В книге рассказывается о жителях Скандинавии: датчанах, норвежцах, шведах, финнах.
Книга предназначается для детей старшего возраста.
1.0
«Страна полуночного солнца» — так не зря называется Северная Норвегия. Летом два месяца день и ночь, не сходя с неба, светит там солнце. И в полночь светло, как в полдень.
Зато зимою оно словно примерзло где-то у горизонта и почти не поднимается над ним. Там-то, где Европа скалистыми отвесными кручами отгораживается от Ледовитого океана, и пролегла граница между Норвегией и Страной Советов.
Это самая северная в мире граница между государствами.
Тысячелетнее соседство наших народов никогда не было омрачено распрями, войнами, и Варангер-фьорд, у которого она берет начало, русские издавна именовали Варяжским заливом.
Варягами у нас называли всех скандинавов: и норвегов, и свеев[1], и данов[2] — всех тех, кого в Европе окрестили норманнами. В средние века славились они торговлей и грабежом. Но если на запад на своих быстрокрылых ладьях норманны-викинги налетали как пираты, то на восток, на русскую землю — так уж сложилась история, — они приходили главным образом как варяжские гости-купцы или целыми дружинами — как наемное войско — поступали на службу к русским князьям. От древнего скандинавского слова, обозначавшего и «защита» и «союзник», по мнению некоторых ученых, и пошло их прозвище «варяги» — союзники.
Древнее добрососедство по-новому обернулось в наше время. Советская Армия помогла норвегам — союзникам — изгнать с их земли немецких захватчиков, а недавно на берегах пограничной реки Пасвик, вблизи от того места, где она впадает в Варангер-фьорд, по нашему заказу, по проекту норвежских инженеров, руками норвежских рабочих построена для нас самая северная в мире гидроэлектростанция.
Норвегия — самая длинная страна зарубежной Европы и самая узкая в мире. На тысячу семьсот километров протянулась она с севера на юг по Скандинавскому полуострову.
И во всей этой вытянутой, как черенок с лопатой, длинной стране жителей меньше, чем в одном Ленинграде. Уж очень неудобна для жизни большая часть ее. Земли для возделывания так мало, что землепашеством не проживешь. Вот почему в те времена, когда других промыслов не знали и земля доставалась в наследство старшему, младшие сыновья собирались в дружины, по морю отправлялись вдаль и возвращались домой с добром, награбленным на чужбине или добытым торговлей. И звали их «викинги», потому что рождались и жили они на берегах заливов, а залив по-скандинавски «вик».
Хребты скалистых гор, покрытые вечными льдами глетчеров, пересекают Норвегию в разных направлениях. Это самая горная страна Европы. Географы говорят, что если бы равномерно распределить все горы Норвегии по Европе, то материк стал бы выше на тридцать три метра. Извилистые низины, ущелья, разделяющие эти горы, стали бесчисленными узкими бухтами, морскими заливами, по-здешнему — фьордами.
«Страна фьордов» называют Норвегию. На берегах лицом к кормильцу-морю раскинулись живописные рыбацкие поселки и прибрежные городки, которые, говорят здесь, не что иное, как продолжение причала. За спиной этих селений круто поднимаются к небу почти отвесные горы. Реки тут несудоходны. С головокружительной высоты пенящимися водопадами они срываются с горных круч в ущелья, в море.
Сроднившиеся с морем норвежцы сыздавна славились как рыбаки, китобои и мореходы. За треской и сельдью им не приходится далеко уходить от родных берегов — рыбу они ловят, как здесь говорят, у своего порога. Треска и сельдь долгое время были главным товаром, которым Норвегия расплачивалась за всё, что получала из-за рубежа.
И теперь норвежские корабли по-прежнему уходят в дальние моря, но для мирного дела: зарабатывают валюту, перевозят грузы, товары, пассажиров из одного края в другой, зачастую в самых отдаленных от родины уголках мира. Не случайно страну фьордов называют еще в шутку «международным извозчиком». И сейчас кораблей у норвежцев столько, что на них можно было бы при желании за один раз погрузить и увезти все население страны.
И красивые, но несудоходные, стремительные реки, с тех пор как человек научился брать в упряжку водопады, превращая энергию их падения в электрическую, тоже стали богатством Норвегии. На каждого норвежца вырабатывается электричества больше, чем в любой другой стране.
Вот она какая, наша северная соседка Норвегия…
Южнее границы с Норвегией, уходящей на запад, начинается наша граница с Финляндией — Суоми, как финны называют свою родину. И тянется эта самая длинная наша западная граница через бескрайние леса, пересекает болотные топи, обходя озера и озера, к берегам Финского залива Балтийского, или, как называли его славяно-русские племена, Варяжского, моря.
Теперь и эта граница — граница мира. Но такой она стала совсем недавно, лишь после Великой Отечественной войны.
Больше чем пятьсот лет Суоми была подневольной колонией Швеции.
Лет полтораста назад, отвоеванная у шведов, Суоми стала колонией царской России. Многие годы русские и финские революционеры рука об руку, помогая и выручая друг друга, боролись с общим врагом — царизмом. Но лишь после Октябрьской революции Суоми обрела долгожданную независимость. И первой страной, признавшей и подтвердившей независимость Финляндии, стала Советская Россия.
В Ленинграде, в Смольном, в скромной комнате, где работал Ленин, нынешний президент Финляндии Урхо Кекконен в 1959 году прикрепил к стене памятную доску. На ней была высечена надпись:
В Л А Д И М И Р И Л Ь И Ч Л Е Н И Н
Подписал 31 декабря 1917 года в этом помещении постановление Совета Народных Комиссаров РСФСР о признании государственной независимости Финляндии. Этим благородным актом он заслужил безраздельную благодарность финского народа.
При сотворении мира, рассказывает финская легенда, над Суоми пролетал ангел. В ковше Большой Медведицы он нес воду для одного из будущих морей. Заглядевшись на звезды, ангел споткнулся об одну из них и пролил весь ковш на первозданный гранит Финляндии. Так произошли здесь голубые мелкие и полноводные, большие и малые бесчисленные озера.
«Наш тысячеозерный дом», — говорят о своей родине финны. А за ее рубежом Суоми часто называют «Страной тысячи озер». Но это поэтическое преуменьшение, потому что на самом деле на каменные ложа Суоми «пролито» пятьдесят шесть тысяч больших и малых озер.
Пожалуй, правильнее было бы назвать Финляндию страной лесов. Не случайно на звонкой финской монете вычеканена раскидистая сосна и разлапая хвойная ветка украшает пятисотенную кредитку. Ведь на каждую живую финскую душу приходится пять с лишним гектаров леса — больше, чем в какой бы то ни было другой стране.
На одной демонстрации, которую я наблюдал в Хельсинки, студенты Политехнического института везли на подводах огромный ствол вековой ели. На коре ее проступали капли душистой клейкой смолы, к вершине же был прикреплен небольшой, перевязанный бечевкой пакет. Он символизировал объем всей остальной промышленности Финляндии по сравнению с той, которая основана на лесе. Да разве не самой природой было предопределено это? Семь десятых территории Финляндии с ее скалистыми кряжами, бесконечными болотами покрыто лесами. И больше половины из них — это краснолесье, неприхотливый сосновый бор. За сосной идет стрельчатая влаголюбивая ель. А за ней — береза и чернолесье — осина с ольхой…
Все, что можно сделать из дерева, изготовляется в Финляндии: бревна, доски, крепежный лес для шахт, целлюлоза, бумага, мебель, спички, стандартные дома, картон, сухая штукатурка, целлофан, искусственный шелк, спирт, дрова.
Девять десятых мировой потребности в катушках для ниток производится финскими фабриками.
Из каждых ста досок, продающихся на мировом рынке, двадцать поставляет Финляндия.
И хотя теперь развиваются и другие отрасли промышленности, но никто здесь не забывает, что вся она первоначально рождалась для удовлетворения нужд лесного хозяйства, лесопилок, бумажных фабрик.
Лес теснится на берегах озер. По озерам идет сплав к лесопилкам, к фабрикам, тоже возникшим на этих берегах. Переходя из одного в другое, соединяясь проливами, протоками, речками, озера Финляндии сплетаются цепочками, образуют водные системы. И система, связанная с озером Сайма, — самая большая из них. Но, увы, естественного выхода из нее к морю не было.
Сейчас, когда я пишу эти строки, по территории, принадлежащей Советскому Союзу, заново отстраивается и расширяется Сайменский канал. Скоро разрежут ленточку, загудит буксир и по шлюзам, по искусно углубленным речкам, по этому дешевому, удобному водному пути из восточной и центральной Финляндии пойдут лесные товары и грузы к морю, к Финскому заливу. Сайменский канал — новое звено, скрепляющее дружбу соседей.
От Финского залива и до Польши советскую землю омывают волны Балтийского моря, на других, западных берегах которого — Швеция и Дания.
Данию многие называют «Страной тысячи островов». Но это уже явное поэтическое преувеличение, потому что на самом деле Датское королевство размещается лишь на ста обитаемых островах и одном полуострове — Ютландском. Она совсем не схожа ни с Суоми, ни с Норвегией. Если Норвегия самая гористая страна Европы, то плоская, ровная Дания — одна из самых «низменных» стран мира. Воробьевы горы в Москве выше, чем самая высокая вершина Дании. Если Финляндия самая лесистая страна мира, то Дания — самая безлесная. Когда-то она тоже была покрыта дубовыми и буковыми лесами, но, как здесь говорят, «селедка съела лес».
В старые времена в обмен на те товары, которые они получали из других стран, датчане вывозили рыбу. Тогда знали лишь один способ сохранять рыбу — засол. Но ни в самой Дании, ни поблизости от нее соли не было. И датчане добывали соль, выпаривая морскую воду. Под большими котлами разводили костры, и единственным топливом были дрова, нарубленные из вековых деревьев. Так постепенно сведены были дубравы, так «селедка съела лес».
Селедке в этом деле иногда помогали и короли. На самом большом острове Зеландия, на полуострове Реснес, рос большой лес, в котором промышляли охотой на пушного зверя, оленей, пернатую дичь. Но однажды, в 1231 году, какой-то охотник случайным выстрелом убил наследного принца. Разгневанный отец, король Вольдемар, не удовлетворился казнью охотника. Подобно тому как персидский царь Ксеркс велел высечь железными цепями непокорное море, Вольдемар приказал вырубить «виновный» лес весь, до последнего пня. Ну, а новым лесам не дали подняться дикие свиньи и домашний скот, объедавший зеленые побеги.
На тех местах, где раньше шумели ветвистые дубравы, возникли луга, пастбища, пашни.
И хотя ныне датчане строят превосходные суда, изготовляют отличные лекарства и т. д., но основой всего хозяйства, как в Финляндии «зеленое золото» — сосна и ель, тут служат корова и свинья. По всему свету славятся датское масло, датское молоко, датские сыры. Беконные свиньи — это поистине «живое хрюкающее золото» датской экономики. Животноводство здесь поставлено на широкую ногу и ведется столь искусно, что датским ученым и фермерам удалось даже вывести такую породу свиней, у которых голова короче, чем у тех, что сотворила природа (ведь голова у свиньи — не самое важное), но зато на пару ребер больше, чем у обыкновенных, значит — и на две свиные отбивные.
И как промышленность Финляндии поднялась на лесе, так индустрия Дании выросла на животноводстве: сыроварни, маслобойные, кожевенные заводы, консервные, фармацевтические фабрики. Сотни предприятий заняты переработкой продуктов сельского труда. Другие же заводы делают для них оборудование и орудия для сельского хозяйства.
Могучие краны у пирсов датских портов грузят в трюмы рефрижераторов бекон, масло, мясо. И даже судьба верфей, машиностроительных, химических заводов, которые работают на привозном топливе, перерабатывают привозное сырье, зависит от коров и свиней, от процветания сельского хозяйства. Ведь три четверти валюты страна получает, продавая за границу продукты животноводства.
Если другие наши соседи по сухопутью и Балтике несхожи друг с другом, то в Швеции, которая граничит со всеми, они словно все совместились.
В Швеции есть и горы, и круто бегущие к морю реки, и фьорды, как в Норвегии, бескрайние леса и глубокие скалистые озера, как в Суоми, а на юге, в провинции Сконе, — просторные сочные луга, пастбища и пашни, как в Дании.
