Michael White

Conversations with Isaac Newton

A Fictional Dialogue Based on Biographical Facts

В комнате на цокольном этаже Лондонского королевского общества Джоанна Корден, приветливая сотрудница архива общества, открывает белую коробку и осторожно вынимает из нее одну из наиболее почитаемых реликвий этого научного учреждения: посмертную маску Исаака Ньютона, сделанную в день его кончины в 1727 году.

Это должно быть волнующим моментом — в конце концов, мы оказываемся ближе всего к физическому присутствию наиболее плодовитого и необычного ума своего века, — и тем не менее, как Джоанна Корден и предупреждала, в бесстрастном облике Ньютона есть что-то странно разочаровывающее. Разумеется, посмертная маска и не может быть необыкновенно выразительной, но в этой поражает почти нарочитое равнодушие.

— Даже в смерти, — замечает Джоанна, — он не раскрыл себя.

Мы полминуты уважительно рассматриваем маску, затем она возвращает ее в коробку и закрывает крышку, и я вдруг понимаю, что уже начал забывать его лицо.

Пожалуй, ни один другой великий человек в истории не был так труден для понимания, как Исаак Ньютон. Тому есть две причины — сложность его научных работ, а также секретность и самая настоящая странность, окружавшие его жизнь. Этот человек прожил три десятка лет ученым-отшельником в Кембридже, в высшей степени отрешенным от мирских дел, а затем, в достаточно пожилом возрасте, стал знаменитым публичным деятелем и, можно сказать, возмутителем спокойствия в Лондоне. Он раскрывал фундаментальные тайны Вселенной и в то же время увлеченно занимался алхимией и странными религиозными исканиями. Он был готов тратить годы на ожесточенную борьбу за приоритет открытий и вместе с тем так мало заботился о продвижении своих научных взглядов, что его самые удивительные открытия иногда десятилетиями оставались под спудом. Короче говоря, перед вами человек, который почти сознательно закрывался для других и оставался непостижим.

Джоанна приносит еще одно сокровище Королевского общества — маленький телескоп-рефлектор, сделанный самим Ньютоном в 1669 году. Он всего пятнадцати сантиметров длиной, но сделан изумительно, очень изящно и тонко. Ньютон сам шлифовал стекло, конструировал детали, обтачивал деревянные части. В то время это было абсолютное техническое чудо, но этот прибор еще и очень красив. У человека, сотворившего его, были, помимо научного гения, душа и тонкие чувства.

— Странно, правда? — говорит Джоанна, читая мои мысли. — Вы лучше чувствуете его присутствие при виде этого инструмента, чем при взгляде на его посмертную маску.

Более закрытого человека, наверное, не было на Земле. Так что нам повезло, что у нас есть эта книга, в которой Майкл Уайт искусно вызывает к жизни эту удивительную личность и представляет нам многочисленные необдуманные поступки и своенравные высказывания Ньютона таким образом, что они кажутся почти обоснованными и разумными. А самое главное, Уайт представляет нам наиболее дерзкие научные концепции Ньютона так, что они кажутся нам вполне логичными и совершенно понятными. Ему удалось передать возбуждение, удовлетворение и убедительную красоту научного открытия.

Приготовьтесь к необычному испытанию: вам предстоит познакомиться с одним из величайших умов в истории.

Исаак Ньютон был человеком, превзошедшим век, в котором он жил. Ему нет равных по уровню влияния на современный мир. Он сформулировал закон всемирного тяготения, создал совершенно новую теорию света и разработал дифференциальное и интегральное исчисления, что произвело революцию в математике. Самый знаменитый труд Ньютона «Математические начала натуральной философии» можно считать важнейшей из когда-либо опубликованных научных работ: в ней объяснялась теория поведения материи в движении, которая через поколение после его смерти способствовала промышленной революции.

Ньютон сделал за свою жизнь невероятно много, причем в разных областях науки. Он был ученым, математиком, потом занимался административной деятельностью, сначала как член парламента, затем как управляющий Королевского монетного двора. В конце жизни он превратил Лондонское королевское общество из клуба дилетантов в выдающуюся научную организацию. Он был очень набожным и глубоко верующим христианином, но на удивление неортодоксальным и много времени тратил на изучение различных аспектов мистических знаний, включая запрещенные оккультные исследования.

Основу этой книги составляет беседа между мной и Исааком Ньютоном. Обстановку, в которой она состоялась, предоставляю домыслить читателю, но допустим, что это последний этап жизни Ньютона, когда он уже может размышлять о своих достижениях и основных событиях своей жизни.

У Ньютона был нелегкий характер, он был часто неприятен и недружелюбен в общении и поэтому имел очень мало друзей. Он всегда целиком полагался на собственное суждение, и заслужить его уважение было трудно. Вероятно, он неохотно пошел бы на такой разговор, который представлен здесь вашему вниманию, но тем не менее ему все-таки хотелось, чтобы другие люди знали о тех выдающихся способностях, которыми он обладал.

Почти иконописный образ Исаака Ньютона — молодой человек в костюме XVII века размышляет о природе Вселенной, сидя под ветвистым деревом. По счастливой случайности на его голову падает яблоко, и в этот благословенный миг его мысли приобретают окончательную форму и его гений выдает поток идей, который приводит к созданию теории всемирного тяготения и вслед за ней закона, объясняющего его действие.

Это весьма романтичное представление и к тому же, скорее всего, в очень малой степени соответствующее истине. Яблони действительно росли в саду при усадьбе в Вулсторпе, где родился Ньютон. Они и сейчас там, и вполне возможно, что он иногда сиживал под ними. Ньютон навещал свою мать летом 1665 года, уехав из Кембриджа, когда чума распространилась за пределы Лондона. Это было как раз в то лето, когда он уже серьезно продвинулся в своих размышлениях о природе тяготения. Но представление о том, что он осознал разом весь комплекс идей, составлявших его теорию, в момент падения яблока, является сильно упрощенным и, скорее всего, выдуманным для пущего эффекта, а то и сочиненным самим Ньютоном, чтобы как-то объяснить суть его открытия.

Исаак Ньютон появился на свет под Рождество 1642 года в довольно зажиточной семье из деревни Вулсторп, графство Линкольншир. Его отец, которого также звали Исаак, был неграмотным крестьянином, но при этом землевладельцем. Он женился на Анне Эйскоу, местной девушке из семьи, стоявшей выше его по социальному положению, но недавно потерявшей большую часть своих земельных владений и капитала в результате нескольких неудачных вложений.

В Англии бушевала гражданская война. Тем летом отдельные стычки в конфликте между соперничающими политическими и религиозными группировками начали перерастать в жестокое кровопролитие. Семьи раздирали идеологические противоречия, так что родные братья зачастую оказывались по разные стороны. Внешне все выглядело так, что эта гражданская война была столкновением между сторонниками монархии («кавалерами», то есть роялистами) и теми, кто хотел свергнуть короля Карла I («круглоголовыми», то есть сторонниками парламента). Но это была также война между католиками и протестантами, конфликт, коренившийся в церковном расколе с папой римским и начатый еще Генрихом VIII почти столетием раньше. Семья Ньютона была протестантской, так что, скорее всего, поддерживала круглоголовых, потому что Карл I был ревностным католиком.

Отец Исаака Ньютона умер, не дождавшись появления сына на свет. Ребенок, родившийся за два месяца до срока, был так мал, что мог бы поместиться в горшке емкостью в одну кварту[1]. Все думали, что долго он не проживет. Когда мальчику исполнилось три года, его мать снова вышла замуж — за преподобного Барнабаса Смита, местного викария, который не хотел, чтобы Исаак оставался с ними. Поэтому ребенка воспитывали дедушка с бабушкой, жившие в фамильном доме в Вулсторпе.

Это событие травмировало Ньютона и во многом повлияло на его характер. Он не любил отчима и даже написал в своем дневнике, что хотел бы убить его. В школьные годы он держался обособленно и замкнуто. Он не очень хорошо учился в школе, пока его в возрасте четырнадцати лет не заметил школьный директор Генри Стоукс, который поддержал мальчика и завоевал его доверие.

Пока Ньютон ходил в школу в Грэнтеме, он жил в доме аптекаря Кларка. Его брат, доктор Джозеф Кларк, преподаватель Кембриджского университета, умер молодым, оставив после себя внушительную библиотеку таинственных текстов, которые хранились в задней комнате магазина. Здесь были книги Галилея, Джордано Бруно и Рене Декарта, и Ньютон основательно порылся в них.

В 1661 году его приняли в Тринити-колледж Кембриджского университета. Вскоре после поступления в Кембридж Ньютон попал под влияние старых ученых, которые заметили его способности и поддержали его. Это были члены совета колледжа Хамфри Бэбингтон, Генри Мор и Исаак Барроу.

С 1664 года Ньютон проводил опыты, стремясь раскрыть истинную природу света. Сначала он исходил из идей Декарта, но вскоре превзошел его в анализе поведения света в разных условиях. Он сформулировал математическое описание отражения, преломления и диффузии, объяснил природу цвета и показал, как можно формировать спектр и управлять им. Он записал полученные данные, но не публиковал их, потому что, даже будучи молодым студентом, не доверял другим и боялся, что его идеи будут украдены, если он попытается их обнародовать.

Год между летом 1665 года и летом 1666 года с полным основанием называется annus mirabilis, годом чудес для Ньютона. В этот удивительный период он заложил математическую основу своей теории тяготения и сформулировал три закона движения, ставшие фундаментом новой научной дисциплины — механики. Он также развил свои идеи в области оптических явлений, начал создавать свои первые телескопы и разработал дифференциальное и интегральное исчисления и еще один важный математический инструмент — биномиальную формулу, или бином Ньютона.

Исаак Ньютон стал членом Тринити-колледжа в 1668 году и преемником своего наставника Исаака Барроу на должности второго «лукасовского профессора математики» в Кембридже (которую через триста лет займет Стивен Хокинг). Ньютону было всего двадцать семь, он стал самым молодым из занимавших эту должность. К тридцати годам он вступил в Лондонское королевское общество.

Можно сказать, что семена величайших научных достижений Ньютона были посеяны на раннем этапе его научной карьеры, но это были пока всего лишь семена. Его теория всемирного тяготения была совершенно оригинальной концепцией, объясняющей одну из главных сил, действующих в мироздании. Эта сила удерживает планеты на их орбитах, а звезды и галактики — на их путях во Вселенной. Идея не пришла к нему в один прекрасный момент — потребовалось почти двадцать лет, чтобы развить ее, причем она явилась результатом действия многих факторов, в особенности математики и даже алхимии, бесчисленных научных опытов, которые Ньютон проводил в своих апартаментах, и множества наблюдений за планетами и кометами с помощью телескопа. Эта теория окончательно сформировалась только после того, как он написал свою великую книгу, «Математические начала натуральной философии» (Principia Mathematica), которую он начал в 1684-м и опубликовал в 1687 году. Сегодня она считается едва ли не самым великим научным трудом в истории.

Основное влияние на теорию всемирного тяготения оказала математика. Исаак Ньютон уже в двадцать четыре года считался самым замечательным математиком своего времени. Он был также выдающимся физиком и задолго до того, как стать профессором, усвоил весь объем этой науки, доступный на то время. В чумной 1665 год он проштудировал работы всех известных математиков, включая Джона Уоллиса, Роберта Бойля и Рене Декарта, и внес свой вклад в дальнейшее развитие математики. Так, он взял концепцию Декарта о картезианских координатах (графическое представление точек между осями x, y и z), которую Декарт описал в своем трактате «Рассуждение о методе» (Discourse on Method) 1637 года, и дал математическую интерпретацию идей Галилея об ускорении. Он также показал, как его собственный метод счисления может быть использован для решения практических проблем.

Примерно в это же время Ньютон создал универсальную версию алгебраического метода, известного как биномиальная формула, или бином Ньютона, который позволяет вычислять степень сумм (величина сложения любых двух чисел x и y в любой степени n). Считается, что ограниченная версия этой формулы (для малых величин n) была известна еще индийскому математику Пингале, жившему в III веке до н. э., но Ньютон первым вывел общую формулу для любой величины n.

