продолжай, – чуть хрипло приказывает её слушатель, на дюйм наклоняясь к ней ближе и обездвиживая взглядом. Табачная дымка между ними медленно рассеивается, а Эми внезапно ощущает, как пересохло во рту. Импульсы напряжения нарастают, трепеща скручивающимся в животе желанием настоящего контакта. Прикоснуться к нему – высшая награда, и её надо заслужить любой ценой.

– Он верещал, как свинья, когда увидел лезвие. Я наступила на его руку, прижимая к полу. А потом отрезала ему указательный палец, с хрустом, через вопли, – смакует она то, как от этих слов греется сам воздух, отправляя искры возбуждения в кончики пальцев.

– Тебе понравилось?

– Да, – не задумываясь, выдыхает она совершенно искренне. – Мне понравилась власть над ним. Его беспомощность. То, как он извивался на полу, прижимая к себе руку, пока я объясняла, что если уложится в двенадцать часов – сможет пришить палец обратно. И что если попытается бежать, то ему пустят пулю в затылок. Он был таким жалким, – усмехается Эми этой слабости маленького человека.

Все люди – клопы и мелочь по сравнению с ним. С её хозяином.

Рука Алекса на бедре скользит к его внутренней стороне, подбираясь всё выше. Эми прикрывает глаза от удовольствия, чуть расставляя ноги для лучшего доступа. Она не тешит себя смешными надеждами: трахать её ему надоело ещё две недели назад. И ей пришлось научиться ловить кайф от меньших вещей. Повелительного взгляда. Тембра, что словно качает на волнах, и может окрылить или уничтожить в один момент. Касаний и слов. В последнее время ей чудится, что способна кончить от одной лишь похвалы, и это почти так и выходит – кислород исчезает в пелене табачного дыма, когда где-то совсем близко Алекс хрипло шепчет долгожданное:

– Хорошая девочка, Амелия. Ты заслужила десерт.

Она едва не стонет от того, как жарко вспыхивает в груди торжеством. Победа. Разрешили. Уже чувствуя его дыхание на своём лице, чуть наклоняется к нему, находя терпкие губы. Привкус сигары, пепла и крепкого кофе: сегодня Алекс кажется ещё вкусней, чем обычно. Поцелуй вообще столь редкий подарок, что надо упиваться каждым мгновением, начиная мелко дрожать от движений властного языка во рту, который словно подчиняет даже через сплетение уст. Микроинфаркт, когда он остро прикусывает нижнюю губу и оттягивает до первой искорки боли. Чёрт возьми, ради этого она готова отрезать тому наркоману руку целиком. Папочка проявляет к ней интерес. Либо ему и правда, очень скучно, либо это праздник, который надо отметить сполна.

Эми не обольщается, что кто-то будет думать о ней. А потому тихонько соскальзывает со стола, когда Алекс отрывается от неё и заменяет её губы новой затяжкой сигары. Но ей уже достаточно, чтобы привычно опуститься перед ним на колени, попутно стягивая и отбрасывая в сторону майку. Он должен видеть, что она старалась, выбирая для него лучшее кружевное бельё, нижнюю часть которого всё равно не оценят. Десерт. Она фаворитка этого дня.

Алекс не возражает, когда её руки тянутся к ремню его брюк, и это уже знак. Пока он так добр, хочется быть максимально нежной, показать ему всю глубину чувств, которые испытывает при одном взгляде на него. На этого расслабленного развалившегося в офисном кресле зверя, откинувшего голову и одной рукой одобрительно глядящего её по волосам. Приятно до мурашек, до желания мурлыкать, как приласканной кошке. Пока он не передумал и не забрал разрешение обратно, расправляется с ремнём, быстро и уже профессионально освобождая плоть от лишней ткани.

Вот и подтверждение тому, что его заводил рассказ о чьих-то мучениях. Даже его член Эми считала произведением искусства, и он уже наливается кровью, пока Алекс над ней тихо пускает дым в потолок, не открывая глаз. Едва не простонав от встречи с долгожданной частью его совершенного тела, Эми бережно обхватывает член ладошкой, отодвигая крайнюю плоть. На пробу касается языком самого кончика головки, смакуя вкус. Между ног проступает влага, пропитывая бельё, и она напрягает бёдра, чтобы получить хоть каплю давления на пульсирующий жаждой касаний клитор.

Дыхание Алекса практически ровное в повисшей тишине столовой. Но это шанс показать, чему она научилась за эти недели. Больше не будет постыдных ошибок, как в первый раз, когда стояла перед ним на коленях, а в итоге глупо сплюнула самую вкусную часть угощения. Наказанием тогда послужила долгая и холодная ночь на полу под этим самым столом, привязанной за кольцо на чокере тонкой цепью. Голой и оставленной рыдать от ощущения брошенности и ненужности.

Если она ему будет не нужна – ей вовсе незачем коптить небо и тратить чей-то кислород.

Короткое воспоминание о провале заставляет Эми накинуться на его член с голодом, со всем возможным рвением. Обхватить губами стремительно багровеющую головку, с чмоканием втянуть в себя солоноватый привкус. Он совершенен – ровный, уверенно наливающийся силой в её влажной от усердия ладошке, которой размазывает вдоль ствола свою слюну. Нервы натягиваются, подобно канатам, когда слышит над собой первый тяжёлый вдох наслаждения. И вроде это подчиняющее положение, но понимание, что его удовольствие зависит от неё, будоражит не меньше. В трусиках уже настоящий потоп, а Эми увлекается с каждой секундой, проходится горячим языком по всей длине члена, чтобы затем резко заглотить его на всю глубину, какую способна принять, почти задохнувшись.

– Неплохо, – ободряюще хрипит Алекс, и его свободная от сигары рука вплетается в её растрёпанные волосы, наматывает на кулак и натягивает, словно поводья. Контроль. Он должен всегда контролировать ситуацию, никому не давая над собой власти. Её любимый папочка.

Его похвала едва не вышибает радостный вскрик из её груди: как же чертовски сильно ускоряется сердцебиение, если чувствует, что нужна ему! Только она, всегда, что бы он не попросил, исполнит и поблагодарит, ведь это же Алекс. Босс. Её мир в одном человеке. В животе больно тянет потребностью ощутить его внутри, но это слишком дорого для неё. Купила себе немного его внимания, и это уже счастье, пестрящее внутри фейерверком, узлами завязывающимися нервами. Не обращая внимания на неприличность звуков, она наращивает темп своих ласк, жадно посасывая и облизывая, мелко дрожа от его довольного хрипа наверху. Ему нравится.

Хватка в волосах становится ещё жёстче, и вот уже сам Алекс направляет её движения. Эми послушно расслабляет горло, позволяя твёрдой напряжённой плоти скользить по языку глубже. Мужская рука насаживает её голову на его член, лёгкой болью в затылке, вынуждая задыхаться и рвано ловить пропитанный табаком воздух. Темп ускоряется, в висках стучит, а слюна неприлично капает на брюки. Её имеют, и так будет всегда – но чёрт побери, если кого-то что-то не устраивает. Папочке хорошо, когда она так податлива, и значит, она будет стоять перед ним на коленях и позволит делать с ней всё. Стон наслаждения Алекса уносится в вены колкой волной нежности к нему, разжигая кровь подобно бензину. Глаза слезятся, размазывая тушь, столовая наполняется хлюпающими звуками. Наконец, член замирает у самого горла, а тело хозяина дёргается в конвульсиях разрядки.

Победа. Эми жадно глотает всё, что он ей способен дать, а последний терпко-солёный глоток оставляет себе подольше. Член выскальзывает из её рта, а она безумно улыбается через влажную плёнку в глазах, перекатывает сперму языком, смакуя и упиваясь. Словно топлёный шоколад. Но гораздо лучше. Смотрит на своего бога снизу вверх, а Алекс уже вновь откидывает в кресле, выпуская её волосы. Пригубляет так и тлеющую в правой руке сигару, прикрывая глаза от удовольствия.

– Что надо сказать? – властно гремит через звон в ушах его голос, напоминая установленный с первой ночи порядок.

– Спасибо, папочка, – сглотнув последние крупицы десерта, довольно выдыхает Эми, игнорируя то, как тянет возбуждением внизу живота.

– Умница. На сегодня ты свободна.

***

Амелия не задумывается, нравится ли ей её комната. Небольшая и безликая, с примыкающей собственной ванной и неплохим гардеробом, где нет ни одной из её старых вещей. Широкая постель словно издевается над ней: ни разу за три недели Алекс даже не вошёл сюда, ведь ему абсолютно плевать, чем она занята, если больше нет распоряжений. Спать приходится всегда одной, потому как и она в его комнату не имеет доступа – и в голову бы не пришло заявиться ночью в поисках ласки. Не настолько идиотка. Ошибки она могла совершать в первую неделю, когда только привыкала к своей роли в его жизни. Но даже мелкие промахи сошли на нет после её пятой ночи в Браунвилле.

– Алекс, я не могу просто исчезнуть. У меня есть знакомые и друзья, которые могут поднять тревогу, если я попросту съехала с квартиры и пропала, ничего не сказав…

– Друзья? – он откровенно и нагло смеётся над таким словом, а затем его рука резко обхватывает горло, перекрывая доступ кислорода и вынуждая захрипеть. – Ты разве не убила их, сучка? – Обличающе-властно, вышибая самообладание.

В грязном шоколаде – неприкрытое наслаждение от напоминания, от того, как она вздрагивает всем телом, вновь вспоминая запах крови из пулевых ран. Разумные доводы растворяются в ничто, и теперь кажется жалким порыв достучаться до него и сказать, что она была личностью. Но хуже всего становится не когда от недостатка воздуха горят лёгкие, а когда её властным и сильным рывком нагибают, больно впечатывая грудью в стол до сдавленного шипения.

– Запомни один раз. Ты принадлежишь мне. Вся. Каждая блядская волосинка. И если я хочу, чтобы ты прибегала ко мне по звону колокольчика на задних лапках, то ты будешь это делать. Мне похуй, кто у тебя был в прошлой жизни. Нет больше Амелии Коулман. Только моя маленькая сучка Эми. Так ясно?

Она судорожно кивает, со скрипом щекой скользя по столешнице. Хватка на горле расслабляется, но он ещё ничего не закончил. Откидывает волосы с её шеи, и Эми жмурится от проступающих в глазах слёз – сама не знает, почему так хочется постыдно зарыдать прямо сейчас. Кусает губу до крови, чтобы не сорваться. Папочка не любит слабость. Он любит ощущать над ней власть.

Эми не соображает, как это вообще произошло. Чокер покидает её впервые за несколько дней, и без этой детали она сразу ощущает себя лишённой важной привилегии. Его фамильный серебряный перстень-печатка неспешно нагревается в пламени свечи, чтобы затем резко, неожиданно прижаться посреди шеи через жгучую боль. Она пронзительно кричит от внезапности касания раскалённого металла, и кажется, даже умоляет прекратить – для себя неслышно, потому что сходит с ума от ужаса. Через охрипший крик Алекс безжалостно оставляет свою отметину, которая уже не заживёт. В воздухе застывает тягучий запах собственной палёной плоти. Открыто захлёбываясь слезами, терпит до последней секунды мучительной пытки, пока перстень не возвращается на палец хозяина.

И тут растерзанное на куски сознание подкидывает другую ебанутую мысль, примиряя с этим клеймом: теперь она принадлежит ему ещё больше. И это правильно. Ради этого можно и потерпеть.

Из всего положенного ей угла в большом особняке Эми чувствует себя уютно лишь на балконе. Кованые чёрные перила, плетёный столик и кресло. В редкие минуты покоя тут можно даже читать книгу из богатой библиотеки, чего ей никто не запрещает. Но сейчас хочется только курить. Она честно пыталась помочь себе сама после награды в столовой, но без его взгляда и его рук кончить не получается никогда. Если бы он хотя бы смотрел на неё, она бы старалась в два раза усердней… Увы. У папочки дела, которые не включают её присутствия. Не надоедать – тоже одно из основных правил для «злобной сучки Босса». Фантазией его подчинённые не отличаются абсолютно, как и тактом.

Оставшись наедине с собой и никотином, она по какой-то неправильной привычке вновь скользит пальцами под ошейник, нащупывая бугристый шрам в виде буквы «G». Знак её полного послушания и принадлежности. Заживала эта дрянь долго – лишь недавно чокер перестал постоянно натирать ещё не огрубевшую кожу. Сунув в рот сигарету, Эми с тяжёлым вздохом облокачивается о перила и убирает в карман халата зажигалку. После душа и никчёмных попыток удовлетворения, внутри всё равно было гадко. Как же добиться следующего шанса показать себя? Как заслужить его доверие, его желание снова трахнуть её по-настоящему, а не просто использовать, словно услужливую доставку бумаг в офис. Поручения бывали разными, но в основном она работает посыльным, передавая как документы «Абигейл» в филиалы, так и редкие письма странным мужчинам в костюмах: Алекс не пользуется электронной почтой, продолжая для фирмы сохранять анонимность. Безопасность для него всегда на первом месте – наверное, именно поэтому единственное, что у неё осталось от прошлой жизни, это вшитый в предплечье крохотный имплант с противозачаточным.

А хочется настоящего дела. Такого, чтобы его глаза вспыхнули восхищением. Чтобы удовлетворить его сполна.

Солнце клонится к закату, завершая этот день. Эми задумчиво смотрит вниз с балкона, пробегаясь взглядом по крыше большого гаража во дворе. Сигарета практически истлевает, и она тушит окурок в фарфоровой пепельнице на столике. А потом вдруг обращает внимание на движение возле распахнутых дверей гаража.

Ник усердно моет служебную машину, до блеска натирая капот. Без чёрного пиджака, в простой серой майке, он выглядит гораздо лучше – оказывается, у него даже есть неплохие мышцы, рельефом проглядывающие под тонкой тканью. Вспоминается короткий разговор про его сестру, и Эми начинает наблюдать за ним внимательней. Вот он протёр лобовое стекло, наклоняясь вперёд, и она замечает проводки наушников, уходящих к карману спортивных штанов. Интересно, какую музыку он слушает? В машине обычно играет полная безвкусица и дешёвая попса, но почему-то кажется, что не одна она скрывает внутри гораздо больше. У него тоже есть раны. И он даже не боится говорить о них. Каково ему работать на Алекса, если его сестра умерла от товара семьи Герра? Почему он тоже послушен… Или просто её Босса слушаются абсолютно все?

Все эти странные вопросы не дают ей шанса оторвать от Ника глаз. Она хочет забраться под эту светлую кожу, расковырять те же ранки, что у неё, в садистском желании посмотреть, болит у него также или иначе. А парень тем временем заканчивает с полировкой, вытаскивает из багажника насос и наклоняется, чтобы подцепить его к колёсам и проверить давление в шинах. Аккуратист. Как папа. Тот тоже умел абсолютно всё.

– Тащи ключ на три восьмых.

Мотнув головой, Эми безжалостно выбрасывает неожиданные воспоминания из помутившегося сознания. Уже собирается развернуться и уйти с балкона, но тут Ник словно чувствует интерес наблюдательницы и поднимает взгляд. Удивление в тёплых зелёных глазах. И короткая, милая улыбка, демонстрируя ямочки на щеках, от которой девушка нервно дёргается. Это как из прошлой жизни. Из той, куда уже не вернётся.

Ник склоняется над очередным колесом, а когда смотрит на балкон снова, тоненькой фигурки в белом махровом халате уже нет.

***

– Если ты можешь кого-то побить, это не значит, что имеешь право. Эми, я учу тебя самозащите не для того, чтобы меня вызывали в школу каждую неделю.

Строгость в голосе бьёт по вискам, горло сжимается от приступа слёз, которые уже душат желанием обнять его и просить прощения. Знала ведь, что папу это разозлит. Но ничего не смогла с собой поделать, когда задира Джей снова нарисовал на её шкафчике красноречивую надпись «шлюха». Обида клокочет в груди, и вместо оправданий и извинений Эми поднимает взгляд на отца. Подбородок дрожит.

– Это всё из-за мамы. Они думают, что я тоже закончу, как она, в каком-то притоне… Лучше бы она вообще умерла, – злое шипение из детских уст. Да, так было бы проще всем, если бы она и все любопытные соседи вовсе не имели понятия, где и как доживает дни женщина, родившая её на свет и скинувшая на руки отцу.

– Никогда так не говори, – строго одёргивает он её, крепко обнимая ладонями за хрупкие дрожащие плечи. Присаживается перед ней на корточки, чтобы не смотреть сверху вниз, чтобы они были на равных. В уголках глаз собираются морщинки, и он на редкость серьёзен сейчас. – Сколько бы боли тебе не причинил человек, ты не должна желать ему смерти. Не потому что смерть – плохо. А потому что весь мир существует по закону бумеранга. Сколько злобы, грязи и ненависти ты пошлёшь в него, столько же тебе отольётся в ответ. Равновесие. Сегодня ты едва не сломала руку этому мальчику за его глупость и невежество. А завтра он увидит, как на тебя напали в переулке хулиганы, и не вступится за тебя, не позовёт на помощь. Если хочешь, чтобы тебя перестали обзывать – докажи. Что ты лучше своей матери. Что ты умная, храбрая, что ты хороший друг. Отправь в окружающий тебя мир что-то светлое, чтобы оно вернулось тебе.

Она слушает, заворожённо впитывая каждое слово этого родного голоса. Папа всегда прав. Он всегда самый-самый… Вот только ему не изменить изначальную настройку внутри её маленького, но уже истыканного несправедливостью жизни сердца. И она усердно кивает, выдавливая из себя улыбку, но про себя думает иначе:

«Глупость и невежество надо наказывать. Наказание – это справедливо. И раз я могу преподать этому тупице урок, то я это сделаю. Потому что сильный должен подчинять слабого. Всегда. Не закон бумеранга, пап. Закон джунглей. Или ты, или тебя.»

Идиотский сон, сотканный из воспоминаний, всё утро не даёт Амелии покоя. В последние недели отец ей снится всё чаще. Как будто хочет напомнить о себе, но зачем, если она и так не может его забыть? Неправильные воспоминания. Плохие, гадкие сны о днях, когда её ещё кто-то мог любить просто за то, что она есть.

Приняв успокаивающий душ, одевшись в чёрную майку и шорты, она спускается вниз и проходит в столовую. Но Алекса уже нет, лишь несколько пачек документов и записка, коротко объясняющая, что ей сегодня предстоит сделать. Снова банальный посыльный, девочка на побегушках, доносящая распоряжения до подчинённых Босса. В груди щиплет разочарованием: она даже его не увидит. И день начнётся без его проникновенного и подчиняющего взгляда, без звука властного голоса, вызывающего дрожь по позвоночнику. Раньше он трудился хотя бы озвучивать все приказы ей лично. Сейчас – кидает бумажку, словно кость собаке. Только короткая приписка немного бодрит, даря каплю надежды на лучшее:

«Заскочи потом на восточный склад, проверь, что товар привезли без недовеса. И закончи всё к 21:00, у меня планы на твой счёт.»

Уже это скромное обещание улучшает настроение в разы, и за кофе Эми идёт к кухне лёгкой, вдохновлённой походкой. Планы. Включающие её присутствие. Шикарно. Стоит выкроить минутку, и, пока будет в городе, прикупить что-нибудь адски соблазнительное для него. Если он будет в хорошем настроении, как вчера, то есть шанс на исключительное везение…

Завтраком Эми не утруждается, да и есть в этом доме не любит: кажется, что лишний грамм на бёдрах окончательно убьёт в Алексе желание её касаться. Хотя тазовые косточки всё заметней выпирают у края шорт, а беговая дорожка в спальне работает на износ. Взяв чашку с крепким ароматным эспрессо из кофемашины, выходит во двор через заднюю дверь. После вечной затхлости старого особняка и мрачности стен очень хочется глотка свежего воздуха. В коридоре старичок-дворецкий провожает её фигуру цепким взглядом, и она старается не злиться на эту слежку за каждым её жестом в отсутствии хозяина. Кларксон словно так и не привык, что в доме есть ещё одна прислуга.

Гостем она и сама себя считать не может по определению.

Погода солнечная, ясная. Задний двор Браунвилля отвечает всем понятиям о баснословном богатстве и шике: создающие приятную тень деревья по периметру, поблёскивающая голубизной в бассейне вода и удобные плетёные лежаки. Эми невольно улыбается, вспоминая, как в первые ночи Алекс не мог ей насытиться, как купались голыми в ночной тишине, как он брал её снова и снова прямо на мраморной плитке у бортика. Так, что она содрала всю спину до крови, а укусы на шее не заживали несколько дней. Лучшие воспоминания, почему-то покрывающиеся пеплом и отдающие горечью по рту. Дни её покорения и падения всё глубже в яму бесконечной привязанности к нему. Когда пренебрежение к ней стало больше изначальной жажды обладания её телом? Уже не столь важно. Важно заработать его любовь любой ценой.

Она подхватывает со столика свои сигареты, и первую затяжку запивает глотком кофе. Кайф. Мышцы понемногу расслабляются, вытряхивая из головы и дурной сон, и мечты об Алексе с его совершенным сильным телом. Лениво скользнув взглядом влево, к гаражам, Эми вновь видит колдующего над машиной Ника. Капот служебного джипа открыт, а парень в форменном чёрном костюме задумчиво сводит брови, заглядывая в недра двигателя.

Неужели день обещает быть интересным?

Ник терпеть не может возиться с движком в столь неудобной одежде. Он уже успел отвезти Босса на деловую встречу с клиентами и вернуться, чтобы сопровождать сегодня Эми. Ничего необычного, хотя прекрасно знает, что водительские права у неё имеются. Но подозревает, что в его лице Алекс видит некое подобие защиты для своей подопечной. А теперь так не вовремя слетела клемма с аккумулятора, и чтобы её поправить, придётся рискнуть испачкать надоевший пиджак. Раздеваться по пояс? Чёрт возьми, вот же тупость. И потому он глупо пялится на внутренности капота, соображая, как остаться чистым, но подтянуть кусачками дурацкий зажим.

– Ты завис? – грубо вырывает его из размышлений знакомый тонкий голосок, и позади слышатся мягкие шаги.

Обернувшись, Ник не может сдержать улыбки. Эми выглядит на удивление по-домашнему, в чёрных хлопковых шортах и майке. В одной руке – чашка с кофе, в другой сигарета. Ни грамма косметики на ещё заспанном бледном личике и стянутые в небрежный хвост волосы. Ему ещё не приходилось наблюдать её такой расслабленной и мирной, и в груди снова сдавливает тоской: как же она напоминает Мэл. Даже ехидство во взгляде такое же. Девушка неспешно подходит всё ближе, и, делая новый вдох, Ник в полной мере ощущает сладость ежевики, сплетённую с терпким кофе и табаком. Дикая смесь. Но такая завораживающая.

– Доброе утро. Да просто размышляю, как не испачкать форму, пока буду затягивать клемму, – он точно не ожидает, что она вообще поймёт, о чём идёт речь.

– Я в домашнем. Так что на, подержи, – бесцеремонно сунув ему в руки свою чашку, Эми кидает окурок себе под ноги и растирает его тапком. Словно не замечая недоумения Ника, наклоняется к открытому на земле ящику с инструментами и берёт кусачки.

– Может не…

– Заткнись.

Возражения задушены на корню. Всё, что Николасу остаётся, это неловко посторониться, пропуская невесть что задумавшую девчонку к капоту. А она спокойно смотрит на аккумулятор, цепким и профессиональным взглядом. Уж это он может оценить благодаря своему опыту общения с механиками. Наклоняется над капотом, и опытные тонкие ручки быстро и практически играючи орудуя кусачками затягивают разболтавшуюся клемму.

Её внимание сосредоточено только на деле, бровки сведены от старания. Но его – лишь на этих округлых бёдрах, слабо прикрытых шортами. Молочная кожа буквально светится в лучах солнечного утра, и внезапная волна возбуждения сковывает мышцы. Пульс ускоряется, и Ник ничего не может поделать с тем, как першит в горле. Особенно когда майка на её пояснице чуть-чуть задирается, показывая особо нежный участок худенького тела. Чтобы переключить направление неприличных мыслей и говорить без рвущегося хрипа, ему приходится прокашляться в кулак.

– Вот и всё. Дела на три минуты, – удовлетворённо констатирует Эми, вертя в руках кусачки. Женские пальчики испачкались в смазке, но, кажется, её это не смущает. Серые глаза сверкают азартом, словно ей дали поиграть с любимой игрушкой.