Все, что промышленность создает в этих странах, производится и в Швеции. Треска и сельдь, энергия рек и водопадов, сосна и ель, корова и свинья — все эти столпы скандинавского хозяйства поддерживают и экономику Швеции. Но кроме всего этого, в недрах ее скрыты огромные богатейшие залежи первоклассной железной руды. Швеция не только сама выплавляет металл, — она стала самым крупным поставщиком железной руды в мире.
Но самое главное богатство Швеции — это мир.
Искусные, храбрые воины, «сыны любимые победы», как назвал их Пушкин, шведы в свое время покорили немало других стран. Но даже в годы выдающихся побед на поле боя народ влачил нищенское существование. Теперь же, после полутораста лет полного, ненарушаемого мира, Швеция стала одной из самых развитых капиталистических стран.
Швеция наиболее многолюдная из стран скандинавского мира — в ней жителей почти столько, сколько в Большой Москве: около восьми миллионов человек, не считая…
Во время забастовки, выступая на митинге, один старый рабочий (об этом рассказывал мне мой друг, датский писатель Ханс Шерфиг) воскликнул:
«Конечно, во всем обществе есть только два класса: пролетарии и капиталисты! — А затем, оглянувшись, тихо добавил: — И, конечно, еще нечистая сила — тролли».
Тролли. Эти сказочные человекообразные создания обитают внутри гор, таятся в прибрежных скалах. Они в ночное время принимают порой облик человека, но всегда вредят роду человеческому. Каждая гора имеет своего тролля. Об их проделках детям и взрослым рассказывают старинные народные предания и легенды Скандинавии. Троллей этих много, и живут они долго-долго — века. Но все же, если не считать их, во всех четырех скандинавских странах, вместе взятых, двадцать миллионов жителей.
В старые времена эти родственные народы враждовали друг с другом и в частых битвах проливали братскую кровь. Ныне же их объединяет не только племенное родство и близость языков, но при всем внешнем разнообразии — схожесть исторических судеб и культуры.
Малые народы. Мы знаем: каждый народ, большой или малый, вносит свой неповторимый вклад в общую сокровищницу опыта и культуры всего человечества. Вклад же скандинавов в познание мира, в науку, в культуру удивительно полновесен.[3] В спорте это нагляднее всего. Если разделить золотые и серебряные медали — знаки первенства в международных спортивных соревнованиях — на количество душ населения, то, по всей видимости, первыми будут скандинавы.
За несколько дней до соревнований в Лахти на первенстве мира в беге на лыжах известный финский спортивный радиокомментатор Пекка Тийликайнен сказал:
«Если спросить, много ли в Суоми лыжников, придется сосчитать все население!»
И он прав.
Лыжи — это, пожалуй, самой природой продиктованный финнам вид спорта. Впрочем, не только финнам, но и шведам и норвежцам. В гористой Норвегии больше развит горно-лыжный спорт. Кто из спортсменов не знает горные лыжи «телемарк». Телемарком называется губерния в горах Норвегии.
Сколько в Скандинавии я видел лыж — настоящих, игрушечных, нарисованных! Они на улицах и в магазинах, в рекламах, на объявлениях сберегательных касс и банков, вылепленные из сахара красуются на витринах кондитерских. И не только на крышах частных автомобилей сделаны специальные приспособления для перевозки лыж, — такие крепления на крыше каждого такси, иначе в субботу и воскресенье не заполучишь пассажира.
Ежегодно в конце февраля, после традиционного праздника Калевалы, у городских школьников в Суоми бывают так называемые лыжные каникулы. Я видел утром, едва только рассвело, — вооруженные лыжами школьники атаковали автобусы, уходящие за город.
В сельских школах таких каникул нет, потому что там и в школу, и из школы, и в гости, и просто по делам, и в будни, и в праздники все ходят на лыжах. Бабушка идет проведать внучку в соседнее село на лыжах.
В дни лыжных каникул вместе со школьниками я пришел в Национальный музей в Хельсинки. Там есть два зала, каких в музеях других стран не найдешь. Тут выставлены лыжи разных веков, разных форм, разных губерний и районов Суоми.
Лыжи с желобком и плоские лыжи, подбитые мехом, чтобы лучше скользили. Лыжи, найденные при раскопках вблизи Рийхимяки (возраст их — две тысячи лет), и лыжи из Хяменкюре, которые еще на тысячу лет старше.
Какими орудиями выстроганы они?
Обломок лыжи, которому 3700 лет, найденный на стоянке людей каменного века, как редчайшая ценность хранится в закрытом фонде музея. Чтобы его увидеть, нужно особое разрешение.
Вряд ли где-нибудь можно найти еще такое собрание — от корявых, покоробившихся самоделок древних обитателей страны до сверкающих лаком современных лыж, на которых финские спортсмены завоевывают мировые рекорды.
В том краю поэт о молодой женщине говорит, что она, «как лыжа, скользит — убегает», он видит, как «по зимним странствует дорогам лыжница Болезнь, подруга Смерти». А великий финский поэт Эйно Лейно называет книгу стихов, вовсе не посвященную спорту, «Песни лыжников».
Не один час провел я и в лыжном музее в Осло, построенном у знаменитого трамплина Холменколен, на котором обычно происходят соревнования по прыжкам на лыжах на первенство мира.
Коллекции его не такие богатые, как хельсинкские, но зато там выставлены такие экспонаты, которым могут позавидовать и финны. Лыжи, на которых Амундсен первым дошел до Южного полюса. Лыжи Нансена, на которых он пересек Гренландию. Впрочем, не пара лыж, а лишь одна лыжина, потому что вторую знаменитый путешественник подарил в свое время спортивному обществу русских лыжников.
Лыжи есть и в этнографическом музее в Стокгольме.
Из всех скандинавских стран такого музея не найдешь только в Дании, потому что там зимой выпадает мало снега и при этом он быстро тает. И ко времени финальных соревнований случается, что снег уже весь сошел. Что же делать?
Человек постиг тайны строения атома. Научился запускать ракеты на Луну. Он может искусственно создавать воздух, воду, лед. Но вот снег делать он еще не умеет.
Датчане нашли выход, и, для того чтобы соревнования состоялись, если их подводит погода, они ввозят снег в поездах, на паромах, через Каттегат и Скагеррак… из Норвегии.
Как-то однажды мы говорили с приятелями-москвичами — историком и инженером — о взаимном притяжении наших культур.
— Эти связи древнее, чем ты думаешь, — сказал историк. — Что покупали варяжские гости у славянских племен? Думаешь, случайно у них и у нас схоже звучит слово «мед» или «ладья»? Меха, шкуры они считали «сороками», — и у нас был такой счет. Помнишь слова старой народной песни «Сорок сороков черных соболей»? Еще не так давно бытовавшее в России слово «варяжить» означало торговлю вразнос. Да и само слово «торговля» разве не общего со скандинавским корня?
И в самом деле, я вспомнил, как удивился, увидев, что и в Стокгольме, и в Осло, и в Копенгагене, в любом маленьком городке открытые рынки, пространства перед ратушами да и вообще все городские площади называются «торг».
— А схожих обычаев и не перечесть, — продолжал историк. — У скандинавов девушка носила распущенные косы, невеста — заплетенные, замужняя покрывала голову платком. Заплетание косы, покрытие платком головы невесты — важная часть и русских народных свадебных обрядов. А общий идеал женской красоты — русая коса! При описании прекрасной женщины скандинавский поэт — скальд, — так же как и наш сказитель, никогда не забудет похвалить ее русую косу. Скандинавский герой заочно влюблялся в красавицу, взглянув только на волосок из прекрасной ее косы. Варяг Ярл Торгнир, как рассказывает сага, сидел однажды на могиле своей жены. Пролетавшая мимо ласточка уронила перевитый шелком волос длиною в рост человека, блестящий как золото. По этому волосу он влюбился во владелицу косы, в русскую княжну Ингигерду, дочь князя Игоря…
— Вынырни из глубины веков, держись ближе к современности, — перебил историка инженер.
— Ну что ж! — поддержал я приятеля. — Нашего современника на пороге его сознательной жизни первым встречает скандинав Ханс Христиан Андерсен, чтоб потом уже до глубокой старости сопровождать по всем путям и перепутьям.
— Нет, — возразил и мне инженер, — если уж речь зашла о первой встрече со скандинавом, то она происходит гораздо раньше: в первый же день жизни, когда новорожденному измеряют температуру. Цельсий — швед. Термометром со шкалой, установленной им лет двести назад, мы пользуемся и по сей день. Впрочем, и я забежал вперед. Человек встречается со Скандинавией, если можно так сказать, при первом же своем вздохе. Ведь существование кислорода открыто шведом, аптекарским учеником, химиком Шееле. И вообще из ста двадцати элементов таблицы Менделеева свыше двадцати открыто шведами.
— Ну, такого рода «встречи» со скандинавским гением у нас происходят ежедневно, всю жизнь. И тогда, когда мы приходим заниматься физкультурой в гимнастический зал. Шведская стенка, шведская скамейка, бум (шведская гимнастика) — все это изобретения шведского гимнаста и поэта Линга. И тогда, когда размышляем о космических скоростях. Ведь скорость света открыл датский астроном Ремер, — сказал историк.
— И тогда, когда мы, — снова перебил его инженер, — садимся в автобус. Ведь автомашины не могли бы мчаться по дорогам без шарикоподшипников. А они изобретены в Гётеборге. Есть даже такой рекламный плакат: земной шар проткнут осью, а под ним подпись: «Весь мир вращается на подшипниках «SKF» (так называется фирма, основанная изобретателем). И тогда, когда мы с палубы корабля любуемся морской далью, не мешало бы вспомнить о шведе Эриксоне. Это он изобрел корабельный винт-пропеллер. А турбина — детище шведского изобретателя Лаваля. И он же сконструировал сепаратор, без которого немыслимо сейчас молочное животноводство. Еще не так давно хозяйки у нас готовили обеды на примусе, не ведая даже, что родина этой незамысловатой машинки Швеция и что норвежец Фритьоф Нансен подробно описал ее в знаменитой книге «Фрам» в полярных льдах» как вещь, необходимую в любом путешествии на собаках во льдах. Ведь тогда примус был еще технической новинкой…
— Фритьоф Нансен!.. — перебил теперь уже я инженера, который далеко еще не кончил своего перечня. — Разве в дни нашей молодости был такой юноша, который не хотел хоть немного походить на него? Быть таким же смелым, тренированным, таким же благородным во всех своих поступках, как этот уже при жизни ставший легендарным норвежец.
— Ну, тут с тобой никто спорить не будет! — согласились со мной приятели.
А разве не обогатили человечество своими исследованиями, открытиями, творениями скандинавы — композитор Эдвард Григ, драматург Хенрик Ибсен, ваятель Бертель Торвальдсен, ботаник Карл Линней, физик Нильс Бор, архитектор Элиель Сааринен?
Разве не видел я на людном перекрестке Копенгагена памятник датскому доктору, открывшему целебные свойства солнечных лучей? Облучение кварцем, которое он ввел, спасло здоровье сотен тысяч детей на всем свете.
Впрочем, много можно было бы еще поведать о том, что сделали для человечества эти малые народы.
— Каждому юноше сейчас известны подвиги во имя науки, — задумчиво сказал историк, — совершенные Руалом Амундсеном, который на собаках, пройдя по льдам Антарктики, первым достиг Южного полюса, и другого норвежца, который на плоту «Кон-Тики» переплыл через моря Тихого океана.
— С Туром Хейердалом и двумя его товарищами по «Кон-Тики», Кнудом Хаугландом и Бенгтом Даниельсоном, мы друзья, — сказал я.
— Вот-вот, — подхватил инженер. — Ты не раз бывал в скандинавских странах, рассказал бы о своих встречах с датчанами, финнами, норвежцами и шведами. Интересно, с кем из них ты не по книгам, а в жизни впервые познакомился?