Благодаря своим математическим способностям Ньютон начал понимать, что именно тяготение удерживает планеты в движении по орбитам, и предположил математическую зависимость между расстоянием между двумя телами (планетами) и силой тяготения между ними, которую назвал законом обратных квадратов. Это было великим достижением, но ни сам Ньютон, ни кто-либо другой не мог понять, как именно действует эта сила.

Вторым фактором, повлиявшим на продвижение Ньютона по пути к его закону всемирного тяготения, были занятия алхимией и оккультными науками. В XVII веке никто не мог даже представить, что один предмет может влиять на движение другого предмета, не касаясь его. Такое поведение предметов сейчас называется «действием на расстоянии», и мы принимаем его как должное, но во времена Ньютона это рассматривалось как магическое, оккультное свойство. Поэтому благодаря занятиям алхимией Ньютон мог рассматривать тяготение более непредвзято, чем большинство его коллег.

Ньютон никогда не интересовался алхимией как средством личного обогащения или добывания золота. Его единственной целью было найти то, что он полагал скрытыми законами, управляющими Вселенной. Он был пуританином, который веровал в идею Слова Божьего и дела Божьего. Он был предан догматам Библии — Слова Божьего — и верил, что ему предназначено разгадать загадку жизни, исследовать все, что можно узнать о мире, — иначе говоря, изучить Божье творение.

Во времена Ньютона занятия алхимией считались преступлением, которое каралось смертной казнью. Более того, любой намек на то, что он занимается алхимией, разрушил бы его научную репутацию. Тем не менее Ньютон действительно тратил намного больше времени на алхимические опыты, чем на свои научные изыскания. После его смерти в 1727 году обнаружилось, что Ньютон владел крупнейшей библиотекой оккультной литературы; он сам написал множество текстов об оккультных явлениях, а еще больше слов потратил на толкование Ветхого Завета и высказываний ветхозаветных пророков.

Ньютон начал заниматься алхимией в 1669 году. Он ездил в Лондон, чтобы покупать запрещенные книги у знакомых алхимиков, и проводил опыты втайне от назойливых взглядов своих руководителей и соперников из научной среды. Сначала его алхимические опыты были очень простыми, но после углубленного чтения всего, что ему удалось раздобыть по этой теме, он вскоре продвинулся дальше, чем некоторые из его предшественников. В отличие от них он ставил опыты, не пренебрегая научной логикой и точностью, и скрупулезно записывал все, что обнаруживал в процессе.

Некоторые открытия в алхимии Ньютон сделал, наблюдая вещества в реторте, когда понял, что на них действовали какие-то силы. Он видел, что некоторые частицы притягиваются друг к другу, а другие отталкиваются при отсутствии физического контакта и какой-либо ощутимой связи. Иными словами, в алхимической реторте он наблюдал действие на расстоянии. Затем он начал осознавать, что это тоже могло быть действием тяготения и то, что он видел в микромире реторты и алхимического тигля, могло также происходить в макромире — мире планет и солнца.

Но, помимо оккультизма, на работу Ньютона влияли и другие факторы ненаучного характера. С середины 1670-х, когда ему было за тридцать, и до самой смерти в 1727 году Ньютон был одержим религиозными исканиями и потратил годы на изучение сравнительной теологии. Он верил в то, что философы дохристианских цивилизаций обладали огромным богатством тайных знаний, которые, будучи истолкованы современными мыслителями, могли дать ключи к отгадке основополагающих, фундаментальных механизмов Вселенной. Он потратил много лет, изучая первоисточники библейских сказаний, а также работы древних магов, занимавшихся алхимией.

Ньютон имел нелегкий характер, к тому же, по свидетельству его современников, не обладал чувством юмора. Рассказывают, что один студент, обучавшийся у Ньютона полтора года, лишь однажды видел его смеющимся — когда юноша спросил его, какую практическую пользу можно извлечь из геометрии Евклида. Ньютон был молчалив и предпочитал проводить время наедине с собой. С 1661 года и до того, как он покинул Кембридж и научное общество в 1696 году, он жил затворником, редко участвуя в жизни колледжа и только по необходимости покидая свою лабораторию.

Более двадцати лет Ньютон делил кров с теологом Джоном Уикинсом, которого встретил вскоре после поступления в университет. Уикинс, возможно, исполнял обязанности личного секретаря Ньютона, по крайней мере в ранние годы их знакомства. Для историка и биографа Ньютона это на удивление таинственная личность. Очевидно, он лучше всех знал Ньютона, но, к сожалению, не оставил практически никаких заметок о годах совместной работы и ничего об их личных отношениях.

В 1683 году Уикинс покинул Кембридж, приняв пост священника в деревне около Монмута. Возможно, они расстались враждебно, потому что больше никогда не общались. Причина их разрыва и довольно внезапного отъезда Уикинса остается загадкой.

Ньютон не раз конфликтовал почти со всеми своими современниками, и было мало тех, кого он мог назвать друзьями. Многие были знакомы с Ньютоном и высоко ценили его удивительные таланты, но никто по-настоящему не знал его. Он был скрытным и вспыльчивым и ревниво охранял свое положение одного из самых значительных ученых своего времени.

Вскоре после того, как Ньютон стал членом Лондонского королевского общества, он вступил в конфликт с Робертом Гуком (1635–1703), который был куратором экспериментов в Обществе. Кроме того, у него была даже более ожесточенная и длительная вражда с другим великим математиком того времени, Готфридом Лейбницем (1646–1716), человеком, которого иногда называют немецким Ньютоном. Они оба независимо друг от друга создали системы счисления, но Ньютон считал, что Лейбниц, который был моложе его, украл у него эту идею. Это, возможно, говорит о том, что созданный Ньютоном математический аппарат счисления был довольно громоздким и гораздо менее удобным для пользователя, чем система Лейбница. Есть свидетельства, доказывающие, что Ньютон даже не пытался сделать свой метод счисления более понятным и удобным в использовании. Тех, кого Ньютон считал математиками-дилетантами, он называл недоучками, которые не в состоянии постичь тонкостей предмета. Возможно, он нарочно сделал свою систему счисления уникальной и малодоступной.

В 1693 году у Ньютона случилось нервное расстройство. Свидетельством этого являются несколько очень странных писем, которые он написал своим коллегам, и замечания, которые он делал младшим членам Общества. Причина этого кратковременного душевного расстройства так и не была достоверно определена. Высказывалось предположение, что он заболел вследствие отравления парами ртутных препаратов во время своих алхимических опытов. Возможно, он просто взвалил на себя слишком много работы и получил в результате переутомление и умственное и физическое истощение.

Возможно также, что к 1693 году Ньютон осознал серьезный изъян в своих алхимических изысканиях. Они были исключительно важны для прояснения закона всемирного тяготения, но Ньютон всегда стремился создать теорию, в которой были бы описаны силы, действующие на атомном уровне, то есть теорию, дополняющую его объяснение природы гравитации. Очевидно, Ньютон в конце концов понял, что никогда не достигнет своей цели — получить философский камень, который, как он считал, был так же необходим для понимания структуры микромира, как его закон всемирного тяготения — для описания одного из основных аспектов макромира.

Вскоре после выздоровления Ньютон окончательно оставил научные эксперименты. Он покинул Кембридж и стал сначала хранителем, а затем управляющим Королевского монетного двора в лондонском Тауэре. Это ознаменовало начало совершенно нового этапа в его жизни. Он остался частным лицом, но начал строить карьеру и снискал расположение наиболее влиятельных персон в стране, включая королевскую семью. Он заработал достаточно большие деньги благодаря умным и иногда удачным финансовым операциям и стал одним из наиболее уважаемых и влиятельных лиц английского общества в начале XVIII века. Он был посвящен в рыцари королевой Анной в 1705 году.

В качестве управляющего Королевского монетного двора Ньютон был безжалостен по отношению к преступникам — расхитителям государственных средств. Он яростно преследовал так называемых обрезателей (которые обрезали края золотых и серебряных монет), и даже поговаривают, что присутствовал на казнях этих преступников через повешение, когда находился на должности управляющего Королевского монетного двора, хотя его должность этого не требовала.

После Кембриджа Ньютон так и не вернулся к алхимическим и никаким другим опытам, хотя его экспертное научное мнение имело большой вес и было востребовано. Он также возглавлял Лондонское королевское общество более двадцати трех лет, с 1703 года до самой смерти в 1727 году. В последние годы он делил свое время между управлением монетным двором, председательством в Лондонском королевском обществе и активным участием в бурной жизни лондонского высшего общества. Он завязал дружеские отношения со многими влиятельными людьми того времени, включая Джонатана Свифта, Кристофера Рена и Эдмунда Галлея.

Исаак Ньютон застал восемь разных монархов на троне Англии, был свидетелем «Славной революции» 1688 года, после чего недолго был членом парламента от Кембриджского университета. Когда Ньютон умер, ему были устроены государственные похороны. Он покоится в Вестминстерском аббатстве, где его великолепный памятник украшает надпись на латинском языке (далее дается перевод):

Здесь покоится Исаак Ньютон, рыцарь, который силой своей почти божественной мысли и благодаря собственным математическим законам изучил движение планет, пути комет, морские приливы, расхождение световых лучей, а также, чего ни один ученый ранее представить не мог, свойства получившихся таким образом цветов. Неустанный, проницательный и заслуживающий доверия исследователь природы, древности и Священного Писания, он подтвердил своей философией величие Царя Небесного и доказал своими средствами правдивость Евангелия. Смертные радуются, что был такой великий человек, украшение человеческой расы! Он родился 25 декабря 1642 года и умер 20 марта 1727 года.

Надгробие представляет собой огромную мраморную статую Ньютона, у ног которой играют херувимы. Он величественно опирается на стопку четырех книг, озаглавленных «Богословие», «Хронология», «Оптика» и «Математические начала натуральной философии». Разумеется, среди них отсутствует том, озаглавленный «Алхимия».

Не все оценили великие труды Исаака Ньютона. Его не любила вся плеяда романтиков начала XIX века: они считали его наследие слишком рациональным и полагали, что неким образом знание, полученное Ньютоном, разрушало загадочность и величие восприятия природы человеком. Поэт Уильям Блейк и лорд Байрон были особенно сильно настроены против него.

Тем не менее невозможно переоценить вклад Исаака Ньютона в прогресс человечества. Эйнштейн сказал о нем: «Его ясные и всеобъемлющие идеи сохранят свое уникальное значение на все времена как основа всей нашей современной концептуальной структуры в области естественных наук». Но даже помимо этого труды Ньютона являются краеугольным камнем современной техники: они способствовали наступлению эпохи Просвещения, а позднее и эпохи промышленной революции. Без открытых им трех законов механики заря технологической эры наступила бы гораздо позже — и наша жизнь сейчас была бы совсем другой.

Хотя Эйнштейн развил идеи Ньютона, его специальная и общая теории относительности имеют значение только для экстремальных ситуаций, таких как поведение материи, движущейся со скоростью, близкой к скорости света. А в повседневной жизни законы Ньютона, открытые в XVII веке, прекрасно служат нам до сих пор, и его теории по-прежнему так же применимы к нашей жизни сейчас, как и всегда. Замечательно, что создатели космических аппаратов, направляемых к Луне и далее в космическое пространство, используют ньютоновскую математику.

Далее Исаак Ньютон участвует в воображаемом разговоре, в котором обсуждаются четырнадцать различных тем, и дает ответы на пытливые вопросы.

Ньютон никогда не знал своего отца, а когда ему было три года, его мать Анна снова вышла замуж. По какой-то неизвестной причине его отчим, преподобный Барнабас Смит, не хотел, чтобы его жена продолжала общаться с Исааком. В результате она переехала в соседнюю деревню, но иногда навещала сына, который воспитывался у ее престарелых родителей. Можно с уверенностью утверждать, что этот печальный жизненный опыт негативно сказался на Исааке Ньютоне и повлиял на то, каким он стал.

Доброе утро, сэр Исаак, спасибо, что согласились на эту беседу. Ваша необыкновенная жизнь полна событиями, я и не знаю, с чего начать. Пожалуй, с вопроса, что сделало вас таким воинственным в отношениях с современниками?

Мне нравится слово «воинственный», молодой человек. Я как раз такой и не считаю это недостатком.