– Ты разбираешься в тачках? – удивлённо поднимает брови Ник. Похоже, она может шокировать его каждый день. Её кофе в руке источает будоражащий приятный запах, и Эми смешно прищуривается, как будто копаясь в его голове и читая мысли:

– Можешь допить. Я не ядовитая. И да, я разбираюсь не только в том, как отрезать людям пальцы, – она грустно хмыкает, опуская взгляд.

– Когда-то у меня была работа в мастерской, так что профессионала видно издалека. Кто тебя учил? – не сумев устоять от соблазна, он послушно отпивает кофе из её чашки. Надо же. Такой, как он любит: крепкий, без сахара, натуральный. Без прикрас и без масок… И чудится привкус вишни, хотя на этих манящих губах совершенно точно нет помады сегодня.

– Папа, – с тихой гордостью отзывается Эми, аккуратно складывая кусачки обратно в ящик. На долю секунды её плечи каменеют. Но тут же равновесие оказывается восстановлено, и она возвращается к капоту, чтобы уверенно захлопнуть крышку. – Он умел всё, и научил меня. В десять лет я уже могла собрать и разобрать его табельный пистолет. А в восемнадцать похоронила пустой гроб.

Слова эхом разливаются по дворику, хотя звучат полушёпотом. В том, как буднично Эми об этом сказала, небрежно смахивая пылинки с чёрного металла и не встречаясь взглядом с собеседником, Ник моментально видит лишь одно: она скрывает. За остекленевшими глазами и за на секунду сжавшимся кулачком. Он знает, как хоронят боль. Умеет делать это сам. И не собирается растравливать ей душу, точно также, как вчера проявила понимание она. За ним должок.

– Похоже, он был классным папой, раз не ленился учить дочь таким вещам, – намеренно не заостряя внимание на главном, Ник наблюдает, как Эми запрыгивает на капот, не спеша уходить. – Мой был засранцем. И с тачками я нашёл общий язык, пока мальчишкой ошивался у гаражей.

– Любишь перебирать двигатели? – с неприкрытым интересом улыбается Эми. Такая непривычная для всегда задумчиво-хмурого лица эмоция, что в груди вспыхивает неожиданным пониманием: а ведь она красивая. Жаль, что это не может оценить хоть кто-то по достоинству. Она с заметным облегчением закидывает ногу на ногу, вновь демонстрируя стройность бёдер, и у Ника перехватывает дыхание. Но разговор ещё любопытней.

– Наверное, это единственное в моей жизни, что я до сих пор люблю, – честно смеётся он сам над собой. И правда, после того, как оказался в кандалах Герра, в жизни осталось мало радостей. Поковырять хорошую тачку, включив приятный рок в наушниках. Выпить кофе. Или полюбоваться соблазнительной девушкой, сидящей на капоте и греющейся на солнце.

Словно вылезшая из ледяного замка снежная королева. Щёки медленно розовеют, возвращая лицу цвет жизни, а не одного лишь серого запустения.

– Как печально, – демонстративно вздыхает она, и, явно забыв, что её пальцы не отличаются чистотой, заправляет за ухо выбившуюся из растрёпанного хвоста тонкую прядку волос. Конечно же, испачкав при этом жесте мочку и часть скулы, на что Ник тяжело выдыхает.

Она выглядит как тающее на солнце вишнёвое мороженое, да ещё и ужасно мило морщит носик. Кажется, даже святой бы не устоял и приблизился хоть на дюйм, чтобы ощутить аромат ежевики от этой нежной кожи. Ник святым себя не считает. Вытащив правой рукой из кармана пиджака платок, делает шаг вперёд, торопливо поясняя:

– Ты испачкалась. Позволишь?

В серых омутах пляшут крохотные бесенята. Кивнув, Эми замирает, позволяя ему осторожно стереть кончиком платка чёрное пятно с её скулы. Он старается не дотронуться до неё пальцами, не зная, как может она отнестись к такому. Но руки практически дрожат от желания нежным касанием очертить линию скул. До подбородка, чуть надавить, чтобы она разомкнула пухлые губы. Ещё ближе, вдохнуть в полной мере её аромат и узнать вкус. Вишня или ежевика? Сладкая или терпкая? Лёд или пламя? И лишь опустив взгляд на её шею, на медное кольцо кожаного чокера, трезвеет моментально.

За эти минуты совсем вылетело из головы, чья она собственность.

– Ник, – тихо прерывает мягкий жест Эми, осторожно отодвигая от себя его руку. Однако лёгкого контакта не заканчивает, внимательно ловит его потерянный взгляд, пуская мурашки по позвоночнику. – Скажи честно: что ты тут делаешь? Ты же не плохой парень. Явно не гонишься за деньгами и не засланный агент. Руки растут из правильного места, ты способен работать легально. А к Алексу и вовсе должен испытывать отвращение из-за того, что случилось с Мэл. Тогда почему ты ещё здесь?

– Потому что я отрабатываю её долг, – честно признаётся он, не смея врать этим ясным глазам, которые смотрят прямо в душу, скапливая тугой импульс напряжения в груди. – Мэл задолжала Боссу баснословную сумму за свои дозы. Когда она умерла, его люди пришли ко мне. Я был обычным механиком, таких денег дать им не мог. И мне предложили компромисс: отработать всё. Заниматься любимым делом, возиться с тачками, проживать в пристройке к гаражу, чтобы в любой момент быть наготове для поручений. Любых поручений. Не мне тебе рассказывать. Ведь это я закапывал те трупы с пулевыми три недели назад, – он ожидает от Эми эмоций на последнюю фразу, однако она мрачно молчит, только всё сильней хмурится и сжимает зубки. – Но скоро всё для меня закончится. По соглашению с Алексом мне осталось отработать всего месяц, и он отпустит меня. Долг почти выплачен.

Эми презрительно фыркает, спрыгивая с капота. Забирает из его руки почти пустую чашку, и только после этого комментирует, окатывая внезапным колким тоном голоса, словно холодным трезвящим душем:

– И ты в это веришь? Он не отдаёт своего. Никогда. Заводи тачку, мистер светлые мечты о счастливом будущем – я переоденусь, и поедем по его поручениям. День будет насыщенный, – передёргивает плечами, напоследок окидывает его насмешливым взглядом. И стремительно уходит в дом, качая бёдрами и оставляя в воздухе свой невероятный аромат, вставший ядом в горле.

Ник не понимает, что её так неожиданно взбесило. И только через пару минут недоумения начинает доходить: он открыто сказал, что не привязан, что у него есть выход из этой ямы зависимости от Босса.

Но у неё точно нет таких привилегий.

***

Склад для товара, один из десятка подобных, располагается в подвальном помещении небольшого завода. Наверху спокойно и легально клепают детали для автомобилей сотрудники в форме «Абигейл». А внизу сегодня проходит приёмка крупной партии, которую Эми приказал проконтролировать Алекс. Ей нравится, что он доверяет до такой степени. Готов дать ей эту власть. Невесомую силу, позволяющую смотреть на разгрузку деревянных ящиков ледяным взглядом, цепко следя за каждым работником. Медленные, как ленивые жуки, которых хочется пнуть. А ведь ей ещё нужно успеть произвести завес хотя бы нескольких контрольных пакетов и вернуться вовремя. Вздохнув, она манит пальчиком заведующего складом – крепкого, исколотого цветными татуировками лысого мужчину, лениво перекатывающего во рту зубочистку:

– Грэг, поднеси один ящик.

– Слушай, не начинай заново, лады, детка? – морщится он, всем своим видом демонстрируя презрение. – Или ты опять припёрлась со своими весами? Время – деньги.

– А недовес – деньги ещё большие, – спокойно возражает Эми. Поняв, что помогать ей снова никто не собирается, сама подходит к открытым дверям грузовика. Двум парнишкам на разгрузке приходится посторониться, пропуская её к товару. Она знает, что возражать никто не посмеет. На ней не только клеймо. А аура принадлежности настоящему божеству.

– Как же проще без тебя жилось, – Грэг демонстративно харкает на бетонный пол, облапывая взглядом её хрупкую фигурку в кожаной куртке. Он вдвое выше ростом, широкоплеч и сильно накачан – мускулы выпирают из рукавов майки. Эми не сомневается, что будь его воля, он бы переломил её пополам одной рукой. Но страха не ощущает и капли.

Спокойно достаёт из кармана свой перочинный нож, поддевает им деревянную крышку. Запустив руку внутрь ящика, достаёт первый попавшийся бумажный пакет. Небрежно бросает его на пол грузовика и стаскивает с плеча свой небольшой рюкзачок. Она уже подготовилась – всего три недели, но в дела синдиката Эми вплелась предельно быстро благодаря открывшему все двери Алексу. До сих пор не верится, что он сумел забыть, как она работала на другой стороне баррикад и шпионила в поисках компромата. Но ей удалось доказать преданность, не в последнюю очередь тем, как беспринципно она может убить по его приказу.

Электронные весы предельно точны, когда она кладёт на них пакет и задумчиво хмурится. На всякий случай перепроверяет цифры. А потом оборачивается к Грэгу, злобно сверкая глазами:

– Ты охренел? Пятьдесят грамм. Все пакеты должны быть чётко по полкило, мне проверить каждый?

– Подумаешь, – пожимает он плечами. – В масштабе всей поставки это сущее дерьмо.

– Дерьмо – то, чем набита твоя тупая башка, – повинуясь лишь инстинкту, Эми вдруг подцепляет кончиком ножа бечёвку, которая связывает пакет. И чётко видит, как на лбу Грэга проступает капля испарины, а челюсти сжимаются в напряжении. Убеждаясь в предположении, перерезает нить, и мужчина тут же шагает вперёд, угрожающе играя мускулами:

– Ты чего придумала, стерва? Вскрыть товар? И как я потом отчитаюсь за повреждённый…

– Закрой пасть, – усмехнувшись, советует она ему, интуитивно ощущает неладное. Надрезает уголок пакета, берёт на кончик ножа знакомую белую пыльцу и без сомнений слизывает, оценивая ощущения. Ни онемения, ни покалывания в дёснах. Ни вкуса. Да из неё тут делают полную дуру!

Злое шипение рвётся из груди, поселяет чёрную пленку перед глазами. Всё ещё недооценивают. Всё ещё хотят избавиться, подставить перед Боссом, подорвать его к ней доверие, и без того шаткое до невозможности. Отдалить от цели. Пальцы сжимаются на рукояти ножа с лёгким скрипом, а мышцы напрягаются, как у зверя перед финальным прыжком. Она бросается вперёд, даже не раздумывая, отпуская на волю все свои эмоции, как в первую же ночь научил Алекс. Ей плевать на рост противника и его мускулы – лишь колышутся пепельные прядки волос, когда Эми резко приставляет лезвие к его горлу, не давая даже шанса для оправдательных слов.

– Ублюдок, – шипит она ему в лицо, наслаждается тем, как Грэг замирает от неожиданности. – Ты подсунул мне сраный мел. Думаешь, я настолько тупа? – требовательно надавливает на пульсирующую венку под чёрным узором тату, и слышит, как он шумно сглотнул.

– Да кто ты вообще такая, тварь? – грохочет над ухом его бас, наполненный раздражением, но не страхом. Не верит. Не верит, что она способна на всё. – Явилась из ниоткуда, качаешь тут права…

– Я глаза твоего Босса, жалкий отброс, – в венах пульсирует ощущением власти, которую даёт ей это имя, одно упоминание отзывается от стен склада эхом. Куда-то резко смылись парнишки-грузчики, не желающие стать свидетелями возможного убийства. – Я его руки. Я его голос. И сейчас он очень недоволен тем, как ты его пытался объебать. Знаешь, как Алекс поступает с такими тварями, как ты? – надавливает на его горло лезвием до первой красной полоски. Вдыхает чарующий аромат свежей крови и теперь уже отчётливого страха. Тянется повыше, чтобы низко прошелестеть у самого уха испуганной жертвы, которой становится грозный парень за минуту. – В его кабинете есть большой аквариум. И рыбки в нём обожают человеческую плоть. Если ты сейчас же не уберёшь этот мусор и не покажешь настоящий товар – я кину им твой крохотный член.

И чтобы угроза не казалась пустой, Эми отшатывается от этого потного тела, замершего в напряжении, а затем с размаху втыкает нож ему в бедро, вызывая громкий вой:

– Сукааааа! Мелкая блядина! – отчаянно кричит от боли Грэг, хватаясь за внезапную рану дрожащими руками. – Я тебя убью! Лично придушу, ты слышишь?!

Она лишь улыбается, с облегчением ощущая, как отпускает из своих тисков жажда крови. Её аромат железистым привкусом играет на языке, заставляет Эми облизнуть губы. Вот, почему Алекс всегда будет её папочкой. Он даёт ей власть. Силу, что питает её изо дня в день, что искрами скользит сейчас по коже и плавит нервы. Разгоняет собой темноту нереализованных желаний. Создаёт для неё целый мир, где она может быть кем-то.

Пусть даже его маленькой верной сучкой.

***

В предвкушении вечера Эми не устаёт гадать, что на сей раз придумал Алекс. Она не сомневается, что на её поведение ему уже вновь пожаловались его шавки, но ещё прекрасно знает, что всё сделала верно. Он сам ей говорил, что для исполнения его поручений любые методы не считаются лишними. Важен только результат: честно сверенный до грамма героин, который уже завтра пойдёт в оборот и принесёт хорошие деньги. А иное вряд ли интересует владельца картели, только эффективность.

В её спальне полумрак, как обычно. Настоящим шоком становится, когда по возвращению Эми видит на кровати коробку, под крышкой которой оказывается нечто безумное. И откровенно пошлое даже для её лёгкого нрава. Но намёк понятен без записок: сегодня её хотят видеть именно в этом. Теперь в зеркале на дверце шкафа отражается настоящая героиня подростковых эротических фантазий. Ультракороткая чёрная юбочка с белыми рюшами, ни черта не прикрывающая округлость ягодиц. В тон и стиль с ней – топ, подчёркивающий небольшую упругую грудь, приподнимающий её так, что углубляется соблазнительная ложбинка. Символические полупрозрачные кружевные трусики, гладкие чулки до середины бедра и резинки чёрных подвязок. В комплекте идёт ободок с форменной белой оторочкой, и Эми закручивает волосы в пучок, чтобы полностью соответствовать наряду горничной. Чокер на шее и вовсе не снимает никогда. Губы покрывает привычной вишнёвой помадой, попутно недоумевая: Алексу захотелось её в таком виде? Не может быть. Это, как минимум, странно – почти две недели, как он не изъявляет желания трахнуть её. А раньше, даже когда хотел…

Она ещё тихо всхлипывает от боли, от стоящего в воздухе запаха палёной плоти на собственной шее. Грудью на столе, прижатая и неприлично нагнутая, почти не чувствует, как его рука словно в успокоение властно проходится по её ягодице. Рывком задирает кожаную юбку, слышится звук расстёгиваемой ширинки. И боль сменяется ненормальным предвкушением. Сглотнув последние слезинки, Эми прогибается в спине, прикрывая глаза в поисках этого жара, что согреет её и не даст упасть в чёрную темноту. Позволит сохранить остатки рассудка.

– Меня так возбуждают твои слёзы. Давай ещё, – внезапный шёпот у самого уха, уходящий импульсом чистого пламени в живот. Его ладонь отрывается от её кожи, чтобы тут же с размахом опуститься на ягодицу, совершенно без попыток усмирить свою силу. Обжигающий шлепок, и он входит в неё без промедлений, без шансов прекратить безумие.

Кричит так, что закладывает уши – и лишь дьяволу известно, от боли или неправильного, аморально-мазохистского кайфа, сжигающего вены.

Его порыв сейчас заняться ролевыми играми даже смешон – и Эми не верит ему. Это слишком мелко и слишком легко. Если бы ей разрешали такие элементарные методы соблазнения, то жить было бы проще. Но тут всё дело в том, что ему попросту не интересно её тело. Так в чём же подвох? Почему горничная?

Последним штрихом запихнув ноги в неудобные туфли на адски высоких шпильках, Амелия глубоко вдыхает и выходит из комнаты. Приходится прислушаться, чтобы понять, где её ждут – время как раз 21:00, всё, как планировалось. Благодаря акустике старых стен Браунвилля она различает голоса на первом этаже, и невольно хмурится. Но опаздывать нельзя, так что торопливо идёт к узкой винтовой лестнице, чтобы спуститься вниз.

К мужским голосам прибавляются лёгкие смешки, от которых Эми вздрагивает всем телом. В таком виде, как она сейчас, не очень хочется мелькать почти голым задом перед посторонними. Но чем больше шагов к гостиной она делает, тем туже затягивается внутри узел напряжения и страха. Незнакомые запахи резкого одеколона и чужой марки табака вплетаются в привычное сочетание из шоколада и восточных пряностей. Нервно сглотнув, она старается сделать невозмутимое лицо, когда со стуком каблуков заходит в гостиную.

Эта комната негласно считается залом для больших приёмов – подчинённых Алекс предпочитает вызывать в кабинет. Электрический камин вроде должен создавать уют, однако им никогда не пахнет в Браунвилле. Ничто не может развеять холода каменных стен и полумрак из-за тяжёлых портьер, только усугубляющийся тусклыми жёлтыми лампами. Замок Дракулы. Обитель отчаявшихся и заблудших душ, которая сегодня немного преображена. Посреди гостиной поставлен круглый стол, обтянутый зелёным сукном, и за ним расположились трое мужчин в костюмах. На вошедшую в зал Эми они оглядываются почти синхронно, и Алекс дежурно улыбается, не утруждаясь тем, чтобы встать со стула:

– А вот и украшение вечера! Господа, позвольте представить вам Эми – сегодня она поможет нам всем приятно провести время, – в карих глазах сверкает знакомая чёрная искорка, от которой Амелия на секунду теряет самообладание, холодея от страха. Стоять под направленными на неё взглядами незнакомцев в образе настоящей шлюхи отвратительно, но ещё хуже – его слова.

Что, мать его, он имеет ввиду? Дыхание непроизвольно учащается, уже хотя бы от того, как сногсшибательно выглядит сегодня Босс: идеальный итальянский покрой приталенного чёрного пиджака, атласный галстук, неформальная небрежность каштановых прядок и фамильный серебряный перстень на тонком белом пальце. Лишь незначительные детали, подчёркнутая неспешность каждого движения, выдают, что намечается нечто интересное.

– Симпатичная, – первый гость, немного полноватый блондин средних лет, нагло облапывает изгибы её фигуры взглядом крохотных рыбьих глаз и даже мерзко облизывается. – Алекс, я не зря был столько наслышан о гостеприимстве твоей семьи. Она умеет сдавать карты?

– Поверь, Кит, эта девочка умеет всё, – многозначительно усмехается он в ответ, но почему-то смотрит не на неё и даже не на собеседника. А на второго гостя, который скромно молчит, и даже, кажется, не проявляет к Эми особого интереса, продолжая едва слышно постукивать пальцами по столу. Тощий и бледный, но явно самый старший из присутствующих, с пробивающейся в тёмных волосах сединой и очками-половинками на крючковатом носе. Ни эмоции на лице. Как у самого Алекса, когда тот небрежно кидает ей первую команду. – Милая, налей нам всем виски.

Она не тупая. И пока спокойно и всё также молча проходит мимо не поленившегося обернуться на её задницу Кита, лихорадочно сопоставляет всё происходящее с поведением хозяина. Приём в гостиной, столик – наверняка намечается игра в покер. Но ему нужна она, зачем? Отвлекать внимание? Они партнёры или конкуренты? Почему говорит только один из них, а сухенький мужчина лишь следит за каждым жестом Алекса, словно анализирует…

– Итак, на чём мы остановились? – впервые подаёт он голос, тихий и невыразительный. – Мне нужны конкретные цифры для отчёта.

– Да-да, я помню, Иен. Отчёты. Бухгалтерия. Признаться, я на такие встречи своего бухгалтера не беру, хоть и не помешало бы. Но иногда мне кажется, что закачивая в сиськи силикон, женщина меняет на него свои мозги в прямой пропорциональности.

Гости снова начинают вежливо смеяться, расслабленно устраиваются на своих стульях. А Эми подходит к барной стойке, выставляет на поднос бокалы и штоф с виски, продолжая недоумевать. Какую игру сегодня ведёт Алекс, что не гнушается столь низкопробных шуток? Он эстет. Всегда радеет за красивую картинку. Это она знает с их знакомства. Не зря её нарядил так откровенно, потому как Кит точно сейчас свернёт шею, чтобы разглядеть её грудь. Неприятно. Но раз она сегодня и правда, нужна своему папочке – сделает всё, что от неё может зависеть.

Натягивает на лицо сладкую, фальшивую до омерзения улыбку, когда несёт выпивку к столику. Покачивает бёдрами при каждом шаге, быстро забирая внимание на себя. Замечает испарину на толстой шее Кита, и отвращение прокатывается по коже едкой волной. Позволяет себе полувопросительный взгляд на Алекса из-за трепещущих ресничек, и он почти незаметно одобрительно ей кивает – не для гостей, для неё, потому как даже через стол ощущается его похвала за хорошие мозги. Всё поняла правильно, свою роль будет играть безупречно. Осталось разобраться, что за комедию устроили эти два клоуна, ведь даже идиоту ясно: изображающий главного Кит лишь мелкая сошка, а реальный оппонент как раз «бухгалтер» Иен.

– Никогда бы не подпустил женщину считать мои деньги, – морщится Кит, принимая из руки Эми бокал с виски и стучащим о стенки льдом. – Они только и могут, что ныть и спускать бабло в унитаз. Разрешаю принимать их в наши ряды только в качестве шлюх, – грязный разговор в присутствии дамы явно не смущает этого беспардонного типа, с головой выдаёт отсутствие элементарных манер.

Амелия позволяет себе как можно незаметней усмехнуться, пока выставляет штоф на стол. «Разрешаю». Вряд ли этот толстый грязный мудила вообще решал, какого цвета пиджак должен был надеть сегодня. От него несёт потом и дешёвыми сигаретами, и Эми спешит отодвинуться, чтобы поднести бокал второму гостю. Тот и не смотрит на неё, спокойно принимает и пригубляет виски – но она легко замечает, что глотка не делает. Осторожничает. Опытный мерзавец. Расстановка сил ясна. Какие будут команды?

– У меня более прогрессивные взгляды. Действия женщины проще предугадать, ведь её всегда ведёт не голова, – Алекс сам протягивает руку, чтобы забрать последний бокал с её подноса. В его голосе слышится ленивая расслабленность, но Эми прекрасно чувствует, как он профессионально манипулирует эмоциями всех в этой комнате. Слишком сильная, властная аура, от которой дрожат колени. Словно услышав её тихий восхищённый вздох рядом с собой, он вдруг вытаскивает из нагрудного кармана пиджака её складной ножичек и бросает на поднос с резким грохотом. – Детка, не оставляй свои игрушки в ком попало, хорошо?

– Да, Алекс, – застывая от страха, лепечет она. Расширившимися глазами буравит взглядом эту открытую демонстрацию её возможностей в виде металлической рукояти. Первоначальная мысль, что она сегодня его секретное оружие, которому предстоит грязная работа, отпадает моментально. Кит смотрит на дрогнувший в её руке поднос с удивлением, а Иен – с налётом уважения, тут же, однако, растворяющимся в зеленой радужке. Змеиный взгляд. Колкий.

– Сдавай карты, Эми, – словно не замечая повисшей на минуту тишины, невозмутимо приказывает Алекс. Не удостаивает её особым вниманием – цепко следит лишь за реакцией гостей. – И включи нам музычку, будь так любезна.

Она нервно кивает, спешно удаляется обратно к барной стойке. Чёрт, что за игры?! Почему она должна гадать, какая роль ей отведена?! Вспышку раздражения удаётся загасить, когда она дрожащими руками наливает себе в стакан первое, что попадается в ряду бутылок – золотистая жидкость оказывается ромом, но она ухает в живот горячим безвкусным комком. Предусмотрительно и незаметно от присутствующих Эми пихает нож за резинку чулок. Вновь заставляет себя прислушаться к продолжающемуся разговору. И теперь ситуация начинает немного проясняться.

– Мои парни готовы принять партию в десять килограмм уже завтра утром. В наличии имеется? – Кит серьёзно хмурит брови, словно так он хочет казаться ещё более напыщенным, чем есть.