— С финнами, — ответил я. — С финскими революционерами. Густавом Ровно, «красным полицмейстером» Хельсинки, который у себя на квартире скрывал Ленина перед Октябрьской революцией. Он рассказал мне о легендарном рейде отряда лыжников-курсантов под командованием Тойво Антикайнена, ставшего героем моей повести «Падение Кимас-озера». Знаком я был и с Густавом Ялавой, машинистом паровоза, на котором кочегаром Ленин пересек границу Финляндии и затем вернулся в революционный Питер в октябре семнадцатого года. Ялава рассказывал мне и о финских маршрутных поездах, доставлявших хлеб восставшим красным финнам. Об их подвиге и приключениях я написал повесть «Третий поезд». Бывал я и у Эйно Рахья — связного Ленина, и Александра Шотмана — первого большевика среди финнов. Не раз встречался я с выдающимся лидером финского рабочего класса Отто Куусиненом.
Впрочем, я последую дружескому совету товарищей и расскажу здесь о встречах с друзьями-скандинавами, памятуя слова Ханса Андерсена о том, что «нет сказок лучше тех, которые создает сама жизнь».
Долговязый, длинноносый, некрасивый юноша пешком пришел из провинциального городка в шумную столицу Датского королевства — Копенгаген. Его обуревало желание стать артистом королевского балета. Но прыжки и ужимки, которыми молодой человек рассчитывал покорить сердца зрителей, только рассмешили директора театра.
Нескладному юнцу было бесповоротно отказано…
Поняв, что мечта его потерпела крушение, он впал в такое отчаяние, что чуть не наложил на себя руки… На первых порах вместо искусства ему пришлось взяться за столярное ремесло. Но то, что юноша посчитал неудачей, на самом деле обернулось большой удачей, и не только для него. Отказывая долговязому Хансу, директор театра и не помышлял, что помогает этим умножить славу своего народа.
Если бы юноша стал танцором, мы, возможно, никогда не услышали бы сказок о стойком оловянном солдатике и принцессе на горошине, не познакомились с Дюймовочкой и Русалочкой, не примеряли новое платье короля и галоши счастья. Потому что в тот день не приняли в балет не кого иного, а Ханса Христиана Андерсена.
И неспроста некоторые считают, что в сказке о гадком утенке он иносказательно поведал о собственной судьбе.
Другие полагают, что сказку о соловье, этой маленькой серой, невзрачной птичке, вольная песня которой, не в пример механической песне бездушного заводного соловья, сверкающего драгоценными камнями, способна вдохнуть жизнь даже в умирающего, Андерсен тоже написал о себе, защищаясь от критиков, упрекавших писателя в том, что сказки его грубы и язык их простонароден…
Ханс Христиан Андерсен, пожалуй, первый скандинав, с которым знакомятся дети всех народов, многие — еще не умея даже читать, не ведая, что есть на свете такая страна — Дания.
И, хотя обаяние его сказок покоряет человека с самых малых лет, их мудрость и глубина по-настоящему понятны умудренным жизнью взрослым. Так Андерсен сопровождает нас в горестях и радостях, становится спутником на всю жизнь.
Вот почему в городе Оденсе, на острове Фюн, я с таким волнением входил в одноэтажный приземистый домик, где провел детские годы великий сказочник и поэт.
Рядом с этим маленьким домиком новый, просторный дом — Музей Андерсена. Здесь было на что посмотреть. В одной из комнат рядом с удивляющими своими размерами (ну и рост!) дорожными ботфортами, в которых неутомимый путешественник исходил сотни верст по дорогам Италии, Германии, Турции, Балкан, лежат баул и два больших кожаных чемодана, кожаная коробка для цилиндра. А на крышке ее колечком свернулась бухта каната.
На открытках, которые продаются в музее, изображены все эти вещи, за исключением веревки. Мне объяснили, что художник постеснялся нарисовать ее. В детстве, мол, цыганка предсказала Андерсену, что он погибнет от пожара. И с тех пор, приезжая в какой-нибудь город, перед тем как лечь спать, Андерсен закреплял в комнате на крюке около окна конец каната, чтоб в случае тревоги спуститься вниз, на землю…
Художник, видимо, пожелал уберечь Андерсена от снисходительных улыбок посетителей музея. Мало ли какие странности бывают у великих людей!..
Но то, что это вовсе не было причудой Андерсена, а обычаем, ныне здесь уже забытым, но еще живым в соседней Норвегии, я понял несколько лет спустя, приехав в Берген. Там в моей комнате в гостинице «Виктория» я увидел в узком простенке между окнами свитую восьмеркой бухту тонкого каната. Такие же веревки висели во всех других номерах.
— Для чего это?
— Чтобы спасти свою жизнь, — ответил мой приятель, норвежец.
Оказывается, до сих пор здесь действует изданный еще в старину закон, требующий, чтобы в домах с одним выходом имелись такие канаты во всех помещениях, начиная со второго этажа.
Летосчисление деревянного Бергена велось от пожара к пожару. Видимо, не одной сотне людей сохранили жизнь эти пеньковые спасательные круги.
Впрочем, и то правда, что домов с одной лестницей становится все меньше…
Так что зря оберегал репутацию писателя художник…
Посреди зала, в одном из углов которого выставлены великанские, порыжевшие от странствий и времени сапоги, подошвы которых измеряли и раскаленные солнцем каменистые тропинки у развалин Трои, и дороги, ведущие в Рим, я остановился у витрины. Под стеклом рядом с табакеркой, из которой длинные пальцы поэта извлекали понюшку табака, хранятся выцветшие записки, адресованные Андерсену, разноцветные билетики с приглашениями — немые свидетели его необыкновенной жизни. Среди них зелененькая бумажка с портретом первого президента Америки Джорджа Вашингтона — обыкновенный американский доллар!
Оказывается, доллар этот прислал своему любимому писателю мальчуган из Нью-Йорка. Он прочитал в газете, что Ханс Христиан Андерсен живет в нужде — и это было правдой, — а за свои сочинения, изданные в Соединенных Штатах, не получил ни цента.
Взволнованный неожиданным трогательным подарком из-за океана, Андерсен писал одному из своих близких друзей:
«Отослать этот доллар обратно неделикатно по отношению к доброму ребенку. Писать английское письмо для меня слишком хлопотливо, а между тем, если эта история попадет в наши газеты, один доллар превратится в 1000 долларов. Порадуйте меня двумя словами по этому поводу».
Вряд ли американский мальчуган в Нью-Йорке мог представить себе, что доллар, который он послал в Данию, в конце концов окажется в витрине андерсеновского музея в Оденсе…
Но ведь и сам писатель, постоянно нуждавшийся в деньгах и считавший каждую крону, тоже не мог предположить, что пройдет время и его портрет будет выгравирован на всех пятикронных кредитках Дании.
На оборотной стороне кредитки художник нарисовал на крыше у трубы гнездо аиста с аистятами, которых называют в Дании Петерами (почему их так называют, Андерсен рассказал в сказке «Аисты»).
В соседнем зале музея хранятся рукописи поэта… Оказывается, немало своих сказок Андерсен писал в обыкновенных школьных тетрадках с синей обложкой. Одна тетрадка открыта, и на пожелтевшей от времени первой страничке острым готическим шрифтом, какой был принят в те времена, гусиным пером выведено: «Новое платье императора».
«Наверное, это «Новое платье короля», — подумал я. — Но почему в России эта сказка называется иначе?»
Дания — королевство, и, чтобы цензор не подумал, что Андерсен намекает на датского короля, писатель простодушному, незадачливому монарху в своей сказке дал титул императора. Россия же была в то время империей, и в переводе на русский язык, опасаясь цензуры, переводчик назвал тщеславного монарха королем. Правда, замысел Андерсена от этого не пострадал, но, в отличие от датского мальчишки, крикнувшего, что император голый, русский мальчик читал о голом короле.
Перехожу в другой зал, где выставлены проекты памятника Андерсену, который соотечественники решили поставить еще при его жизни.
На всех самых разнообразных проектах, представленных на конкурс, малыши сидят на коленях у писателя, обступают его. Это привело тогда Андерсена в ярость. И он выложил начистоту все, что думал об этом, скульптору Собю, чей проект был принят:
«Эскизы показывают, что ни один скульптор не понял меня, не схватил ни одной моей характерной черты. Я сроду не читал и не мог читать, если кто-нибудь сидел у меня за спиной или прижимался ко мне. Называют меня «поэтом детей» так, за здорово живешь. Я писатель для всех возрастов, поэтому одни дети не могут представлять моих читателей. Наивность — это лишь один из элементов моих сказок, а суть — в юморе, в сатире. Моя национальность в том именно и проявлялась, что я писал народным языком!»
Отповедь разгневанного поэта, по сути дела, была направлена против тех литературных критиков, которые хотели представить Андерсена лишь автором забавных детских сказочек, затушевать демократическую направленность его сатиры…
И как же было ему не протестовать! Он высмеивал спесь аристократии, показывал, какие творческие силы таятся в народе и как мещанская ограниченность «птичьего двора» подавляет и угнетает индивидуальность.
В сказке «Зеленые крошки», уподобив дворянство — а в то время оно было господствующим классом — травяным вшам, он писал: «Каждую вещь следует называть настоящим именем, и если уж боятся это делать в действительной жизни, то пусть не боятся хоть в сказке».
Он чувствовал себя и на самом деле был народным трибуном. В дни, когда прусские войска вторглись в Данию, песни ого воодушевляли датчан. Знаменитый норвежский писатель Бьёрнсон писал Андерсену из Осло: «Я не могу читать ваших патриотических песен без слез. Подобного умения воспринимать в себе горе и надежды целого народа я еще не видывал»…
Как же мог Андерсен смириться с тем, что критики пытались запереть его в стенах детской комнаты?! Это был один из способов обезвредить его.
Но не вышло так, как они хотели.
Встретив нас на пороге сознательной жизни, Ханс Христиан Андерсен уже становится нашим постоянным спутником — по всем путям и перепутьям — до глубокой старости.
…Если у скульптора Собю не хватило таланта или понимания, чтобы все это воплотить в бронзе, то, во всяком случае, после письма Андерсена он детей с памятника убрал.
Его бронзовый Ханс Христиан Андерсен, окруженный тенистыми буками, сидит на скамье в Королевском парке в Копенгагене. Небрежно наброшенный плащ держится только на левом плече — вот-вот соскользнет с него. Не замечая этого, глядя прямо перед собой, зажав в левой руке бронзовую рукопись, Андерсен вдохновенно читает одну из своих бессмертных сказок…
Первое напечатанное и принесшее славу автору произведение называлось «Путешествие на остров Амагер». Для копенгагенца это звучало бы, как для ленинградца «Путешествие на Васильевский остров», а для москвича — «Прогулка на Балчуг», потому что и остров Амагер — это часть Копенгагена.
Когда житель Копенгагена читает в сказке Андерсена, что «эта история случилась еще тогда, когда не было Тиволи», он, не раз гулявший по аллеям этого знаменитого увеселительного парка и глазевший на его аттракционы, прекрасно знает, о чем идет речь.
А когда в сказке «Огниво» маленький датчанин читает, что у третьей собаки глаза как «Круглая башня», для него это не отвлеченная гипербола. Он знает, что это та самая Круглая башня в центре города, около университета, мимо которой он не раз проходил и которая построена была еще при короле Христиане IV и уцелела во время страшных, вошедших в историю пожаров, уничтожавших город. Со школьных лет он знал, что именно здесь помещалась обсерватория, где знаменитый астроном Оле Рёмер впервые определил скорость света, и библиотека, из которой юноша Андерсен получал на дом книги.
Но Рёмер не только вычислил скорость света — он предложил также, и это тогда казалось многим его землякам более важным, установить на улицах Копенгагена фонари. Это было первое уличное освещение в мире. До тех пор горожане в темноте ходили по улицам со своим фонарем. Перед богачами же фонарь нес слуга. Нет, не случайно Ханс Христиан Андерсен написал трогательную сказочку о старом уличном фонаре.
Винтовой подъем на вершину одиннадцатиэтажной Круглой башни Рёмера сделан не ступеньками, а пандусом, как сейчас строят многоэтажные гаражи, и русскому школьнику любопытно узнать, что по этому пандусу в 1716 году Петр Первый въехал верхом на площадку, увенчивающую Круглую башню. Вслед за Петром, к удивлению копенгагенцев, на тройке поднялась супруга его Екатерина…
Круглая башня и портрет астронома Рёмера выгравированы сейчас на пятидесятикронной кредитке.