Я и не сказал, что это недостаток, сэр Исаак. Просто хотел бы знать причину появления у вас такой черты. Простите, если вы считаете этот вопрос слишком личным, но всем известно, что вы получили психологическую травму в детстве, когда ваша мать повторно вышла замуж. Как вы думаете, это могло серьезно повлиять на формирование вашего характера?

Это действительно слишком личный вопрос, и мне трудно говорить об этом, но, в конце концов, мне нечего скрывать. Моя жизнь хорошо документирована, и, как вы сказали, моя мать оставила меня на воспитание своим родителям. Они были добры ко мне и любили меня. И я все-таки иногда видел свою мать. Я никогда не осуждал ее: с ее стороны было вполне логично выйти замуж во второй раз. А что еще было делать женщине в ее положении? Но признаюсь, что ненавидел отчима, преподобного Барнабаса Смита.

Как думаете, эта детская травма повлияла на ваш характер? Например, вы никогда не женились. Вы когда-нибудь рассматривали возможность семейной жизни?

Нет, честно говоря, никогда не рассматривал. Мою голову заполняли совершенно другие мысли. Не думаю, что в моей жизни нашлось бы место для женитьбы, для семьи. Я очень любил свою племянницу Кэтрин, и она жила со мной в Лондоне, пока не вышла замуж и не завела свою семью. В Вулсторпе была одна девочка, Кэтрин Сторер, которая мне очень нравилась, но это закончилось ничем. Я уехал в Кембридж и вскоре окончательно «женился» на науке.

Не жалеете об этом?

Совсем нет. Будь у меня возможность изменить прошлое, я ничего не стал бы менять. Жажда знаний полностью поглотила меня. К тому же я следовал своему призванию. И не думаю, что у меня был другой выбор.

И вы уже могли чаще встречаться с матерью?

Преподобный Смит умер в 1653 году, когда мне было одиннадцать. У матери было трое детей от него, и она вернулась с ними в наш дом в Вулсторпе. Наверное, она надеялась, что мы просто продолжим с того места, когда мы расстались, но мне это было очень трудно. Я, правда, потом привязался к моим сводным родственникам, а мы с матерью наладили новые отношения. Но мать никогда не поддерживала меня в моем стремлении к знаниям. Она хотела, чтобы я взял на себя управление нашим небольшим имением в Вулсторпе, и не видела никакого прока в образовании. Наши отношения испортились, и я прошел через период бунтарства. Мать настаивала на том, чтобы я бросил школу и занялся хозяйством. Вместо этого я платил нашему батраку, чтобы он работал вместо меня, а сам удирал читать.

А позже, когда вы уже учились в университете, вы поддерживали отношения с семьей?

В некоторой степени — да. Я приезжал домой в Вулсторп по мере возможности. Я провел там несколько месяцев в 1665 году в самый разгар эпидемии чумы. Линкольншир в то время был более безопасным местом, он находился вдали от городов, где болезнь особенно свирепствовала. Затем, в мае 1679 года, я провел дома несколько недель, ухаживая за матерью до ее смертного часа. Местный лекарь прописал ей какое-то шарлатанское снадобье, я составил для нее другое лекарство, но она умерла в начале июня того года. Мы были одни в доме и долго, иногда до ночи, разговаривали с ней в ее последние дни. Мы разрешили все остававшиеся между нами разногласия и полностью примирились друг с другом.

Исаак Ньютон родился в год смерти Галилея, и многие историки науки считают Ньютона естественным преемником великого итальянца. Действительно, хотя такие блистательные гении, как Ньютон и Галилей появились на разных этапах истории и вызвали колоссальные сдвиги в знаниях человечества, они все находили вдохновение в результатах работы своих предшественников и использовали их. Ньютон не был, разумеется, исключением из этого правила, поскольку опирался на богатое наследие философов и естествоиспытателей — от Архимеда и Аристотеля до Коперника, Кеплера и самого Галилея.

Итак, вопрос исключительно для того, чтобы рассмотреть вашу научную работу в перспективе. На каком этапе находилось научное знание, когда вы поступили в Кембридж?

Трудно ответить на этот вопрос, но вкратце можно сказать так: Галилей показал, что Земля не является центром мироздания, а вращается вокруг Солнца, как любая другая планета. Кеплер показал, что эти орбиты имеют эллиптическую форму. Шесть планет можно увидеть, так же как и спутники Юпитера. На Луне обнаружены кратеры. Многие открытия Галилея покончили с идеями Аристотеля, которые две тысячи лет почитались нами как непреложные истины. Галилей показал, что существует сила, действующая на падающие предметы и притягивающая их к Земле с определенной скоростью, но даже он не имел понятия о том, какой закон стоит за этим наблюдением. Так что я родился в век, который уже был подготовлен к моим открытиям, и мне повезло, что для них уже была заложена основа теми замечательными учеными, жившими до меня.

Именно об этом я хотел задать следующий вопрос. Кто из мыслителей прошлого больше всего вдохновлял вас?

Их было много, великих, и каждый из них внес свой вклад. Человеческое знание — это путь без конца: один замечательный ученый прокладывает кусочек дороги, другой мостит следующий отрезок. И размеры всех этих отрезков разные.

Но кого бы вы назвали главным вдохновителем ваших трудов?

Если бы мне предложили высказать мое мнение, я поместил бы Архимеда на вершину достижений человечества в области чистой математики и естествознания. И назвал бы Галилео Галилея самым выдающимся гением нашего времени.

Почему именно Архимед?

Архимед обладал уникальным талантом. Сколько бы ни восхваляли Аристотеля и его так называемые великие достижения, Архимед превосходит его по всем статьям. Архимед обладал врожденным, природным, невымученным пониманием того, как функционирует Вселенная, а еще важнее, что он мог представить это в математическом виде. Он был как бы средством сообщения между Богом и человеком. Он мог наблюдать за тем, как поднимается вода в сосуде при погружении в нее предмета, и на основе этого вывести математический закон. За две тысячи лет до моего рождения он создал свой метод исчисления (который назвал методом исчерпывания) и применил его для решения целого ряда задач. Могу сказать, что я создал намного более универсальную версию этого исчисления и превратил концепцию в современную математическую идиому, но Архимед был первым, кто смог представить себе возможность создания такой вещи, как исчисление. Архимед также дал самое точное приближение для числа π. Он создал метод вычисления точных значений квадратных корней из больших целых чисел и оригинальную систему выражения больших чисел. Пожалуй, он более всего известен как создатель закона Архимеда, позволяющего вычислить вес любого тела, погруженного в жидкость.

А вы не отождествляете себя с Архимедом — в какой-то степени?

Признаться, мне больше нравится думать о себе как об уникальной личности, и я не совсем понимаю, зачем отождествлять себя с другим человеком. Тем не менее, если вы хотите знать, вижу ли я сходство между собой и Архимедом, то я отметил бы два сходных качества. Во-первых, Архимед был талантлив во многих областях, он высоко ценил теоретические исследования, но одновременно отдавал должное их практическому применению: он был не только великим математиком, но и конструктором механизмов для подъема тяжелых грузов, он сделал точные весы и даже получил приз в Сиракузах за создание боевой машины. У меня тоже есть способность и решать практические задачи, и заниматься теоретическими изысканиями. Во-вторых, Архимед часто уходил в свой собственный мир чистого разума. Говорят, что он встретил свою смерть от руки солдата вражеской армии, вторгшейся в его родной город. Он был погружен в свои мысли, чертя геометрические фигуры на песке. Солдат потребовал, чтобы он перестал это делать, а Архимед или не услышал его, или не захотел отвечать. Я иногда тоже впадаю в такую прострацию, когда внешний мир отдаляется и куда-то исчезает, а я полностью погружаюсь в свои размышления.

А Галилей?

Знаете, на все, что нам известно о Галилее, бросает тень отношение к нему суда римской инквизиции. Вы должны понять, что я питаю отвращение к католичеству и считаю папу римского антихристом, и как представитель эмпирической философии я возмущен разрушительной политикой Ватикана. Если объективно посмотреть на труды Галилея, станет ясно, что он далеко опередил свое время и дал миру невероятно много.

А именно?

Вы не знаете?.. Хорошо, начать с того, что он основал экспериментальную науку. Он первый создал научную систему, основанную на том, что ученый должен сначала провести наблюдения, затем сформулировать математическую модель для объяснения выводов из наблюдений и, наконец, создать общее правило, которое может быть применимо к результатам наблюдений, связанных с первоначальными. Кроме того, он нашел, что период колебаний маятника не зависит от амплитуды. Он также обнаружил, что вес груза маятника не влияет на период колебаний, но период осцилляции зависит от длины маятника. Из этого наблюдения он вывел математическое уравнение, которое может быть применимо к любой ситуации движения маятника. Кроме того, Галилей был великим ученым-энциклопедистом. Он создал лучший на тот момент телескоп и изучал с его помощью Луну и планеты. Он доказал, что Коперник был прав, когда заявил, что Земля движется вокруг Солнца, а не наоборот. Он объяснил, что предметы испытывают ускорение, падая сверху вниз. Он продемонстрировал, как пушечные ядра летят по параболической траектории. Короче говоря, он разрушил многие устаревшие положения Аристотеля.

Да, я как раз хотел попросить вас рассказать побольше об Аристотеле. Вы уже говорили, что Архимед превзошел его, но указали на то, что впоследствии Аристотель был прославлен намного больше, а Архимеду при этом не отдавалось должное.

Да, это так. Аристотель почитается как прародитель науки, или натуральной философии (естествознания). Его идеи воспринимались как непреложная истина в течение двух тысячелетий, но при этом он был неправ почти во всем. Он верил, что вся материя сотворена из четырех основных элементов — это огонь, земля, воздух и вода. Разумеется, это смехотворное упрощение. Он полагал, что предмет движется сквозь воздух, потому что во время движения вперед перемещает воздух, который затем течет позади предмета, толкая его! Он думал, что мы видим предметы, потому что частицы, вылетающие из наших глаз, отскакивают от предметов и возвращаются в глаза! Он ни разу в жизни не провел ни одного опыта: он выводил свои идеи, пользуясь простой логикой. Нельзя отрицать, что он глубоко задумывался о разных явлениях, но его выводы почти всегда были неверными, и если бы он подумал проверить свои гипотезы, то ясно увидел бы, насколько он ошибался. Архимед избежал этой фатальной ошибки, потому что использовал и чисто математические рассуждения, и практические возможности проверить их.

За обучение Ньютона анонимно платил Хамфри Бабингтон, ученый, член Тринити-колледжа в Кембридже, который взял способного подростка под свое крыло. Ньютон так и не узнал, что его благодетелем был Бабингтон, и думал, что за учебу платила его мать из своих средств. Попав в университет, Ньютон освободился как от всех семейных обязанностей, так и от развлечений и попал под влияние некоторых лучших ученых того времени, которые не только делились с ним своим опытом, но и познакомили с последними идеями и достижениями в области естественных наук и философии.

Мне кажется, что Кембриджский университет не произвел на вас слишком хорошего впечатления, когда вы впервые приехали туда. Это так?

Именно так. Я поступил в Тринити-колледж как «субсайзер», а через месяц стал «сайзером» после официального зачисления. Субсайзеры и сайзеры были самыми бедными студентами в университете, и со мной обращались немногим лучше, чем со слугой. Я должен был прислуживать одному из членов колледжа, выносить за ним ночной горшок и подавать еду на стол. Большинство студентов были из богатых семей, среди них было несколько умных, но чаще это были ленивые бездельники, которые учились в университете только потому, что их заставляли родители.

Но все же в конце концов учеба в университете стала приносить вам интеллектуальное удовлетворение?