– Что у меня имеется, я показал вам ещё днём, – демонстративно разводит руками Алекс, холодно улыбаясь лишь уголками губ. – Вы так и не рассказали мне о способе транспортировки. Лос-Анджелес далеко. И я совсем не жажду того, чтобы ко мне заявились копы в поисках производителя крупной партии товара. Безопасность – прежде всего. Не говоря уже о том, что я откровенно не замечаю достаточной платежеспособности.

– Мы не повезём всё в одном фургоне, не дилетанты, – кривится Кит, вытаскивая из кармана брюк сигареты. Как и предполагала Эми, рядовую марку Marlboro – к такому дерьму Алекс не притронулся бы и под страхом смерти: сигары и вино ему поставляли спецзаказом с родины раз в месяц. – А что же нам нужно предоставить в качестве доказательств платежеспособности? Номер банковского счёта?

Эми приходится успевать изображать обслугу этого вечера, попутно ловя каждую фразу. Подхватив хрустальную пепельницу, зажигалку и колоду карт, она быстро тыкает по сенсорному экрану на музыкальном центре в углу гостиной. Выбирает мягкие и ненавязчивые композиции, не отвлекающие от бесед. Снова оказавшись у стола, услужливо подставляет пепельницу к рукам Кита и щёлкает перед его носом зажигалкой. Тот пошло ухмыляется, но всё-таки не отказывается от огонька, и вокруг начинает кружить табачный дымок. Снова сальной взгляд на её грудь. Это уже начинает немного бесить. Словно она и правда, просто шлюха на вечер.

– Закончишь, как твоя подстилка-мамочка, малявка!

Закусив губу от мерзких воспоминаний, она старается думать иначе: что её роль отвлекающей обманки, а не девочки по вызову. Алекс и не смотрит на её манипуляции – только на второго гостя, внимательно и ожидающе, так что Иену приходится-таки подать низкий голос:

– Алекс, неужели тебе нужны гарантии от нас? Твой отец работал с нами ещё когда ты не знал таблицы умножения. Славный был человек… И также славно закончил, хоть и потряс своей кончиной всех своих партнёров по бизнесу.

Эми цепенеет, пальцы сжимаются на зажигалке. Впервые в этом доме звучит отголосок имени Герра-старшего, о котором иногда слышала только тихие сплетни между членами картели. Ей столь отчаянно хочется увидеть реакцию Алекса, что она решается поднять на него взгляд, выискивает хоть тень на всё также безразличном безупречно-вежливом лице. Нет – даже угольков в грязном шоколаде не зажигается. Ему плевать.

– С той халатностью, что он вёл наш семейный бизнес, я вот его смерти не удивлён ни капли, – лениво пригубив бокал с виски, отзывается он с полным похуизмом. – Пристрелен группкой нарколыг в тёмном переулке. Так что теперь вы, надеюсь, понимаете, почему меня редко можно увидеть в Чикаго. Дом Герра, фамильный дом, это моя крепость. И раз уж вы сегодня мои почётные гости, то предлагаю насладиться этим вечером. Эми, сдавай.

– На что играем? Какая ставка? – Кит азартно потирает руки, торопливо тушит сигарету в пепельнице. Амелия послушно шелестит, тасуя карты. Она не пытается мухлевать в пользу Алекса: для неё слишком очевидно, кто тут джокер, даже если партия ещё не началась. Реакция на упоминание имени отца Герра её откровенно разочаровывает. Очередной провал попытки узнать своего Босса поближе. Нет, его броня слишком крепка. Это тебе не Николас, которого можно развести на откровенность общей чашкой кофе.

– Давайте честно: деньги меня не очень интересуют. Да и игра у нас больше для развлечения, так ведь? Как правильно заметил Иен, мои итальянские корни требуют, чтобы гости хорошо провели время. Так что ставки – любые, на ваше усмотрение.

Кит переглядывается со своим главарём – теперь уже абсолютно очевидно, кто есть кто. Змеиный взгляд Иена вспыхивает жёлтыми угольками приказа за стёклами очков, между ними словно идут беззвучные переговоры. Наверняка оба понимают, что игра должна быть не на цель их визита, а лишь на интерес. Грузно вздыхая, Кит расстегивает пиджак, под которым оказывается кожаная наплечная кобура. Вынув из неё изящный револьвер, блеснувший начищенной сталью в свете ламп, он нехотя кидает ставку на середину стола. В барабане отчётливо видится, что оружие заряжено.

– Наградной Кольт, трофейный. С него я как-то словил пулю в бедро, так что он для меня особенный. Наша общая ставка, – прошипев последние слова, Кит залпом допивает содержимое своего бокала. Мрачно наблюдает за сдачей карт опытными ручками Эми.

– Принято, – кивает Алекс и почти даже не натянуто улыбается. Ему явно нравится, что предмет наделен символизмом: любитель играть на человеческих слабостях не может упустить шанса впитать в себя чужие страхи, которыми буквально пахнет среди смеси из пряностей, табака и алкоголя. – Что ж, тогда моя ставка против вашего трофея… хм, даже не знаю, – внимательный взгляд проходится по гостиной, словно выбирая, что из интерьера ему наименее жалко будет отдать. И в итоге останавливается на руках Эми, подбирается выше, впервые за вечер оценивая её наряд и ложбинку груди. Она напрягается, задерживает дыхание и не смеет отвлекаться даже на секунду. – Если проиграю я – моя маленькая горничная станцует для всех нас. Уверен, у неё талант к стриптизу. Так, детка?

Взгляды наконец-то встречаются. Её – неверящий и шокированный, отказывающийся принимать, что она всё же игрушка этого вечера, а не козырь в рукаве. Его – довольный сверх всякой меры, подёрнутый чёрной дымкой от искрящего между ними электрического напряжения. Дрожь и мурашки по коже, хочется сжаться в комок, встать перед ним на колени и умолять не допустить этого дерьма. Если бы сказал танцевать для него – о, она ещё неделю назад натренировала пару удачных трюков для стриптиза, так и не пригодившихся. Но для какой-то змеи и его жирной скользкой мрази…

– Конечно, – только и остаётся шепнуть ей, имитируя подобие улыбки. Глаза печёт от унижения, выпитый ром горьким комом встаёт в желудке. Тошно. Чтобы он не увидел сверкнувшей во взгляде влаги, торопливо заканчивает шелестеть картами и берёт штоф. Он не проиграет. Алекс никогда не проигрывает, ставка символичная. Правда же?

– Принято, – гаденько ухмыляется Кит и откидывается на стуле.

Мужчины дружно тянутся к картам, а Эми вновь занимается их обслуживанием. Неспешно проходит за спиной Иена, подливает виски в бокал и оценивает его расклад. Всего-навсего «пара» – шансы не велики. Гулко стучащее сердце начинает понемногу замедлять пульс. Разве она не верит в победу своего хозяина? Да он разделает эту шайку неудачников под орех. На лице поселяется улыбка, и она прекрасно понимает, что по такой реакции Алекс видит, насколько хороши его дела.

– Детка, добавь-ка льда – раздражённо бросает ей Кит, явно недовольный, что у неё есть предлог смотреть в его карты. Небрежно толкает ей пустой бокал, и Эми остаётся только сдержать снисходительный смешок:

– Сию минуту, сэр, – она буквально выплёвывает это обращение, окатывает раздражающего мудилу неприязненным взглядом. Однако повеление выполнить обязана, так что отходит к бару за чашкой со льдом.

– Наглая девка, – шипит Кит ей в спину, даже обернувшись, чтобы вновь оценить выставленный напоказ зад под короткой юбочкой. – И как ты с ней справляешься, Алекс? Она же воткнёт нож в спину, как только закроешь глаза.

– Значит, мне не стоит их закрывать никогда, – спокойно хмыкает он, забирая себе новые карты из колоды. Игра идёт откровенно лениво, словно предлог не заканчивать вечер слишком быстро: ведь главный вопрос так и не решён.

– Насколько я знаю, этот дом вовсе не жалует женщин, – задумчиво протягивает Иен, чуть хмурясь на новую пришедшую карту. – Старина Эд даже обслугу не выносил после похорон жены.

– И совершенно зря, потому как теперь в половине комнат до сих пор никто не может собрать паутину по углам, – всё также невозмутимо отзывается Алекс, словно не замечая вновь звякнувшего об стены отголоска его прошлого. – А что, в ЛА так хорошо пошёл бизнес, что вам потребовались столь крупные поставки?

Ему явно скучно перебирать давно сгнившее в стенах Браунвилля грязное бельё семьи Герра. Эми же забывает дышать на таких крохотных упоминаниях, жадно впитывая редкую до невозможности информацию. За три недели она не смогла найти никакой тропинки к его сердцу, и вообще сомневалась, что оно у него имеется. Но у любого человека есть такие крохотные детальки, составляющие фундамент личности, а значит, и слабости. Мать Алекса умерла? Как давно? Какие у него были отношения с отцом? Чем больше вопросов – тем больше душа жаждет закопаться поглубже, стать ещё ближе, единственной верной, единственно желанной. Взяв чашку со льдом и щипцы, Эми вновь нехотя возвращается к столику, где продолжается деловой разговор.

– Голливуд всегда любил наркоту, – прямо и бесхитростно заявляет Кит, словно всё ещё пытается делать вид, что главный именно он. – У всех этих звездулек дохера бабла и желания оторваться. И мы уже не первый год обеспечиваем их потребности.

– Но Чикаго… Зачем ехать так далеко, неужели нет производителя поближе? – Алекс внимательно смотрит на него, ожидая честного ответа от того, кто потупей. Но неожиданно на откровенность решается сам Иен:

– Эда не стало больше года назад, и у нас всё не было времени проверить, можно ли продолжать наше сотрудничество. Но теперь пора возобновить отношения наших семей. Мы ехали познакомиться с новым главой картели. Определить…

– Можешь не продолжать, – закатывая глаза в раздражении, перебивает его Алекс. – Проверка. Вы хотели проверить, можно ли сделать меня вашей ездовой лошадью, свешать на меня риски по транспортировке груза, а потом ещё и не заплатить.

Стук падающего кусочка льда в бокал хозяина вышел слишком громким в повисшей тишине. Эми смотрит на него с открытым восхищением: всё такой же вальяжно-спокойный, словно обсуждает сорта кофе, а не поставку героина. Не удержавшись, переводит взгляд на его карты, и облегчённо улыбается: три девятки, два туза, это фулл хаус. Гости останутся ни с чем.

– Что ж, ты не глуп, – усмехается Иен, не изменившись в лице и всё также буравя оппонента змеиным взглядом. – Узнаю, узнаю итальянские корни старого лиса! Достойный сын своего отца. И теперь сотрудничать с тобой мне ещё интересней.

– А вот мне с вами – уже как-то не особо. Старик совсем не умел выбирать друзей.

В ожидании единственно верного окончания партии, Амелия раскладывает лёд в остальные бокалы и отставляет чашку на каминную полочку. Ей отчаянно хочется увидеть вскрытие карт, потому как всё идёт к хорошему стечению обстоятельств. Ублюдки поедут в свой ЛА ни с чем, а она непременно станцует сегодня, но уже только для одного зрителя. Представив, как он будет пожирать взглядом изгибы её тела, она ощущает лёгкую волнующую пульсацию между ног.

«Покажи им, кто тут папочка» – мысленно молит она, чтобы всё это закончилось поскорей, и они остались наедине.

– Хм, тогда вскрываемся, – хмуро обозначает Кит и первым кидает карты на стол. Жалкий сет, который не имел шансов с самого начала.

– Флэш – с улыбкой выкладывает Иен на стол полный набор пиковой масти. Эми замирает в ожидании триумфа.

– Поздравляю, Иен. Стрит, – кидает свои карты Алекс, вызывая у своей подчинённой тихий писк ужаса.

Что, чёрт его побери?! У него была выигрышная комбинация, как такое может быть? Подменил? Но одно дело – шулерство в пользу победы, а вот в пользу поражения… Он свихнулся?

Отчаянно ловит его взгляд, пытаясь найти объяснение. В грязном шоколаде – искры азарта, беснующаяся тьма, магнетический водоворот. Пульс бьёт в виски, в гостиной становится критически жарко, и даже открытость наряда не спасает от духоты. Алекс смотрит на неё с кривой полуулыбкой, словно его проигрыш абсолютно спланирован. Выверен до этой минуты. Значит, он хочет, чтобы она это сделала. Хотел с самого начала. Демонстрация её фигуры и её ножа должна дополниться демонстрацией послушания. И когда до Эми доходит суть происходящего, то хочется взвыть от внезапно остро отдавшей в центр груди боли, жгучего яда.

Да он же просто хвалится ей, словно неплохой игрушкой в витрине магазина. Намеренно. Потому что она надоела. Потому что пора её спихнуть на кого-то ещё. Хоть на жадно облизнувшегося Кита:

– Что встала, детка? Твой хозяин проиграл, так что приготовься показать нам все свои способности! – он пошло хохочет собственной отвратной шутке. Но она ждёт последнего слова в робкой надежде, в следующую секунду разбивающейся на бриллиантовую стеклянную пыльцу:

– Вперёд, маленькая Эм. Музыку можешь выбрать сама, – милостиво разрешает ей Алекс, но от этого властность в тембре бархатного голоса не исчезает. А лишь скользит по коже, пламенем обиды и отвращения. Эми тихо всхлипывает, силясь не показать свою слабость. Не дождутся.

Она выживала и не в таком дерьме. Как можно более гордо вздёрнув подбородок – откровенный блёф – шествует к музыкальному центру. Пальцы трясутся, едва попадая в кнопки на экране. В ушах гудит, и вроде бы мужчины о чём-то тихонько переговариваются, но для неё уже нет ничего, кроме факта: Алекс её продаёт. Словно надоевшую куклу, выкидывает на помойку. А чего она ждала? Что у него появятся к ней чувства, хотя бы жалость? Эгоист до мозга костей, видящий только себя, всегда.

«Ты пожалеешь. Я заставлю тебя пожалеть прямо сейчас, что ты смел принять такое решение. Я твоя, и хрен ты от меня отделаешься так просто» – злость вспыхивает в нервных окончаниях, даруя силы. И под первые ноты знакомой композиции Эми берёт из дальнего угла гостиной винтажный стул с деревянной резной спинкой, чтобы неспешно, царапая ножками паркет, протащить его под взгляды своих зрителей. Аккорды ритмичные, бьющие в голову, словно крепкий алкоголь. Желание показать хозяину, чего он лишается, горит в ней всё сильней, сплетаясь с вкрадчиво-сексуальным тембром исполнительницы:

I don’t like anyone better than you, it’s true/ Мне не нравится никто, кто лучше тебя, это правда.

I’d crawl a mile in a desolate place with the snakes, just for you/ Только ради тебя я бы проползла милю через пустыню, полную змей1.

Она умеет быть желанной. Это несложно, когда внутри дымятся от едкой кислоты лёгкие, когда злость двигает каждой мышцей тела. Плавная проходка вокруг стула, демонстрируя ноги и бросая на единственного присутствующего для неё зрителя взгляд из-под полуопущенных ресничек. Поймав ритм внутренних демонов, рвущихся на тонкой цепи, начинает танец. Стул всегда беспроигрышный вариант, и Эми исполняет самый традиционный манёвр: садится на краткое мгновение, чтобы тут же сделать мах ногами, расставляя их намеренно широко. Чёртова юбочка, чёртово кружево тонких трусиков – похуй, это лишь для него, ни для кого больше. Изящно выдёргивает шпильки из пучка и наклоняется, чтобы на следующем аккорде резко вздёрнуть голову – и пепельные прядки рассыпаются небрежным водопадом по хрупким бледным плечам. Ободок с белой оторочкой чудом удерживается на ней, словно терновый венец.

I used to like liquor to get me inspired/Раньше я пила ликёр, чтобы вдохновить себя.

But you look so beautiful, my new supplier/Но ты выглядишь так прекрасно, мой новый поставщик.

Поднимается, соблазняюще покачивая бёдрами, нащупывает сбоку завязки юбки. Смотрит лишь на Алекса, закусив бордовую губу от яростного желания показать ему себя. И он видит: впитывает так жадно, словно разглядел её впервые. Глаза наливаются темнотой, и она знает, что это. Его желание. Его жажда. Мотнув ягодицами, Эми позволяет первому куску ткани упасть к её каблукам, обнажая подвязки и бельё. Дразнит, не давая никому смотреть слишком долго. Скоро же кульминация. Припев. Ритм музыки нарастает вместе с темпом её сердцебиения, которое напрямую зависит от внимания хозяина. Если он доволен – шоу будет продолжаться. Проходится пальчиками по своей шее, цепляясь за чокер, уходит к ложбинке груди, очерчивая оголённые до неприличия полушария. Стук в затылке неизбежно нарастает.

Cause I’m already high enough/ Потому что я уже под сильным кайфом,

You got me you got me good/ Я так, я так запала на тебя.

Вот он, маленький взрыв под рёбрами. И дерзкий разворот, закидывая ногу на стул. Ручки плавно скользят по бедру, привлекая внимание к идеальным формам, подчёркнутым чёрными чулками. Но ещё не время раздеваться полностью – только вытянуть свой нож из-за резинки, и, щёлкнув лезвием, демонстративно лизнуть вдоль холодного металла, сводя с ума начинающих задыхаться зрителей.

I’m already high enough/ Потому что я уже под сильным кайфом,

I only, I only, I only got eyes for you/ Для тебя у меня есть лишь, есть лишь, есть лишь взгляд.

И она дарит ему этот взгляд: дерзкий и страстный, полный обожания и желания отдаться ему полностью. Нож проворачивается умелыми пальчиками, чтобы затем лезвие скользнуло к краям верхней части наряда. Подцепив застёжку топа, резким движением вспарывает символические петли, и теперь лишь висящие на одних плечах ошмётки защищают её грудь от полного оголения. Он хотел, чтобы на неё пялились, завидуя ему? Сделано. Позволяет себе заметить, как напряглось его тело, словно готовясь к прыжку. Хищник. Её хищник сегодня на охоте, а она лишь приманка в силках. И ей начинает нравится его собственнический взгляд. Обида растворяется, уступая место искрам удовольствия и радости:

Он что, чёрт побери, ревнует?

Oh you’re phenomenal, feel like a domino, fall to my knees/ О боже, ты феноменален, чувствую себя словно домино, падаю на свои колени.

I am a malady, you are my galaxy, my sweet relief/ Я – недуг, ты – моя галактика, моё сладкое облегчение.

Сладко. Это и правда, сладкая пытка. Движения Эми становятся азартней и раскрепощённей, ножик она зажимает зубками, смыкая их на неприятно брякнувшей рукояти. Но так кажется ещё привлекательней, для него – уж наверняка, потому как Алекс дышит тяжело и рвано, всё сильней сводя брови. Он вертит пальцами бокал, и кажется, что стекло хрустнет, когда Эми по-кошачьи прогибается в спине, не забывая гладить изгибы своей фигуры. Подцепляет одну из подтяжек, не чтобы снять – а щёлкнуть по бедру, оставляя красный жгучий след. Он любит, когда ей больно. Напряжение становится физически ощутимым, тугим облаком под потолком гостиной, и весь мир растворяется. Есть только обоюдное желание, и к чёрту зрителей. Она хочет к папочке. Хочет прижаться к его ногам и если надо – умолять о том, чтобы он оставил её у себя и никому не отдавал.

I’m already high enough/ Потому что я уже под сильным кайфом,

I only, I only, I only got eyes for you/ Для тебя у меня есть лишь, есть лишь, есть лишь взгляд.

А других вариантов и нет. Плавно опускается на колени, продолжая смотреть лишь на его лицо, на единственно правильный ориентир. Вокруг темнота, а в душе нет просвета – и только Алекс способен направить её, дать цель в этой жизни. Зубки скрипят по металлу ножа, и Эми встаёт на четвереньки, чтобы послушно ползти к своему Боссу. Преодолевая каждый метр под музыку, смешанную с шёпотком гостей. Но их не существует для неё. Глаза – грязный шоколад. Зовут её к себе для поощрения за послушание. Он даже чуть наклоняется вперёд, чтобы погладить её по спутавшимся волосам. И когда она приближается к его ногам и гордо вздёргивает подбородок, утопая в его внимании, словно в полной нирване, ощущая скачущие между ними электрические импульсы, колкими ударами по рёбрам – в этот момент всё неожиданно прекращается.

Чужая, грубая и наглая ладонь беззастенчиво шлёпает по выставленной ягодице, и этот звук мерзким звоном встаёт в ушах.

– Хороша, сучка! – Кит и правда, оказался настолько глуп, что тронул не своё.

Лицо Алекса меняется за долю секунды, из довольного и сосредоточенного лишь на своей игрушке превращаясь в застывшую злобой маску. Вместо обычного спокойного тона – слышное лишь ей сдавленное шипение, выдёргивая изо рта Эми так любезно поднесённый нож:

– Второй – тебе.

Она не успевает сообразить или отодвинуться хоть на пару дюймов. Взмах лезвием быстрый, точный, выверенный. И металл проходится полосой по горлу идиота, который решил, будто хоть кто-то кроме хозяина имеет право дотрагиваться до его игрушки. Кровь брызжет прямо на плечо и лицо Эми, но она уже спешно вскакивает на ноги. Слышит хрип умирающей свиньи, хватает со столика трофейный Кольт, целясь в голову дёрнувшегося было Иена:

– Сидеть! – рявкает она, испепеляя его взглядом. В сердце полыхает от счастья: папочка вступился за неё. Он не хочет её продавать. Она его маленькая Эм!

Кит падает со стула, конвульсивно хватаясь за распоротое горло, но больше он никого не впечатляет. Алекс неспешно поднимается, откидывает на пол нож с лёгкой брезгливостью: Эми знает, как он ненавидит пачкать руки. Они и без того слишком белые из-за попыток смыть с них аромат смерти. Но для неё нет запаха прекрасней, чем шоколад, смешанный с восточными пряностями и силой, которую излучает этот потрясающий мужчина, когда безразлично переступает через захлёбывающийся кровью кусок мяса. Она чувствует, как по её шее скатывается ручеек алой жижи Кита, но стереть не решается, крепко держа заряженный револьвер, целясь чётко посреди покрывающегося испариной лба Иена.

– Как грязно получилось, – грустно вздыхает Алекс, небрежно наступая на плечо Кита и переворачивая уже почти бездыханное тело вверх лицом, чтобы посмотреть на него сверху и впитать последний хлюп его артерий. – Свинья. Своё я трогать не разрешал никому, – плюнув на труп, он моментально теряет к нему интерес, переводя взгляд на настоящего противника. – А теперь начистоту, Иен. Почему ты решил, что можешь так просто заявиться, подставить меня, а потом заграбастать мой бизнес?

– Алекс, клянусь, это какая-то ошибка, – мужчина безоружно поднимает руки вверх, не сводя глаз с направленного на него тёмного дула. – Я шёл сюда с миром. В память о твоём отце…

Рывок хищника, и Алекс кидается вперёд, смыкает пальцы на шее Иена, гипнотизируя взглядом и выплёвывая откровенную злость:

– Заткнись, старый змей. Будто я не знаю, как ты славно наёбывал моего тупоголового папашу с поставками. Решил, что и со мной прокатит? Так вот, я не слабак Эдвард. Я Александр. И никогда не свяжусь с такими жалкими отбросами, как ты и твоя шайка. А теперь дай мне хоть один повод оставить тебя живым сегодня, – в каждой фразе – лёд и властность, мурашками играющая по коже Эми. Её безумно возбуждает, как Алекс держит руку на пульсе этого выскочки, не давая вдоха. Удовольствие. Вечер и правда, вышел потрясающим, если бы не скользящие по телу капли чужой воняющей железом крови.

– Пожа…луйста, – слабо выдавливает Иен, теряя остатки гордости.

– Охуенно мало. Кончай его, Эми, – Алекс небрежно отодвигается от сумевшего лишь кашлянуть напоследок мужчины, и Амелия послушно спускает курок. Всего один выстрел звенит в стенах Браунвилля, но его достаточно для крохотной дырочки посреди лба Иена. Стул заваливается назад, и тело откидывается вместе с ним, рухнув на пол с грузным тяжёлым звуком. Никому его не жаль даже на крохотный миг.