Вот, оказывается, какие большие глаза были у третьей собаки, оберегавшей сокровища в сказке «Огниво»…
Если приметы современного ему Копенгагена вошли в сказки Андерсена, то благодарные датчане сделали его самого и многих героев его сказок неотъемлемыми приметами нынешнего Копенгагена.
Я не говорю уж о том, что недавно, не ограничиваясь памятником, что стоит в Королевском парке, копенгагенцы на самом широком центральном проспекте, названном именем Андерсена, у ратуши, поставили новый памятник поэту.
Близ моей гостиницы я увидел на стене одного из домов плакат: злющая собака, оскалив пасть, восседала на старомодном зеленом, обитом жестью сундуке с окованными углами и таращила на прохожих огромные горящие глаза.
Ну конечно, это та самая андерсеновская собака, которая в подземелье под дуплом старого дуба охраняла золото.
«Прошли времена, когда можно было хранить деньги в сундуке. Теперь надежнее и выгоднее беречь их в Ландсман-банке», — вещал этот плакат.
Так крупнейший в стране банк стремится обратить себе на пользу даже народную любовь к Андерсену.
На витрине магазина — детская спальная пижама; на прикрепленной к ней этикетке написано, что в магазине имеются «Оле-Лукойе» на разные цены и на все возрасты, от грудного до школьного включительно.
Заглавие андерсеновской сказки «Оле — закрой глазки» стало сейчас общепринятым названием детской спальной пижамы. Узнаешь об этом и невольно улыбаешься.
Король датской кухни — бутерброд. Он здесь зачастую произведение не только кулинарно-гастрономическое, но и живописное. Слава о датских бутербродах идет по всему свету.
Как у нас пирожные носят каждое свое название — песочное, корзиночка, эклер, трубочка, буше, безе, бисквитное, наполеон, — так там каждый вид бутерброда имеет специальное название: не просто бутерброд с сыром или колбасой, а «школьный», «спортивный», «тиволи», «туристский», «копенгагенский» и т. д., но самый дорогой из них — «любимый бутерброд Ханса Андерсена». На нем причудливо и красочно сочетаются свежий бекон с помидорами, ливерный паштет — со студнем и белой редиской. Его одного вполне достаточно, чтобы насытить человека.
Несколько лет назад одна датская фабрика марципановых изделий объявила конкурс на лучшее марципановое пирожное по мотивам сказок Андерсена.
Каждый побывавший в Копенгагене, проведи он в нем лишь один день, обязательно нанесет визит бронзовой девушке с рыбьим хвостом, которая взобралась на большой камень в море у набережной, на Лангелинне — любимом месте прогулок столичных жителей.
Это Русалочка из сказки Андерсена, у всех на виду тоскующая по своем недогадливом принце.
Статуя эта стала как бы вторым гербом города. Русалочка восседает на пепельницах и чернильницах, вышита на платках для сувениров, отпечатана на обложках путеводителей, на бесчисленных открытках. Воспроизведенная в красках, в бронзе, в фарфоре, грустными глазами смотрит она на вас из тысячи сверкающих витрин.
Всюду книжки поэта и книжки о нем. Это хорошо! Иллюстрации к его произведениям. Деньги с его портретом. Улицы его имени. Но детская ночная пижама! Но любимый бутерброд, которого он даже, вероятно, никогда не едал! Но фарфоровые лампы с фигуркой неуклюжего Андерсена, читающего сказки детям, которые сгрудились у него за спиной, прижимаются к нему! Брелоки с длинноносым профилем сказочника. Серебряные ложечки с отштампованным изображением дома, где он появился на свет. Сувениры-платочки «Русалочки». Свечи с силуэтами героев его сказок.
Чуть ли не целая отрасль промышленности строит свое благополучие на андерсеномании! Слава Андерсена как бы уподобилась внезапно открытому в недрах Дании месторождению нефти, которое выгодно эксплуатировать.
Несколько лет назад датские власти объявили, что сказки Андерсена запрещается использовать для названий таких товаров, как «предметы санитарии и гигиены, средства борьбы с вредителями сельского хозяйства и сорняками, необработанные или частично обработанные неблагородные металлы и сплавы, инструменты, моторы, оборудование и запасные части к ним».
«Мы с удовлетворением прочитали в «Ведомостях по регистрации фабричных и торговых марок», — рассказывал мне мой друг датчанин, — что творчество Андерсена возбраняется использовать для рекламы вилок, ложек, колющего и режущего оружия, машинок и ножей для бритья, плавательных снарядов, геодезических приборов».
Как, наверное, жалели фабриканты иголок, что они не успели использовать до этого запрещения для рекламы «Штопальную иглу» Андерсена, а торговцы обувью — его сказки «Красные башмачки» и «Галоши счастья»…
Но как были разочарованы подлинные ценители Андерсена, дочитав до конца это постановление.
Разумный запрет датские власти наложили вовсе не из уважения к литературе или великому сказочнику… Он был вызван лишь тем, что крупнейший концерн «Терслеф и К°» уже зарегистрировал «Сказки Андерсена» для рекламы своих разнообразных товаров: суповых экстрактов, сухих дрожжей, средств для консервирования варенья, эссенции и т. д., и т. п.
Речь шла не о защите гения от оскорбительной торговли его именем, но о защите монопольных «прав» крупной фирмы, о защите ее прибылей.
Датские друзья объясняли мне, что многое делается для привлечения туристов, для получения валюты. Ведь ежегодно миллионы иностранных туристов посещают маленькую Данию. И каждому из этого миллиона людей хочется увезти что-нибудь на память.
В этом, может быть, и есть доля правды. Но мне думается, что торговцы гением, так же как и безвкусные поклонники «приторным елеем» славословий, превращают ворчащего льва в мурлыкающего домашнего котенка и притупляют жало его сатиры с большим успехом, чем это могли сделать его открытые недоброжелатели. До болезненности чуткого ко всем проявлениям ненавистного ему самодовольного мещанства Андерсена превращают в обиходную мелочь мещанского уюта.
«Когда сатирика в виде этикетки наклеивают на бутылки с лимонадом или на пачки с овсяной крупой, он становится безопасным, — как-то с горечью сказал мне выдающийся датский писатель Ханс Шерфиг. — Можно было бы написать горькую, как рассказанную Андерсеном историю «Тены», сказку о сатирике, захлебнувшемся в сиропе и сластях».
Вольно или невольно, но такие торгаши и «поклонники» Андерсена добились того, что здесь, в Дании, многие взрослые читают и знают своего великого писателя меньше, чем в других странах.
…Насколько беднее стали бы все мы, если бы Андерсен не рассыпал перед нами неисчислимого богатства своих сказок! Насколько облегчил он понимание жизни и общение людей друг с другом! Стоит, к примеру, про какого-нибудь непризнанного в своем кругу человека сказать, что это гадкий утенок, как людям всех рас и наций ясно, о чем идет речь… Если русский скажет о каком-нибудь человеке с непомерно раздутой репутацией, что это голый король, его поймут и англичанин, и араб, и аргентинец, и японец.
Этот образ, становясь все более и более обобщенным, настолько прочно вошел в обращение, что осенью 1909 года, за несколько месяцев до смерти, готовясь к выступлению на Конгрессе мира в Стокгольме, Лев Толстой напомнил о нем.
«Как в сказке Андерсена, когда царь шел в торжественном шествии по улицам города и весь народ восхищался его прекрасной новой одеждой, одно слово ребенка, сказавшего то, что все знали, но не высказывали, изменило все. Он сказал: «На нем нет ничего», и внушение исчезло, и царю стало стыдно, и все люди, уверявшие себя, что они видят на царе прекрасную новую одежду, увидали, что он голый. То же надо сказать и нам…», — говорил Толстой. Он призывал Конгресс мира в Стокгольме сыграть роль мальчика и сказать, что война — это преступное, позорное дело, что король голый, и тогда все сразу поймут это, и войны сами собой прекратятся.
Однако этого на сей раз оказалось куда как мало!
С тех пор голый король окружил себя броней, ощетинился смертоносным оружием, размахивает атомной бомбой.
Спустя сорок лет после письма Толстого, в 1950 году, весь мир обошло «Стокгольмское воззвание», требующее запретить атомное оружие. Его подписали десятки миллионов людей в разных странах; с каждым годом народы все энергичнее ведут борьбу против войн, за мир.
За него всегда ратовал и Ханс Христиан Андерсен, написавший: «Пусть скорее благословенный мир осенит все страны. Я всегда верил и надеялся, что мы стали настолько человечными, что никогда не будет больше войны, что мы будем прибегать к силе убеждения и только в самом крайнем случае, как Лютер, швырнем в голову нашего врага чернильницу».
Но, увы, как бы мы к этому ни стремились, война еще не уничтожена!
И в нынешней Дании существуют два гимна, королевский и народный. И если не всякий датчанин помнит королевский гимн, то вряд ли найдется здесь такой человек, который не знал бы наизусть гимна народного «Дания — моя родина», мелодия которого положена на слова Ханса Христиана Андерсена:
Так звучат последние его строки. И за родину свою датчане готовы постоять грудью, как их и призывал Андерсен в патриотических песнях, сложенных в годины, когда с юга на Данию обрушивались немецкие полчища.
…Есть в Дании город Хельсингер — Эльсинор.
Его часто называют «Город Гамлета», хотя принц Гамлет никогда здесь и не бывал — родина его и владения находились в Ютландии, а замок Кронборг, где происходит действие шекспировской трагедии, построен через несколько столетий после смерти легендарного принца.
Но если иностранцев в замок Кронборг влечет история принца Датского, то для каждого датчанина с малых лет этот замок связан с близкой его сердцу народной легендой, воскрешенной в сказке Ханса Христиана Андерсена.
В глубоком, мрачном подземелье замка, куда никто не заглядывает, писал великий сказочник, сидит витязь — богатырь Хольгер-Данске. Сидит он, облаченный в латы, положив голову на могучие руки. Длинная борода его приросла к мраморному столу. Он крепко спит и видит во сне все, что делается на его родине. И так он будет спокойно спать, пока Дании не угрожает смертельная опасность. «А настанет эта грозная минута, старый Хольгер во весь свой огромный рост воспрянет, да так стремительно, что мраморная доска стола треснет, когда он потянет свою бороду. Он выйдет из своего подземелья на волю, чтобы сразиться с врагом, и так ударит мечом, что гром раздастся по всему свету».
Так рассказывает Ханс Андерсен.
Он уверяет, что когда второго апреля 1801 года английская эскадра под командой адмирала Нельсона напала на Копенгаген, датчанам удалось отбиться потому, что Хольгер-Данске, приняв обличье матроса, приплыл к Эльсинору, взошел на флагманский корабль «Дания» и выручил отечество в час опасности. Чтобы прославить Данию, писал Андерсен, Хольгер-Данске может являться к людям в самых разных ипостасях.
И сказка не обманула. Андерсен хорошо знал свой народ.
В 1941 году Хольгер-Данске снова поднялся на защиту своей поруганной немецкими оккупантами земли. Не случайно одна из подпольных организаций движения Сопротивления в Копенгагене назвала себя «Хольгер-Данске».
Для меня образ Хольгера-Данске отныне связан с чернорабочим Свеном Вагнером — «папашей Вагнером», как называют его рабочие Копенгагена.
— О, это единственный рабочий в Дании, который стал подполковником! — говорили мне.
— Сколько ему лет? — поинтересовался я.
Кто-то из моих собеседников подсчитывает:
— Родился Свен пятого июня… А через месяц после освобождения вся страна торжественно праздновала пятидесятилетие генерала Юхансена. Значит, в тысяча восемьсот девяносто пятом году.
— Генерал Юхансен?
— Да, так он подписывал приказы штаба движения Сопротивления. Под таким именем его знала страна. Гитлеровцы дорого оценивали голову генерала Юхансена, хотя это был простой рабочий Свен Вагнер, общительный, энергичный человек.
Свою самостоятельную жизнь Свен Вагнер начал мальчиком — развозчиком молока в лавке. Военное «образование» получил солдатом, отбывая воинскую повинность в инженерных войсках. Потом он работал в Копенгагене, на газовом заводе; когда же показался администрации слишком уж непокладистым, его уволили, и Вагнер поступил в мастерскую, изготовлявшую детские коляски. Впрочем, он и сам был завзятым потребителем продукции этой мастерской — у него было шестеро детей!