Да, разумеется. Я был счастлив, что меня заметили два очень влиятельных члена университета. Знаете, когда мне было семнадцать, я учился в школе в Грэнтеме и жил в семье аптекаря. У него было замечательное собрание книг, которое он унаследовал от своего покойного брата, доктора Джозефа Кларка. Так что еще до поступления в Кембридж я ознакомился с трудами всех великих мыслителей прошлого: Аристотеля, Платона, а также многих оккультистов, мистиков и алхимиков прошлых веков. Я прочитал «еретические» труды таких ученых, как Джордано Бруно, Коперник и, что важнее всего, великого ученого Галилея, чьи труды были тогда внесены в «Индекс запрещенных книг» (Index Librorum Prohibitorum) — список книг, запрещенных Ватиканом. Однако на меня, тогда молодого человека, самое большое влияние оказал мой наставник в Тринити-колледже, Исаак Барроу, который был лукасовским профессором до меня. У него была великолепная библиотека оккультной литературы, и он сам проводил некоторые исследования в области естественных наук. Он также знал многих влиятельных философов и ученых того времени. Он участвовал в создании Лондонского королевского общества в начале 1660-х годов. Он говорил мне, что никакой вид знаний не может быть запрещен и что Божий Промысел можно увидеть в любой области познания. Другим очень важным человеком на раннем этапе моего образования был член Тринити-колледжа Хамфри Бабингтон, который жил в Грэнтеме и был родственником Кларков. Исаак Барроу и Хамфри Бабингтон были друзьями, и они оба очень помогли мне. Они заложили для меня солидную основу в мире мистики и разума.

Интересовались ли Бабингтон или Барроу тем, что называют «экзотическим знанием» — алхимией и подобными вещами?

Барроу был очень хорошим математиком и обладал острым умом. Он был глубоко религиозным человеком. Позже он стал капелланом короля Карла II. Он не занимался алхимическими опытами, если вы это имеете в виду, но в его библиотеке было несколько книг на эту тему. Я думаю, что Бабингтон был более склонен к мистицизму. Причем они оба не боялись читать и хранить труды, которые многие официальные лица сочли бы опасными.

Например?

Обе библиотеки содержали серьезные толкования трудов Коперника, включая по крайней мере один том, автором которого был главный еретик Джордано Бруно, а также одну или две книги с комментариями о древнеегипетских оккультных знаниях.

То есть можно сказать, что Бабингтон и Барроу повлияли на пробуждение в вас интереса к алхимии, а потом и к проведению алхимических опытов?

Да, это было их влияние. Они не говорили открыто о предметах, которые общество запрещало как противоречащие общепринятым убеждениям или выступающие наперекор традиционной теологии. Кроме того, они оба имели духовный сан, поскольку таково было условие получения статуса члена колледжа. Несомненно одно: они оба дорожили миром знаний и разума и свободно обращались к новым, а иногда к нетрадиционным философским взглядам. Они, конечно, повлияли на то, что я стал мыслить свободнее и приобрел более широкие взгляды.

Ньютон был человеком, сосредоточенным на себе и считавшим, что он превосходит любого другого интеллектуала своего времени. Он был твердо убежден, что Господь избрал его, чтобы наделить самым выдающимся умом среди всех смертных и вообще стать чуть ли не выразителем воли Господней, человеком, который поведет человечество к ясному пониманию того, как функционирует Вселенная. Это убеждение, а также его неприязнь к большинству людей, подозрительный характер и агрессивное стремление быть первым в научных достижениях послужили причиной нескольких драматических конфликтов с его современниками.

Сэр Исаак, вы приобрели репутацию человека, постоянно вступающего в споры с другими учеными. Как думаете, имели ли стычки общую причину, и если да, то не могли бы вы рассказать о ней?

Разумеется, была общая причина для всех споров и ссор в моей карьере: я был прав, а набитые дураки, которые выступали против меня, неправы! Что тут еще можно сказать?

Вы правда считаете, что это так? Ведь Роберт Гук был великим экспериментатором. Готфрид Лейбниц был первоклассным математиком. И Джон Флэмстид, королевский астроном, с которым у вас также была ожесточенная стычка, был очень талантливым ученым.

Вы действительно так думаете? Что ж, осмелюсь сказать, что все они обладали некоторыми способностями, но в конечном итоге во всех наших спорах я оказывался прав, а они неправы. Давайте взглянем на всех них по очереди. Роберт Гук — да меня тошнит от одного его имени. Он был известный экспериментатор, но совершенно не понимал моих работ. Он был куратором экспериментов в Лондонском королевском обществе, когда я представил там свою первую работу об исследованиях в области оптики, и что вы думаете — он даже не удосужился внимательно прочитать ее, прежде чем отвергнуть без лишних размышлений. Это положило начало моей вражде с Гуком. Не я начал эту битву, но именно я закончил ее.

Но разве Гук не извинился за то, что слишком мало времени уделил вашей работе и разве он потом не старался загладить свою вину?

Он принес мне официальные извинения, но никогда не любил меня, а я больше никогда не доверял ему.

И много лет после этого вы не посещали заседания Лондонского королевского общества.

Именно так.

А это правда, что ваше знаменитое высказывание «Я видел дальше других только потому, что стоял на плечах гигантов», было прямой издевкой над Гуком, который был горбуном маленького роста?

Не вижу причины отрицать это. Я написал это в письме к Гуку, чтобы посильнее задеть его. Он был мерзкий хвастун. Он не создал ни одной стоящей работы, постоянно хвастался тем, что может сделать, только ничего так и не сделал. Прекрасный пример — претензии Гука на закон всемирного тяготения. В начале 1684 года он сказал Кристоферу Рену и Эдмунду Галлею, моим коллегам в Лондонском королевском обществе, что разработал закон, описывающий поведение тел под влиянием тяготения. Рен и Галлей хотели увидеть, что я написал об этом предмете, но Гук убедил их подождать и сначала дать ему шанс. Через два месяца Гук так ничего и не смог представить. Наконец после долгого ожидания Рен и Галлей потеряли терпение, и Галлей приехал ко мне в Кембридж. Я показал ему то, что написал об этом явлении в работе, которая позже переросла в мои «Математические начала». Оказалось, что Гук не имел никакого понятия о законе тяготения и просто хвастался. Мне трудно уважать таких субъектов. Затем он вообще попытался уничтожить меня. Не терплю таких людей.

А что у вас было с Готфридом Лейбницем? Ваша вражда с ним длилась сорок лет, и вы так ненавидели его, что продолжали очернять его в личных документах даже после его смерти.

Опять же не вижу причины отрицать это. Лейбниц был просто-напросто вором. Он украл мои исчисления и математический анализ и пытался представить дело так, будто он первый их придумал.

Вы уверены? А может, вы создали одно и то же независимо друг от друга?

Ничего подобного. Я был первым, кто создал исчисления. Лейбниц украл их, когда посетил Лондон в 1673 году. У меня был предварительный текст на эту тему, который я доверил издателю Джону Коллинзу. Он был либо обманут и поэтому показал этот материал Лейбницу, либо же вступил с ним в сговор.

А не домысел ли это? Нет никаких доказательств, что Лейбниц видел ваш предварительный текст.

Верьте чему хотите, молодой человек. А я знаю, чему верить. Математический анализ мог быть представлен этому миру при посредстве мозга только одного смертного. И этот смертный — я. Господь не тратит свою энергию, передавая такие сокровища больше чем одному человеку — какой в этом смысл? Нет, Лейбниц украл мое открытие и будет гореть в аду за это.

Кажется, у вас был еще третий конфликт? Долгий спор, который вы вели с Джоном Флэмстидом? Расскажите, в чем там было дело?

С удовольствием. В 1694 году я заканчивал работу над вторым изданием «Математических начал» и обратился к Флэмстиду по поводу некоторых астрономических данных. Он был в это время королевским астрономом и руководителем Гринвичской обсерватории. Сначала он тянул с ответом, а потом нарочно дал мне негодные данные. Когда я высказал ему все, что думаю по этому поводу, он вообще стал препятствовать мне в работе. Я был вынужден обратиться к супругу королевы, принцу Джорджу, и попросить вмешаться. Это очень прискорбно, но вина за это лежит исключительно на королевском астрономе Флэмстиде.

Исаак Ньютон был глубоко верующим человеком. Он был воспитан в строгой протестантской вере, но в двадцать с небольшим лет сошел с пути протестантизма и принял арианство. Сторонники этой религии отказываются принять предписанную традиционной религией идею Святой Троицы, утверждают, что Христос был создан Богом, и отрицают единосущность Бога-Сына с Богом-Отцом. В Англии XVII века арианство считалось ересью и было вне закона. Так что Ньютону пришлось держать свою веру, как и некоторые другие аспекты своей жизни, в секрете.

Когда вы приняли арианство и что привело вас к нему?

В 1668 году я заинтересовался раннехристанской церковью, особенно догматом о Святой Троице. Я изучал не только Библию, но и писания Отцов Церкви. Я проследил историю этого догмата вплоть до епископа Афанасия, жившего в IV веке. Я быстро понял, что до Афанасия не было того догмата Троицы, который мы знаем сейчас. Современник Афанасия, другой епископ по имени Арий, утверждал, что члены Святой Троицы не единосущны. Он верил, что Христос не равен Богу-Отцу, который имеет превосходство над Сыном. В 325 году н. э. был созван Никейский собор, на котором было решено, что Церковь официально встает на сторону Афанасия и отвергает взгляды Ария. Учение Ария было осуждено как еретическое. Так Афанасий восторжествовал над Арием, внедрив в христианство фальшивый догмат Троицы.

То есть вы полагаете, что все происки раннехристианской церкви по этому вопросу были просто заговором?

Верно. Я также утверждаю, что для того, чтобы окончательно поддержать Афанасия, Отцы Церкви нарочно переделали текст Библии, изменив некоторые важные места в ней. Позвольте привести вам пример. В Первом послании Иоанна Богослова, глава 5, стих 7, говорится: «Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино». Этих слов не было в Библии до Никейского собора. Очевидно, Отцы Церкви предпочли изуродовать Священное Писание, но не принять учение Ария.

Простыми словами — каково ваше отношение к догмату о Святой Троице?

Простыми? Пожалуйста: только Отец является Всевышним. Сын — это отдельное существо, отличное от Отца по своей сущности и природе. Христос не является подлинно Богом, но есть так называемые Слово и Премудрость Божия, ставшие плотью, — божественный не сам по себе, а только постольку, поскольку Отец наделяет Сына божественной сущностью.

Такие взгляды считались опасными, не так ли?

Разумеется. Арианство было объявлено ересью еще в IV веке, и, хотя английские власти еще на моем веку приняли некоторые прогрессивные законы, арианство по-прежнему считалось здесь ересью. В 1689 году парламент принял Акт о веротерпимости, который давал религиозную свободу всем верам, за исключением католицизма и арианства. Разумеется, этот предрассудок задевал лично меня.

Каким образом?

Когда я стал бакалавром в 1665 году, от меня потребовали подтвердить принятие Тридцати девяти статей англиканской церкви. Я с радостью сделал это, потому что в то время еще не пришел к признанию правоты Ария. Через два года, когда я стал членом колледжа, я снова согласился поклясться в приверженности к англиканской вере. Затем, в 1669 году, я удостоверил свою верность англиканской церкви в третий раз. Но в этот раз я должен был пообещать, что в не столь отдаленном будущем приму духовный сан, поскольку это было условием нахождения на должности лукасовского профессора.

А вы не могли принять этого из-за неортодоксальных взглядов на Святую Троицу?

Совершенно верно. Я не мог искренне поклясться принять традиционный взгляд на Святую Троицу. Мою карьеру спас Исаак Барроу. К тому времени он стал королевским капелланом. Ему удалось убедить короля Карла освободить всех лукасовских профессоров от обязанности принимать духовный сан.

Со стороны Барроу это был замечательный поступок, потому что вы никому не могли сказать о причине вашего нежелания принять духовный сан.

Естественно. Я даже Барроу не мог сказать об этом. Он действовал исключительно из желания не терять меня. Если бы ему это не удалось, я бы отказался от должности и мой жизненный путь был бы совершенно другим.

Хотя Исаак Ньютон был великим ученым-экспериментатором, чья работа опиралась на строгую математическую основу, он обладал также замечательным воображением. Он искренне верил, что преданное служение алхимии и исследования в области тайных учений могут принести ценные плоды в его стремлении к знаниям. Некоторые из его коллег (особенно Роберт Бойль) также серьезно интересовались оккультными явлениями, но большинство ученых во времена Ньютона либо опасались слишком глубоко погружаться в этот предмет, либо считали изучение магических наук пустой тратой времени и сил.

В вашей жизни и работе людей часто поражает, что вы так много времени уделяли изучению алхимии и оккультных явлений. Что подвигло вас на этот путь?