Облегчение. Оно ощутимо на уровне инстинктов, когда Эми отбрасывает револьвер обратно на столик. Наконец-то позволяет себе вдохнуть и вытереть с щеки красную каплю. Какая мерзость. Но главное – теперь Алекс доказал всему преступному миру континента, что с ним шутки плохи. Новая монетка в копилку его репутации. Она смотрит на него, ожидая триумфа победы, однако хозяин лишь тяжко вздыхает, оглядывая разгромленную гостиную. Всё ещё играет на заднем плане музыка, раздражая ещё больше.

– Блять, на кого ты похожа? – морщится он, словно только сейчас замечая, как она пытается размазать кровь с шеи. Алые капли пропитывали и белые рюши на остатках топа, и даже форменный ободок на голове, создавая действительно пугающее сочетание из фильмов ужасов. – Иди, умойся и надень что-нибудь нормальное. Отлично справилась, маленькая Эм. И танцуешь неплохо. Сегодня можешь быть свободна, грязь уберёт Кларксон.

– И… всё? – тихонько недоумевает она, обескураженная такими заявлениями. Он просто её прогоняет, как выполнившую свою роль куклу?

– А ты хотела что-то ещё? – понимающе улыбается он недоумению в её глазах. – Не сейчас. Эти долбаёбы меня затрахали так, что ебать ещё и тебя я точно пока не хочу. Иди спать, – теперь уже приказ, с нажимом, с блеском в коричневой радужке.

И она не может ослушаться повеления своего Босса, с щемящей в груди тоской направляясь к выходу из гостиной. Чокер на шее едва ли не впервые давит на дыхательную систему.

***

Горячий душ, натирая кожу до красноты в порыве смыть кровь. Обида глушит, разъедает: разве она не заслужила сегодня его целиком? Разве не сделала всё, что от неё требовалось? Тогда почему Алекс просто прогнал её, не дав самого главного? Не наградив…

Волосы ещё влажные, но ей плевать. Натягивает первые попавшиеся джинсы, ботинки и кожанку поверх тонкой чёрной майки. Горло горит – единственное, чего действительно хочется после очередной пролитой во имя своего бога крови, это напиться до голубых соплей. Идти через первый этаж опасно, наверняка Кларксон уже драит полы. И потому Эми тенью шмыгает на балкон, на ходу поджигая сигарету. Пальцы всё ещё дрожат от нервов и воспоминаний. Если Алекс в чём-то и хорош, так это в грамотной постановке своих встреч с наглецами.

Он приревновал. Он не дал трогать её. И это уже крохотная победа, которую непременно надо отпраздновать. Амелия не отказывает себе в удовольствии. Спуститься со второго этажа, перемахнув через кованые перила балкона, труда не составляет. Просто найти опору в пилястрах и резных элементах фасада, сжать сигарету покрепче, а затем прыгнуть вниз, приземляясь чётко на ноги. Баланс своего тела она не выучила – впитала через гены спецагента. Кто бы мог подумать, что навыки пригодятся, дабы сбежать этой ночью?

Глубокая затяжка, хмурым взглядом окидывает двор и бассейн. У гаража светит фарами джип, к которому Эми скользит с коварной усмешкой. Как всё просто. Подлетает к водительской дверце, распахивает её, но внезапно встречается не с пустым сиденьем, а с недоумевающим, сонным взглядом Ника:

– Эми? Уже полночь, ты чего не спишь?

– Тебе не поступало распоряжений от Алекса? – остановить её сейчас может только одно, если хозяину требуется помощь, чтобы убрать тела.

– Нет, я собирался загнать машину в гараж…

Довольно кивнув, Эми в две едких затяжки докуривает сигарету, бросает окурок на подъездную дорожку. Огибает джип и смело плюхается рядом с шофёром на место пассажира: так ещё лучше, не придётся сидеть за рулём, будучи пьяной. Папочка пока что не давал приказа покончить с собой так глупо.

– Тогда гони, Никки, – привычно складывает ноги в звякнувших подвесками ботинках на приборную панель. Шок на его лице столь очевиден, что приходится пояснить, закатывая глаза. – В бар.

Никто особо не выбирал это место, оно просто оказалось первым, что попалось по дороге в город.

Крохотный бар с ироничным названием «Ангельская пыль» не особо ждёт гостей в поздний час, да ещё и в будний день – или ночь. За стойкой скучающе натирает бокалы тощий парнишка-бармен, в углу шумно обсуждает движки и лошадиные силы компания байкеров, а посреди небольшого зала лениво играют партию бильярда две девушки в завязанных узлом клетчатых рубашках. Опасности ни от кого из присутствующих можно не ждать, и Николас позволяет себе расслабиться, развалившись на барном стуле и расстегивая пиджак. Смотря на Эми, бодро опрокинувшую в себя за первые десять минут уже третий шот текилы, он тоже ощущает противную сухость во рту. Выпить хочется, и не колы, ради приличия плещущейся в его бокале, но он сегодня не только шофёр, но ещё и негласный сопровождающий. Охранник? Смешно, ведь если здесь и есть кто-то угрожающий, то скорее растрёпанная низкорослая девчонка с едва подсохшими волосами, так сильно пахнущими чёртовой ежевикой. Аромат, который першит в горле с самого утра.

Состояние Амелии его откровенно пугает. Сначала она с диким подчиняющим взглядом требует отвезти её в бар. Потом всю дорогу упорно молчит и курит в окно, лишь то и дело нервно скользит пальцами под чокер, морщась, как от боли. «Сними эту дрянь!» – хочется выплюнуть Нику, ужасно раздражающемуся при виде дурацкого, отрезвляющего ошейника на девичьей шее. Но прекрасно понимает, что не её руки надели это – не ей и снимать. И вот сейчас она хмуро прищуривается, подливает себе сама текилы в стопку, отказавшись от услуг бармена. Руки всё ещё подрагивают, мелко и едва заметно в приглушённом свете «Ангельской пыли».

– Может, тебе тоже налить? – в который раз кивает она с усмешкой бледных до синюшности губ на его бокал.

– Боюсь, что не приучен садиться за руль подшофе, – мягко и не совсем честно отказывает Николас, а затем вздыхает, всё же решаясь на негромкий вопрос. – Эми, какого чёрта произошло?

– Не твоё, – стопка резким движением залита в рот, следом острый язычок слизывает соль с руки: даже не передёргивается, – собачье, – запихнув дольку лайма, она наконец-то невнятно договаривает, – дело.

Он лишь закатывает глаза: глупая, а то по ней незаметно, что едва держит себя в узде. Ещё пара стопок, и ноги её уже не понесут, но отобрать у неё бутылку совершенно нет желания. Пусть у неё будет свобода хоть в чём-то, потому как исполнять прихоти Босса целыми днями точно не простая работа для нервов. Без косметики и с влажными волосами она кажется столь хрупкой и невинной, что лишь муть в пасмурно-серых глазах выдаёт, сколько дерьма накопилось у неё на душе. Не выговорится. Не доверяет. И это справедливо на сто процентов.

– Моё, если сейчас Алекс ищет меня для какой-то работы, пока я тут теряю с тобой время, – наигранно блефует он и вытаскивает из кармана пиджака сигареты. Эми сверкает глазами, недобро прищуривается, словно оценивая, достоин ли он правды. И кажется, не находит в нём подходящей жилетки для нытья. А может, просто не в её характере жаловаться.

– Можешь валить. Сама доберусь обратно.

Её демонстративное безразличие почему-то страшно его нервирует. Всегда будучи спокойным и рассудительным, именно сейчас Николас понемногу начинает терять терпение. Когда она изображает то ли святую неприступность, то ли королеву бала: того и гляди, ей надоест мучиться со стопками, допьёт текилу с горла и пойдёт плясать на бильярдном столе. Хотя при взмахе тонкой руки в сторону бармена ясно видится, что движения остаются чёткими и слаженными:

– Эй, мальчик! Ещё лайма.

– Минуту, мисс!

А вот в её расслабленной улыбке в адрес незнакомого парнишки уже чувствуется, что контроль уплывает сквозь пальчики. Умом Ник прекрасно понимает, что Босс не одобрит такой вот отлучки, и виновата останется не Эми. Бросить её тут не может по определению – мало ли, что она натворит в пьяном состоянии. Это общество нужно защищать от неё, а не хрупкую на вид девчонку от толпы байкеров. Но и сидеть тут до утра в ожидании, пока она упадёт головой на стойку, как минимум странно. И решение приходит само.

– Бутылку Джека, – устало бросает он суетящемуся мальчишке в фартуке.

– Вот это уже другой разговор, – довольно хмыкает Эми, одобряя этот выбор. Небрежным жестом убирает падающие на лицо волосы и тихо, чуть нетрезво шепчет, – Слушай, а если я тебя спрошу, как мужчину, ты мне ответишь честно?

– Смотря о чём спросить, – он пытается не любоваться тем, как она на мгновение закусывает губу. Не задержать дыхание, когда чертовка словно дразнит, наклоняется к нему ближе, вплетая в спёртый воздух придорожного бара аромат ежевики и лайма. Хреново выходит: кажется, изо дня в день она всё привлекательней, потому как в животе пульсирует напряжением. Не дышать ей. Только не дышать.

Боже, какой он идиот. Как по-идиотски было думать о ней весь день, вспоминать привкус вишни от её чашки с кофе и умелость женских пальцев, затягивающих клемму аккумулятора. Ведь её сейчас интересует совсем не то, как его рука непроизвольно сжимается в кулак.

– Ник, я что, настолько страшненькая? Ну там, не знаю, чего во мне не хватает? Размера груди? Пластики? – это уже абсолютно точно, вопросы не самой Амелии, а говорящей в ней текилы. От внезапного истеричного смешка его удерживает только полная серьёзность на милом личике и громко стукнувшая бутылка виски с двумя бокалами, предоставленная барменом. Отвлекло. Но от улыбки не спасло. Она что, набивается на комплименты?

– Ты сейчас серьёзно, Эми?

– Серьёзней некуда, – печально моргнув, она переводит задумчиво-рассеянный взгляд на каплю, стекающую по темному запотевшему стеклу холодного «Джека Дэниэлса». Словно говорит сама с собой, когда осторожно признаётся. – Я не понимаю его. Он наигрался и потерял интерес. Но я-то по-прежнему в нём нуждаюсь, понимаешь? Делаю для него всё, что прикажет, пытаюсь угодить. И вижу, как сильно ему плевать на меня. Хотя он ревнует…

– Это не ревность, дурочка, – укоризненно качает головой Ник, безмерно удивляясь тому, что она надеется на искренность со стороны конченного мудака. – Это просто чувство собственника. Ты для него не больше, чем бокал вина. Выпьет и бросит через плечо, разбивая окончательно.

– А ты хорошо его знаешь, – нетрезво протягивает она, хмуря брови. Взяв из руки Ника так и оставшуюся в его пальцах пачку сигарет, аккуратно вытягивает одну зубками. И только предмет их странного разговора помогает сохранять здравый рассудок: слишком манящая эта сумасшедшая девчонка в жалких дюймах от его тела. Слишком отчётливо греет собой воздух между ними, трепеща длинными ресничками. – Неужели ты думаешь, что до него абсолютно никто не сможет достучаться? Он человек, не машина.

Ник невольно оглядывается на других посетителей бара: тема приобретает откровенные тона, а шпионы могут быть везде. Однако на них по-прежнему никто не обращает внимания, так что он старается придать смелости своим действиям. Достаёт из кармана зажигалку, даёт Эми прикурить, и она послушно дымит его сигаретой. Ник решительно тянется к запотевшей бутылке и сворачивает пробку с глухим хрустом. Отвечать не торопится. Думает. Надо ли ей знать, что выполняет роль подстилки для чудовища? Безусловно. Возможно, это единственное, что поможет ей понять: сбежать никогда не поздно.

Например, сбежать к кому-то, кто проявит к ней чуть больше заботы и увидит в ней человека, а не коврик для вытирания ботинок. И кажется, это самый главный мотив для правды:

– Он эгоист. До мозга костей. Представь, насколько ему похуй на весь мир, если он собственными руками прикончил своего папашу, – едва слышно, попутно разливая на два бокала виски. Такие темы уже требуют пары алкогольных градусов в крови, а тачку Герра всё равно никто не остановит по дороге обратно, чтобы проверить трезвость водителя.

Эми тихонько ахает, ближе придвигает свой стул. Пасмурные глаза зажигаются каким-то болезненным, лихорадочным интересом. Быстро затянувшись дымом, она выдыхает серую струйку в сторону и как будто намного трезвеет:

– Откуда знаешь? Это было больше года назад. А ты работаешь на него меньше.

– Кларксон, – пожимает плечами Ник, вспоминая старый разговор с дворецким Браунвилля, пока они грузили в багажник чьё-то бренное тело. Не самые лучшие дни его жизни, но раз уж Эми нужны доказательства, что Алекс – монстр, то это не сложно. – Старик мне рассказывал многое. Той ночью Эдвард поехал на встречу с каким-то важным клиентом, один. А Алекс сразу за ним, прихватив оружие. Но вернулся он раньше, а дворецкого заставил подтвердить алиби, якобы не выезжал из дома. Кларксон случайно проболтался мне, потому что скучает по предыдущему хозяину: тот был в разы добрей к нему, насколько это возможно для наркобарона.

– Во времена Эдварда такого ужаса не было, – кряхтение, закидывая чёрный мешок в багажник в четыре руки и укоризненный взгляд на входную дверь. – А этот щенок уже утопил бизнес в крови. Я вытираю её с пола чаще, чем следы от туфель!

Неудачные воспоминания заставляют Ника взять бокал и выпить почти залпом. Он понимает дворецкого на сто процентов, потому что сам временами тоскует по нормальной жизни. По дням, когда с увлечением перебирал движки в мастерской, а вечерами ел пиццу с Мэл под глупые комедии с Джимом Керри. Теперь память об этом словно тухнет, и кадры становятся серыми, как в засохшей от старости киноплёнке. Но как же дорого он бы отдал, чтобы вернуть это. Или хотя бы начать с нуля. Уехать… и быть самим собой, забыв уже, наконец, про длящийся полгода нескончаемый хоррор. Снова заниматься только тачками, желательно в компании умелого напарника… напарницы?

Эми мрачно молчит. Тоже берёт бокал, но не пьёт, с сомнением вертя его в пальчиках. Забытая сигарета в левой руке почти истлевает, и она тушит окурок в пепельнице на стойке. Ник видит, как она сомневается в его словах, не верит, всё ещё надеется, что Алекс добрый рыцарь с дурными замашками, которые можно перевоспитать. Наивная девочка. Не будет у неё хэппи энда с этой тварью. Никогда он не оценит нежности этой бледной кожи, никогда не накормит её хрустящей картошкой фри и хорошим бургером, чтобы наконец-то перестали так торчать кости ключиц. Никогда не ответит взаимностью, и надо быть абсолютно доверчивой овцой, чтобы не понимать этого. Всё, что ей сейчас нужно – капля заботы, а не всё-таки залитый в горло виски. И только после щедрого глотка она выдавливает:

– Уверен? То, что ты мне рассказал, ещё не доказательство его вины. Это могло быть совпадение. Или у него могли быть веские причины для этого поступка.

– Чёрт побери, не будь его блядским адвокатом! – раздражённо передёргивается Николас. – Веская причина пустить пулю в отца, который, между прочим, не был таким мудилой, как он, никогда не бил его или ещё что-то вроде того. Алекс рос золотым мальчиком с серебряной ложкой в жопе. В полной вседозволенности. По словам Кларксона, получал достаточно внимания от Эда. Но это нихуя ему не помешало, и причину ты видишь сама: жажда власти. Хотел занять чужое место, не дожидаясь естественной смерти старика. И в тридцать лет возглавить одну из самых крупных картелей США. Так ты всё ещё думаешь, будто твоя никому не всравшаяся преданность и готовность раздвинуть ноги способна покорить его? – говорить это вслух горько и едко, комок встаёт в горле, но он же не идиот, и понимает, какие услуги оказывает Эми хозяину. Ник буравит её тяжёлым взглядом, желая лишь одного: донести до неё истину. Хотя на секунду пришлось представить, как чужие касания срывают стоны с этих самых губ, и от бессилия что-то изменить злость начинает душить его, раздирая лёгкие.

Чужая, чужая, чужая. Собственность.

Амелия мрачно хмурится, плотно сжимает челюсти. У неё явно много чего на уме, но это грозит стать настоящей ссорой, а потому она просто устало облокачивается о стойку, подпирая ладонью лоб. На секунду прикрывает глаза, вдыхает, а затем просит столь отчаянно, что у Ника проходят мурашки вдоль позвоночника:

– Помоги мне. Я как будто в каком-то колесе, и не могу выбраться. Чем больше я пытаюсь к нему приблизиться, тем больше отдаляюсь. Я так устала, – нетрезвое, тихое признание, тонким всхлипом сжавшее сердечную мышцу своей болью, отдавшей в кончики пальцев. Ник не может противиться своему внезапному желанию, и мягко накрывает её руку своей, пытаясь дать хоть каплю тепла этой бледной холодной коже.

– Эми, тебе нужно прекратить быть его ручным зверьком, – осторожно начинает он, поймав её растерянный, мутно-пьяный взгляд. – Почему бы просто не уйти? Что тебя держит на этом поводке?

Она моргает, будто опомнившись. Стирает скатившуюся по щеке слезинку и встаёт со стула. Старательно сохраняет дистанцию между ними, прерывая короткое касание. Подхватывает начатую бутылку виски, шлёпает на стойку несколько вытащенных из заднего кармана джинсов купюр за выпивку и только потом коротко отвечает на вопрос, который мучает Николаса три долбаных недели:

– Вряд ли ты поймёшь. Но если я снова кого-то потеряю в этой жизни, то точно сойду с ума, – на такой странной фразе Эми разворачивается, и Нику приходится встать следом за ней, чтобы направиться к выходу из бара. Ноги у девушки чуть пошатываются, и идёт она нетвёрдой, кривой походкой. Удивительно, что при такой концентрации алкоголя в крови она ещё умудряется говорить связные вещи. На ходу успевает сделать ещё один глоток уже прямо из горла, прежде чем её спутник открывает перед ней дверь.

– Надеюсь, мы едем обратно, а не в караоке? – Ник неуклюже шутит, чтобы только развеять образовавшееся между ними давление воздуха. Глоток кислорода на тёмном крылечке оказывается как раз кстати: хотя бы перестаёт печь рецепторы запахом ежевики.

– Думаю, если мы вернёмся под утро, папочка будет злиться, – рассеянно лепечет Эми, не оглядываясь на него.

Следующий её кривой шаг к ступенькам чуть не становится роковым: шатающиеся ноги не находят во тьме опоры, и она с писком летит вперёд, грозя разбить лоб об асфальт. Спасает только хорошая реакция Ника, когда он спешно обхватывает руками её талию, удерживая от падения:

– Эй! Осторожно, мисс текила!

Замирает. Ощущение её хрупкого тела в его неожиданных объятиях, которые бы абсолютно точно не допустил при другой ситуации, моментально будоражит воображение. Вместо того, чтобы отпустить тут же, как только миновала опасность, он только придвигается чуть ближе, чувствуя, как сворачиваются в узелки нервы, когда её ягодицы прижимаются к его паху.

– Спа…сибо, – двумя глотками воздуха шепчет Эми, не сопротивляясь и не выворачиваясь из его рук. И это придаёт смелости его действиям: к чёрту, почему бы и нет?

Мягко разворачивает её лицом к себе, ловя недоумевающий взгляд и пропадая в той обезоруживающей потребности, что она излучает сейчас. Может, слишком пьяна. Может, он будет жалеть, что сделал это именно так, когда она вряд ли себя контролирует. Но если судьба сама подкидывает шанс показать ей, что у Эми имеются другие варианты, то он убедит её, что может быть иначе.

Иначе – это решительно обхватить ладонями аккуратное личико, слегка поглаживая большими пальцами смешно, по-детски порозовевшие впалые щёки. Пытаясь передать всю нежность, которую она вызывает у него, пробуждая воспоминания о том, как он заботился о ком-то столь же маленьком и нуждающемся в крепком плече. В пасмурных глазах мимолётная паника, как миниатюрная майская гроза. Чтобы отрезать ей пути отступления, Николас подаётся вперёд и накрывает её губы своими, осторожно пробуя вкус.

Сквозь терпкость алкоголя и горечь сигарет отчётливо чувствуется вишня – сладость и пьянящая податливость. Ещё лучше, чем он себе представлял утром. И Эми робко отвечает ему, словно впервые целующаяся на выпускном старшеклассница, скользит языком по его нижней губе, а затем позволяет ему ворваться глубже. С победным боем пульса в груди Ник крепче сжимает её талию через кожаную куртку и неспешно, смакуя каждую секунду, изучает её рот изнутри. Не оторваться, потому что прекрасно чувствует, как от его жара нагревается под ладонями её кожа, и это хуже любого наркотика. Вишня в ликёре, звенящая терпкость. И пусть Эми так и не сделала попытки обнять его в ответ, по-прежнему держа чудом не разлитый виски в правой руке. Она его – на целых тридцать секунд, окончательно убеждающих, что он уже пропал без шансов спастись.

– Нет, – хрипло выпаливает вдруг она, неожиданно разрывая это дурманящее сплетение. Теперь в её глазах застывает настоящий ужас, окатывающий льдом после столь откровенно близкого контакта. Непонимание и разочарование больно бьют изнутри, но ровно пока она не объясняет, – Не надо, Ник. Он убьёт тебя. За меня – убьёт, – столь убеждённо, что её страх дымкой встаёт над их головами, возвращает в реальность, на грязное серое крыльцо придорожного дешёвого бара.

– Эми, мне плевать на него…

– А мне не плевать на тебя. Хочешь отправиться кормить пираний? – честное признание и беспокойство, абсолютно не наигранное, поселяют в нём луч надежды. Надежды, что она не жалеет, и что тоже ощущает, как вибрирует воздух между ними. Что ей понравилось, и значит, всё не зря: он будет сражаться за неё с самим дьяволом, чей ошейник всегда на её теле. И предложение звучит само, единственно возможное:

– Я хочу, чтобы мы сбежали от него. Вместе. Что думаешь?

Она криво улыбается и отодвигается на шаг. Опустив взгляд на ступеньки, осторожно спускается с крылечка, и, оказавшись внизу, вновь прикладывается к бутылке. Ник ждёт хоть какой-то реакции на его слова, однако её нет. Амелия оглядывается на него через плечо и бросает со всей возможной небрежностью, словно уже вычеркнула из памяти последние минуты:

– Так мы едем или будем стоять тут вечность?

Но ещё играющая на губах пьяная вишня чётко внушает Нику, что он не заведомый аутсайдер рядом с фаворитом гонки. Не смог когда-то спасти Мэл. Но второй шанс использует наверняка, и теперь это уже дело принципов: в отличии от мерзавца Алекса, у него их имеется достаточно.

***

Виновата.

Это печёт изнутри даже раньше, чем Эми открывает заспанные глаза, чем разум выплывает из мутного забытья, а во рту встаёт мерзкий привкус. Похмелье никто не любит. Но когда общая разбитость тела и гудящая голова смешаны с чётким пониманием, что сотворила какое-то дерьмо – это хуже вдвойне. Хочется зарыться обратно под одеяло и никогда не вставать с кровати, до которой хоть тресни, но не помнит, как добиралась ночью. При попытке воссоздать всю свою гулянку, она глухо стонет от отчаяния и запихивает тяжёлую голову под подушку. После бара была гонка по трассе с её отчаянными визгами в окно и оглушительно орущими песнями Нирваны и Queen. Кажется, она даже подпевала… И кажется, что Ник отличный водитель, вытворявший на трассе что-то невообразимо весёлое: в памяти отпечатались только эмоции. Но никакое удовольствие от его общества не пересиливает и не оправдывает жуткого чувства вины. Чёрт, как она вообще могла позволить себя касаться другому мужчине?

После порыва спрятаться и умереть от своей глупости приходит принятие. Вряд ли это уже изменишь. Случилось и случилось. В конце-концов, она же не переспала с ним, просто разок поцеловалась под действием алкоголя и расшатанных нервов.

Разок ведь, правда?