— Детские коляски сослужили нам немалую службу. В годы Сопротивления мы перевозили в них литературу, оружие. Среди этих колясок были и сработанные руками папаши Вагнера, — продолжают свой рассказ мои датские приятели, сами активные борцы Сопротивления.
— Я недавно видел, как на демонстрации, которая требовала запретить атомное оружие, копенгагенские женщины везли в колясках детей. Целые колонны женщин с колясками! Это производит огромное впечатление! — откликнулся я.
22 июня, в день вероломного нападения Гитлера на СССР, тогдашнее датское правительство порвало дипломатические отношения с Советским Союзом, объявило вне закона Датскую коммунистическую партию, разгромило редакцию коммунистической газеты и по заранее составленному черному списку бросило в концентрационные лагеря и тюрьмы сотни коммунистов. В тот же день, на рассвете, арестовали и Свена Вагнера, который работал бетонщиком на прокладке дорог в одном из пригородов столицы. Он уже восемь лет был активным коммунистом и, как человек, популярный среди столичных рабочих, числился на особом счету полиции.
Одновременно с Вагнером-отцом должны были арестовать и его двадцатилетнего сына Ингмара, организатора комсомола в районе, но его не оказалось дома. В те дни Ингмар работал вдалеке от города, на торфоразработках, и таким образом избежал ареста.
С 22 июня он перешел на нелегальное положение.
«Борющаяся Дания» — так называли здесь движение Сопротивления.
Первые кружки Сопротивления — «саботеры», как их называли в Копенгагене, — формировались главным образом из молодых рабочих, вернувшихся из Испании, где они сражались в Интернациональной бригаде, в рядах батальона скандинавов имени Андерсена-Нексе.
Собирались группками — тройками, четверками, самое большее человек по семь-восемь. Одной из групп руководил рабочий-металлист Ханс Петерсен, другой — шофер Эвальд Иенсен, третьей — чернорабочий Гаральд Нильсен, и так далее. Была группа, которую возглавлял молодой Вагнер-сын.
Откинувшись на спинку стула, высокий, гибкий, Ингмар Вагнер рассказал мне, что первым заданием, которое он получил, было достать поддельные документы.
Парни из его группы могли порассказать о том, как они достали ротатор, на котором потом печатались листки начавшей выходить в подполье газеты коммунистов «Ланд ог фольк»; как из слуховых окошек чердаков многоэтажных домов вдруг белокрылыми стайками вылетали листовки с боевыми призывами; как на дверях или витринах магазинов появлялись плакаты: «Не покупайте у меня, потому что я работаю с немцами», — и дальше, как подпись, шла фамилия владельца.
Это был чувствительный удар по сердцу, то есть по карману коллаборационистов.
Свен Вагнер бежал из концлагеря и сразу же получил партийное задание — войти в движение Сопротивления и как старый солдат возглавить военный штаб
Так появился генерал Юхансен.
Ни правительство, ни фашистские оккупанты не могли совладать с «Борющейся Данией».
Из разрозненных отрядов и групп неуловимый штаб генерала Юхансена создал единую дисциплинированную организацию, координировал действия всех подпольных организаций Сопротивления. Одной из крупнейших операций было уничтожение оружейного завода.
В середине рабочего дня к заводу подошла небольшая группа «саботеров», разоружила охранников и поставила посты у всех входов и выходов. Вторая группа, на машинах, по сигналу подъехала прямо к заводскому складу и погрузила в кузов готовую продукцию. А взрывники в это время закладывали фугаски и зажигалки.
Все было спланировано точно. Операция длилась менее получаса.
«Всем рабочим немедленно покинуть цехи, уйти с территории завода», — объявили громкоговорители.
И люди, понимая, в чем дело, торопились.
Все совершалось так деловито, что со стороны никто не мог и заподозрить, что происходит на заводе.
Даже немецкий сторожевой пост на специально построенной для наблюдения вышке ничего не заметил, пока не запылал завод.
Завод был восстановлен немцами и снова таким же порядком уничтожен; снова восстановлен и снова уничтожен.
— Специалисты подсчитали, что в наших руках взрывчатка действует гораздо эффективнее, чем при бомбежках с воздуха, — рассказывал мне Вагнер-младший.
За примером ходить недалеко. Англичане хотели вывести из строя крупнейший в стране машиностроительный и судостроительный завод «Бурмейстер и Вайн». Британская авиация подвергла его жестокой бомбежке. При этом было уничтожено несколько жилых кварталов и убиты десятки людей, а верфи и цели остались невредимы.
Через несколько месяцев группа «саботеров» взорвала завод, полностью его разрушив, и ни один датчанин не был даже ранен.
«Бурмейстер и Вайн» давно уже восстановлен. И в то время, когда я был в Дании, в цехах его выполнялись и советские заказы — дизели и теплоходы-холодильники «Сказочник Андерсен», «Витус Беринг» и др.
Из маленьких групп вырастали большие объединения. Так, боевое объединение, которое уничтожило оружейный завод, выросло из кружка в восемь человек до трехсот. Борьба шла не на жизнь, а на смерть. Из восьми человек первой инициативной группы в живых остался один. А из трехсот человек, входивших в соединение, восемьдесят убито и расстреляно.
За все это время генерал Юхансен так и не смог хоть несколько ночей подряд провести под одной кровлей.
Я видел фотографии разобранных рельсов в Ютландии, лежащие вверх колесами паровозы на откосах железнодорожного пути, мешанину скрюченного, изломанного металла на сгоревших фабриках, обрушившиеся перекрытия взорванных патриотами зданий.
Как было не лютовать гитлеровцам, если материальный ущерб от действий «саботеров» составил в общей сумме три миллиарда крон!
А сколько было таких операций, ободрявших, поднимавших дух народа, которые никакими деньгами не измерить!
Видел я и такую фотографию.
Радиовещательный центр. Под наведенными на них дулами автоматов радисты включают перед микрофоном ленту магнитофона, на которую подпольщики записали речь к народу одного из своих руководителей. Нашелся же среди «саботеров» и такой безрассудно смелый человек, который, участвуя в налете, еще улучил минутку для снимков!
Бойцы неуловимой, но вездесущей армии Сопротивления, армии генерала Юхансена, продолжали битву.
А сын его Ингмар, который вначале даже не знал, что под фамилией Юхансена скрывается отец, на кухне в своей квартирке вместе с товарищем варил взрывчатку и затем расфасовывал ее; небольшие пакеты — для подрыва железнодорожных путей, пачки покрупнее — для других диверсий.
Работали они тогда, когда жена уходила на службу в радиотехническую лабораторию. Догадываясь, чем занимается Ингмар, тревожась за судьбу ребенка, который вот-вот должен был появиться на свет, и страшась за мужа, она говорила:
— Я беспокоюсь — вдруг что-нибудь случится!
— Ничего, — утешал ее Ингмар, — если что-нибудь случится, нам уже не о чем будет беспокоиться.
Но все же, чтобы зря не волновать ее, работу пришлось перенести повыше, на шестой этаж, на кухню товарища.
Вскоре родилась у Вагнеров дочка. Ей дали имя Лейне — Елена.
Внучка сапера генерала Юхансена вырастала на взрывчатке, хранившейся под ее колыбелью.
Как-то эсэсовцы ночью нагрянули на квартиру Ингмара. Он в это время на шестом этаже начинял взрывчаткой бомбы.
— Где муж?
— Не знаю!
— Узнай! Мы придем завтра. А если и тогда не будешь знать, заберем девчонку.
Но уже через несколько часов малютка была переправлена в деревню, к бабушке, мать тоже скрылась.
Сам Ингмар домой не вернулся. Он скитался по нелегальным явкам, каждодневно меняя крышу над головой, выполнял рискованные поручения партии.
Однажды он пришел получать очередное задание по новому адресу, который оказался штаб-квартирой, и там встретил отца.
— Так вот кто, оказывается, генерал Юхансен!
Здесь впервые Свен Вагнер узнал, что он стал дедом. А когда сын получал задание, оказавшееся последним, в комнате заговорил небольшой переносный радиоприемник: английское радио на датском языке торжественно сообщало о капитуляции гитлеровской Германии.
Оба Вагнера взглянули на листок календаря: 4 мая.
Неуловимый генерал Юхансен, которого нацисты, попадись он им в руки, растерзали бы на месте, Свен Вагнер, подполковник в отставке, жив!
И живы его дочери и сыновья.
— Он горд тем, что старший из них, Ингмар, сейчас один из руководителей компартии.
Живы и его одиннадцать внучек и внуков.
К тому, что скажет «Папаша Вагнер», и сейчас прислушиваются не только бывшие бойцы армии генерала Юхансена, но и тысячи старых и молодых рабочих Копенгагена.
И сколько среди них таких датчан, в которых — прав Андерсен — может воплотиться Хольгер-Данске, если Дании снова будет угрожать опасность.
Заголовки утреннего выпуска датской газеты «Политикен» не на шутку встревожили меня.
«Скандинавская война», «Агрессия Швеции против Дании» — возвещали жирные заголовки на первой странице газеты.
Может быть, я сразу же раскусил бы, в чем дело, если бы не был полон впечатлениями от Музея Андерсена, по залам которого бродил вчера допоздна.
Почему-то здесь, в Оденсе, так же как в Национальном музее в столице, около некоторых экспонатов старинных гобеленов, резных деревянных распятий на стенах прилеплены красные кружочки. Оказывается, эти кружочки имеют, как мне объяснили, «оборонное» значение.
Во время воздушных и прочих тревог прошлой войны, когда надо было спасать и прятать в убежища ценные экспонаты, работники музея в панике хватали сразу все, что им попадало под руку, впопыхах не всегда разбираясь в ценности спасаемого. И случалось так, что прятали вещи, не столь уж уникальные, в то время как ценнейшие раритеты оставались на своих местах.
И вот сейчас, учитывая опыт прошлого, администрация музея около экспонатов, которые надо спасать в первую очередь, наклеила красные кружочки… Теперь-то уж все будет в порядке!..
Только откуда датчане ожидают внезапного нападения?..
«Организованность это или симптомы военного психоза натовской истерии?» — размышлял я, ложась вечером спать…
Может быть, поэтому-то, заглянув утром в газету «Политикен», я спервоначала встревожился.
«Неужели оттуда, с севера, началось это нападение?» — подумал я.
Но, прочитав то, что напечатано под этими грозными заголовками, я успокоился.
А написано было о том, что шведская туристская фирма «Нюман и Шульц» открывает свое отделение в Дании… И в предстоящем году собирается продать здесь шестьдесят тысяч путевок на Болеарские острова Майорку и Минорку… Путевки эти шведы будут продавать на сто — сто двадцать крон дешевле, чем датские фирмы. А это грозит разорением датских туристских фирм…
Ну что ж, все идет как положено. Туризм в Скандинавии стал большим бизнесом. Большой бизнес завоевывает себе разными способами все новые и новые рынки…
Сейчас за рубежами Швеции тысяча сто крупных шведских предприятий в разных странах своими прибылями подкрепляют экономику метрополии, и возможно, что, заставив потесниться конкурентов, копенгагенское отделение фирмы «Нюман и Шульц» станет тысяча сто первым.
От этих размышлений меня отрывает мой спутник, датский журналист Эрик, резко затормозив автомобиль перед незадачливым велосипедистом, вернее, велосипедисткой. К рулю ее велосипеда прикреплена полная покупок плетеная корзинка, а за сиденьем — другая корзинка, для ребенка, из которой выглядывает белокурая головка девочки с большим розовым бантом. Домашняя хозяйка возвращалась с рынка.
Мы въезжали в Нюборг, откуда на пароме должны переправиться через Большой Бельт на остров Зеландию, держа путь из Оденсе, столицы острова Фюн, города Андерсена, в столицу королевства — Копенгаген.
Переждав поток велосипедистов — мужчин, женщин с портфелями, чиновников, клерков, служащих, приказчиков (рабочие проехали уже на своих велосипедах час назад), спешащих в учреждения, конторы, магазины, Эрик снова трогает машину с места.