Нужно рассматривать этот вопрос в перспективе. Я всегда считал, что хороший натурфилософ, то есть ученый, никогда не должен отворачиваться от источника знаний, который расширит его понимание мироздания. Но я пойду дальше и скажу, что постижение Божьего мироздания — это обязанность ученого. В молодости я пришел к заключению, что постичь мир, в котором мы живем, возможно только путем изучения Слова Божия и Божьего Промысла. Под этим я подразумеваю Священное Писание и природу. А под природой я подразумеваю не только то, что мы непосредственно видим, потому что изучение этого приведет нас не слишком далеко. Мы должны погрузиться в глубину, и если то, что вы называете оккультизмом, приведет нас к такому пониманию, то я без сомнений вступлю на этот путь. Я был бы последним трусом, если бы поступил по-другому, и не смог бы служить Господу нашему наилучшим образом.

Но, оглянувшись назад, можете ли вы сказать, что огромный труд, который вы вложили в ваши алхимические опыты, стоил того?

Да, абсолютно. В своей жизни я достиг многого, но, возможно, самым важным было открытие закона всемирного тяготения. Это стало центральной темой моих «Математических начал» и основным законом физики. И как, вы думаете, я пришел к пониманию этого явления? Отнюдь не путем одних только математических выкладок, но путем сочетания многих граней моих знаний. Многие годы алхимических опытов я наблюдал в реторте действие сил притяжения и отталкивания между мельчайшими частицами. Я пришел к выводу, что похожие (но неидентичные) силы могли быть причиной удержания планет на их орбитах.

И разумеется, проведение таких опытов было делом рискованным, так ведь?

И даже очень опасным. Я думаю, что немногие понимают, насколько это было опасно. Занятия алхимией были абсолютно незаконны и карались смертью. Если бы кто-нибудь из моих врагов в научном сообществе узнал о сотой доле моих алхимических опытов, мне пришел бы конец.

Но вы верили, что идете по правильному пути и рискуете не напрасно.

У меня не было выбора. Видите ли, с самых первых дней своей учебы я понял, что я не такой, как все. Я почти всю жизнь знал, что создан Господом для того, чтобы служить более высокой цели. Я не мог не последовать своему призванию — это было бы величайшим грехом.

Так чего именно вы хотели добиться?

Целью любого алхимика является получение философского камня — вещества, которое может превратить любой основной металл в золото. Первым делом я проштудировал главные труды в области алхимии. Я изучал всевозможные источники, происходившие из самых разных мест. С конца 1660-х годов я посещал район Маленькая Британия в Лондоне, где меня снабжал алхимической литературой Уильям Купер, владелец магазина, в котором он держал для особых покупателей многие незаконные и еретические книги. Там я приобрел «Британский алхимический театр» Лазаруса Зетцнера, работы Джорджа Рипли, переводы трудов мага Корнелиуса Агриппы, книги английского алхимика Томаса Вогана и многих других авторов. Затем я начал проводить простые опыты, смешивая реагенты, как рекомендовалось в старинных текстах. Самым важным из этих текстов была «Изумрудная скрижаль», старинный сборник указаний для алхимиков, написанный на заре цивилизации.

Каким же указаниям вы следовали?

Алхимия, по сути, представляет собой набор сложных лабораторных процедур. Постараюсь объяснить их вам шаг за шагом. Сначала я смешиваю три субстанции: металлическую руду, обычно неочищенное железо; другой металл, например ртуть; и какую-нибудь органическую кислоту, обычно лимонную, полученную из фруктов или овощей. Я перемалываю эту смесь — иногда в течение шести месяцев — до полного смешения. Все это время я осторожно нагреваю смесь в реторте. Это опасный процесс из-за того, что смесь часто испускает ядовитые пары и всегда есть риск отравиться парами ртути. Далее я растворяю смесь в кислоте. Я выпариваю и восстанавливаю это вещество с помощью дистилляции. Это наиболее тонкий и длительный процесс, бывало, что я дистиллировал одну смесь в течение года и более. Я всегда поддерживал огонь в моем лабораторном горне, и это привело к серьезному инциденту в 1677 году, когда в помещении начался пожар. Когда я чувствовал, что время пришло, то прекращал процесс дистилляции и запечатывал дистиллят в специальном контейнере, который осторожно нагревал. После охлаждения вещества у меня получался белый плотный остаток. У алхимиков это вещество известно под названием «белый камень».

Это и есть философский камень?

К сожалению, нет. Говорят, что белый камень способен превратить основной металл в серебро, но я никогда этим не занимался.

Вы так и не получили философский камень?

Не получил. Мне однажды удалось получить Regulus martis stellatus, королёк Марса. Этот материал на основе сурьмы представляет собой чудесное кристаллическое вещество, которое смогли получить очень немногие алхимики. Считается, что это последний этап на пути к получению философского камня, но я больше ничего не смог с ним сделать.

И какой вывод вы сделали из всего этого? Вы все еще верите в основные положения алхимии и в то, что потерпели неудачу просто потому, что пошли по неверному пути?

Действительно, я расстался с некоторыми иллюзиями. Я больше не верю в существование философского камня. Если я не смог получить его, то и никто другой не сможет. Думаю, что это просто порождение фантазии первых алхимиков. Однако, как я уже говорил, мои опыты дали мне очень много, и я не смог бы открыть закон всемирного тяготения, если бы не потратил столько сил на создание философского камня.

Я слышал, что в алхимии очень многое зависит от личности ученого и что каждый экспериментатор работает по-своему и преследует разные цели. Это правда?

Да, это так. Алхимия в большей степени искусство, чем набор лабораторных процедур. Большинство алхимиков стремятся получить несметные богатства и власть. Я тоже желал власти, но иной. Я стремился получить философский камень, потому что верил, что он может помочь мне раскрыть тайны микромира. Я верил, что в нем содержится ключ к пониманию того, как могут сочетаться основные элементы материального мира и какие силы действуют между этими частицами.

Николя Фатио де Дюилье, молодой математик и мистик, был одним из немногих, с кем вы поддерживали дружеские отношения. Можно ли сказать, что он серьезно повлиял на ваше представление об оккультном знании?

Фатио был некоторое время моим дорогим другом. Очень умный молодой человек. Да, он повлиял на меня. Как я уже говорил, мой ум открыт всему новому, и я не боюсь ступать на пути, которые редко выбирают другие люди. Фатио был очень сведущим юношей и до нашей встречи много лет интересовался оккультными науками. Он не был ограниченным светским человеком и даже не особенно придерживался строгих моральных ограничений. Он очень многому научил меня. Он был одарен энергией и дерзостью юности и поощрял меня стать еще свободнее в моем стремлении найти окончательные ответы на самые глубокие вопросы.

Не вовлек ли он вас в то, что называется черной магией, чернокнижием?

А вот это, молодой человек, пусть останется между мной, Фатио и Господом нашим. Я уже сказал, что сделаю все, чтобы послужить Божьему Промыслу. И давайте на этом остановимся.

К 1696 году, к тому времени, когда Исаак Ньютон покинул Кембридж, он уже глубоко освоил алхимию. Но его интерес к оккультным наукам простирался намного дальше. Он серьезно изучал астрологию и живо интересовался нумерологией. Он верил, что древние философы, ассирийские и вавилонские мистики, а также ветхозаветные пророки обладали уникальными знаниями и мудростью, которые представляют огромную ценность в его стремлении раскрыть секреты мироздания. Желая получить доступ к этим знаниям, он самостоятельно изучил древнегреческий и древнееврейский языки, чтобы иметь возможность обращаться к источникам напрямую.

Мы говорили о вашем увлечении алхимией и нетрадиционном отношении к религии. Вы также интересовались утраченными знаниями античного мира, Вавилона и Древнего Египта. Что привело вас к этому и что вы получили от них?

Я начал заниматься этим, когда подверг сомнению некоторые общепринятые положения англиканской религии. Когда я пришел к выводу, что официальный взгляд на Святую Троицу не что иное, как сотворенный человеком догмат, я стал сомневаться и в некоторых других данностях. Я задал себе вопрос: что еще было вычеркнуто из Библии, а что придумано и добавлено? Это привело меня к глубокому изучению древних религий, и я начал понимать, что древние мудрецы еврейских племен и египетских царств знали гораздо больше о мироздании и о том, как оно функционирует, чем люди моего времени. Будучи убежден, что всякое знание ценно и что все тайны должны быть раскрыты, я потратил многие годы на то, чтобы узнать как можно больше о древних науках. Я описал вам две вещи, которые привели меня к открытию закона о всемирном тяготении, — это математика и алхимия. Третьей была мудрость Древнего мира.

Какая именно?

Для меня царь Соломон — главный авторитет в алхимии. Однажды я назвал его величайшим философом в мире. Я провел тысячи часов, стремясь раскрыть тайны его знаний. Я обратил внимание на ветхозаветное описание храма царя Соломона в книге пророка Иезекииля. И изучил это описание на трех языках. Первоначальный храм был построен около 1000 года до Рождества Христова на месте, которое и сейчас священно для иудеев. Храм царя Соломона — наивысший священный символ мудрости и веры, такой же почитаемый, как пирамиды и Стоунхендж для других цивилизаций. Моей целью было создать архитектурный план храма, потому что я верю, что Соломон зашифровал в нем мудрость древних, лежащую в основе Ветхого Завета. Я также пришел к выводу, что, используя этот план в качестве ключа, я мог бы предсказать будущие события путем анализа текста Библии. Архитектурный план представляет собой некую матрицу, потому что его размеры и геометрия дают ключи к шкале времен и высказываниям великих библейских пророков, особенно Иезекииля и Даниила. Согласование архитектурного плана с моим толкованием Писания позволило мне детально представить хронологию прошлого и будущего. Например, я смог установить даты таких событий, как второе пришествие Христа и день Страшного суда.

Но какое отношение все это имеет к науке?

Я как раз подхожу к этому. Конфигурация храма царя Соломона помогла мне создать представление о тяготении. Я описал древний храм в одной из своих тетрадей, упомянув «огонь для жертвоприношений, что горел постоянно в центре священного места», и представил себе центр храма, где горит пламя, вокруг которого собираются верующие. Я назвал эту композицию пританеем (греч. πρυτανείον — место для заседаний, судилище, где постоянно поддерживался огонь) и быстро понял, что она служит метафорой космоса. Образ огня в центре храма, с учениками вокруг этого пламени, способствовал формированию моей концепции всемирного тяготения.

Но как? Я не вижу здесь никакой связи.

Разве это не очевидно? Я просто видел лучи света, исходящие наружу от огня в центре храма, и вдруг представил их как силу, влекущую учеников по направлению к этому центру. Теперь видите явную параллель между Солнечной системой и храмом? Ученики представляют собой планеты, а храмовый огонь, который я называю «огнем в центре мира», представляет собой Солнце. В сочетании с действием сил, которые я наблюдал в реторте, и моими математическими вычислениями этот образ подал мне идею о существовании невидимой силы, действующей между всеми предметами и уменьшающейся при удалении предметов друг от друга.

Работа Ньютона с описанием трех законов движения была лишь одним из этапов на пути к построению математической модели тяготения. Сочетание алхимии, древних религий и математики помогло ученому создать математический аппарат для описания самого явления тяготения, но не механизма того, как оно действует. Это неудивительно, потому что даже сегодня физики не могут дать определенных ответов на фундаментальные вопросы: почему материя и тяготение взаимодействуют именно так, как это происходит? Существует ли среда, в которой распространяется тяготение? А если такая среда есть, то что она из себя представляет, какова ее природа?

Важнейшей частью «Математических начал» является ваше описание трех законов движения. Можете их объяснить?

В первом законе говорится, что любое тело, находящееся в состоянии равномерного прямолинейного движения, будет сохранять это состояние, если на него не воздействуют внешние силы. Другими словами, все физические тела обладают инерцией, или естественной тенденцией к движению. Поэтому, чтобы остановить это движение или отклонить тело с прямолинейного пути, необходимо приложить некую силу. Великий Галилей был первым, кто описал это явление научными терминами.

Что именно обнаружил Галилей?

Он осознал базовое явление — инерцию. Но не сформулировал экспериментального закона, описывающего, как соотносятся между собой сила и инерция.

А что говорит второй закон?