На этот вопрос разум упорно молчит, и Эми смиряется. Встаёт со смятой постели, с сомнением окидывает себя критичным взглядом. Раз сняла ночью джинсы, куртку и ботинки, то значит, скорее всего до спальни доковыляла сама. Краткое облегчение не помогает, к горлу подкатывает тошнота. И следующие сорок минут она проводит в ванной, пытаясь прийти в себя. Холодный душ и мятная зубная паста возвращают к жизни разбитое тело, но вот вина только усиливается. Алекс готов убить за шлепок по её заднице. Что он способен сделать с бедным парнем за случайный поцелуй – лучше не представлять. Ник не заслуживает этого. Но Алекс… он не должен терпеть её враньё. Это прямой путь к недовольству папочки, к недоверию, которое так стремится преодолеть. Так что Эми принимает единственно верное решение: надевает чёрные шорты и майку, собирает волосы в хвост и твёрдой походкой направляется вдоль коридора к его кабинету.

Однако несколько коротких стуков в деревянную дверь успеха не приносят. Дёрнув ручку, понимает, что заперто. Только сейчас, с сомнением хмурясь, достаёт из кармана телефон и закатывает глаза: конечно, уже второй час дня. Не будет же Алекс весь день сидеть и ждать, пока она проспится – да честно говоря, скорее всего ему глубоко плевать, где шаталась и что делала его маленькая Эм, если к ней не было поручений. Смиряясь с тем, что уже вряд ли увидит его до самого вечера, Амелия обречённо топает к лестнице. Возможно, распоряжения для неё остались в столовой.

– Добрый день, Кларксон, – чуть сипло здоровается она, завидев внизу неизменного вышколенного дворецкого со стопкой выглаженных тёмных простыней.

– Здравствуйте, мисс, – как обычно, безукоризненно вежливо и безучастно откликается он, не показывая ни одной эмоции на старческом лице. И наверное, именно сегодня, когда раскалывается голова и мутит желудок, Эми надоедает это терпеть:

– Чёрт, почему до сих пор не на «ты»? – устало вздыхает она, спускаясь по последним ступенькам.

– Потому что обслуга в этом доме должна сохранять свой статус, – с неясной ей гордостью вздёргивает подбородок Кларксон. В чуть грустных мутновато-серых глазах не видится осуждения, и уже это толкает Эми на неожиданный, продиктованный интуитивно шаг:

– Ну так между собой обслуга вправе общаться на равных? – с усмешкой признаёт она своё недалеко ушедшее от него положение, чем заслуживает лёгкую, едва заметную улыбку. Глаза мужчины теплеют на пару градусов, что уже достаточно ощутимый прогресс. – Идём. Алекса нет, насколько я поняла. Составишь мне компанию за чашкой кофе?

Он мнётся, но недолго. Кидает сомневающийся взгляд на большие настенные часы, а затем с обречённым старческим кряхтением откладывает стопку белья на небольшой столик у лестницы.

– Если моя компания не смущает… тебя.

– Эми, – легко подсказывает она ему, внутри тихо радуясь: давно надо было разрушить эту границу. Она не принцесса в замке, а просто один из вечных рабов. Чокер и шрам на шее будут напоминать ей об этом каждую секунду. А вот дружба с дворецким, как показала вчерашняя беседа с Ником – дело довольно интересное. – Не знаешь, куда уехал Алекс? Распоряжений для меня не оставлял?

Они вместе направляются к кухне, и по пути Кларксон с облегчением расстёгивает свой форменный пиджак. В кои-то веки позволяет себе чуть согнуть спину, не держась в рамках выдрессированного временем слуги. Интересно, сколько лет он работает на эту семью? Вероятно, дольше, чем живёт на свете сам Алекс.

– Нет, Эми. Даже не спрашивал о тебе, и что ты пропадала где-то полночи он тоже вряд ли видел. После… игры в покер Александр ещё пару часов работал с бумагами в кабинете, а потом ушёл спать, – такого подробного отчёта она и не ожидает, зато многое сразу проясняется. Вероятно, сегодняшнее безделье для неё – его способ отблагодарить за вчерашнюю помощь.

Или он попросту забыл о ней, как уже не раз бывало.

– Значит, я сегодня предоставлена самой себе, – наигранно весело подводит Эми итог и смело подходит к навороченной кофемашине на гигантской пустующей кухне, сверкающей глянцевым холодом. – Капучино, эспрессо?

– Капучино, – Кларксон присаживается на один из стульев и с наслаждением вытягивает ноги. В его возрасте уже явно не так просто исполнять обязанности едва ли ни единственной прислуги в доме. Помимо него Эми замечала лишь нерасторопную итальянку-повариху, абсолютно не говорящую по-английски, и приходящую три раза в неделю чернокожую горничную, также не отличающуюся знанием языка. Природное любопытство даёт о себе знать, и пока загудевшая кофемашина варит свой напиток, Амелия разворачивается к дворецкому и с как можно большей участливостью замечает:

– Наверное, чертовски сложно работать в этом доме в таком возрасте?

– Раньше было проще, – согласно вздыхает Кларксон. – При Эдварде. Гости приходили чаще, но зато после них было меньше… уборки.

Эми усердно кивает, всецело понимая, что он имеет в виду. Хочется направить разговор в интересующее её русло, и она закидывает первый пробный камень: благо, старику явно скучно, и возможности поболтать о прошлом он не упустит.

– А каким он был? Эдвард? Таким же…

– О, нет-нет, – ей даже не приходится договаривать, потому как Кларксон торопливо мотает головой. – Он взял меня в свой дом в очень сложный период моей жизни, когда я был на грани того, чтобы просить милостыню. Чем, конечно, очень выручил, и я до сих пор ему благодарен. Да, Эдвард занимался нелегальным бизнесом, но делал это совсем иначе. Умел к каждому найти подход, компромисс. Его очень уважали партнеры. И в приступе гнева я видел его всего дважды за все тридцать лет службы: когда он узнал, что его жена умерла в родах, и когда Алекс…кхм.

– Алекс – что? – живо заинтересовалась Эми, нащупав нужную ей ниточку и цепляясь за неё моментально. – Он злил отца? У них были плохие отношения?

– Алекс – маленькое, избалованное чудище, – сухо выдавливает Кларксон так тихо, словно боится, что его подслушивают. Нервно потирает шею, оглядываясь на дверной проём, но всё же продолжает. – Как единственный наследник и последнее, что осталось у Эдварда после смерти любимой жены, он получал абсолютно всё. Ему вообще никогда не отказывали, а отец пытался компенсировать отсутствие матери своим вниманием и кучей услужливых нянек. И когда Алексу было восемь, он столкнул одну из них с лестницы, потому что та не дала ему шоколада. Бедняга свернула себе шею.

– Няньки бывают сильно раздражающими, – бездумно шепчет Эми, с лёгким холодком впитывая такие истории. Но если она хочет понять его, то должна узнать ещё больше. – И что сделал Эдвард? Наказал сына?

Кларксон грустно усмехается, складывая руки на груди.

– Ты ещё не поняла? Маленькому принцу было позволено абсолютно всё. Эдвард злился, пока собственноручно закапывал няньку, не хотел огласки среди подчинённых. Но в итоге просто уволил всех приближённых, кроме меня и управляющего фирмой, чтобы его отпрыск больше никого не покалечил. Алексу даже пальцем не погрозил, чем распустил его окончательно. Я пытался открыть ему глаза, доказать, что его сын растёт агрессивным, эгоистичным манипулятором. Надеюсь, хотя бы в ночь своей смерти он всё это осознал. Ты же спрашиваешь поэтому, да? – проницательность старика несколько обескураживает, и Эми сконфуженно улыбается. Конечно, у неё на лбу написано, к чему ведут все эти вопросы. – Я обеспечил ему алиби лишь в память об Эдварде, который бы перевернулся в гробу, если бы его отпрыск попал за решётку. Но выгораживать его не стану, как и оправдывать хоть что-то из того, что Алекс творит.

– Если ты его так осуждаешь – почему же не уйдешь на заслуженную пенсию? – удивлённо поднимает брови Эми.

– Лишь потому что без дела, которым занимаюсь половину жизни, я снова начну прикладываться к бутылке, – Кларксон опускает виноватый взгляд в пол, неловко замолкая. Чтобы не смущать его ещё больше, Амелия забирает из кофеварки две наполнившихся чашки и с улыбкой подносит одну из них дворецкому:

– Я понимаю. Все мы тут находимся потому что сами так решили. И спасибо за откровенность, Кларксон.

***

Стучит несмело, одной рукой, потому как в левой держит негромко звякнувшую о блюдечко фарфоровую чашку с кофе. Эми не страшно, даже после всего, что узнала с момента предыдущей встречи с Боссом. Пусть все окружающие считают Алекса законченной мразью, но для неё возведённый пьедестал не пошатывается ни на миг. Тёмно-вишнёвый атласный халат неприятно морозит плечи: в Браунвилле всегда несколько прохладно, а возле кабинета хозяина в конце коридора особенно ощущается холодок. На третий робкий стук в дубовую дверь ей наконец-то слышится чуть хрипловатый голос, вызвавший мурашки предвкушения:

– Войди, Эми.

И как узнал, что это она? Улыбка сама поселяется на лице, и Эми осторожно протискивается в дверь, тщательно стараясь не расплескать капучино в чашке. Даже давящее до сих пор чувство вины отходит на второй план, когда видит сидящего за столом Алекса. Его кабинет она любит едва ли не больше своего крохотного балкона. Большой и минималистично-элегантный, пропитанный ароматом кубинских сигар и восточных пряностей. Высокое окно за спиной хозяина завешано жалюзи, и тусклый жёлтый свет создают современные панели на потолке. Его удобное кожаное кресло примыкает к широкому массивному столу тёмного дерева. По правой стороне комнаты длинный и узкий аквариум с голубоватой подсветкой, на который Эми предпочитает не смотреть лишний раз: уж очень не нравятся ей его хищные жильцы с острыми зубами. Напротив стола, в противоположном конце кабинета, располагается удобный чёрный диван с велюровой обивкой – в первую неделю проживания тут Амелии даже повезло несколько раз проверить его на прочность своим телом. Левую сторону помещения занимает шкаф, набитый книгами и папками с документами.

– Ты, кажется, просил кофе? Перехватила Кларксона в коридоре, – она с тихим стуком ставит своё подношение перед Алексом, предусмотрительно не загораживая раскинутый ворох бумаг со множеством мелких цифр. – Отчёты?

Она не обольщается, что он хотя бы поднимет на неё взгляд. Слишком занят. Но сейчас ей требуется его присутствие столь остро, что в ход идут все приёмы, какие могут быть в арсенале сходящей с ума без внимания женщины. Атласный халат экстремальной длины, изящное нижнее бельё из дальнего уголка шкафа. Распущенные волосы, даже чуть завитые на кончиках: слишком много свободного времени у неё было сегодня в ожидании его возвращения домой.

– Минусы владеть легальным бизнесом, – чуть раздражённо закатывает глаза Алекс, напряжённо вчитываясь в очередную бумажку со столбиками цифр. – Чёртовы налоги…

Густые брови сурово сведены, и вид у него сегодня максимально растрёпанный и усталый. Таким Эми доводилось его видеть крайне редко за всё время знакомства. Чтобы помята тёмно-коричневая рубашка, даже не заправленная в брюки, чтобы практически торчком не приглаженные каштановые волосы. Алекс на удивление рассеянно нащупывает пальцами чашку и не глядя отпивает кофе. Не прогоняет, но и не обращает особого внимания на присутствие наблюдательницы. И она принимает это за предоставленный шанс извиниться – пусть даже не вслух, ведь смелости не хватает, чтобы признаться в поцелуе с другим.

Наклоняется над столом, максимально прогибаясь в спине, так, что небрежность её одеяния позволяет заметить кружево элегантного лифа насыщенного винного цвета. Если бы, конечно, кто-то вообще собирался это замечать. Облокотившись и подперев личико ладонями, Эми задумчиво произносит, с лёгкой насмешкой окидывая взглядом стопки бухгалтерских документов:

– А Эдвард совсем не запаривался со всей этой волокитой. У него ведь был управляющий для всего этого, – наигранно-нечаянно, словно говорит о чём-то вполне себе обыденном. Задерживает дыхание, ожидая реакции. Она сегодня узнает правду из первых уст. Довольно шепотков за его спиной.

– И потому его наёбывали на миллионы долларов все, кому только было не лень, – спокойно комментирует Алекс, наконец-то отрывая взгляд от бумаги в руке и переводя его на Эми. С лёгким удивлением сводит брови, как будто только сейчас замечает, что она уже столь близко. – Хм, и кто же тебе рассказывает подобные факты? Уж не старый ли сплетник Кларксон?

– Не вини его, – извиняющаяся улыбка ярко-бордовых губ дополняется игривым наклоном головы. – Ты же знаешь, если мне нужно, я умею быть паинькой и добиваться интересующей меня информации.

Пользуясь тем, что отхватила себе хоть секунду его драгоценного времени, Эми жадно глотает любимый аромат из шоколада, пряностей и кофе. Настоящий наркотик, без которого ломит кости. И пока Алекс вновь не отвлёкся на что-то ещё, она скользит пальчиками по своей шее, ниже и ниже, невесомо очерчивая чёрными ногтями проглядывающие из-за лифа полушария груди.

– Я и не сомневаюсь в твоих талантах, милая, – лишь усмехается Алекс на эту открытую приманку и вновь делает глоток из чашки. – Но знаешь, если тебе что-то интересно, то просто спроси. Давай прямо: пустые сплетни обычно состоят из домыслов и грязи.

– Хорошо, – решаясь, Эми прикусывает щёку изнутри. Задавать такие вопросы просто безумие, но раз уж он хочет прямоты, то пусть потом не возмущается. – Ты и правда, сам прикончил своего отца?

Напряжённо всматривается в его лицо, однако Алекс невозмутимо отставляет чашку на блюдце. Откидывается в кресле, и тонкие губы кривятся в лёгкой насмешке её очевидному напряжению.

– И?

Она открывает и закрывает рот, теряя слова. Шок не в том, что он не отрицает. Шок от полного похуизма в грязном шоколаде, даже чёрного уголька не зажигается. Нет, этому должно быть разумное объяснение. Слова Кларксона и Ника не могут быть правдой. Он не бесчувственная сволочь.

– Эми, и что дальше? – устало протягивает он, тяжело вздыхает, но видимо, сегодня у него нет сил увиливать и играть с ней, а потому честно поясняет. – Да, это я пустил пулю в его голову. Потому что старик выжил из ума, с каждым месяцем превращая фамильный бизнес в сущий дурдом, плодя лизоблюдов и не слушая моих разумных предложений по модернизации системы поставок. Если бы я ждал ещё хотя бы год, пока алкоголизм, наркозависимость или собственный беспросветный долбоебизм сведут его в могилу сами, мне бы уже нечего было наследовать. Это бизнес. И это рациональный подход. Ты научишься убирать в сторону все сантименты.

– Я не хочу учиться такому дерьму, – с горьким осознанием шепчет Амелия, пытаясь смирить свой разум с истиной. Для него и правда, все люди – лишь шестеренки в едином механизме налаженной системы. Любая гайка заменяема. А износившиеся детали подлежат уничтожению. – Когда ты стал таким беспринципным? Эдвард втайне издевался над тобой, или…

– Боже, детка, избавь меня от этой мылодрамы, – едва ли не смеётся он на такие глупые предположения, звучащие рядом с гигантским хищным аквариумом настоящим бредом. – Старик был слаб. Не хотел уйти на покой по-хорошему. И я взял дело в свои руки. Это не сведение счётов за детские обиды и не желание выебнуться и встать у руля поскорей. Только разум и логика. Я хотел и хочу приумножать капиталы, а не самому сидеть героиновым торчком на собственном товаре. Ещё вопросы, или мне уже можно, наконец, вернуться к этим силиконовой жопой написанным отчётам от Наоми?

Теперь уже в бархате баритона прорезаются холодные стальные нотки раздражения, быстро приводящие Эми в чувство. Зря она затеяла всё это. Пора смириться с пониманием, что через прошлое путь в сердце этого мужчины не найти. Всё, что ему нравится: послушание, готовность исполнять приказы и будоражить кровь сексуальностью. Амелия старается выкинуть из головы всё, что только что услышала, лишь бы наконец-то добраться до своей цели.

– Прости, это всё не моё дело, – торопливо признаёт она, а затем вдруг распрямляется, только чтобы с лёгкой коварной улыбочкой запрыгнуть на стол перед ним, складывая ногу на ногу. Халат задирается до критических отметок, и она готова дать руку на отсечение, что тяжёлый взгляд Алекса останавливается на её бёдрах. – Может, к чёрту эти бумажки? Отвлекись, расслабься, – соблазняюще прикусывает губу, мурашками нетерпения поглощая долгожданное внимание хозяина к своему телу.

– Того, кто часто расслабляется, наше любимое налоговое управление ебёт в жопу без мыла, – Алекс тянет пальцы к одной из тонких папок с отчётом, как раз оказавшейся под ягодицами Эми. И даже не раздумывая, попросту упирается локтем в её бедро и сталкивает с края стола, резким и небрежным жестом, не обращая внимания на тонкий протестующий писк. – Ты мне мешаешь, Эми!

От неожиданности она неуклюже шлёпается на пол, больно припечатывается о паркет локтями и коленями: едва успела выставить руки, чтобы не разбить лицо. На секунду задыхается от сжавшей горло обиды и унижения. Отмахнулся, словно от мухи! Глаза обжигает, и приходится пару раз моргнуть, прекрасно слыша, как Алекс над ней спокойно шелестит добытыми из папки документами. Возмущённое шипение заглушить не получается, пока она поднимается на ноги и откидывает с лица пепельные прядки. Босые ступни обжигает холодом. Так старалась… старалась вчера, сегодня, всегда! И всё равно недостаточно, чтобы заслужить его внимание!

Уйти и сдаться снова ей не позволяет уже проснувшаяся в груди злость. Не на Алекса – на папочку она вообще не умеет злиться. На себя, что такая глупая и непривлекательная, раз не может заполучить этого мужчину хотя бы на ночь. Заглушает всхлип: пусть он и любит её слёзы, но не дождётся. Ушибленные колени ноют, но Эми заставляет себя неспешно двинуться в противоположный конец кабинета, к дивану. И даже при этом покачивает бёдрами, словно не она только что была попросту отвергнута, как надоевший старый пиджак. Её ведь не прогоняют? Нет. Прямого приказа уйти не звучало. А значит, ей ничего не мешает сделать вторую попытку.

Алекс абсолютно не следит за её действиями: после шлепка об пол он будто вовсе забывает о том, что находится не один. Щедрым глотком допивает кофе, берёт карандаш и начинает с задумчивым выражением лица делать какие-то пометки на листке с цифрами. Амелия неуверенно присаживается на диван, получая лучшее место в первом ряду для того, чтобы ловить каждый его жест. Он пожалеет. Вчера ведь наверняка пожалел во время стриптиза, что не остался с ней наедине? И сегодня она закрепит этот успех. Нужно только вновь пробудить в нём эту тёмную жажду.

Уже не помнит о своём унизительном полёте с его стола, когда выравнивает дыхание и провожает взглядом движения его рук и бровей. Вот челюсти чуть сильней сжимаются, выдавая раздражённость. Папочка не в духе. Папочке просто нужно немного расслабиться с помощью своей маленькой Эм. Сердцебиение неизбежно ускоряется, едва только она позволяет себе представить эти белые пальцы не на карандаше, а на своей груди. Даже через разделяющие их футы чувствует мощную ауру хищника. Зверь не станет ручным, сегодня она в этом убедилась окончательно.

А разве ручным он будет столь же интересным, привлекательным и таким необходимым?

И благодаря этой странной мысли первая искра азарта вспыхивает в пасмурных грустных глазах. Сегодня ей не нужна музыка, ведь дикий стук молоточков висках всегда с ней, нужно только позволить им перехватить контроль над телом. Голодно облизывается и принимает более расслабленную позу, чуть раздвигает ноги, приглашающе. Алекс перед ней неслышно шепчет под нос ругательства, с каким-то остервенением зачёркивая карандашом неверные суммы в отчёте. Невольно думает о том, как здорово было бы перенаправить этот гнев с неведомой ей Наоми, хреново считающей его деньги, на себя. Она выдержит. Она даже словит кайф от грубости. Ох, его грубость, его необузданность, когда вколачивает себя в неё со всем возможным остервенением…

Судорожный томный вздох, сердцебиение ускоряет темп. Правая рука невольно поднимается к чокеру, чтобы очертить линию её ошейника. Не прекращая наблюдать за Алексом, она направляет свои пальчики ниже. К ложбинке груди, вздымающейся всё чаще. Невесомым порхающим жестом гладит сверху мягкие округлости, по самой границе с винным кружевом. Тряхнув головой, рассыпает волосы по плечам в ещё большем беспорядке, чем обычно, и решительно развязывает левой рукой поясок атласного халата. Струящаяся ткань легко расходится в стороны, обнажая молочную нежную кожу и две аккуратных родинки под лифом.

Реакции Алекса не следует – он всё ещё не поднимает темных от раздражения глаз от чёртовых листочков. Для него её словно нет. Но для неё он – всё, что существует реального сейчас. Реальны его длинные пальцы, проворачивающие карандаш. Реальна сексуальная небритость острых смуглых скул. И реален запах, который въелся под кожу, смесь из табака, шоколада и пряностей. Упивается уже этой малостью, которая ей сегодня позволена: любоваться объектом своего безграничного обожания и преданности. Этого достаточно, а остальное она может сделать сама.

Её движения становятся смелей, развязней. Ладонь обхватывает полушарие груди, мягко сжимает через кружево, и Амелия громко втягивает исчезающий воздух. Возбуждение стреляет по нервам колкими разрядами, остановиться уже нет шанса. Расставляет ноги чуть шире, продолжая работать на всё равно не замечающего её зрителя. Пальчиками второй руки гладит себя по бедру, подбираясь к кружеву белья. Ей на мгновение кажется, что Алекс шумно сглотнул: дёрнулся кадык, выдавая, что напряжение в воздухе между ними бьёт обоюдно.

«Ты чувствуешь. Не смотришь, но чувствуешь, как я хочу тебя. Ну же. Просто подойди и возьми!» – мысленно умоляет Эми, до лёгкой боли кусает щеку изнутри, чтобы только не сказать всё вслух.

Волна жара окатывает низ живота, когда она запускает проворные пальцы за ткань безобразно намокающих трусиков. Безошибочно находит центр своего возбуждения, и первое же касание к нему срывает с губ обречённый робкий стон удовольствия: слишком, слишком долго она нуждается в своём Боссе, слишком долго не получает желаемого.

– Нет, ты просто невозможна, – с каким-то остервенением откидывает Алекс от себя бумагу и карандаш, наконец-то поднимая на неё залитые чернотой глаза. В голосе сталь и властность, только ещё более сильными толчками желания скручивающая звенящие нервы его распалившейся девочки. – Ты мне мешаешь сосредоточиться, что тут не ясно?

– Поиграй со мной, – с придыханием тянет Эми, умоляя его взглядом. Вновь сжимает грудь, и рот приоткрывается в немом стоне. Он не должен устоять.

– Чёртова девчонка!

Вскочив с кресла, Алекс в несколько шагов преодолевает расстояние до дивана. Рывок Эми к нему столь отчаянный, что печёт торжеством ребра: не смог, не сдержался! Обвивает руками его плечи, жадно ловит сухие горьковатые от крепкого кофе губы. Алекс наклоняется к ней, больно стискивает своей хваткой талию, одним собственническим касанием заставляя Эми дрожать. Его язык беспардонно просказывает в её рот, и сплетение выходит голодным, резким, царапающим подбородок щетиной. Его запах парализует рецепторы, подобно морфию в венах: ядовито-приятно, и хочется только больше.