— Представь себе, — рассказывает он, — мой знакомый мальчик, как-то играя у своего дома, разбежался и ударил ногой по футбольному мячу. Мяч взвился в воздух, пролетел через улицу и с размаху трахнулся в витрину старинной аптеки… Стекло разбилось, осколки, звеня, шлепнулись на каменные плиты тротуара. Сердце у мальчика упало. Он замер. Дверь аптеки распахнулась, и на улицу выскочил разъяренный хозяин и схватил за шиворот мальчишку, который и не собирался бежать: слишком уж был он растерян, подавлен тяжестью совершенного проступка и ожиданием сурового наказания, которое — он не мог отрицать этого — заслужил!.. Вот она, эта аптека, — показал Эрик на витрину, которая сейчас была уже целым-целехонька. — Самая старая аптека Нюборга. Если перевести на русский, название городка будет звучать «Новгород». Он и впрямь такой же древний, как и ваш Новгород. А какое, по-твоему, наказание заслужил этот малец?
— Не знаю, — ответил я. — Наверное, родители должны были оплатить стоимость разбитой витрины.
— Ошибся! — засмеялся он. — Мальчик получил от владельца аптеки билет на теплоход, совершавший туристскую поездку вокруг Европы, и стипендию до окончания университетского курса!
— Такой сказки у Андерсена я не читал…
— Это не сказка! Это правда! И случилась она не так давно. Мальчик сейчас студент Орхусского университета!.. Когда будем в Орхусе, можем даже встретиться с ним.
По дороге в Копенгаген я узнал подробности этой невероятной истории.
Аптека эта, которой больше двухсот лет, в свое время славилась бальзамом, исцелявшим кашель. Но в прошлом веке, лет сто назад, когда внезапно скончался ее старый владелец, молодой наследник не мог нигде найти рецепта этого прославленного бальзама…
Считали, что он навсегда утерян.
Однако футбольный мяч разбил не только витрину, но и стоявшую на ней старинную фаянсовую вазу с плотно притертой крышкой… И тогда на дне разбитой вазы все увидели маленькую, вчетверо сложенную бумажку. Это был пропавший рецепт целебного бальзама.
Стоило ли после этого наказывать мальчика!
Наоборот, бальзам сразу же получил название «Озорной удар»…
А стипендия и экскурсия по Средиземному и другим морям была не только наградой мальчику за его озорной удар, но и подхваченной всеми газетами рекламой, принесшей большие прибыли аптекарю, не пожелавшему ни с кем делиться вновь найденным рецептом.
— Но это не типичный случай, — смеясь, продолжал свой рассказ Эрик, — другие мальчишки, разбивавшие окна футбольными мячами, за свои озорные удары даже на острове Андерсена ничего, кроме неприятностей, не получали. Типично, пожалуй, то, что госпожа реклама хитра на выдумки.
Мы обгоняем велосипедиста, у которого в корзинке за седлом восседает остромордая черная такса.
— Кстати, — говорю я Эрику, — я знаю, у вас любят собак. Вокруг сколько угодно скочей, фоксов, терьеров, шпицев, спаниелей, такс, но почему-то во всей Дании я не видел ни одного знаменитого датского дога.
— И вряд ли увидишь. Ведь у нас в городах налог на собаку взимается в зависимости от ее роста. За этим полиция следит очень строго. За высокого пса приходится платить намного больше, чем за низенького. Но народ приспособился, нашел лазейку: собаки у нас перестали расти в вышину, они растут только в длину, — объясняет он.
…Копенгаген встречает нас новым потоком велосипедистов. День склоняется к закату, и люди разъезжаются по домам после работы.
Велосипедов столько, что перейти улицу в неуказанном месте пешеходу невозможно. Не преуменьшает ли официальная статистика, утверждая, что на двоих датчан приходится один велосипед? Вместе с обыкновенными велосипедами в этом потоке катятся и трехколесные с фургончиками, в которых рассыльные развозят хлеб и другие товары из магазинов и в магазины. На многих фургончиках — рекламные надписи или фамилии владельцев предприятий. Велосипеды самых разнообразных форм, фирм, марок и расцветок.
Настоящая «велосипедная симфония».
Вот проехала женщина с ребенком в корзинке, прикрепленной у руля.
Мороженое, которое усердно смакует мчащийся с работы паренек, не мешает ему быстро вращать педали. Диву даешься, как все они ловко ездят, лавируют среди машин, не сталкиваясь, не наезжая друг на друга.
Перед закрытым светофором поток в одно мгновение останавливается.
Велосипедисты стоят так плотно один к другому, почти без интервалов, что даже и тогда, когда движение замирает, все равно перейти улицу можно только на перекрестке…
Обилие велосипедов создает свою психологию. Сидящий в корзинке за сиденьем матери карапуз мечтает о трехколесном велосипеде. Восседающий на трехколесном с нетерпением ждет того дня, когда ему подарят пусть детский, но двухколесный. Подросток, владелец «взрослого» велосипеда, собирается на каникулах объехать на нем всю страну и уже мечтает о мопеде.
Мой друг художник Херлуф Бидструп совершенно прав, сказав: «Дания — маленькая страна, густо населенная велосипедистами».
Кстати, я узнал, что велосипеды оказались незаменимым мирным оружием и во время забастовок, когда конная полиция кидается разгонять демонстрантов. Забастовщики бросают перед собой на землю велосипеды, и лошади как вкопанные останавливаются: умные животные, наверное, боятся, ступив на колесо, поранить ноги стальными спицами.
Здравствуй, Дания! Снова и снова повторяю я эти слова. Если раньше эта страна была для меня лишь географическим понятием, оживленным тенью великого сказочника, то сейчас Дания — прежде всего друзья, друзья гостеприимные, верные.
В первый мой приезд сюда, лет десять назад, телефон в гостинице молчал, казалось, враждебно. Не было номера, по которому мог бы откликнуться знакомый голос. Сейчас же телефон дружелюбно требователен: звони! И я набираю номера и слышу добрые голоса друзей.
— Приезжай сегодня же! — говорит Ханс Шерфиг.
Уже много лет известный датский писатель Ханс Шерфиг живет километрах в двадцати от Хельсингера — Эльсинора, «города Гамлета», и Хольгера-Данске — и в часе езды от Копенгагена. Он занимает старый крестьянский дом, которому добрых сто лет. В деревне жить дешевле — не надо ежемесячно вносить квартирную плату, которая здесь непомерно велика…
— Трудно быть объективным, когда пишешь о другой стране, — сказал мне, улыбаясь, Шерфиг, когда мы впервые встретились у общих знакомых в том доме у Королевского парка, где некогда жил директор театра, к которому, придя из Оденсе, заявился Ханс Христиан Андерсен. — После женитьбы я привез сюда свою молодую жену (она уроженка Вены), — продолжал он, — и, разумеется, в первый же день захотел показать Копенгаген. С чего начинается знакомство с этим городом?
Шерфиг показал на пепельницу, где изображена бронзовая девушка с рыбьим хвостом, взобравшаяся на большой камень у набережной…
— Так вот, я повел Эльзу знакомиться с Русалочкой. Только мы подошли к ней, как из воды на берег выползает морячок. Он только что участвовал в драке, и противники для охлаждения бросили его в воду. Увидев меня, моряк поднял приветственно руку и радостно завопил: «Здравствуй, Ханс!» Я быстро увел жену от моря, а она с укором спросила: «Почему ты меня не предупредил, что все алкоголики в Копенгагене твои друзья?» Мы сняли квартиру случайно на одной улице с домом для умалишенных. Они обычно прогуливались поблизости. И в первом же письме к матери в Вену Эльза написала, что Копенгаген город приятный, но датчане, по всей видимости, народ вырождающийся: на улице встречаешь очень много слабоумных… Тогда я переменил квартиру. Новое наше жилье на этот раз оказалось вблизи от дома инвалидов. И во втором письме к матери Эльза сообщала, что она ошиблась: среди датчан есть немало умных людей, но, к сожалению, слишком много безруких и безногих. Больше четверти века живет она в Дании и о чем теперь пишет матери, я не знаю, — и Шерфиг улыбается доброй, так располагающей к нему улыбкой…
С тех пор мы с Хансом встречались не раз, и вот сейчас мой приятель, археолог и журналист Эрик, за рулем своей ярко-красной малолитражки мчит нас из Копенгагена во Фреденборг к Шерфигу.
Эрик только что вернулся из Орхуса, где в городском театре в его переводе уже второй год с успехом идет «Снегурочка» Островского.
До времени, назначенного Шерфигом, у нас больше часа, а точность скандинавов всем известна. Но на нашем пути — «Луизиана», известная картинная галерея.
Рассказывают, что у богатого сыровара было три жены. И случайно ли вышло или он нарочно подбирал, каждая из них носила имя «Луиза». В память ли о первой, в честь ли третьей он назвал свою усадьбу, стоящую в вековом парке на живописном берегу Эресунда, «Луизиана». Усадьбу эту перекупил другой сыровар, нынешний хозяин, и построил у самого берега пролива одноэтажные выставочные павильоны. В архитектуре их гармонично сочетается кирпич, дерево и стекло.
Идешь по кирпичным полам, под бревенчатыми балками выстеленного буковыми досками потолка, останавливаешься перед просторно развешанными картинами современников и все время ощущаешь за спиной, стоит лишь обернуться, дыхание моря. Через стеклянные стены видны высокие дубы и вековые буки, раскинувшие свои ветви над зеленеющими газонами, и проходящие по проливу океанские суда, белокрылые яхты, и противоположный берег — Швеция.
Несмотря на то что недавно открытый музей современной живописи «Луизиана» отстоит в тридцати километрах от города, в Хумлебеке, он стал ныне самым посещаемым музеем Дании. В прошлом году в нем побывало двести сорок четыре тысячи человек, в то время как расположенную в центре города на проспекте Ханса Христиана Андерсена «Глиптотеку» посетило сто шесть тысяч, а прославленный Музей Торвальдсена, тоже в центре Копенгагена, и того менее — восемьдесят тысяч человек.
Минуты в залах «Луизианы» проходят с такой быстротой, что не успеешь оглянуться, они уже сложились в час. И уже надо торопиться, чтобы не опоздать.
Когда я впервые приезжал к Шерфигу, он, чтобы мы с Эриком не сбились с пути — от железной дороги до его хуторка около трех километров лесом, — встречал нас на полустанке, вместе с двенадцатилетней дочуркой Кристиной.
Еще в поезде Эрик полусерьезно, полушутя сказал, что Шерфиг лечил свои глаза за счет тюремной администрации.
И вот тогда, шагая по дороге, которую с обеих сторон обступили высокоствольные буки, я спросил Шерфига, как это случилось.
Утром самого длинного дня в году, когда гитлеровские полчища перешли границы Советского Союза, датские власти арестовали вместе с другими коммунистами и Ханса Шерфига.
Больше года он находился в заключении. И без того слабое зрение все ухудшалось и ухудшалось. Тогда его перевели в тюремную больницу.
Вскоре гитлеровцы потребовали, чтобы датские власти передали им всех политических заключенных для отправки в немецкие концентрационные лагеря…
В этот день врач, сочувствовавший движению Сопротивления, будто невзначай сказал Шерфигу:
— Я забыл ключ в замочной скважине черного хода.
Через этот черный ход Шерфиг бежал из тюремной больницы и перешел на нелегальное положение.
Поселился он неподалеку от своего теперешнего дома, у одного из старых друзей. Тут он написал антифашистский роман «Идеалисты». Рукопись была переправлена в Швецию и издана там в то время, когда гитлеровские ищейки безуспешно разыскивали ее автора по всей Дании.
Даже встречаться с семьей, с родными Хансу было опасно.
На какие же средства жил Шерфиг эти годы, со дня освобождения?
— Я писал картины, и мой друг продавал их. Некоторые полотна попадали даже на ежегодные выставки.
Люди, знавшие о положении Шерфига и сочувствовавшие ему, покупали картины из чувства солидарности.
А были и такие любители живописи, которые не знали, что Шерфиг-писатель и Шерфиг-художник один и тот же человек. Если бы это было всем тогда известно, его картины, конечно, не могли бы попасть на выставку.
Впрочем, и до сих пор есть люди, которые, может быть, потому так высоко ценят кисть Шерфига, что им и в голову не приходит, что ее держит та же рука, которая водит и пером Шерфига. К примеру, когда строилось в Копенгагене новое здание посольства Соединенных Штатов, Шерфиг получил письмо от американского посла. При здании проектировалась церковь, и посол, сообщая, что высоко ценит дарование живописца, просил его сделать плакат, призывающий прихожан жертвовать на построение храма.