Он говорит, что если вы приложите силу к движущемуся телу, то его движение ускорится. Иными словами, скорость изменится под воздействием силы, причем движение тела ускорится в том направлении, куда вы его толкаете. Кроме того, это ускорение прямо пропорционально приложенной силе. Например, если вы толкаете тело, заставляя его ускорить движение, а затем толкнете, скажем, в три раза сильнее, ускорение увеличится в три раза. В то же время это ускорение обратно пропорционально массе тела. То есть, если вы с одинаковой силой толкнете два тела, но масса одного из них вдвое больше массы другого, его ускорение будет вдвое меньше, чем у другого.

По-видимому, можно использовать разработанное вами исчисление для расчета ускорения тела. Можете ли вы вкратце объяснить сущность этого исчисления?

Ненавижу объяснять математику профанам, которые все равно ничего не поймут. Ну, хорошо, раз уж вы хотите знать. Существуют два вида исчисления — дифференциальное и интегральное. Каждое из них представляет собой способ манипуляции алгебраическими формулами. Предположим, у нас есть формула, описывающая скорость тела, ну, скажем, одного из пушечных ядер Галилея в свободном падении с вершины Пизанской башни. Мы можем вывести ускорение, испытываемое телом, совершив над формулой математическое действие, называемое дифференцированием. Подобным же образом, если у вас есть формула, описывающая ускорение тела, вы можете определить его скорость в любой данный момент, применив к формуле другой математический процесс, обратный дифференцированию и называемый интегрированием. Дифференцирование и интегрирование алгебраических формул — две стороны одной монеты.

Самым важным является ваш второй закон, правильно?

Да они для меня все одинаковы. Но, по-моему, второй закон важнее для практического применения. Он устанавливает прямую математическую зависимость между силой и движением, что дает возможность инженерам применять эту математику для создания лучших, более эффективных машин и механизмов, а также помогает им понять, каким образом сила преобразуется в движение. В этом суть инженерного дела.

Ну что ж, понятно. А третий закон?

Для каждого действия существует равное ему противодействие. Это самое легко наблюдаемое явление. Именно это происходит, когда, например, вы делаете шаг из лодки на берег реки. Как только вы ступаете на берег, лодка двигается от вас в обратном направлении.

Мы с вами здесь довольно пространно говорили об алхимии и оккультизме, но в опубликованной научной работе вы не могли даже намекнуть на это. Можете объяснить, каким образом вам удалось включить алхимические идеи в ваш лаконичный и универсальный закон о всемирном тяготении?

Я все время мысленно обращался к храму царя Соломона и пританею. Кроме того, я понимал, что явление инерции означает, что Луна вечно двигалась бы по прямой линии, если бы на нее не действовала некая сила. Луна должна притягиваться к Земле, как ученики тянутся к огню. Должен быть совершенный баланс — тяготение и инерция должны уравновешивать друг друга, чтобы Луна вращалась вокруг Земли. Хорошая аналогия — представьте, что вы вращаете вокруг головы камень на веревке. Ясно же, что камень и не падает вам обратно на голову, и не улетает. И чем длиннее веревка, тем больше времени нужно камню, чтобы облететь вашу голову. Этот принцип просто восхитил меня, и я немедленно попытался сформулировать закон, чтобы рассчитать, какие силы там действуют.

Получилось?

После многих часов, потраченных на опыты и расчеты. Со временем я пришел к выводу, что существует строгое математическое отношение между расстоянием между двумя телами и силой притяжения, которая удерживает одно тело на орбите вокруг другого.

Закон обратных квадратов?

Правильно. Я смог очень точно показать, что сила тяготения уменьшается с увеличением расстояния согласно этой формуле. Закон обратных квадратов — это простое математическое отношение, которое показывает, что сила притяжения между двумя телами пропорциональна обратному квадрату расстояния между ними. Итак, представьте две планеты, А и Б. Если планета А вращается вокруг Солнца на некотором расстоянии, то на планету Б (с такой же массой), которая вращается на вдвое большем расстоянии, будет действовать сила тяготения, составляющая одну четверть от силы тяготения, действующей на планету А. А если взять планету В с той же массой, которая вращается на расстоянии в три раза большем, чем А, то действующая на нее сила притяжения будет составлять всего одну девятую от силы притяжения для планеты А.

Было еще одно соображение, которое помогло мне сформулировать этот закон. Луна вращается вокруг Земли, причем, разумеется, ни размеры Луны, ни размеры Земли не меняются. Кроме того, расстояние между ними остается примерно одним и тем же, так как орбита Луны близка к кругу. Я знал точное время одного оборота Луны вокруг Земли, и оно тоже не меняется. Я назвал силу, которая уравновешивает инерцию и удерживает Луну на орбите, тяготением. Эта же сила определяет время, за которое Луна делает один оборот вокруг Земли. Итак, зная этот временной интервал, я смог применить закон обратных квадратов, чтобы рассчитать силу притяжения Земли на данном расстоянии от Луны.

Это замечательно работает для системы из двух тел, вдали от влияния другой материи. Но ведь все планеты Солнечной системы влияют друг на друга?

Ну да, в какой-то степени. Возьмем для примера планету А, обращающуюся вокруг Солнца. Если вторая планета Б находится на большом расстоянии от планеты А и дальше от Солнца, чем планета А, она будет оказывать некоторое влияние на орбиту А, по которой А вращается вокруг Солнца, но это влияние сильно уменьшится с расстоянием. Этот феномен известен как возмущение орбиты, и, чтобы получить сверхточное описание орбиты планеты А вокруг Солнца, нужно принять во внимание влияние планеты Б. Эта загадка известна как задача трех тел, и она до сих пор не имеет математического решения. Очевидно, что чем больше планет находится по соседству с планетой А и Солнцем, тем сложнее становится эта задача и точно решить ее невозможно.

Итак, вернемся к тому, как вы создавали закон всемирного тяготения. Во-первых, изучение разных влияний привело вас к пониманию того, что некая сила уравновешивает инерцию. Затем вы смогли продемонстрировать, что эта сила прекрасно соответствует закону обратных квадратов. Следующим шагом стала бы попытка объяснить, как именно действует эта сила.

Разумеется, но эта работа не приблизила меня к пониманию того, как действует тяготение. В какой среде действует эта сила? Как вообще могут два тела, разделенные расстоянием, влиять друг на друга? Я пришел к выводу, что сила, удерживающая планеты на их орбитах, относится к тем же силам, которые действуют в реторте, притягивая и отталкивая мельчайшие частицы материи. Я знал, что в природе существует сила, которая соединяет вместе некоторые металлы, когда их помещают близко друг от друга, а также сила, которая присоединяет кусочки бумаги к янтарной палочке, которую потерли о кусочек меха. Я делал эти опыты и видел действие этих сил, так же как видел, как Луна вращается по орбите вокруг Земли.

То есть вы хотите сказать, что в природе на самом деле действует только одна сила?

Нет, я этого вовсе не говорил. Я верю, что есть несколько разных видов этой силы, но они взаимосвязаны и действуют в одной общей среде.

А вы пришли к какому-нибудь заключению о природе этой среды?

Да. Я понял, что тяготение является всемирной силой. Есть какой-то основной способ, в рамках которого эта сила может действовать в пустом пространстве. Я верю, что она действует посредством духа Иисуса Христа. Бог один, нет никакой Троицы. Он не за пределами Вселенной, но ее часть и объединитель. Однако каким же образом Он удерживает планеты в движении и заставляет двигаться частицы? Он использует тяготение и другие мистические силы, но как? Я долгое время задавался этим вопросом. Я молил Бога открыть мне это. А потом, в момент божественного вдохновения, мне пришло озарение. Бог использует тело, сущность, дух Христа как среду для этих сил. Сын Божий однажды был явлен во плоти, но Он бессмертен, Он чистый дух, и Он может принимать любую форму. Он может управлять атомами Вселенной. Он может направлять планеты по их путям и заставлять солнца гореть яростным пламенем. Разумеется, я не мог опубликовать эту гипотезу, но это лучшее объяснение, которое я могу дать.

Это очень дерзновенное объяснение. И, насколько я понимаю, его невозможно доказать?

Я представляю себе, сколько людей сочтет такое соображение дерзновенным. И конечно, оно не может быть доказано. Но ведь ни один физик не может доказать свои собственные гипотезы по этому вопросу, не так ли? Если когда-нибудь найдут лучшее объяснение, я, разумеется, рассмотрю его самым внимательным образом. А до того времени удовлетворюсь моей собственной гипотезой.

В некоторых ранних исследованиях Ньютон изучал свойства света. Для своих опытов и наблюдений он создал несколько практичных инструментов, например замечательный телескоп-рефлектор. Для объяснения природы и поведения света Ньютон применил тот же математический аппарат, который использовал для объяснения сил, управляющих движением и тяготением. Эта работа дала ему возможность открыть несколько универсальных законов, которые он подробно описал в своем втором капитальном труде «Оптика» (Opticks), опубликованном в 1704 году.

Когда вы впервые заинтересовались изучением света?

Впервые мой интерес к этому предмету появился при ознакомлении с теориями Декарта о природе света в книгах, имевшихся у аптекаря Кларка. Декарт верил, что свет представляет собой некое «давление», передаваемое в прозрачной среде, которую он назвал эфиром. Он полагал, что зрение — результат этого давления, воздействующего на зрительный нерв. Он также думал, что цвет создается пучками света в виде вращающихся сфер. Разумеется, когда я впервые читал это, я понятия не имел, верны ли эти гипотезы. Декарт был великим мыслителем, но проводил мало опытов, и я знаю, что его теории о природе света и способе его передачи не могли быть получены экспериментальным путем. Так что для меня эти сведения не были достаточно эмпирическими.

Итак, какова же была основная теория света в 1660-х и 1670-х годах? Было ли мнение Декарта признано учеными?

Тогда существовали по меньшей мере две разные модели. Некоторые экспериментаторы считали, что свет подобен волне, исходящей от вибрирующей скрипичной струны или туго натянутой веревки после легкого удара по ней. Другие придерживались мнения, что свет состоит из пучков, которые каким-то образом передаются в пространстве. Я был более склонен верить первой модели, но так и не смог доказать ее правильность.

Ну, это совсем неудивительно, поскольку даже в наше время, в начале XXI века, ученые все еще не уверены в ответе на этот вопрос. Когда же вы начали проводить опыты со светом?

Опыты со светом были предметом моих первых исследований, которые я проводил вскоре после поступления в Кембридж. В 1664 году я приобрел призму на городской ярмарке в Стаурбридже, близ Кембриджа. Я купил ее за несколько пенни у продавца знахарских снадобий. И сразу же начал экспериментировать с ней. Древние знали, что призма дает спектр цветов от красного до синего. Я быстро сообразил, что «нормальный» свет лучше всего описать как белый свет, который разлагается призмой на составные части. Больше того, это происходит потому, что призма преломляет свет и угол отклонения синего больше, чем красного, отчего и получается спектр цветов.

И вы смогли доказать это?

Да. Я разделил свет призмой, затем заслонил большую часть света листком бумаги и оставил только один цвет. Я обнаружил, что красный имеет наименьший угол отклонения, а фиолетовый — наибольший. Это стало experimentum crucis, то есть экспериментом, исход которого однозначно определяет, является ли конкретная теория или гипотеза верной.

Но вы не остановились на этом?

Нет, я провел еще один опыт: разделял свет призмой, а затем проводил этот свет через линзу, которая фокусировала выходящий луч на стену. В результате в целевой точке появлялось белое пятно. Наконец, я повторил этот опыт с зубчатым колесом, помещенным за линзой. Благодаря этому колесу я смог блокировать один цвет, выходящий из линзы, до того, как он фокусировался в пятне на стене. Я обнаружил, что, когда я блокировал цвет, пятно получалось скорее окрашенным, чем белым. Цвет пятна зависел от того, какой цвет я убирал из спектра, выходящего из линзы.

Могу ли я сказать, что вы изрядно рисковали, проводя некоторые опыты в те дни?

Ну, сейчас я думаю, что, наверное, был в то время довольно безрассудным. Я почти ослеп и не мог нормально видеть несколько дней после того, как слишком долго смотрел на солнце, пытаясь различить цветные круги от слепящего света. Но, должно быть, самым опасным оказался опыт, призванный показать, как кривизна формы глаза влияет на восприятие объекта. Я помещал кончик тупого ножа между глазным яблоком и костью и нажимал на глазное яблоко. Это приводило к тому, что я начинал видеть несколько странных цветных кругов.