Эми несмело тянет его на себя, желая ощутить на себе тяжесть совершенного тела. Но Алекс разрывает поцелуй и уходит рваными касаниями губ к ее шее, жадно втягивая в себя нежную кожу возле чокера. Его холодные пальцы сильней сжимают талию, подбираются выше, вдоль выступающих ребер. Вслед за ними течет по венам ее нагревающаяся кровь: словно каждый нерв и каждая клетка подчиняются лишь движениям этих властных рук. Дугой выгибается ему навстречу, лишь бы нарастающий от долгожданного контакта жар не прекращался. Алекс остро прикусывает косточку ключицы, и Эми дёргается, прикрывая веки в поисках запретного удовольствия из лёгкой боли и желания, что уже настойчиво пульсирует в животе. Ее пальчики пытаются подобраться к пуговицам его рубашки, но в следующий миг щелчком застёжки расходится в стороны кружевной лиф, и вместе с тем пропадает дыхание. Умело и ловко открыв себе доступ, Алекс склоняется еще сильней, чтобы добраться до обнажившихся каменных бутонов. Адски раскаленные узоры, которые он выписывает языком на мягких полушариях, срывают отчаянный стон Эми. Недоумение и даже слезинка робкого счастья скатывается по краснеющей от заливающего её жара щеке: он что, и правда, думает о ее удовольствии? Ей не снится? Сердце вспыхивает от этого понимания, и следующее касание горячих ладоней вдоль тела Эми принимает, предварительно скидывая халат и остатки висящего на плечах лифа.

– Алекс, – тихо зовет она, еще не давая себе поверить в достижение своей главной и единственной цели.

Взаимность. Все, чего ей хочется.

– Ты так сильно хочешь меня? – его властный голос кажется на удивление мягким и обволакивающим в свой тягучий шоколадный плен. Не хочется выплывать, не сейчас, когда пульс отколачивает ритм первобытных барабанов, а эти невозможные глаза так жадно смотрят на чуть порозовевшую кожу шеи. – Покажи. Покажи, как сильно ты скучала по мне.

Такого Эми точно не ожидает – что ей даже не дадут глотка кислорода для ответа, вгрызаясь новым поцелуем в губы. Поглощая её, стирая все сомнения и заверяя коротким обжигающим укусом, что сегодня всё наконец-то будет иначе. Как надо. Что он готов не только забирать. Кажется, что это сон, вот только скользнувшая по бедру рука реальна до дрожи и трепета в позвоночнике. И когда мужские пальцы легко проникают за кружево трусиков, до Эми доходит смысл его слов. Он хочет чувствовать её готовность. С коротким всхлипом она впивается ноготками в его крепкие плечи, пока Алекс умело и плавно размазывает влагу по её пульсирующему от возбуждения клитору.

– Чёрт, – не сдержавшись, шипит Амелия, дёргаясь, словно на электрическом стуле. Она и в самых смелых мечтах не представляла, что это может быть так хорошо: что тело зазвенит, едва только именно эти пальцы впервые начнут изучать её реакции. Дышать абсолютно нечем, лишь аромат табака и кофе, когда она роняет голову на плечо своего искусителя.

– Мокрая, – довольно шипит Алекс, игриво прикусывает мочку её уха, посылая мурашки до пяток. – Всё для меня, маленькая Эм?

– Да, – жарко выдыхает Эми, едва найдя достаточно воздуха для этого.

Его ласки настойчивей, ускоряют темп. Она закусывает губу, когда в неё проскальзывают сразу два пальца, которым тут же подаётся навстречу в жажде движений. И наверное, сегодня звёзды перепутали всё космическое равновесие, потому как Алекс не останавливается, безумно приятно надавливает на чувствительную точку внутри. Тонкий вскрик удовольствия, и Эми чувствует, как немеют ноги в преддверии так близко подступающей разрядки. Пытается снова найти его губы для поцелуя, чтобы кончить с его вкусом на языке, но тут темп его касаний критически замедляется.

– Ну же! Чуть-чуть, – совершенно забывшись и растворяясь в сильных умелых руках, отчаянно шепчет ему Эми. Низ живота горит от потребности ощутить его в себе. Может, он хочет, чтобы она сделала это уже с ним?

– Не торопись, – ей слышится лёгкая насмешка, и вдруг Алекс отстраняется, покидая её тело.

Растерявшись от того, как резко это произошло, и ещё качаясь на волнах неудовлетворённого желания, Эми тянется к пряжке его ремня. Едва удаётся сфокусироваться на лице Алекса, часто моргая и тяжело дыша. Кажется, что кроме пульсации между ног нет ничего: слишком жарко, и ей адски необходимо продолжение этого пира. Пальцы не слушаются, едва справляясь с ремнём, и только сейчас она видит полыхающее во взгляде Босса мрачное веселье. Если бы не жуткая сухость во рту и сведённые судорогой ноги, то может быть, она бы придала этому чуть больше значения. Но только когда его руки небрежным жестом откидывают от себя её влажные ладошки, Эми замирает, смотря на него снизу вверх в недоумении.

– Я же сказал: мне некогда, – тон его голоса меняется в чистый обжигающий лёд. Он сам вытягивает из петель брюк ремень, неспешно наматывая его на сжавшийся кулак и бренча пряжкой. – Но ты никогда не понимаешь с первого раза, да?

– Алекс? – всё ещё не понимая и пытаясь ловить воздух, сосредоточиться на звуке его властного тембра, а не на том, как сейчас разорвёт от потребности ноющие рёбра.

– На колени, – чёткий, суровый приказ, поражающий громом. Не ослушаться, и Эми нервно сглатывает сжавшимся горлом, соскальзывая с дивана на паркет. Становясь перед ним в свою привычную позицию под жёстким, холодным взглядом.

Внутри горит от боли: физической из-за столь долгого томления и ещё более мучительной, от осознания. Не было никакой победы. Лишь пытка, которая ещё не закончена. Душит постыдный всхлип, прикрывая глаза, чтобы не показать ему, сколько в них стоит слёз от обиды и сколько рухнувших надежд.

Голое тело ощущает, насколько в этом кабинете прохладно. Возбуждение с каждой секундой гаснет, перерождаясь в болезненность от неудовлетворённости. Эми почти не замечает, как Алекс невозмутимо обходит её покорно стоящую на коленях фигуру, лишь стук ботинок – как набат в висок. Воздух застревает в горле из-за крутящейся в голове чёрной ярости. Секундное – оно всего лишь секундное – желание вскочить и протестовать, потому как её хозяин наклоняется и крепко заматывает своим ремнём её запястья. Даже дёргается, когда Алекс стягивает вместе её руки, упрямо сводя их назад. Мимолётный бунт тут же гасится вновь зазвучавшим голосом, и темнота внутри Эми покорно съёживается в комок.

– Когда я тебе что-то говорю, ты должна выполнять. Мне казалось, мы усвоили это давно, – буднично произносит он, словно не замечая, как дрожат от холода и льда его тона женские плечи и как всё ниже опускается голова Эми, придавливаясь его властностью и силой. – Я не тупое животное, которое можно приманить блядским видом. Когда я захочу тебя, то возьму. Но сегодня ты мне мешаешь заниматься делами. И раз не понимаешь сразу, то придётся учить тебя.

Закончив на этом колдовать с её запястьями, Алекс неспешно возвращается к столу с бумагами. Больше не удостаивая Эми и взглядом, задумчиво хмурится, выбирая несколько самых толстых папок. Она замирает, не в силах пошевелиться, а прохлада чувствуется всё острей для обнаженной кожи. Дрожь усиливается, и только когда хозяин делает шаг к двери, Эми робко подаёт истончавший голос:

– Я должна остаться тут… так? – на пробу дёргает связанным за спиной руками, неловко закусывает губу с размазавшейся помадой.

– Пока не научишься себя вести, – наигранно-сожалеючи вздыхает Алекс, но на лице непроницаемая маска безразличия. – Увы, мне придётся работать в столовой. Рыбки составят тебе компанию, – ещё шаг, и он уже берётся за ручку, но потом словно вспоминает главное. – И да, думаю, по связанным рукам можно понять, но всё же уточню: с этого дня тебе запрещено касаться себя самой без моего приказа.

Дверь за ним закрывается с глухим скрипом. Только после этого Эми разрешает себе шумный всхлип разочарования. Кажется, более жестокого дерьма с ней вообще никогда не происходило. Дать надежду, чтобы тут же её растоптать в грязь. Показать её место. Горячие и злые слёзы бесконтрольно текут по щекам, заливаются в безжизненно повисшие волосы и в рот, в котором ещё ощущается привкус пепла.

Признаваться не хочется даже себе. И конечно, она не сказала правды Нику. Этот поводок не перегрызть лишь по одной причине, но такой, которую не пожелаешь врагу. Совершенно неоправданной причине, тому самому «вопреки». Нет больше глупой мечты, что это когда-нибудь будет взаимно, но и расколоть невозможно то ядовитое и тёмное, что подчиняется лишь бархатному повелительному тону.

– Я люблю тебя, – постыдным, горьким и отчаянным шёпотом, давя новый всхлип боли, признаётся в тишине кабинета полубезумная девушка, но кроме пираний в аквариуме этот звук некому поглотить.

В Браунвилле откровенно мало мест, где Эми может расслабиться и отдохнуть. Но расположенная по правому крылу первого этажа библиотека – одно из таких. Особенно когда хочется спрятаться.

Второй день она прячется, и чёрт его разберёт, от Алекса или от себя. В ту ночь стоять на коленях пришлось около часа, а потом в кабинет мышью прошмыгнул Кларксон. Тактично не смотря на обнажённое, дрожащее от холода и слёз тело, развязал ей руки и прикрыл халатом грудь. Он не говорил и слова – но по тому, как опасливо озирался на дверь, Эми поняла, что действовал старик не по приказу. Однако и гнева хозяина наутро не последовало. Ведь он наверняка забыл уже через пару минут о том, что оставил свою игрушку в столь жалком положении.

Ей повезло, что вчера Алекс пропадал на складах, но сегодня он дома, восседает в своём кабинете. Попадаться ему на глаза не хочется так остро, что Амелия скрывается на подоконнике в библиотеке, судорожно стискивая белыми от холода пальцами томик Агаты Кристи. Ёжится, кутается в слишком тонкую вязаную кофту, прижимает ближе к груди костлявые коленки в чуть висящих джинсах. Взгляд скользит по строчкам, не задевая сознания. Все мысли лишь о том, что прямо над ней – его кабинет, и благодаря акустике старых стен изредка можно услышать звон штофа о бокал. Выпивает среди белого дня. Похоже, он в ужасном расположении духа, и тем меньше Эми хочет обратить на себя его гнев. Больше нет больного желания увидеть хищника в ярости и любоваться его властностью. И это по меньшей мере странно.

Справа от неё чуть нагревшееся на солнце стекло, но подоконник под ягодицами такой холодный, что тепла не чувствуется. С лёгкой тоской повернув голову и утыкаясь взглядом в высокий кованый забор Браунвилля, Эми неожиданно для себя улыбается: ворота распахиваются, пропуская чёрный джип. Она не видела Ника с той ночи, которую помнила урывками, но некоторые моменты всплывают в памяти, когда замечает за рулём знакомую крепкую фигуру в чёрном пиджаке.

Another hero, another mindless crime/ Ещё один герой, ещё одно безрассудное преступление,

Behind the curtain, in the pantomime/ За занавесом, в виде пантомимы.

Hold the line, does anybody want to take it anymore/ Подождите, кто-нибудь хочет терпеть это и дальше?2

– The show must go on! – практически выкрикивает женский нетрезвый голосок, и Эми с закрытыми глазами откидывается на сиденье, дирижируя себе пальчиками – Inside my heart is breaking, my make-up may be flaking, but my smile still stays on…

– Сумасшедшая! – смеётся водитель её абсолютному забвению, подаренному бессмертными строчками, нарастающей скоростью, с которой машина несётся по тёмной ночной трассе, и вновь прижавшимся к её губам горлышком бутылки – виски почти закончилось.

– Гони, Никки! – салютует Эми ему «Джеком», улыбаясь при этом так широко, что кажется, скулы сведёт. Нажав кнопочку стеклоподъёмника, открывает окно, и холодный ветер треплет её спутанные светлые волосы.

И он послушно выжимает педаль газа, как мальчишка, увлечённый соседкой по парте и пытающийся её впечатлить. Мотор утробно ревёт, джип летит так быстро, что пассажиров вжимает в сиденья. Ник явно виртуоз, потому как на приближающемся повороте даже не сбрасывает оборотов, безупречно вписываясь в изгиб дороги. А вот его спутница не удерживает шаткого равновесия, и с громким хохотом заваливается ему на плечо, вынуждая спешно притормозить с визгом шин об асфальт. Из бутылки на его брюки выплёскивается пятно алкоголя.

– Блять! Прости! – торопливо извиняется Эми, смешно пытаясь размазать рукавом куртки след на его одежде, но спустя несколько секунд только с тихим хихиканьем утыкается ему в шею холодным носиком, вызывая мурашки на коже. – Ты крутой водитель.

– А ты – самая бешеная девчонка, какую я только встречал.

Ей приятно вспомнить о той ночи – даже если она всплывает частями. Приятно думать о том, сколько восхищения было в ярких зелёных глазах, и как Ник сдался, вместе с ней вторя голосу Фредди Меркьюри. У него выходило хреново, мелодичности и ритма не было совсем, но он всё равно старался, барабаня пальцами по рулю. Эми благодарна ему за это. Что поддержал и поговорил с ней, что просто был рядом, когда она так сильно нуждалась в чьём-то обществе. Хочется отплатить ему хоть каплей такого же тепла, и она жадно всматривается через окно на подъездную мощеную дорожку.

Но водитель не выходит из остановившейся машины. Зато с заднего сиденья выбирается высокая, статная незнакомка с пышной гривой угольно-чёрных кудрей. Эми невольно хмурится, моментально теряя лёгкий настрой: кого принесло в эти стены сегодня, что за покачивающаяся на высоченных каблуках мадемуазель? Гостья тем временем захлопывает дверцу джипа, одёргивает обтянувшее её до пошлости короткое бирюзовое платье. Кажется, что немаленький размер бюста сейчас перевесит её вперёд, и вся эта конструкция из известных брендов, ровных длинных ног и пухлых губ рухнет раскрашенной мордочкой в ступени.

«Наоми» – вспыхивает в голове пониманием, когда Эми сопоставляет образ неизвестной стройной мулатки с небрежными словами Алекса о количестве заменившего мозг силикона. Она тихонько ухмыляется, мурашками предвкушения чувствуя, как сегодня нерадивой бухгалтерше достанется от Босса за её дерьмовые отчёты о работе. Наверняка Алекс вызвал её, чтобы пропесочить, как следует.

Амелия с облегчением выдыхает, теряя интерес к гостье. Из библиотеки слышно, что Кларксон открывает для неё входную дверь, и теперь каблуки стучат по каменной лестнице наверх. Всё правильно, всего лишь деловой визит. Бросая короткий взгляд на оставшуюся во дворе машину, Эми замечает спокойно курящего у капота Ника, и на секунду останавливает взгляд на этой расслабленной фигуре в чёрном пиджаке. В его волнистых пшеничных волосах играет ветер. Может, выйти и присоединиться? Капли тепла не помешает после холода последних двух дней.

Но тут где-то над ней слышится звонкий звук брякнувших бокалов, заставляющий нервно дёрнуться и крепче сжать книгу в руках. Амелия с сомнением прищуривается, сильней напрягая слух. Слишком тонкий звон, хрустальный. Алекс явно угощает гостью вином. Это вежливость, или часть какого-то нового спектакля – не разобраться. По крайней мере, месяц назад для самой Эми дегустация итальянского мерло закончилась плачевно.

Агата Кристи благополучно отставлена, томик брошен на подоконнике, и Амелия спрыгивает на пол. Интуиция просыпается, буквально шипя о том, что происходит нечто странное. Деловые визиты у Алекса обычно короткие: все текущие дела фирмы в основном решаются без него, но под неусыпным контролем «серого кардинала», который даже не светится в офисе. Но чтобы распивать его коллекционное вино в компании подчинённой – это должно быть нечто экстраординарное. Эми с трудом заглушает порыв подняться на второй этаж и задержаться у дверей, так что просто замирает, слушая, что же происходит над её головой.

Непонятный стук. Брякает о паркет что-то деревянное, ужасно знакомо. Подставка для карандашей, наверняка, потому как она такая неустойчивая, и первой падает со стола Босса, если его чуть резко пошатнуть в неукротимом рывке – она помнит…

И цепенеет от ужаса при догадке, которую подтверждает громко прокативший по пыльным коридорам Браунвиллся женский стон наслаждения. Беззастенчивый, открытый. Отдавший тугим импульсом впрыскиваемого в кровь яда. Горечью во рту и привкусом пепла, который сейчас впитывает другая. Другая, за несколько минут визита получившая то, чего сама Эми не может добиться чёртову третью неделю.

Обнимает себя дрожащими руками и прикусывает губу, устремляя неверящий взгляд наверх, на серый потолок и старую вычурную пыльную люстру. Словно чтобы развеять последние хрупкие кусочки надежды, из кабинета доносится жеманный хохот и томный зов:

– Алекс…

Эми сглатывает тугую едкую горечь, вставшую комком в горле. Пальцы сжимаются в кулаки, впиваясь в кожу ладоней ногтями до следов-полумесяцев. Боли нет – физически может ощущать только разъедающую внутренности пустоту. В животе горит от отчаяния и обиды, и, не выдержав, девушка с размаху пинает стоящий посреди библиотеки журнальный столик. Он заваливается на бок и оглушительно грохает об пол. Это должно быть слышно наверху, но явно никого не смущает: чёртова Наоми снова стонет, будто издевается.

– Сука! – лишь шипит себе под нос Эми, и даже не замечает, как по щекам катятся слёзы. Зажмуривается, пытаясь сохранять уплывающий рассудок, а не ворваться прямо сейчас с ножом в кабинет Алекса, чтобы превратить эту ебливую тварь в кровавые лоскуты. Холодная металлическая рукоять даже становится тяжелей в кармане джинсов.

В отчаянном порыве злости бьёт кулаками по стене, а изнутри словно раздирают грудь тысячи хищных когтей. Звуки прямо над ней такие красноречивые, что доказательств не нужно больше никаких: папочке плевать, он готов трахать даже груду силикона, но только не её. Настолько она никчемная и жалкая, что даже этой милости от него не заслуживает.

И что тут говорить о малейшей привязанности?

Всхлипы Эми прокатываются по библиотеке и впитываются в пожелтевшие от времени томики книг на полках. Она дрожит, не в силах хотя бы уйти подальше, чтобы не слышать той мерзости, что происходит наверху. Не слышать, как стучит пряжка его ремня о стол, как пищит в оргазме какая-то сука, посмевшая забрать то, что по праву, всегда, должно принадлежать только ей. Только Эми.

Чёрная, ядовитая ярость затмевает разум столь быстро, что остановить эту тёмную волну из ревности, обиды и боли невозможно. Утерев рукавом кофты влажные глаза, она крепче сжимает челюсти. Новый взгляд наверх полон злости и жажды мести. Вспоминает, как Алекс вспорол горло Киту за одно лишь касание к ней, и это придаёт сил. Папочка показал ей, что нужно делать с любым, кто по глупости встаёт между ними. В почерневших глазах горит пламя, губа закушена до крохотного синячка. Во рту вкус металла – предвкушение.

***

Мягко закрывается дверь кабинета, и в коридор выходит Наоми, поправляя на ходу чёрные кудри. Подол платья едва прикрывает бёдра до середины, и она торопливо его одёргивает: словно по её растрёпанному виду и горящим щекам не понять, как она отрывалась с Боссом пару минут назад. Попользовался и выставил вон – уж это поведение Эми знакомо до дрожи.

Она предельно спокойно наблюдает за этой наглой стервой, прислонившись спиной к стене и оценивая её блядский вид. Разработав план действий, взять себя в руки оказалось несложно. Как только покачивающаяся на каблуках фигурка подходит к ней ближе, Эми как можно вежливей улыбается:

– Добрый день, мисс. Мне приказано проводить вас до машины.

– А ты ещё кто такая? – высокомерно тянет Наоми, окидывая её сомневающимся взглядом. Голос у неё противный: тонкий и писклявый. Боже, как Алексу вообще было не противно трогать эту резиновую куклу.

– Горничная, – улыбка Амелии становится ещё более услужливой, и она кивает к лестнице. – Прошу.

Презрительно фыркнув, Наоми следует в указанном направлении. Идеальным маникюром сжимает дорогой ридикюль, а каблучки от Прадо цокают по каменным ступеням. Эми спускается за ней, едва сдерживая себя от желания просто столкнуть её вниз, чтобы накаченные сиськи не дали шанса сохранить равновесие. Но это – не гарантия. А ей нужна стопроцентная вероятность. И потому когда бесконечно длинные модельные ноги касаются пола первого этажа, она вежливо кивает в сторону задней двери:

– В холле кухарка разлила ведро с помоями. Простите, придётся обойти через двор.

– Безобразие, – Наоми раздражённо закатывает глаза, но всё же не протестует. – Думала, Алекс увольняет всех, кто не отличается ловкостью рук.

– Несомненно, – колокольчиком звенит Амелия, едва удерживая себя от ухмылки. Ещё бы всяких куриц он не спрашивал, кого держать в своём доме. Наверняка сам разбирается, кто ему полезен, а кто нет. Например, ему полезна его маленькая Эм, всегда готовая вынести мусор.

Даже мусор в виде горы силикона.

Выходит во двор следом за Наоми, и чуть притормаживает, давая ей оглядеться. В глазах гостьи видится восхищение: ещё бы, многих впечатляют идеальные газоны, плетёные лежаки у бортика и ровная голубая гладь бассейна. Не часто, но здесь Алекс любит отдыхать, и воспоминания о его влажном крепком торсе искрами проносятся по коже. Эми глубоко вдыхает, позволяя влезшей не в своё дело бухгалтерше подойти ближе к воде.

– Шикарно, – тянет та, и вдруг добавляет последнюю фразу, какую только возможно вынести скопившейся в груди Амелии ядовитой тьме. – Надо было напроситься на всю ночь.

Рывок вперёд уже неконтролируемый, высвобождая злость из оков и отдавая себя во власть эмоций. Эми издаёт тихий, яростный рык, даже не пытаясь сражаться со своими демонами. Подлетает к чёртовой шлюхе и одним уверенным пинком по силиконовому заду заставляет её с тонким визгом завалиться вперёд, падая на выставленные руки. Брякает упавшая дорогая сумочка и золотые браслеты на запястьях.

– Надо было думать, перед кем расставляешь ноги, сука!

– Что?! Какого…

Наоми не успевает и головы повернуть, не то, что подняться. Эми безжалостно хватает её за волосы, с силой прикладывает лбом о мраморную плитку, и тварь глухо стонет от боли. На рассечённой смуглой коже видится первая кровь, и, вдыхая её аромат, Эми решительно подтягивает за растрёпанные пакли свою жертву к краю бассейна, не слыша пронзительного вопля.

– Пусти! Пусти, больная мразь! – длинные ноготки отчаянно скребут по схватившим её рукам, но остановить уже не способны. Амелия сама не знает, откуда у неё столько нечеловеческих сил: наверное, их дарит ей жажда мести и ещё звенящие в ушах стоны, которыми наслаждалась в библиотеке. Агрессия – то, что питает и ведёт её руки.

– Мразь тут только ты, – шипит она, и без тени сомнений окунает Наоми головой в воду.

Та в ужасе дёргается, пытаясь вырваться, но Эми решительно садится на её спину, продолжая удерживать брыкающееся тело. Плеск, бесполезный рывок. Пальцы сжимают горло жертвы, упиваясь этим моментом, чувством, что всё делает правильно. Алекс убил за неё – теперь она убивает за Алекса. Равновесие. Может, так он поймёт, что она к нему чувствует. И на что готова, чтобы только между ней и папочкой не затесалось даже тени.

Наоми издаёт булькающие, захлёбывающиеся звуки, её черные волосы облаком витают в воде. Эми смотрит на конвульсивные трепыхания с торжеством и ухмылкой. По её пальцам на шее грязной сучки в панике скользят ногти жертвы, безнадёжно пытаются ослабить хватку. Минута. Такая долгая, бесконечная. Минута, пока Амелия прикрывает глаза, упиваясь последними трепыханиями Наоми, утекающей из неё в голубую хлорированную воду жизнью. Наконец, руки жертвы медленно слабеют, и плеск затихает.

– Покойся с миром, шлюха, – наклоняясь вперёд, шепчет Эми и расслабляет свою хватку. В груди немного успокаивается ядовитая буря, дыхание выравнивается. Прикусив щёку изнутри, баюкает свою накормленную злость, чтобы руки перестали так предательски дрожать. В ушах звенит.