— Я незамедлительно ответил, — рассказывает Шерфиг, — что благодарю его за высокую оценку моих скромных способностей, что очень люблю американцев и мне особенно приятно вспоминать о своем пребывании в США, потому что именно там я стал коммунистом. Но, к сожалению, я должен отказаться от высокой чести писать плакат, призывающий жертвовать на храм божий, потому что не верю в существование бога…
Белочка, весело перепрыгивавшая с одной ветки на другую, замерла без движения, прислушиваясь к нашему смеху. А Шерфиг как ни в чем не бывало продолжал рассказывать. Сейчас он пишет большой роман, действие которого происходит в Дании в годы немецкой оккупации, и надеется, что на этот раз рукопись не придется пересылать в Швецию.
…Роман, о котором тогда шла речь, теперь был уже написан. Издан. Имел громадный успех. Переведен на много языков…
Я же теперь ехал к Хансу с вестью о том, что после успеха первого издания на русском языке «Замок Фрюденхольм» выходит у нас в «Роман-газете».
Машина сбежала с широкого прямого шоссе Копенгаген — Хельсинборг на узкий проселок, ведущий к «владениям» Шерфига. Вот уже и пруд, ставший знаменитым, после того как Шерфиг — ведь он не только писатель и художник, но и энтомолог — описал его. «Пруд» — так и называется эта книга — исследование флоры и фауны этого маленького водоема.
После приветствий, восклицаний, первого знакомства с новым членом шерфиговского семейства, двухлетней внучкой, Ханс с лукавой улыбкой протягивает мне книжку «Ханс Шерфиг у киргизов».
На сероватой обложке его рисунок. Киргиз в остроконечной шапке, верхом на лошади. В руках у него домбра. Позади всадника — зубчатые отроги Алатау.
Раскрыв книгу, я понял, почему улыбался Шерфиг. Все страницы этой книги девственно чисты. Типографская краска еще не коснулась их. Это макет книги, который издательство рассылает книжным магазинам, собирая предварительные заказы.
По Советской Киргизии Шерфиг вместе с женой, художницей Элизабет Карлински, путешествовал летом 1964 года.
На них произвели огромное впечатление и красота этого края, и его люди. Просто невероятным казалось, что за одно поколение кочевники не только стали оседлыми, но дали стране видных ученых, инженеров, талантливых писателей. Поразило сочетание высокой культуры с традициями, берущими начало в кочевом быту.
Когда мы впервые познакомились с Хансом, он был уже автором романов «Пропавший чиновник», «Скорпион» и «Загубленная весна», раскрывавших всю мертвечину гимназического образования и воспитания, идеал которого — исполнительный, не думающий чиновник. Однако имя Шерфига тогда было известно лишь в кругах художественной и левой интеллигенции. Необычайность, неожиданные ситуации этих романов только подчеркивали тягостную повседневность мещанского размеренного уклада жизни. Сатира на капитализм сочеталась в его книгах с пародией на детективный роман.
Широкая слава, признание этих саркастических, остросюжетных полемических романов пришли к нему ныне, лет двадцать спустя после опубликования их, когда выросло новое поколение молодежи, все более и более понимающее, что военная победа над фашизмом еще не полная победа, пока есть равнодушие, безразличие к общественной жизни, стремление лишь к одному — благополучному быту.
Эта молодежь пикетирует магазины, торгующие товарами из Южно-Африканской Республики, выходит на улицы Копенгагена, демонстрируя против американского разбоя во Вьетнаме, ложится поперек шоссе, преграждая путь в Данию идущим на маневры НАТО западногерманским танкам. Для этих молодых людей книги Шерфига стали как бы откровением, они сделали их своим знаменем в борьбе за перестройку школы.
В любой витрине книжного магазина в Копенгагене и Орхусе я видел сейчас книги Шерфига «Загубленная весна» и «Пропавший чиновник», «Идеалисты» и «Скорпион» и, конечно, последний роман «Замок Фрюденхольм», изданные редкими для Дании тиражами.
Популярность Шерфига — это тоже один из симптомов полевения в общественной жизни страны. Уже не Шерфиг ищет издателей, а они его.
Владелец крупнейшего в стране издательства «Гюльдендаль», получив рукопись «Замка Фрюденхольм», не читая ее, отправил в типографию.
— Вот что делает бизнес! — смеется Шерфиг. — Теперь он ждет мою новую рукопись о Киргизии к середине сентября. Она должна выйти к рождеству.
— А сколько уже написано?
Вместо ответа Шерфиг показывает на стол, где в старомодной пишущей машинке системы «Омега» заложена одиннадцатая страница.
— Видишь, всего одиннадцать. Должно же быть около ста двадцати. Но ничего, я думаю, что успею сдать вовремя. А вот эту старушку, — показывает он на «Омегу», — я позаимствовал у полиции.
Это было 19 сентября сорок четвертого года, когда немцы объявили датскую полицию распущенной. В том местечке, где скрывался тогда Шерфиг, полицейские, опасаясь арестов, сбежали, оставив в участке все в полном порядке.
Практичные же подпольщики не могли допустить, чтобы и телефоны, и конторский инвентарь, а главное — документы, бланки для паспортов, картотека и т. д., попали в руки врагов. Они вошли в участок и перед приходом немцев порвали электрические провода, разбили лампы и телефон и забрали все документы. Шерфиг же унес с собой пишущую машинку системы «Омега».
И по сей день он выстукивает на ее клавишах свои статьи, романы, повести.
— Наверное, поэтому в «Скорпионе» о нравах полиции Ханс пишет с таким знанием дела, — хохочет Элизабет.
Значит, сцена разгрома полицейского участка, из которого подпольщики взяли пишущую машинку «Омега», в романе «Замок Фрюденхольм» не вымышлена!.. Впрочем, в этом романе о годах немецкой оккупации во второй мировой войне, о том, кто и как вел себя в то жестокое время, кто приспособлялся к нацистам, кто прямо служил им и кто по-настоящему противодействовал, боролся с ними — все достоверно.
Это прямая и точная художественная летопись «пяти проклятых лет», как называют датчане годы гитлеровской оккупации. В проходящей перед читателем обширнейшей портретной галерее персонажей датский читатель угадывает и оригиналы, с которых писаны эти портреты, и называет по именам.
В этом сатирическом романе есть и положительные деятели движения Сопротивления, и наиболее последовательные и самоотверженные из них — датские коммунисты.
За день до поездки в Фреденсборг к Шерфигу я был в Музее движения Сопротивления.
Мне повезло — по этому музею, экспонаты которого, казалось, еще пахнут порохом, водил меня бесстрашный, ставший, не побоюсь этого слова, легендарным героем старый дорожный мастер Свен Вагнер, уже известный нам генерал Юхансен.
В «Совете свободы», в этом подпольном правительстве тогдашней Дании, он возглавлял штаб по проведению саботажа и диверсий, штаб, координировавший действия всех партизанских групп.
Среди самодельного оружия, винтовок, отобранных у немцев, и автоматов, сброшенных на парашютах, среди ручных наборных касс и шрифтов подпольных типографий я увидел и пивные бутылки известной фирмы «Карлсберг». Такие бутылки из-под пива «саботеры» пронесли в «Форум», где помещался нацистский центр, и взорвали его.
Правда, тогда в бутылках было не пиво, а «русский коктейль». Тут был и рецепт этого «русского коктейля» — горючей смеси, которая у нас применялась в борьбе с немецкими танками. Свен Вагнер подвел меня к стенду с коллекцией нелегальных газет, и среди подпольно изданных брошюр и листовок я увидел переведенную из советских газет, выпущенную листовкой статью Ильи Эренбурга «Секрет русской стойкости»…
И «русский коктейль», и эту статью, ставшую боевой листовкой датского подполья, не скрою, мне было приятно увидеть на стендах Музея движения Сопротивления в Копенгагене.
Много книг создали датские писатели о героике движения Сопротивления… Можно было бы назвать много книг, посвященных «пяти проклятым годам», но лучшим из всех романов об этом времени Свен Вагнер, по справедливости, считает «Замок Фрюденхольм».
— Правда, в этом романе есть один недостаток, — говорит Свен Вагнер, — не показана роль самого Шерфига!..
Когда я передал Шерфигу эти слова Вагнера, он недовольно пожал плечами…
— Никакой особой роли я тогда не играл. Листовки писал и печатал, как сотни других людей… А в том, что мне удалось рукопись своего романа переправить в Швецию, никакой особой удали нет!
В тот вечер, передавая привет Шерфигу, привет от его друга Нины Крымовой, переводчицы и неустанной пропагандистки скандинавской литературы, я сказал ему, что в ближайшие дни у нас в «Роман-газете» должен выйти «Замок Фрюденхольм» тиражом в два миллиона экземпляров.
— Я уже слышал об этом, — ответил Ханс, — но как-то трудно поверить…
…Но вскоре «скептицизм» Шерфига был развеян. Когда через три недели на обратном пути из Исландии я снова заехал к нему, Ханс подарил мне свеженький номер «Роман-газеты». «Замку Фрюденхольм» было посвящено два выпуска — четыре миллиона экземпляров.
— При таком тираже почти каждый датчанин получил бы по экземпляру романа, — пробасил Йорген Вибе, поэт, председатель Датского союза писателей, приехавший в тот день со своей семьей в гости к Шерфигу.
В утренних газетах я видел портрет Вибе, только на днях избранного председателем Датского союза писателей.
В этом избрании писателя, известного своими симпатиями к нам, участника движения Сопротивления, также сказывался поворот творческой интеллигенции влево.
Я рад был поздравить Вибе, гостеприимство которого в прошлом году простиралось так далеко, что он, уроженец Борнхольма, вместе с нами — Владимиром Солоухиным и мною — поехал на Борнхольм, чтобы показать родной остров.
На улице рыбацкого городка Нексе, выходящей на набережную, он подвел нас к небольшому приземистому каменному дому, где прошли детские и юношеские годы знаменитого датского пролетарского писателя Мартина Андерсена, прибавившего затем к своей фамилии название городка…
На стену этого дома хотели повесить мемориальную доску, но хозяин воспротивился. Он, мол, не так уж любит коммунистов, чтобы доска с фамилией одного из них значилась на стене его дома.
Хозяйские права нарушить нельзя было.
— Но городской совет нашел выход, — смеясь, рассказывал Вибе. — Сама улица была названа именем Мартина Андерсена-Нексе. И на этом доме теперь, поглядите, красуется табличка — название улицы…
— Ну, а как продвинулась рукопись о Киргизии? — спросил я Шерфига.
И снова вместо ответа Ханс провел меня в соседнюю комнату, к «исторической» машинке. На заложенной в ней странице значилась цифра 38.
— Не много же ты успел за четыре недели!
— Да, но за это время я сделал эскизы декораций театрального спектакля и двадцать иллюстраций для своей книги о Киргизии…
Сейчас Ханс Шерфиг возглавляет общество художников «Корнер», и недавно Королевская академия художеств избрала его членом ученого совета. Элизабет Карлински, жена Ханса, тоже известная художница, дочка Кристина — ей уже двадцать лет — студентка Академии художеств.
Без тени улыбки, строгим голосом, как всегда, когда он шутит, Шерфиг за обеденным столом рассказывает:
— Когда меня спросили о моей программе в академии, я ответил, что ставлю перед собой три задачи. Первая — получить премию для себя. Вторая — добиться премии для своей жены. Третья — выхлопотать премию дочери. После такой декларации меня, конечно, избрали единогласно…
В застольной беседе речь снова заходит о киргизских впечатлениях Шерфига. И между прочим, он сообщает Йоргену Вибе о киргизском обычае угощать почетного гостя самым лакомым по местному вкусу кусочком жаркого — глазом барана.
— Когда я вернулся домой, некоторое время я не мог смотреть в глаза нашим овцам. Мне стыдно, что я ел глаза их родичей…
В Дании о Киргизии знают, пожалуй, не больше, чем в Швеции о Казахстане. А там, в учебнике географии для седьмого класса, сказано: «Казаки (казак — эго наездник) образуют свою собственную республику Казакстан. Русские часто их называют киргизами — отсюда пошло название киргизские степи»… И я с радостью думаю, какую большую пользу в сближении скандинавов с народами Советского Союза принесет доброжелательная книга Шерфига.