Но в то время вы решили не публиковать ваши открытия?

Разумеется, я не публиковал их. Я был молодым студентом, только что ставшим бакалавром. Я держал результаты своих наблюдений при себе, записывая их в тетради, и только впоследствии стал подробнее освещать эту тему. Но они послужили мне для написания моей «Оптики». Голландский ученый Христиан Гюйгенс развил некоторые мои ранние идеи, которые появились в виде кратких заметок в публикациях Лондонского королевского общества задолго до издания «Оптики». Его собственная книга «Трактат о свете» содержала многие элементы моей работы десятилетней давности.

Я могу понять, почему вы не публиковались до того, как упрочить свое положение, но к середине 1670-х годов вы были уже признанным ученым. Почему вы ждали еще тридцать лет, прежде чем издать «Оптику»?

Я написал основную часть этой работы в 1670-х годах, но никак не мог решиться предложить ее Лондонскому королевскому обществу. Я не доверял им, особенно Гуку. Я выжидал, пока не почувствовал, что пришло время, когда Лондонское королевское общество может отдать должное моему труду — после того, как Гук упокоился в могиле. Теперь я сожалею, что моя скрытность отсрочила появление этой книги почти на три десятилетия, но это не моя вина.

С самого начала пребывания в Кембридже Ньютон уделял много времени занятиям астрономией. Однако его удручало низкое качество тех телескопов, которые были в распоряжении ученых. Поскольку он никогда не упускал случая исправить то, что, как он считал, мог бы сделать лучше, во второй половине 1660-х годов он начал изготавливать линзы и совершенствовать рефракторные телескопы, попадавшие в его руки. Однако вскоре понял, что работу этих телескопов можно было лишь незначительно улучшить, и это подвигло его на создание собственных высококачественных оптических инструментов и практичного телескопа-рефлектора.

Когда вы впервые начали интересоваться астрономией?

И снова это получилось благодаря библиотеке в доме аптекаря Кларка. Там была книга «Звездный вестник», которую Галилей написал вскоре после того, как он усовершенствовал телескоп в 1609 году. Галилей представил замечательные рисунки Луны, на которых в деталях запечатлел горы и кратеры, ущелья и каньоны. Он направил телескоп на Юпитер и стал первым, кто увидел его спутники. Эта книга больше, чем все другие книги в библиотеке, вдохновила меня на то, чтобы представить, как я провожу собственные опыты.

Но вас удручало низкое качество телескопов, к которым у вас был доступ.

Разумеется. Галилей создал наилучшие инструменты для своего времени с 30- или 40-кратным увеличением, но поле обзора было узким, и они все страдали от того, что астрономы называют хроматической аберрацией. Она появляется из-за несовершенства линз, а это означает, что лучи с различной длиной волны не могут быть собраны в одной фокальной точке. Поэтому они дают искаженное изображение. Я решил применить совершенно иной подход. Все телескопы Галилея основаны на конструкции первого изобретателя, голландца Ханса Липперсгея. Это были так называемые рефракционные телескопы. В них использовались две линзы, помещенные на обоих концах трубы и создающие увеличенное изображение. В телескопе другой конструкции, называемом рефлекторным телескопом, используется одна линза и зеркало, создающее изображение. Это было предложено еще во времена Галилея, и такой телескоп был создан математиком Джеймсом Грегори, но получаемое изображение было плохого качества.

Но вы добились успеха там, где Грегори потерпел поражение. А правда ли, что все компоненты телескопа были сделаны вашими руками?

Да, я добился успеха в создании практичного телескопа-рефлектора, и я действительно сделал все элементы телескопа своими руками. Я хотел получить совершенное зеркало и отлично отшлифованные линзы у лучших лондонских мастеров, но они не могли их сделать. Мне пришлось самому шлифовать линзы и сделать трубы и подставку. Нужно признать, что конечный результат оказался великолепным. Телескоп-рефлектор может быть гораздо меньших размеров, чем телескоп-рефрактор, у которого линзы надо размещать в трубе далеко друг от друга. Мой телескоп был не более шести дюймов в длину и монтировался на небольшой подставке. С ним я смог получить четкое изображение с 40-кратным увеличением.

В результате вы впервые смогли вступить в другое научное сообщество помимо Кембриджа, не так ли?

Именно так. Исааку Барроу так понравился мой телескоп, что в 1671 году он организовал его демонстрацию перед членами Лондонского королевского общества. Это произвело большое впечатление на астронома Джона Флэмстида, а также на Кристофера Рена и секретаря Лондонского королевского общества Генри Ольденбурга. Они даже устроили демонстрацию моего телескопа перед королем Карлом II, на которого он также произвел огромное впечатление. Через несколько недель я был приглашен стать членом Лондонского королевского общества.

В 1690-х годах в жизни Ньютона наступили большие перемены. После приезда в Кембридж в 1661 году он вел жизнь ученого затворника, редко участвующего в событиях, происходящих вне стен Тринити-колледжа. В 1687 году был издан его величайший труд «Математические начала натуральной философии» (Principia Mathematica), после чего его стали считать самым значительным ученым в мире. Но затем жизнь Ньютона резко изменилась. В 1693 году с ним случилось то, что можно назвать нервным расстройством, и он перестал заниматься научными опытами. Затем, в 1696 году, он переехал в Лондон, где занял административную должность хранителя Королевского монетного двора.

Будет ли справедливо сказать, что где-то в 1690-х годах вы стали терять интерес к науке?

Нет, ни в коем случае. Я никогда не терял интереса к науке.

Но в 1696 году вы покинули Кембриджский университет и переехали в Лондон. После этого вы очень мало занимались наукой.

Но «Оптика» была опубликована спустя восемь лет после того, как я оставил Кембридж, и к тому же я остался президентом Лондонского королевского общества. Я устал не от науки: наука является бесконечной тайной и бесконечным источником вдохновения для меня. Правда здесь в том, что с начала 1690-х годов я стал меньше интересоваться опытами.

Вам не кажется, что это случилось потому, что вы достигли точки, дальше которой уже не могли продвинуться?

Думаю, вы правы. В моих чисто научных опытах и занятиях алхимией я продвинулся настолько далеко, насколько смог. А дальше уперся в стену, если хотите. Содержание моей «Оптики» основано на работе, законченной в период между 1660 и 1690 годами. Я все еще интересовался наукой и тем, чтобы направлять ее развитие с помощью Лондонского королевского общества, весьма активным и энергичным президентом которого я был двадцать три года. Можно сказать, что мой уход из Кембриджа был декларацией о намерениях. Я истощил возможности научных исследований опытным путем и хотел заняться каким-то совершенно другим делом.

Для вас это, наверное, было очень трудно. В то время ходили слухи, что у вас было нервное расстройство. Вы можете сейчас говорить об этом?

Да, я осведомлен об этих россказнях, но на самом деле никто, кроме меня, не знает, что тогда произошло, да и у меня самого сохранилась довольно смутная память о том эпизоде. Думаю, что история слишком раздута. Я действительно написал пару странных писем своим коллегам; кроме того, какие-то посетители Кембриджа рассказали, что я был как-то особенно не расположен к общению.

Когда это произошло?

В 1693 году.

Это было также вскоре после того, как вы расстались с Николя Фатио де Дюилье и прекратили свои алхимические занятия. Есть ли связь между этими событиями?

Как я уже объяснял, для меня познание универсально и всеобъемлюще. Я не делю его на отдельные отсеки. Для меня алхимия, древние религии и наука связаны воедино. Они служили мне инструментами, с помощью которых я всегда пытался найти ответы на величайшие загадки. К 1690-м годам я использовал эти инструменты уже тридцать лет и очень устал. Одни пытались объяснить мое странное поведение в 1693 году тем, что я вдыхал слишком много ядовитых газов в лаборатории. Подозревали также отравление ртутью. Другие предполагали, что мое так называемое нервное расстройство произошло из-за слишком глубокого погружения в оккультизм. Боюсь, что истинная причина гораздо прозаичнее. Я просто выдохся. Я продвинулся так далеко, как мог, с теми ресурсами, которые были мне доступны, и мне нужен был новый старт.

Это оказалось должностью в Королевском монетном дворе в Лондоне?

Да, я увидел в этом волнующее приключение и определенный вызов. Я переехал в столицу и занял административную должность. Я всегда интересовался организацией процессов. Это было одной из моих сильных сторон как ученого: я всегда четко и методично записывал найденные данные. А это как раз то, что требуется любому хорошему администратору. Кроме того, меня увлекала перспектива быть причастным к такому важному учреждению, как Королевский монетный двор, можно сказать, к самому центру финансового мира.

Это подходящая работа для ученого, потому что в ней есть технические нюансы, где знание химии — важное преимущество.

Именно. Мне сначала предложили должность хранителя Монетного двора, а затем, в 1700 году, я стал его управляющим. Больше всего меня привлекало то, что от меня требовалось использовать научные знания, чтобы максимально повысить эффективность процесса изготовления монет. И мне действительно удалось усовершенствовать производство монетного металла в Монетном дворе.

Насколько я знаю, вы были безжалостны к так называемым обрезателям, которые отрезали кусочки от золотых и серебряных монет и продавали их?

Обрезатели — это обычные воры. Они ничуть не лучше тех, кто грабит беззащитных людей или их дома. Вообще-то их преступления еще хуже, потому что они грабят государство и их действия угрожают подорвать его устойчивость. Я считаю обрезателей государственными изменниками. И можете меня даже не спрашивать, я действительно присутствовал при повешении каждого обрезателя, хотя этого не требовалось от меня по должности. И горжусь этим. Я яростно преследовал и выслеживал всех подозреваемых. Насколько я знаю, никто не ускользнул из моей сети.

Кажется, в вашей практике был один особенный злодей, которого вы преследовали и привлекли к суду за государственную измену?

Вы имеете в виду фальшивомонетчика Уильяма Чалонера. Некоторые люди склонны видеть в нем романтическую фигуру, героического борца с обществом, дерзкого смельчака, если хотите, но на самом деле он был обыкновенным изменником родины, и его ждал конец всех изменников.

Вы настаивали на том, чтобы его обвинили в государственной измене и отвергли все просьбы о помиловании.

Да, именно так. Суд над ним состоялся через год с небольшим после того, как я занял должность в Монетном дворе, и я хотел, чтобы это стало пугающим примером для всех ему подобных. Чалонер не был мелким воришкой, он был дерзким фальшивомонетчиком. Он был приговорен к смертной казни. Его привезли на телеге к виселице в Тайберне, где его повесили, после чего выпустили ему кишки и четвертовали.

Вы не думаете, что ваши действия были чрезмерно жестоки, даже бесчеловечны?

Ничуть. И вообще нахожу ваш вопрос странным. Любой из моих современников сделал бы то же самое. Преступникам нельзя позволять уходить от правосудия, а тот, кто глумится над законом, должен послужить примером неотвратимости наказания.

Ньютон всегда был странной смесью затворника и карьериста. В детстве, проведенном в Грэнтеме, который тогда был маленьким сонным городком, он мечтал о большом городе, но в то же время с необычайным упорством отстаивал свое личное пространство. Он был замкнут и необщителен, но в то же время стремился достичь известности и признания за пределами научного сообщества и добивался внимания со стороны влиятельных членов светского общества. Положение в Королевском монетном дворе стало отличной возможностью исполнить это желание, и Ньютон обеими руками ухватился за нее. Его прекрасная племянница жила в его лондонском доме, что оказалось благоприятно для его положения в обществе.

Трудно ли вам было приспособиться к вашей новой жизни в Лондоне после отъезда из Кембриджа?