Слезает с мёртвого тела, окидывает задравшуюся кверху задницу придирчивым взглядом. Подол платья Наоми теперь так высоко, что можно легко увидеть: шлюшка была даже без белья. Тошнотный порыв, желудок крутит отвращением, и Амелия презрительно передёргивается. Ногой спихивает её с бортика, и по двору разносится новый плеск, когда всё тело погружается в воду.

Эми замирает. Мурашки по коже, холодок. И чёткое интуитивное ощущение взгляда в спину. Обернувшись на стену Браунвилля, смотрит выше, моментально натыкаясь на тёмную фигуру, стоящую на балконе второго этажа. Алекс небрежно облокачивается о кованые перила, наблюдая за каждым движением своей взбесившейся от ревности девочки. Эми нервно сглатывает, пытаясь понять, как он к этому отнесётся.

Встречаясь с ней взглядом, он молча манит её к себе пальцем: плохой жест. Ещё хуже – что на непроницаемом лице нет ни одной эмоции. Ни подсказки.

***

Зайти в его кабинет, зная, что буквально несколько минут назад на этом самом столе он трахал ныне покойную шлюху – испытание силы воли. Эми на ходу сбрасывает с плеч кофту с вымокшими в бассейне рукавами, оставляет её на перилах лестницы. Сердце гулко стучит в груди, когда она несмело переступает порог логова Босса и предстаёт перед ним с виновато опущенным взглядом.

– Ты меня звал? – пытается казаться невозмутимой, и лишь закусывает губу, когда видит его. Он ждёт её, сложив руки на груди: как всегда, величественно-прекрасный, в идеально сидящих чёрных брюках и синей рубашке, которую, видимо, успел переодеть после своих развлечений. В карих глазах – чёрная муть, водоворот, который неумолимо притягивает к себе. Его аура властности и запах шоколада витают в воздухе, заставляя Эми сжать руки в кулаки.

– Конечно. Хотел задать тебе один вопрос, Амелия, – в спокойном, снисходительном тоне чувствуется невесомая угроза, – Ты хорошо ладишь с цифрами? Хотя погоди, сам вспомню… Кажется, математичка первая, кто жаловалась на тебя директору.

– Что? – непонимающе пищит Эми, пытаясь уловить, о чём вообще речь. Но в следующую секунду он сам даёт ей подсказку, подлетая к ней скользящим рывком хищника и смыкая обжигающе холодные пальцы на тонкой шее поверх чокера. Безошибочно находит пульс, колотящийся всё быстрей, глаза девушки в панике расширяются от ужаса. Смотрит в его зрачки, горящие чёрными искрами, открывая рот в безмолвном поиске глотка кислорода.

– Тогда какого чёрта ты решила утопить моего бухгалтера, если не можешь его заменить? – шипит Алекс ей в лицо, сильней сжимая руку, и воздуха становится критически мало. – Ты заигралась, маленькая Эм. Думаешь, у тебя есть на меня какое-то блядское право? Нет, это я могу распоряжаться твоим телом. Как того захочу и когда захочу. И если сегодня я захотел не тебя, то попробуй догадаться, почему.

В его взгляде – вспышка презрения, что ранит тупым лезвием в чувствительные точки под рёбрами. Алекс разжимает хватку, позволяя ей вдохнуть, и отходит на шаг, придирчиво смотря на Эми. Она готова к его злости. Готова к наказанию за свой проступок. Преодолевая сопротивление дрожащих мышц, вздёргивает подбородок, выдерживая этот поток презрения. Это ничего. Сил хватает даже на короткий вопрос, на который на самом деле не хочет знать ответ, но он его ожидает:

– И почему же?

– Давай разберёмся, – ухмыльнувшись, Алекс отходит к столу и опирается о него, – Слишком много одежды. Сними всё это, – в последней фразе твёрдый приказ, покалыванием пронёсшийся по коже. Эми нервно сглатывает, старается разобраться по его лицу, чего же он хочет добиться. В грязном шоколаде даже искрится мимолётная вспышка азарта, дарящая немного уверенности.

Вздохнув, она стягивает майку, бросает на пол. На ней сегодня простое чёрное бельё, не подразумевавшее такого внезапного оголения, но это не смущает. В висках стучат крохотные барабанчики, отбивая странный, будоражащий ритм. Он смотрит на неё – снисходительно и почти безразлично, но смотрит. Если для этого надо было убить какую-то раскрашенную куклу – отлично, это небольшая цена. Расстёгивает замок джинсов, спускает их с бёдер и откидывает к майке вместе с сандалиями. Холодок кабинета вновь проходится вдоль позвоночника, ступни обжигает прохладой паркета.

– Дальше? – Эми уже готова расстегнуть замочек лифа, но Алекс её останавливает:

– Достаточно. И что мы тут имеем? – он говорит столь буднично, словно покупает новую тачку. Хотя, как справедливо подозревает Амелия, даже к машинам у него больше любопытства. – У бедолаги в бассейне был четвёртый размер, правда, искусственный. У тебя же… двоечка с натяжкой?

Эми прищуривается, стараясь дышать ровно. Но горечь обиды всё равно проступает во рту. Так вот, что он хочет? Показать ей, что она уничтожила более ценный ресурс, чем тот, каким является сама. Не может заменить Наоми, как счетовод. И не способна создать ей конкуренцию даже своим телом. Но цель, цель, конечная, настоящая… Не видно. Не понять. Алекс столь медлительно ощупывает её своим пронзительным взглядом, что кажется – нарочно. Нарочно не торопится. Чего-то ждёт.

У него новая игра, и разобраться, в чём её суть, невозможно. Остаётся только стоически терпеть оценивающие фразы, больные уколы по самооценке, и без того в последнее время падающей ниже всех возможных норм. Да, это наказание. Он знает, как ударить так, чтобы было по-настоящему больно.

– Фигура… Не говоря уже о постоянной бледности, чересчур костлявая. Я твои рёбра могу посчитать – ты питаться пробовала вообще?

Эми сдерживает раздражённое шипение, сильней впиваясь ногтями в ладонь. Дрожит, закусывает губу. Если он думает, что в его доме у неё может быть аппетит, то сильно ошибается. Не после того, как отрезаешь людям пальцы или смываешь с себя кровь с завидной регулярностью. И как же уже тошнит от постоянного запаха горького шоколада.

– Ну и, наконец, мордашка, – теперь он смотрит прямиком ей в глаза, так откровенно, что дыхание прерывается. Этот чёрный омут, в котором она утонула со всей возможной глупостью и всей своей потребностью в покровителе – Эми пытается сделать так, чтобы слёзы не проступили, чтобы он видел, что у неё внутри, такое искажённое и ядовитое, но не способное утихнуть. Кажется, для него это и так не открытие. Властный баритон вдруг затихает до словно удивлённого полушёпота. – Столько боли. Столько обожания. И знаешь… накидываю тебе балл. Ты же умней той дуры. Давай, ты знаешь, почему я сегодня пригласил её. Не разочаруй меня, это твой шанс.

Не разочаровать – волшебные слова, моментально запускающие все шестерёнки в её голове.

– Она бухгалтер, – торопливо выпаливает Эми, быстро сводя всё, что знает о Наоми, в одну логическую цепочку. Гены и опыт частного детектива как нельзя кстати, а одобрительный кивок Алекса даёт ещё больше вдохновения. Она даже забывает о своей наготе, смотря только в чёрные омуты его хищных глаз. – Считала твои деньги, те, что поступали от официальной части «Абигейл». Ты был зол, когда читал её отчёты. Так зол, что даже…

– Даже наказал тебя, когда ты начала лезть под горячую руку, – он мягко подсказывает, подходя ближе к ней. Неспешно, вальяжно. Заполняет воздух своим потрясающим ароматом дорогого вина и табака. От волнения у Эми пересыхает во рту, но она ещё способна мыслить здраво и продолжать рассуждать вслух.

– Значит, она тебя бесила. Она плохо справлялась со своими обязанностями. Ты вызвал её, чтобы…

Немеет, в шоке уставившись на довольно улыбающегося Алекса и подобравшись к ответу. Она не разозлила его своей выходкой, это чушь и напускное. Она наоборот, без приказа сделала так, как он хотел с самого начала. Новый уровень понимания.

Нет, новый уровень издевательства над её чувствами. О которых он явно прекрасно знает.

– Чтобы моя послушная, маленькая и дьявольски умная Эм хорошенько развлеклась, – хмыкает он, и тон звучит так легко, будто сделал ей подарок, а не заставил сходить с ума последний час, умирать от ревности и задыхаться от боли. А может, это тоже была часть игры. С каким наслаждением он смотрел, как Эми топит тупую шлюху в бассейне – наверняка курил сигару в ожидании предсмертных визгов…

Манипулятор. Хренов игрок. И почему сейчас у неё чёткое ощущение, что игра не закончена? Что его рука намеренно так мягко ложится на её шею, ещё хранящую следы от другого касания пальцев? Наверное, потому что впервые сознаёт: он не настоящий. Никогда таким не был и не будет. Ему было интересно посмотреть, как она будет полыхать от ярости, как будет рваться её сердце, и только потому вместо обыкновенного распоряжения трахнул Наоми так демонстративно. Для неё. Потому что он упивается её болью, как изощрённый садист.

– Тебе понравилось, Эми? – вкрадчиво шепчет он, придвигаясь к ней всё ближе, скручивая нервы звуком своего голоса и пуская искры напряжения в кровь. Она опускает взгляд на его шею и чётко видит след розовой помады на смуглой коже. Он даже не потрудился стереть его.

Тошнит.

Ей не удалось успеть найти слова для ответа – да и не знала, что сказать, как не закричать, не заплакать от жара, что неумолимо проносится по телу от касания его горячей ладони. Дверь в кабинет вдруг приоткрывается, заставляя их обоих резко обернуться на вошедшего.

– Босс, вызывал…

Ник затыкается на полуслове, замирая от представшей перед ним откровенной картины.

***

Он задыхается, не понимая, какого черта происходит. Почему Эми стоит в одном белье, бледная и дрожащая, почему на её коленях синяки, почему трясутся губы, словно сдерживают рыдания. Почему при этом всём у Алекса такой довольный вид: как будто концерт разыгран по нотам, принося радость своему творцу. Почему, мать его, так мерзко дёргается внутри желанием подлететь к этому напыщенному ублюдку и врезать ему по наглой морде. Даже кулак сжимается. Даже мышцы напрягаются для рывка.

И только большие, влажные серые глаза, в которых светится чем-то неясным, останавливают его. Она смотрит на Алекса, как на бога, от которого готова принять любую кару. Так, как никогда не посмотрит на него, сколько бы Ник не внушал ей правды, столь очевидной в этот момент. Чужие мерзкие пальцы на её пульсе, поверх чокера: никогда не изменится это дерьмо, никогда она не отпрянет и не даст ему по яйцам, как сделала бы здоровая девушка.

Потому что она больна. Хуже, много хуже, чем была больна своей зависимостью Мэл.

– А, это ты, – небрежно разрушает Босс повисшую неловкую тишину и отодвигается от Эми. – Вызывал. Хотел, чтобы ты помог Кларксону убрать мусор из моего бассейна. И да, назад в город Наоми везти уже не нужно. Она прибыла в свой пункт назначения, – смешок, и Алекс спокойно отворачивается к столу, чтобы взять с него сигару.

– Хорошо, – сквозь зубы цедит Николас, буравя спину Босса ненавидящим взглядом. Чёртов ублюдок. Кажется, пальцы даже хрустят от усилия, с которым он сжимает кулак. Порыв встать между ним и трясущейся от холода девчонкой такой сильный, что ноги сводит, когда он заставляет себя стоять на месте и не вмешиваться.

Не может, не должен. Сторонний наблюдатель, которому просто не вынести того, как Алекс уничтожает на его глазах новую жертву.

В комнате так жарко, невыносимо. Включён на полную мощный обогреватель, закидано тремя толстыми одеялами тощее тело на кровати. Но Мэл всё равно подбрасывает, и он в отчаянии ложится рядом, обнимает её за плечи через слои махровой ткани, и знает, что не может согреть.

– Помоги мне, – всхлип, утыкаясь мокрым носом ему в шею, и глаза жжёт пониманием, насколько он слаб. Третий визит в клинику – не выход. Вызов врача – не выход. Выход это только новая доза яда, и только так она поднимется с этой постели и вновь ему улыбнётся, сверкая пустыми мутными глазами.

Парадокс. Чтобы ожить, надо отравиться снова. И однажды она просто не проконтролирует, сколько порошка вводит в свою вену. Это также ясно, как то, что гонку с зависимостью не выиграть.

Но эта война – не проиграна. И как бы не была больна Эми, он в силах вытащить её. За неё, за ту, кого уже не вернуть.

Решимость горит в зелёных глазах всё ярче, когда он ловит её взгляд. Умоляющий? Влажный и безумно грустный, но так много кричащий ему. Он обещает ей, всего лишь коротким кивком головы, что это закончится. Эми тихо всхлипывает и вновь отворачивается, прерывая короткий контакт.

– Ты ещё здесь, Николас? Труп сам из бассейна не убежит, – так и не удостоив его вниманием, Алекс сосредотачивается на том, что раскуривает сигару, смотря только в окно. Интересно, знает ли он, где и с кем была Эми после ночи покера… знает ли о поцелуе. О восторженных визгах в окно машины – наверняка ему таких звуков из неё вышибать не приходилось. Только слёзы.

– Да. Ухожу. – развернувшись, он с нечеловеческим усилием выходит из кабинета, оставляя позади Босса и его игрушку.

***

Вечер тёплый и звёздный. Ник возвращается из леса уже с сумраком, адски уставший и вновь чувствующий себя последней мразью. В багажнике валяется грязная лопата, которой битый час готовил яму для бывшего бухгалтера «Абигейл». Он привык не задавать вопросов, как и помогавший ему Кларксон. Но для обычного механика даже через полгода службы всё равно дикость, что он занимается такими вещами. Хоронит неизвестных ему девушек с пробитой головой и распухшим от воды телом. И даже всё ещё удивляется, почему Алексу так легко сходит с рук любая кровь: уверен, что про бедолагу Наоми никто и не узнает, поставив метку «пропала без вести». Ни одного копа не забредало в стены Браунвилля, окруженного неприступными заборами из баснословных денег для шерифа Чикаго.

Припарковавшись у дверей гаража, Ник с глухим стоном роняет голову на руль и обессиленно прикрывает веки. Вместо костюма на нём чёрная майка, влажная от пота: непросто было запихать увесистую мадам в её могилу. Как обычно, прикрыть ветками и заставить себя забыть место захоронения. Боится лишь одного: что когда будет копать в том же лесочке в следующий раз, наткнётся на бренные останки предыдущего гостя чертового поместья. Подхватив с приборной панели сигареты, торопливо затягивается дымом, чтобы хоть немного перебить отвратный запах смерти, кажется, пропитавший его до костей.

Когда это дерьмо уже закончится?! Чуть-чуть. Пара недель, чтобы завершить их сделку, отработать весь долг. И он сбежит так далеко, что его не найдёт даже Алекс: хорошо бы в Европу. Осенний Рим… И даже денег успел скопить достаточно, чтобы махнуть через Атлантику. Начать с нуля, устроиться механиком в какую-нибудь милую мастерскую, и вычеркнуть из памяти весь последний год.

Беда в том, что уже не хочет делать это один. Слишком звонко звенит в ушах счастливый смех Амелии, тут же перебиваясь горькими всхлипами. Слишком отчётливая параллель между тем, как утыкалась носом ему в шею умирающая сестрёнка и как делала это Эми в пьяном бреду. Спасти её – его долг. Перед самим собой и перед Мэл.

Выходит из машины, вновь затягивается сигаретой. Непроизвольно бросает взгляд наверх, к балкону, где несколько дней назад она наблюдала за ним с нескрываемым интересом. И застывает, потому что хрупкая фигурка снова там. На этот раз, к счастью, одетая, в привычной кожаной куртке и с высоким хвостом на голове.

Собрала свои волосы – кажется, впервые. Странный знак. Но кажущийся предзнаменованием чего-то хорошего.

Амелия замечает его, и внезапно бросает через перила какой-то небольшой предмет. Словно случайно, и в сгущающихся сумерках тяжело различить, что при этом выражает её лицо. Тут же торопливо шмыгает в свою комнату, как будто боится передумать. Ник подходит ближе, зажимает сигарету зубами и поднимает с газона сложенный вчетверо листок, едва не унесённый ветром. Разворачивает, и сердце гулко ухает в груди торжеством и неверием:

«Забери меня отсюда. Сегодня же».

Всё так легко, что даже несколько странно. Никаких проблем не возникает с тем, чтобы не загонять машину в гараж до полуночи. Никаких проблем, дождаться, когда с балкона полетит чёрный рюкзак, а следом чётко на ноги в своих тяжёлых ботинках приземлится Амелия. Никаких проблем в том, чтобы мягко выехать на трассу, и тут же выкинуть в окно пульт от ворот – который больше не пригодится.

Он не сомневается ни минуты. Возможно, уже завтра Эми передумает, и уговорить её на этот шаг больше не получится. Так что Ник усердно прибавляет газ, и джип несётся по дороге, рассекая фарами ночную мглу. Но вот то, как мрачно молчит его попутчица, откинувшаяся на кресле с прикрытыми глазами, настораживает. Почему она решилась? Почему сегодня?

– Что он с тобой сделал, Эми? – тихо и несмело спрашивает Николас, как только Браунвилль остаётся в паре миль за их спинами. Его не покидает чувство, будто на этот раз психопат-Босс сумел сотворить нечто такое, что заставило измученную девчонку бежать.

– А нужно что-то ещё? – горько усмехается она, протягивая руку к приборной панели за сигаретами. – Ты видел крохотную часть. Из-за него я утопила ту шлюху, сама, своими руками. А он просто играл, наблюдая за мной с балкона. Развлекался, – голос срывается во всхлип, пальцы так отчаянно трясутся, что не могут совладать с зажигалкой. Щелчок за щелчком, пока, наконец, крохотный огонёк не появляется на фитиле. Не накрашенная и бледная, с высоким хвостом на голове и синюшными губами, сжимающими сигарету, она кажется действительно болезненной. Желание её защитить крепнет с каждой минутой, растворяет последние крупицы нерешительности: он всё делает верно, когда увозит её из логова дьявола, наплевав на последствия.

Николас тяжело вздыхает, возвращая взгляд к дороге. Он не знает, что сказать. Для него убийство – нечто невозможное, за гранью того, что должен делать человек в этом мире. Никогда его руки не отнимали ничьей жизни, и понять Амелию не получается. Он вообще не вполне уверен, что у них выйдет быть вместе после того, как все кошмары останутся позади. А ведь их точно будут искать. Со всем возможным упорством. Старается казаться невозмутимым, когда спрашивает:

– И какой у тебя план? Аэропорт?

– Да, но не в Чикаго, – коротко кивает Эми, опуская глаза, и реснички трепещут, смаргивая влагу. Голос звучит сдавленно, полушёпотом. – Он будет проверять списки пассажиров. Мне нужны новые документы, если хочу по-настоящему раствориться. И тебе тоже. Машину лучше бросить поскорей, при первой возможности, – он не дурак, и сам уже обо всём этом успел подумать, пока ждал её.

– У меня есть знакомый в Индианаполисе. Он поможет с паспортами, и вылететь можно будет оттуда. За три часа должны добраться, – быстро прикидывает Ник расстояние и первый же вариант, какой у него возник после того, как подобрал её записку. Один из бывших приятелей, с которым работал в мастерской, довольно ловкий малый Лиам – за небольшую сумму сделает им документы за полдня. И тогда через сутки они уже будут на полпути через Атлантику.

– Отлично, – безразлично и хмуро кивает Эми, отворачиваясь к окну. Вновь затягивается дымом. Глаза пустые, безумно грустные. Невидящие. – И Ник… Спасибо. Я не знаю, как тебя благодарить, что ты согласился уехать, помочь мне. Ты так подставился из-за меня…

– Брось, – тут же прерывает он эти бессвязные фразы, за которыми отчего-то не слышит искренности, только какую-то обречённость. – Я же и сам хотел валить. Просто сделаю это немного раньше, чем планировал.

Она не отвечает. Молча выбрасывает окурок в окно, с лёгким раздражением. Скидывает ботинки, поджимает под себя ноги, располагаясь удобней. Достаёт из кармана куртки смартфон и спутанные провода наушников. Красноречивей некуда: она не хочет болтать и вместе слушать Queen. Она хочет побыть наедине с собой – что ж, для неё это явно непростое решение, и его стоит уважать.

– Три часа? – уточняет Эми, прежде чем заткнуть уши. Короткий взгляд, от которого немного не по себе. Слишком влажный и пронзительный.

Как будто она кричит внутри себя, и Ник вздрагивает, крепче сжимая руль. Похоже, оставить ублюдка Алекса для неё, действительно, испытание воли. Но она справится. Он поможет справиться. А дальше – как решит сама. Главное, что её душа будет свободна. Мэл бы это одобрила, он уверен.

– Да. Можешь поспать, – предлагает он ей, готовясь к трём часам бесконечной дороги, слепящим фарам встречных машин и затекающей спине.

Эми вновь отворачивается к окну и безучастно смотрит на проплывающие мимо дорожные указатели. Пусть подумает. Пусть освоится с мыслью, что больше ей никто ничего не будет приказывать, что больше не надо никого убивать и ни перед кем пресмыкаться. Что надо жить своей головой. Вот только чёртов чокер всё ещё на ней, и Ник пока что не хочет просить снять ошейник. Вряд ли она готова с ним расстаться так быстро. Он выжимает газ, двигатель утробно ревёт, и джип наращивает скорость их спонтанного побега.

Спустя час по крыше начинает гулко тарабанить дождь, приходится включить дворники, размазывая влагу по лобовому стеклу. Ник изредка украдкой бросает осторожные, оценивающие взгляды на попутчицу. Но Эми почти не шевелится: кажется, всё-таки дремлет, неудачно повесив голову и прикрыв глаза. На развороте трассы наушники выскальзывают, и, прислушавшись, Ник понимает, что никакой музыки в них нет. Неужели сложно было сказать, что не настроена говорить? Он же не Алекс. Он бы понял. Чуть-чуть сбавив скорость, протягивает руку под её сиденье и выжимает рычаг, чтобы Эми легла удобней. Спинка опускается, и девушка, чуть поёрзав, продолжает спать.

Опасно отвлекаться от ночной дороги, но невозможно не задержать на ней взгляд. Даже с закрытыми глазами кукольное личико кажется напряжённым, хмурящимся. Сколько же дерьма она уже успела перенести. Сердце сжимается, когда Ник вспоминает, что ей нет и двадцати пяти. И уже – кровь на руках. Уже – грязь, от которой не отмыться. Грузно вздыхает, заставляя себя внимательно всматриваться в трассу, а не на крохотную родинку на впалой девичьей щеке, замеченную впервые. В салоне полная тишина, но она не грозит сморить опытного водителя.

Он уже представляет. Как они снимут крохотную квартирку где-нибудь в жилом квартале Рима, на самом верхнем этаже, с выходом на крышу. Как сварит ей первый утренний кофе и начнет вычищать отголоски яда Алекса из этой безумной девчонки. Нет, навязываться не будет – но даже того короткого поцелуя ему хватает, чтобы понимать: не будь Герра, и Эми была бы не против. Отзывалась бы на его касания и привыкла бы к понятной, человеческой заботе. Нужно быть терпеливым. Гулять с ней по засыпанным листьями узким европейским улочкам, фотографировать её на фоне Колизея, кормить хот-догами и самым сладким шоколадным мороженым с кокосовой стружкой. Вместе перебирать двигатели, чтобы она могла занять руки, чтобы некогда было думать о прошлом. И тогда, в один солнечный осенний или даже зимний день есть крохотный шанс, что её улыбка будет искренней. А запах ежевики, пропитавший сейчас воздух вокруг, станет окутывать его невесомой дымкой и дальше. Что она будет звать его «Никки», утрами прижиматься к его телу в поисках тепла – и получать его. Безвозмездно. Просто потому что он может согреть.

За мечтами и непростыми мыслями часы мчат незаметно. Электронный экранчик на панели показывает уже «3:08», когда джип проезжает мимо приветственной надписи в Индианаполис. Ещё не начало светать, но Эми, наконец, просыпается, по-детски протирает глаза кулачками. Смешная. И немного растрёпанная, но так она, наконец-то, кажется живой. Чуть-чуть, совсем незаметно в полумраке, но розовеют щёки, когда между ней и Браунвиллем пролегают мили.