И да и нет. Последние десять лет жизни в Кембридже я все больше времени проводил в столице. В конце 1680-х годов я представлял Кембриджский университет как член парламента. Это был невероятно богатый событиями период в истории Англии. Вильгельм Оранский взошел на английский престол после «Славной революции», бескровного переворота в 1688 году. Я принимал участие в этих событиях вместе с коллегами в так называемом парламенте конвенции. Я часто бывал в Лондоне с начала 1660-х годов. Я старался успеть на почтовую карету, ехавшую от паба «Роза» в Кембридже до таверны «Лебедь» в районе Грейс-Инн-лейн в сердце Лондона. Ехать было долго и неудобно. Я приобрел основную часть моей библиотеки в районе Маленькая Британия и там же находил химикаты и алхимическую аппаратуру. Именно в Лондоне я приобрел оборудование для изготовления телескопа и других оптических приборов. Иногда я оставался там на несколько недель. И все-таки мне понадобилось время, чтобы привыкнуть к изменениям в моем образе жизни. В Кембридже у меня было помещение из нескольких очень удобных комнат, и моя лаборатория хорошо послужила мне, причем она совершенствовалась в течение тех десятков лет, что я провел в ней, ставя опыты. Однако Кембридж — маленький город, а университет — очень замкнутое учреждение. У меня было мало общего с другими членами, и я чурался почти всех общественных дел, связанных с моим колледжем.

А в Лондоне вы вели жизнь светского человека?

Постепенно я кое-что усвоил из этой роли. Не стал бы называть себя светским человеком, но я устраивал приемы в моем доме на фешенебельной Джермин-стрит, и у меня появилось много новых знакомых, а также деловых контактов. Кроме того, в первую очередь у меня была моя работа, которая предполагала, что я должен сам руководить моими сотрудниками и общаться с вышестоящими лицами. С 1703 года я также председательствовал в Лондонском королевском обществе. Итак, я был очень занят, но моя работа сильно отличалась от чисто умственной деятельности, которой я занимался как ученый.

В 1696 году ваша племянница Кэтрин Бартон переехала к вам в лондонский дом. Это было для вас еще одной резкой переменой.

Разумеется, но думаю, что это оказалось очень удачным событием для нас обоих. Кэтрин очаровательная и умная девушка. Мы отлично ужились вместе. Мать Кэтрин — моя сводная сестра Ханна, дочь моей матери от второго брака с преподобным Барнабасом Смитом. Ханна осталась без средств после внезапной кончины ее мужа Роберта Бартона, и, когда Кэтрин исполнилось семнадцать, на семейном совете было решено, что ее надо представить лондонскому обществу. У меня был большой дом, и я был счастлив предоставить девушке кров.

Она также была очень красива.

Действительно, и я не буду отрицать, что она оказалась для меня ценным приобретением. Многие важные персоны были без ума от Кэтрин, включая Пьера Ремона де Монмора, женатого французского чиновника, который влюбился в нее с первого взгляда на обеде в моем доме.

Говорят, что за ней также ухаживал Джонатан Свифт.

Нет, Джонатан никогда не был поклонником Кэтрин, но он обожал ее, и они были хорошими друзьями.

А что скажете о Чарльзе Монтегю, графе Галифаксе, который был канцлером казначейства и доверенным лицом короля Вильгельма?

Да, Чарльз был очень влюблен в Кэтрин. Я глубоко уважал его и был бы счастлив, если бы их отношения развивались. Чарльз был значительно старше Кэтрин, но они составили бы идеальную пару: он был вдовцом, одним из богатейших людей Британии, с прекрасными связями. К сожалению, он рано умер, в 1715 году.

Но они, конечно, не могли пожениться?

Разумеется, нет. Хотя Кэтрин была моей племянницей, а Чарльз и я были добрыми друзьями, она была всего лишь простой девушкой из семьи небогатых деревенских джентри, нетитулованных мелкопоместных дворян. Вне всяких сомнений, Монтегю любил Кэтрин. В своем завещании он оставил ей 5000 фунтов и попечительство над его поместьем Буши-парк, а также большой дом в графстве Суррей.

И через несколько лет Кэтрин вышла замуж.

Да, за хорошего человека, Джона Кондуитта, ученого, богатого дворянина, который стал членом парламента. А позднее, когда я отошел от дел в Монетном дворе, он занял мою должность управляющего.

Будучи молодым профессором, Ньютон мало общался с членами Лондонского королевского общества. Основной причиной были серьезные разногласия с некоторыми уважаемыми членами Общества, особенно с куратором экспериментов Робертом Гуком. Этот конфликт перерос во вражду, побудившую Ньютона многие годы избегать общения с членами Общества. Когда Ньютон стал президентом Лондонского королевского общества через несколько месяцев после кончины Гука в марте 1703 года, он убрал и уничтожил все портреты своего недруга. Впоследствии Ньютон стал незаменимым руководителем Лондонского королевского общества и много сделал для того, чтобы улучшить его статус и положение.

Сэр Исаак, считаете ли вы свое участие в Лондонском королевском обществе значительным событием в вашей жизни и карьере?

Без сомнения. До этого я избегал Общества из-за Гука. Как я уже говорил, он сделал все, чтобы испортить мою репутацию. В результате я чуть не отказался от членства. В конце концов, я просто жил, работал и был сам себе хозяином в Кембридже. Гук был негодяем, но в Лондонском королевском обществе было много достойных людей, которыми я восхищался. Кристофер Рен удивительно умный и хороший человек. Эдмунд Галлей замечательно талантливый ученый. Оба они всегда благожелательно относились ко мне и поддержали меня, когда я стал во главе Общества в 1703 году.

Как вы оценили бы роль Лондонского королевского общества в ваше время? Имело ли его существование какое-то отношение к развитию науки?

Несомненно! Лондонское королевское общество является важнейшим научным учреждением, и я могу с уверенностью занести себе в актив то, что поднял его от серьезного, но, в общем, довольно малоэффективного собрания интеллектуалов до его сегодняшнего положения в качестве наиболее влиятельного и уважаемого научного общества в мире. Сначала Лондонское королевское общество было скорее неформальным клубом, основанным Генри Ольденбургом, Робертом Бойлем и Сетом Уордом в Оксфорде. Даже когда меня пригласили стать членом Общества в 1672 году, все Общество состояло из нескольких десятков человек. Многие годы само существование Лондонского королевского общества было под угрозой. Никак не находилось постоянное пристанище, пригодное для этой цели, финансы были в полном беспорядке, и уже маячил довольно близкий призрак роспуска Общества. Генри Ольденбург был замечательным руководителем и делал все, чтобы вывести этот корабль в более спокойные воды. Тем не менее должен сказать, что спасти Общество оказалось возможным только после того, как я стал его президентом.

Вы провели основательные реформы?

Именно так. Я поставил себе первоочередную задачу найти пристанище для Общества. И добился этого в 1710 году, когда мы приобрели замечательное здание в Крейн-Корте в Лондоне.

А как насчет науки? Можете ли вы рассказать, как Лондонское королевское общество повлияло на развитие науки?

Я уделял много внимания тому, чтобы наладить эффективное управление Обществом, потому что считал, что это является основным фактором, если Общество собирается играть серьезную роль в прогрессе науки. Потому что именно научный прогресс был настоящим raison d’être — предназначением Общества. Лондонское королевское общество различными способами способствует развитию науки. Во-первых, это место, где собираются величайшие умы своего времени, и не только адепты чистой науки, но и такие разносторонне образованные мужи, как Сэмюэль Пипс и Кристофер Рен, живо интересующиеся наукой. Здесь важна сама возможность встречаться, разговаривать и читать лекции. Во-вторых, многие опыты были организованы и оплачены Обществом. Большинство из них проводилось в других местах, но были также демонстрации опытов для всех членов. Наконец, не забудем о финансировании научных публикаций. Мы издаем научный журнал «Философские труды» (Philosophical Transactions). Это был вообще первый научный журнал в истории, и важность этого события трудно переоценить. Он задал формат для всех научных публикаций и обеспечил ученым-исследователям уникальный источник информации. Член Общества мог написать о проводимом им исследовании и предложить его вниманию других членов, которые могли изучить статью и прислать свои замечания. Это создало здоровую современную основу для интеллектуального общения. Но журнал «Философские труды» — не единственная форма общения, предоставляемая Лондонским королевским обществом. Оно финансировало издание многих важных книг, включая мои собственные «Математические начала натуральной философии» и «Оптику».

И разумеется, «Микрографию» Роберта Гука.

Да, ее тоже.

Труды Исаака Ньютона были поистине революционными, они дали толчок прогрессивному движению, которое через шестьдесят лет после его смерти началось в Англии, а потом распространилось во всем мире, — промышленной революции. Это был великий перелом в истории цивилизации, перенесший человечество из состояния, в котором главенствовали сельское хозяйство и ремесленное производство, в эпоху господства промышленности, машинного производства и технологий. Благодаря экспериментальным и теоретическим работам Ньютона наука, бывшая до этого почти исключительно полем умственной деятельности, получила возможность практического применения и стала приносить нам всем осязаемые блага.

Некоторые люди хотят, чтобы их запомнили как «хороших», другие — как тех, кто изменил мир. И лишь немногие могут претендовать и на то и на другое. А вы каким хотите, чтобы вас помнили?

Я считаю, что прожил хорошую жизнь. Я был честен перед своей совестью, я был честен перед Господом. Я посвятил себя благороднейшим занятиям и достиг больших вершин. Я бы хотел, чтобы меня запомнили как человека, который изменил мир к лучшему. Только я знаю, вел ли я жизнь христианина, и Бог знает об этом. Мне мало дела до того, что люди думают обо мне.

Что вы считаете вашим величайшим достижением?

Мне трудно как-то разделить мои труды. Для меня это единое целое. Мой жизненный путь начался с того, что я учился у моих предшественников, потом я пытался соперничать с ними и наконец превзошел их. Я не могу сказать, что мои исследования в области оптики были значимы больше или меньше, чем мои открытия в области тяготения или поведения предметов в движении. Открытие дифференциального и интегрального исчислений имело большее или меньшее значение, чем конструкция телескопа? Не могу сказать. Человечество, каким я его знаю, скорее всего, запомнит меня по самым тривиальным аспектам моих трудов.

Чувствую, вы стремитесь сохранить репутацию ученого-эмпирика. Я заметил, что в своем ответе вы не упоминаете ни алхимию, ни исследования в области древних религий и мистических учений.

Я должен был скрывать эти вещи всю свою жизнь, так что постоянная готовность к обороне стала моей привычкой. Я поручил моим ближайшим друзьям и некоторым ученикам уничтожить огромный архив моих работ в области алхимии и не упоминать о моем увлечении мистическими учениями даже после моей смерти. Я посвятил жизнь поиску знаний, и мне совершенно не стыдно за те методы, которые я использовал. Но я хорошо знаю людскую мстительность и знаю, с какой радостью мои многочисленные клеветники и злопыхатели постараются использовать мое увлечение нетрадиционными предметами и учениями, чтобы разрушить мое научное наследие.

Мне кажется, что для любого человека самое большое достижение — это сделать что-то, что послужит на благо будущим поколениям, чтобы их помнили и прославляли за то, что они оставили миру. Вы представляете себе, как другие подхватят ваше дело и используют ваши открытия на благо человечества?

Это мое самое страстное желание, но так было не всегда. В молодости меня увлекал сам процесс познания. Наверное, я был тогда более дерзким. Когда я стал старше, для меня стало важнее, чтобы меня помнили за мои труды и чтобы мои достижения были использованы для улучшения жизни людей. Я верю, что так и будет.

Мне кажется, что вы правы, сэр Исаак. А сейчас не могли бы вы ответить мне на один последний вопрос, который вам может показаться тривиальным, но который я все время хотел задать вам. Та история с яблоком — это правда?

А я удивился, что вы сразу не спросили меня об этом. Правдива ли история с яблоком? Извините меня, молодой человек, боюсь, мне придется разочаровать вас… продолжайте гадать!

Для поиска информации об Исааке Ньютоне в сети лучше всего сначала обратиться к сайту Института математических наук Исаака Ньютона: www.newton.cam.ac.uk/newton.html.

Westfall R. Never At Rest: A Biography of Isaak Newton. Cambridge University Press, 1980.

White M. Isaak Newton: The Last Sorcerer. 4th Estate, 1997.

Boorstin D. J. The Discoverers. Phoenix Press, Orion, 1983.

Bragg M. On Giant’s Shoulders. Hodder and Stoughton, 1998.

Bronowski J. The Ascent of Man. BBC Books, 1973.

Koestler A. The Sleepwalkers. Penguin, 1964.

Gribbin J. Fellowship. Penguin, 2005.2

Чуть меньше 950 мл. — Прим. ред.