– Нам нужно остановиться, – бормочет она то, что Ник и сам уже успел понять.

– Согласен. Лиам точно не ждёт гостей среди ночи, я и звонить ему буду не раньше утра. Нам нужно переждать несколько часов где-то, и бросить подальше машину.

– Отель? – устало моргает Эми и потирает затекшую шею. – Тебе тоже надо вздремнуть.

– Хорошая мысль, – кивает он. Конечности и правда, изрядно затекли, а в глаза словно насыпали песка. Немного отдыха точно необходимо, ведь на ладонях до сих пор мозоли от лопаты, которой орудовал в лесу.

Они оставляют джип на парковке перед каким-то ночным клубом, затесавшись в ряды автомобилей. По гугл-картам в смартфоне Амелия быстро находит неподалёку скромную гостиницу с круглосуточным приёмом постояльцев – зато название громкое, «Эдем». Смешно. Ник покорно тащит свою небольшую сумку с запасными майками и её рюкзачок – кажется, ещё более лёгкий. Создаётся ощущение, что она нарочно не хочет забирать из дома Алекса даже шмотки, как лишнее напоминание. И это хорошо.

На улицах незнакомого города прохладно и тихо, ярко светят фонари и неоновая вывеска отеля. Приходится регистрироваться по его водительскому удостоверению, но вряд ли их пропажу заметят так быстро: а к утру они уже свалят, оставив старые документы в мусоре вместе с ключами от чужой тачки. Будут жить по поддельным именам, хотя бы ближайшее время, пока Босс не успокоится и не махнёт рукой на беглецов – у него наверняка есть дела поинтересней, чем нанимать орду частных сыщиков или оплачивать официальное объявление в розыск. Администратор смотрит на случайных ночных гостей с лёгким подозрением, но всё же отдаёт долгожданные ключи от небольшой комнатки в самом конце пыльного коридора.

– Кажется, мы ему не понравились, – Ник пытается смешком разрушить неловкое напряжение, которое только нарастает, потому как Эми абсолютно безучастна. Покорно плетётся за ним, и не поймёшь, то ли чересчур устала, то ли сказывается эмоциональное истощение. Безразлично пожимает плечами:

– Мне тоже мало кто нравится в четыре часа утра.

Он вставляет ключ в замочную скважину, проворачивает с тихим щелчком. Отпирает дверь, переступает порог номера, и вдруг странные хлопки заставляют поднять взгляд от своих ботинок и выронить багаж. Аплодисменты от зрителя?

Хлоп. Хлоп. Хлоп.

– Я уже заждался вас, – до ужаса знакомый голос Босса поражает мышцы холодом. А в темноте комнаты видится восседающая в кресле напротив двери статная фигура в чёрном пиджаке.

***

– Думал, он сейчас на меня кинется, – усмехаясь, Алекс откладывает раскуренную сигару на край пепельницы и разворачивается к Эми. – Парень не на шутку завёлся. Как у вас с ним всё продвигается?

Она ещё смотрит на только что прикрывшуюся дверь, и от вопроса нервно вздрагивает. То, что начиналось, как обычное поручение, вышло из-под контроля. Она сама заметила слишком сильный порыв Ника защитить её, слишком крепко сжатый в сдерживаемом бешенстве кулак. Мысли о Наоми и всех играх уходят на второй план. Желание выслужиться и выполнить непростое задание привело её в полную задницу.

– Хорошо, – как можно спокойней, отстранено тянет Эми. – Он заинтересован, как ты сам можешь видеть. Зол на тебя из-за своей сестры, так что не надейся, будто он захочет остаться работать дальше. Ждёт-не дождётся возможности исчезнуть.

В её серых глазах вспыхивает искорка торжества: хоть тут она не налажала, выведала всё, что он просил. Более того, что бы не говорил Алекс, она достаточно привлекательна, ведь Ник увлёкся ей не просто как друг. Лишь бы только не выдать, что и для неё всё это – давно уже не игра, не проверка, не развлечение и не азарт. Что она втайне греется рядом с этим теплом, восхищением и искренностью.

– Я так и предполагал, – грустно вздыхает Алекс, и вдруг подходит к ней ещё ближе, обдавая ароматом дорогого табака и пряного горького шоколада. Его пальцы как будто даже с нежностью самыми кончиками проходятся по её напряжённой скуле, вынуждая замереть в жажде большего контакта. – Ты умница, маленькая Эм. Я же говорил, что мы не отличаемся. Ты понимаешь этот кайф, когда твоё слово может заставить человека совершить всё, что угодно. Моя кровожадная девочка, неужели ты не упивалась тем, как трепыхалась та шлюха перед смертью?

Голос обволакивает, проникает под кожу, такой искусительно-сладкий. Смотрит в его глаза, и безнадёжно утопает в чёрных искрах, в тягучем плену своей зависимости. За его скользнувшими вниз по шее пальцами проносятся предательские мурашки наслаждения. Мучительно-притягательный, и в эту минуту уже не помнится, как он поиграл с ней. Это его натура. Его можно только принять таким, а не бороться. Тем более, он абсолютно прав: она такая же отравленная изнутри.

– Что ты будешь дальше делать с Ником, раз он не хочет оставаться и служить тебе? – заставляет она себя выдохнуть. Парень глуп, но точно не сделал ничего плохого. Пусть и не прошёл этого теста от Босса, не заслужил право работать с ним дальше, да ещё и открыто слил ей всю откровенную информацию о работодателе, какую имел. Проверка чётко показала, как опасно его отпускать в большой мир после завершения условий, по которым он находится в Браунвилле.

– Так пусть валит, – усмехается Алекс, придвигаясь ещё ближе. Чуть наклоняется, к самому уху, мягко шелестит одними губами, и Эми прикусывает щеку изнутри от желания обнять в ответ его плечи. В голове туман и вата от щекочущего аромата табака. Жаром обдаёт лёгкие. – Предложи ему валить. Не закончив договор, с тобой. Если этот рыцарь решит, что один случайный поцелуй дал ему право на мою девочку – он, точно, подписал себе приговор. Откажется – значит, ещё не всё потеряно, – Эми на короткий миг холодеет, когда понимает: он знал о том, что случилось ночью у бара. Но тут же облегчение покалывает пальцы, ведь для него это пустяк и логичная часть игры, не вызывающая злости, как танец перед случайными гостями.

– Только не убивай его, – отчаянная просьба сама вырывается из уст. Жалость и капля благодарности вкупе не дают ей отнестись к этому также максимально безразлично. И Алекс чувствует, как она напряглась. Бледные ладони обвивают всё ещё не скрытую одеждой талию: кажется, сейчас его совсем не смущает никакая костлявость фигуры. Тело само льнёт к нему, отзываясь мелкой дрожью на касания.

– Прониклась, малышка? – короткий, острый и наказующий укус мочки уха, посылающий волну жара в кровь. Удивительно, как он из причиняющего боль садиста может за минуту превратиться в обольстителя. Напомнить ей, кто тут папочка – словно она способна забыть. – Это важный для тебя урок: научись быть безразличной ко всем. Привязанности – это слабость. Есть только я и ты.

Последняя фраза звучит так обнадёживающе, что она сдаётся. Обвивает его шею руками, с тихим коротким вздохом ловит сухие терпкие губы. Внутри что-то обрывается, когда он дарит ей этот поцелуй, закрепляющий и ставящий всё на свои (не)правильные места.

Амелия тихо прикрывает за собой дверь номера, щёлкает задвижкой – безумно громкий звук в повисшей тишине. Видит, как медленно встаёт с кресла Алекс, в бледном предрассветном свете из окна выделяющийся чернотой костюма. В его руке тот самый наградной Кольт Кита: похоже, выигранное оружие пришлось ему по душе. Она выполнила свою часть постановки. И теперь старается не смотреть на зрителя, который всё же успевает кинуть на неё потрясённый пронзительный взгляд. От укора и отвращения в зелёных глазах комок встаёт в горле. Она этого всего не хотела. Уж точно – не так.

Но у неё один кукловод и сценарист всей жизни.

– Вы так долго сюда ползли, – демонстративно вздыхает Алекс, небрежно прислоняясь плечом к стене. – Я уже думал, Эми заблудилась или перепутала отель. Николас, ты предсказуем, как шар для боулинга.

Ник складывает руки на груди, тяжело дыша от явно сдерживаемой злости. Кажется, до него доходит суть происходящего, и он раздражённо шипит:

– Не слишком ли много усилий, Алекс? Разве я стою таких энергозатрат самого Босса?

– О, стоишь, – Герра небрежно проворачивает в руке револьвер, не сводя с него тяжёлого взгляда. – Начнём с начала. Ты мне нравился, парень. Исполнительный, не задающий лишних вопросов, способный. Ты оказался ценным приобретением, но вот беда – наш договор скоро истекает, твой долг за сестру почти отработан. Эми любезно согласилась помочь мне ненавязчиво выяснить твоё отношение к этой работе, есть ли у тебя желание продолжить и быть таким же молчаливым и послушным. Оказалось… что нихуя. Окей, я могу понять, что тебе мой бизнес не по душе, и отпустил бы через пару недель. Но то, что ты готов с лёгкостью трепать языком обо мне, что помнишь, сколько за полгода вырыл в лесу ямок… И главное, что у тебя нет ни капли понимания: эта информация, как и всё, что ты узнаёшь в Браунвилле, должна быть похоронена, а не являться предметом пьяного обсуждения в барах. И что мы имеем? Отпусти я тебя – и где гарантия, что через пару месяцев ты не запоёшь где-нибудь в компании копа? – он в притворном непонимании разводит руками, так и не выпуская оружия.

Эми наблюдает не за ним. Всё это она знает и так, все мотивы и следствия. Сейчас смотрит только на реакцию Николаса, чувствуя жгучую и противную вину. Если бы только знала, когда соглашалась на всё это, что у этого парня внутри. Знала бы про Мэл или про его милую любовь к тачкам. Но в день, когда ей поступило задание, у неё было лишь желание доказать Боссу свою бескрайнюю полезность. И не должно быть так тошно на душе, так отвратительно быть собой. Чувствует себя не человеком – набитой гнилыми опилками куклой.

Наверное, она таковой и была с первого дня, как приняла на шею клеймо. Как забыла, что значит говорить «нет». Как позволила кому-то думать вместо неё.

Ник растерян. Это видно по устало сведённым плечам, по хмурым бровям и сжатой челюсти. Он намного крепче Алекса, и если бы тот не был вооружён – то наверняка бы сумел раскрасить ему лицо, в этом Амелия не сомневается. Его кадык нервно дёргается, прежде чем звучит глухой и подавленный ответ:

– То есть, моего слова, что я готов всё забыть, недостаточно?

У Алекса вырывается открытый смешок, он даже закатывает глаза, выражая своё отношение к таким глупостям:

– Твоё слово, щенок? Чего стоит слово болвана, который так самонадеянно считает, что может украсть у меня моё? – показное веселье тут же стирается с его лица, словно ластиком. На смену ему приходит отчётливая угроза, холодком пробежавшая по позвоночнику Эми и понизившая температуру в комнате до критических градусов. – Эта девочка принадлежит мне. До каждой блядской волосинки. На ней моё клеймо, моя печать. А ты тянул к ней свои грязные лапы. Вот тут твоя главная провинность, – он вдруг взводит курок револьвера, а в глазах зажигается чёрное пламя. Последние слова – злое шипение хищника, собственника и немного безумца. Без тени сомнений, он легко наводит дуло на замершего в потрясении Ника, и тут Эми робко подаёт голос:

– Алекс… Нет. Ты говорил, что отпустишь его, – она почти умоляюще шепчет, но так торопливо, что во рту сохнет. Если бы после того поцелуя в его кабинете он не пообещал Паттерсу жизнь – она бы точно не повела парня в эту ловушку. Сердце стучит барабаном, и Эми бросает панический взгляд на тяжело дышащего Ника.

«Сука» – одними губами произносит он, замечая это, и глаза печёт от справедливости его злости. Бесконечно прав. Сука. И не простит себе, если сейчас Кольт выстрелит. Она не заслуживает этого искреннего и простого парня, никогда не заслуживала. Она слишком мерзкая лживая тварь.

Или такой она стала под руководством своего хозяина.

– Ты не так меня поняла, маленькая Эм, – твёрдо произносит Герра, рука с оружием не дрожит ни секунды. – Я бы сохранил ему жизнь, если бы он отказался бежать с тобой. Но его выбор был чертовски неверный.

– Нет! – осознав его слова, она рывком бросается вперёд в дурацкой надежде перехватить у него револьвер, но не успевает. Выстрел гремит в отеле «Эдем», отдавая эхом от обшарпанных стен. Одна-единственная пуля прошивает лоб, прикрытый непослушными пшеничными прядками, забирая блеск тёплых зелёных глаз и оставляя щербину с брызгами крови на двери. – Нееет!

Гулкий вой рвётся наружу, пока тело Николаса оседает на пол, грузно и медленно. Алая струйка скользит вниз к носу и губам, подтверждая, что кара свершилась. Эми зажмуривается, обнимает себя руками, пытаясь унять крупную дрожь в конечностях, не скулить, словно побитая собака.

«Сука».

– Нет-нет-нет… – мотает головой, не желая верить. Бесконтрольные слёзы сами появляются на щеках солёными дорожками из несмываемой вины и внезапного осознания, что это – закономерный исход. Что не стоило надеяться на милость бесчувственной твари.

Бесчувственная тварь.

– Боже, милая, ну что за истерики? Я же говорил – будь спокойней, сдержанней, – Алекс безразлично вздыхает и убирает револьвер за пояс брюк. – Тебе ещё учиться и учиться. Иди ко мне, – соблазняющий шёпот, призванный её отвлечь и вновь закрепить оковы на душе.

Эми внезапно тянет трясущуюся руку к карману куртки, безошибочно находя рукоять своего ножа. Не беззащитна. На этот раз – нет. Запах крови в воздухе отрезвляет так, что искрит перед полными влаги глазами. И она щелчком вскидывает блеснувшее в первых рассветных лучах лезвие.

– Не подходи ко мне, – острой стороной к приближающемуся хищнику, ещё не сознавая своих действий. Тошнота и отвращение так сильны, что кажется – не выдержит и рассыпется от того, как колотит в виски пульс. Во рту вкус могильной затхлости и смерти. Вот, что может привести её в чувство.

Алекс замирает в открытом потрясении. Впервые – недоумение в грязном шоколаде. Впервые его спектакль пошёл не по нотам. Впервые главная актриса бунтует против своей роли. В его властный баритон подключается сталь приказа, холодом обжигающая вены:

– Опусти свою игрушку. Хватит соплей и дури. Или ты действительно думаешь, что можешь мне навредить? – насмешка, снова смеётся над ней, снова не воспринимает всерьёз! Он уже на расстоянии вытянутой руки, готов вывернуть нож из её пальцев. Эми скрипит зубами от ярости, которая столько времени её питала. Голова – тяжёлая и гудящая, роем пчёл под самой корочкой черепа. Больно. Больно, когда всё разворачивается, щелчками памяти вставая в правильные позиции.

Дождь стучит по чёрному зонту. Заунывная речь распорядителя похорон слышится, как через подушку. Большая продолговатая яма ждёт, когда в неё погрузят пустой деревянный ящик с одним-единственным венком: больше некому прийти, кроме пары шушукающихся за её спиной соседок. Нет ни залпов орудий, ни даже флага со звёздами, а ведь он имел звания и учил её отдавать честь. Нет ни одного человека в форме, потому что – чёртова секретность. Даже его напарнику не позволили прийти. Фрэнк Коулман будет закопан его единственной дочерью – смешно, ведь в ящике нет тела.

Пустота. Пустота на месте её героя, кумира и защитника. Пустота в груди, разъедающая и завывающая, которая жжёт кислотой. Ещё свежа в памяти последняя улыбка и последние объятия, последний вечер в старом кафе-мороженом и запах табака от его рубашек. А дыра на том месте, где всегда был только он – больше и больше, края кровоточат и забирают воздух. Эми сжимается, горбит плечи, словно в непроизвольной попытке соединить остатки себя обратно. Найти силы жить без недостающего куска. Так и не принимает правды, в глубине души продолжая жить глупой надеждой, что однажды он снова появится, скажет тащить из гаража ящик с инструментами и помажет разбитую коленку.

Появится единственный и родной папочка, который будет её любить также, как она продолжает любить его. Всегда.

Но это – подделка и иллюзия, затянувшийся фокус с её сознанием. Этот мужчина в итальянском чёрном пиджаке – грязный фальшивый доллар. У него нет к ней чувств. Папа – тот, кто её любит. А он… лишь фигура, на время заслонившая свет разума. Лишь дымка, которую нужно развеять. Два удара пульса, смотря только в непроглядную ночь его чёрных глаз.

– Не подходи! – снова предупреждает она шипением, но Алекс словно не слышит. Или не понимает, что произошло, потому как делает критически ненужный шаг, грозя отравить лёгкие своим запахом шоколада, в котором мерещится кровь.

Уже не думая, лишь в порыве защититься, Амелия вскидывает лезвие и рассекает им воздух, проходясь по мужскому лицу от скулы и выше.

– Чёрт! Эми, успокойся! – грохочет впустую очередной приказ, Алекс морщится и с безмерным удивлением в глазах касается пальцами внезапной глубокой царапины на щеке. В шоке приоткрывает рот, задыхаясь от злости, а Эми довольно ухмыляется: она может. Может сделать ему больно.

– Иди ты нахуй, ублюдок, – победно вздёргивает подбородок, отступая от Алекса на шаг назад. Приставляет нож к собственному горлу, второй рукой нащупывая край чокера. Резким движением, без всякой жалости, разрезает блядский ошейник и швыряет вместе с ножом к его ботинкам, металл стучит о деревянный пол.

Воздух врывается в лёгкие нескончаемым потоком освобождения.

– Запросто, – выдавливает он с тихой угрозой, прижимая рукав пиджака к лицу в попытке остановить кровь, пока она подхватывает с пола свой рюкзак и сумку Ника. – Не надейся, что если уйдёшь сейчас, то через неделю я приму тебя обратно. Потому что ты вернёшься. Я тебе нужен больше, чем ты мне.

Эми больше не слушает – вырваны те ядовитые ростки, что он мог дёргать, манипулируя своей куклой. Молча разворачивается к выходу, ожидая, что он поступит с ней также, как с Ником. Попросту пристрелит ради своей безопасности. Всегда думает лишь о себе. Но отчего-то Алекс не выхватывает револьвер, позволяя ей подойти к двери. У выхода лежит истекающее кровью тело, которому никто не закроет глаза. Она тихо всхлипывает, крепче сжимая его сумку, в которой должны были остаться ключи от машины. Это её груз и её вина, и сколько бы человек она не убила своими руками, но Николас – тот, кто будет приходить к ней ночами и шептать справедливое слово «сука». Через труп приходится перешагнуть, дрожа от отвращения к себе.

– Прощай, Алекс, – глубокий вдох, и она выходит в коридор, чтобы навсегда исчезнуть из жизни своего Босса.

Уже не своего. Уже не Босса. А просто растерянно смотрящего ей вслед проигравшего в пух и прах аутсайдера.

Я пытаюсь быть безучастным, когда смотрю это чёрно-белое видео на экране ноутбука. В кабинете тихо, привычно булькают рыбы в аквариуме, постукивает о стенки бокала лёд, когда отпиваю виски. А вкуса нет. Чёрт, это же Jim Beam – когда он мне стал казаться помоями…

Наверное, в день, когда получил первый за всю жизнь шрам на теле. Думал, от царапины ничего не останется, но нет. Как будто кожа не умеет затягивать ранки, и потому полупрозрачный след через всю щеку всё равно не проходит. Морщусь, вновь жадно вглядываясь в экран.

Какое-то крохотное жалкое кафе. Наверное, ты просто ещё не знаешь, что только вчера в нём по моему распоряжению установили камеру. Невысокая фигурка, всё такая же худая, только в глупом белом передничке и с забранными в хвост пепельными волосами. Улыбаешься, принимая заказ у клиентов, проносишься прямо мимо камеры, и я щёлкаю по клавише, останавливая кадр. Выискивая малейшие зацепки, приближаю твоё лицо.

Ещё не так уж по-осеннему холодно, но под формой кофта с высоким горлом – ты скрываешь. Стыдишься моей отметины, боишься, что придётся объяснять, откуда след ожога на шее. Ты можешь разорвать ошейник, но это лишь внешнее. Я гораздо глубже. В больших серых глазах, в которых даже через запись чувствуется твоя тоска по хозяину. Да, маленькая Эм – разносить бургеры в придорожной забегаловке на границе с Мексикой это не твоё призвание. Ходить дважды в неделю на приёмы терапевта, отдавая почти весь свой заработок шарлатану за мнимую помощь – не твоя судьба.

Ты знаешь, где твоё место, Эми. О, я даже прощу тебе эту глупую выходку, если ты вернешься. Если снова покорно встанешь на колени и посмотришь на меня своими невозможными, полными боли и влаги глазами, которые заинтересовали меня своей пустотой ещё в те дни, когда ты была Терезой Уильямс. Когда я понял, что тебе нужна цель в жизни. Когда дал тебе её, позволив занять место рядом со мной. В моих ногах. Моей послушной девочкой, правой рукой, верной исполнительницей повелений.

Поднимаюсь с кресла, устало отставляю надоевший бокал. Тишина – раньше добрая соседка, а теперь давит. И при взгляде на стол чётко вспоминается атласный халат и винное кружево, невинные и распаляющие воображение пальчики на твоей груди. Находиться в кабинете становится тошно.

Выхожу в коридор, и ноги сами несут в его противоположный конец. Ни разу так и не заходил в эту комнату, усердно сохраняя дистанцию. Дистанция – то, что тебя держало. Тебе нужен был Босс. И ты получала именно то, что хотела. Снова прокручиваю в голове, пытаюсь понять, чего не учёл. Где эта игра превратилась в лживый фарс. Ведь нам было так хорошо, не так ли, Эми?

Пора избавляться от привычки всё время к тебе обращаться, но эти недели не помогли вернуть всё на прежние места. Есть до и после.

Потому что без полного обожания взгляда – невкусно. Без твоих стонов или слёз – неважно, для меня они равноценны – скучно. Без этих отчаянно вцепляющихся в плечи тонких пальчиков – пресно. Без грохнувшего внизу от твоей открытой ярости стола – никакая шлюха не вызывает возбуждения. И главное, без чего мир теряет оттенки, словно садится качество изображения…

– Спасибо, папочка.

Вхожу в тёмную комнату и глубоко вдыхаю. Всё ещё пахнет ежевикой и твоими дешёвыми сигаретами. Я собирался привить тебе вкус к прекрасному. Показать, как можно быть королём этого мира. Но ты просто глупая девчонка, оставившая мне царапину на щеке – не больно, но злит. Злит, что впервые я не удержал что-то, впервые упустил из рук.

Вымотался. Слишком много мыслей. Без сил падаю на твою кровать и расстёгиваю надоевший пиджак. Всё вокруг – ты. Чуть пыльное, мягкое покрывало, подушка, на которой ещё осталась короткая светлая волосинка. Я и забыл, какую маленькую комнату тебе выделил: хотел, чтобы твой статус всегда был при тебе. Чтобы ты всегда ощущала меня в себе, шёпотом приказов. Чтобы всегда рвалась доказать мне, что достойна моего внимания. Я помню твою темноту, и она магически прекрасна.

– Спасибо, папочка, – из самих стен, из глубины подсознания, играя на губах послевкусием ещё не забытой вишни.

Зло сцепляю зубы, вспоминая этот благодарный шёпот, полный раболепного обожания. Ты обожала меня. Я был твоим богом, а ты – моим главным развлечением. Это не выкинешь, как бы ты не лепила улыбку на лицо, как бы не пыталась изображать из себя девчонку без рода и без имени, но я знаю, кто ты. Такая же, как я сам. С той же прожорливой жаждой внутри, которую ничто не накормит сполна. Ты не сможешь без этого жить. Ты сорвёшься, и милая девочка покажет свой хищный оскал. Только я тот, кто принимает тебя такой. И поэтому ты вернёшься: через месяц или через год, но приползёшь в поисках руки, которая будет тебя направлять. Мы ещё только начали.

Я жду, моя маленькая Эм.

K.Flay – High Enough

Queen – The Show Must Go On