Огромная зеленая пивная бутылка высотой этажа в четыре стоит вблизи от того дома в Копенгагене, где я жил. Она служила мне опознавательным знаком, по которому я ориентировался, возвращаясь домой. Справа от этой бутыли, способной утолить жажду самого Гаргантюа, устремились вверх заводские корпуса, многоэтажные «цилиндры башен-пивохранилищ», и новое здание управления пивным заводом «Тюборг» с подсвечиваемым по вечерам бассейном перед ним.
Большая собственная гавань примыкает с моря к заводским цехам. Здесь сгружают заморский уголь — топливо и ячмень — сырье. Отсюда уходят в дальние края теплоходы, в трюмах которых булькает пиво, заключенное в бочках, в бутылках и цистернах.
Власть «Джона — Ячменное зерно» тут не только над душами, но и над экономикой огромна.
Пиво для датчан не только любимый напиток, но и валюта, В 1964 году в Англию, Австралию, Индию, Швецию и Южную Америку было продано девяносто миллионов литров пива заводов Тюборга и Карлсберга.
Впрочем, сейчас и в порту Тюборга, и на пивных заводах было безлюдно. Пивовары всей Дании бастовали.
Утром в назначенный час к тротуару у «Тюборга» лихо подкатил Эрик. По своим делам он собирался на день-другой в Орхус, второй город Дании, и пригласил нас разделить компанию. Бросив взгляд на четырехэтажную бутыль «Тюборг», он сказал:
— Вот тебе иллюстрация к тому, что я говорил вчера об идущей здесь концентрации производства. В прошлый свой приезд ты, если хотел, мог бы заказать пиво «Стерн», а теперь дудки! Завод этот прогорел, раздавлен монополистами Карлсбергом и Тюборгом.
Конечно, только искусный дегустатор может найти разницу во вкусе между пивом разных фирм, но все здесь утверждают, смеясь, рассказывал мой друг уже в пути, что определенные слои тяготели к определенным маркам пива. Кооператоры, а их здесь немало, и люди левых взглядов — сторонники национализации — употребляли главным образом пиво завода «Стерн» («Звезда»), потому что он принадлежал кооперации. Теперь же им приходится налегать вместе с социал-демократами на пиво старейшей, основанной сто двадцать лет назад, фирмы «Карлсберг».
Консерваторы же по-прежнему дуют «Тюборг». Люди аполитичные пьют и то и другое, без разбора. Интеллигенты же, говорят, предпочитают пиво Карлсберга, потому что он из своих прибылей отчисляет большие суммы в фонд поддержки науки и искусства. За счет этого фонда содержатся не один институт и лаборатории, а многие молодые ученые получают стипендии на самостоятельную работу.
Знаменитая бронзовая русалочка, которая вышла из сказки Андерсена, чтобы грустить на прибрежных камнях, и теперь размноженная в фарфоре, фотографиях и на тарелочках и прочих сувенирах, стала чуть ли не эмблемой Копенгагена, и это тоже дар пивовара — владельца «Карлсберга», преподнесенный городу пятьдесят два года назад. Копенгагенская «Глиптотека» — знаменитый музей изобразительных искусств — создана на отчисления из прибылей завода «Карлсберг», принадлежавшего династии Якобсена, этого датского Третьякова.
Впрочем, у них есть из чего отчислять: с каждой семьи пивовары собирают в Дании обильную дань.
— Наша культурная жизнь покоится на двух китах — пивоварении и сыроварении, — сказал мне как-то датский экономист. — Лучшее в стране издательство «Гильдендаль» принадлежит капиталисту-сыровару. Музей современной живописи и скульптуры «Луизиана» — его же собственность.
Ханс Шерфиг рассказывал, что в ранней юности, «будучи еще идеалистом», он публиковал рассказы в журнальчике, издаваемом одним сыроваром:
— Я мог писать о любви, смерти, ангелах, дьяволах, о чем угодно. Он ни в чем не ограничивал моей свободы. Платил хорошо. Было только одно условие: в каждом рассказе в той или иной форме, в той или другой ситуации я должен был упомянуть о сыре его фирмы. То ли герой за ленчем поглощал его. То ли разочарованная в жизни героиня, перед тем как покончить самоубийством, останавливалась перед витриной, в которой сияли эти сыры, — одна-две строчки, не больше.
Что ж, богачу льстит слава мецената. К тому же такие дары обществу — непрерывно действующая реклама фирме. И немаловажно, что деньги, затраченные на поощрение наук и искусства, списываются из прибылей и при прогрессивном подоходном налоге значительно уменьшают ставку налога.
…На этот раз мы в «Луизиану» не заехали, оставив ее далеко справа. Надо было не опоздать на паром, уходящий из Зеландии в Ютландию.
На пристани в Хундстеде паром, этот современный Левиафан, поглотил нашу машину, вобрал ее в свое ненасытное чрево вместе с несколькими сотнями других автомобилей и пошел по сероватым водам Большого Бельта к берегам Ютландии, к причалам Грене.
Солнце закрылось облаками. Моросило, и мы, покинув палубу, спустились по трапу в буфет.
Батареи бутылок «Карлсберг» и «Тюборг» на стойке вернули нашу беседу в исходное положение. Здесь стояли бутылки завода «Тюборг», сорта имени прославленного принца Датского «Гамлет» и «Офелия»… На других бутылках были наклейки с разного рода сведениями, вроде: «Датчане стали употреблять вилки в шестнадцатом веке» или: «Город Фредериция назван так в честь короля Фредерика» такого-то, и т. д. Настоящая пивная энциклопедия… Чем больше пьешь, тем больше эрудиция!
Может быть, это придумано в противовес «Карлсбергу», на бутылках которого издавна указывалось, что завод этот — поставщик датского королевского двора и королевского двора Швеции. Недавно прибавилась строка и о греческом королевском дворе.
Так отразилось на здешнем пивоварении замужество датской принцессы.
— Ты замечаешь, что за восемь лет, прошедших с твоего первого приезда, пиво вздорожало раза в полтора! — сказал мой спутник. — Подсчитай, сколько выиграли предприниматели. Условия задачи простые. В прошлом году датчане, не смотри, что их мало, выпили триста сорок два миллиона литров пива! Впрочем, за это время подорожало у нас раза в полтора не только пиво, а почти все.
Да, я заметил это в первый же день. В трамвае. Раньше билет стоил шестьдесят пять эре, нынче за него пришлось отдать одну крону.
Правда, если платишь сразу пять крон, то получаешь в добавку к билету пять выпущенных муниципалитетом монет — жетончиков, с изображением Русалочки. Каждый из них дает право на один проезд.
Так Русалочка хоть немножко снижает копенгагенцам непомерно дорогую плату за проезд в трамвае…
Да, вздорожало все. Я был свидетелем того, как фермерам удалось повысить цены на молоко на несколько эре. Они объявили забастовку. Все надоенное молоко (не доить нельзя, корова заболеет) спускали в канализацию. Датское радио передало призыв к бастующим фермерам не выливать молоко в канализацию и водоемы, иначе можно погубить всю форель! А несколькими днями раньше та же радиостанция призывала слушателей помочь голодающим в Индии. «К счастью, в Индии не слушают датское радио и не читают датских газет», — писал, негодуя, норвежский журналист.
Это возмущало и ум и сердце! Это было вопиющим примером расточительной неправильности общественно-экономического механизма. Сотни тысяч литров прекрасного молока выливаются в канализацию!..
В результате «забастовки» фермерам удалось на несколько эре повысить цену молока.
Горожанам от этого лучше не стало. Наоборот, им то и дело приходится бастовать, чтобы подтягивать заработную плату к росту цен. Этим продиктована и нынешняя забастовка рабочих всех пивоваренных предприятий.
— Так, коснувшись пива, — сказал Эрик, раскупоривая бутылку «Офелии», — мы затронули все наши актуальнейшие вопросы — и концентрацию производства, и вздорожание жизни, и забастовочное движение!..
От причалов Грене до Орхуса — по дороге чистенькой, прибранной, такой, какой обычно дороги видятся лишь с самолетов, — на машине езды полтора часа.
И снова пошли вдоль дороги холмистые поля. Усатый ячмень заполонил нивы. На клеверном душистом лугу, окруженном почти невидимой ниточкой электропастуха, паслись неправдоподобно красные коровы, а дальше, за зеленеющими перышками лука, голубели витки капусты.
Мне вспомнилось, как писатель Ханс Кирк рассказывал мне, что в дни путешествия по Советской стране ему приглянулось поле одного колхоза под Киевом, на котором ровными, неоглядными шеренгами, словно физкультурники на стадионе, выстроилась капуста.
— Такая бы хорошо пошла у нас в Дании, — решил он. — Надо будет достать семена. Какой это сорт? — спросил он через переводчика у председателя колхоза.
И тот отвечал:
— «Амагер».
Амагер — это имя острова, на котором выросла окраина Копенгагена, где жили раньше огородники, — прозвучало для меня тогда как дружеское рукопожатие народов…
Но сейчас мы не под Киевом и не на Амагере, а катим по широкому шоссе с севера на юг Ютландского полуострова.
То справа, то слева от дороги, не обращая внимания на мчащиеся по асфальту автомобили, мирно пасутся рыже-красные коровы, даже и не подозревая, какие схватки развертываются вокруг цен на их молоко.
— Ты не заметил, что коровы у нас не машут хвостами, не обмахиваются? — спрашивает Эрик.
— Да. Это меня удивляет. Какая странная порода! Что у них, атрофированы мышцы хвоста или нервы?
— Нет! — От смеха Эрик даже закашлялся. — Просто у нас начисто уничтожены эти жалящие, кровососущие насекомые… Как их называют по-русски?..
— Оводы. Слепни.
— Да, да! Именно оводы и слепни. Корова не должна тратить энергию на борьбу с ними. Она должна сосредоточиться на производстве молока, — уже без смеха говорит он.
Перед нами раскрываются предместья Орхуса.
Университет.
Ратуша, а перед ней на каменном пьедестале разлеглась большая свинья белой датской породы. Окруженная поросятами, она блаженствует в прохладе бьющих струй.
Этот монумент-фонтан воздвигнут в честь свиноматки — третьего «кита», на котором зиждется датская экономика.
Буржуа-меценат, заказавший художнику эту скульптуру и подаривший ее городу, не витал в эмпиреях и не стеснялся истоков своего богатства.
Над ратушей развевается огромный национальный флаг, который датчане ласково называют «Даннеброг».
О том, как Даннеброг появился на свет, говорят разное. Легенда уверяет, что когда 15 июня 1219 года в битве с язычниками-эстонцами ряды датских воинов заколебались, вдруг с неба в руки епископа Андрея Сунесена упало это знамя с белым крестом на красном поле. Чудо воодушевило датчан, и они победили.
Историки вносят в эту легенду поправку. Они утверждают, что знамя это, заранее подготовленное, хранилось в каюте короля Вольдемара и было вынесено дружине в критическую минуту.
Сегодняшние животноводы, не верящие ни легендам скальдов, ни сбивчивым показаниям историков, склонны думать, что красное поле Даннеброга — это цвет рубашки красной датской молочной породы коров, а крест на этом поле заимствовал свою окраску от белой датской беконной породы.
Но эти споры — дело сугубо домашнее, датское, и в столовой, над входом в которую было написано: «Быстрое и вежливое самообслуживание», запивая молоком датской красной коровы свиную котлету, я так и не мог решить, кто прав — католический скальд, атеист-историк или скептик, датский животновод, верующий лишь в своих коров и свиней.
Орхус. Городской театр. На высоком потолке многоярусного зрительного зала, широко раскрыв крылья, вокруг люстры, хороводом, выгибая длинные шеи, летят белые лебеди. Летят, не двигаясь, с самого основания театра, с полсотни лет. Прожектор освещает этих летящих под куполом лебедей.
Затем гаснет свет в зале, и луч прожектора уже направлен на сцену, где пять грациозных балерин танцуют классический танец молодых лебедей. Начинается спектакль «Маленькая снежная принцесса» — так звучит в переводе на датский «Снегурочка» Островского.
Успех поставленной здесь советским режиссером Сергеем Майоровым «Снегурочки» оказался таким большим, что несколько тысяч заявок на билеты так и остались неудовлетворенными, и в следующем году спектакль был восстановлен, что, по здешним обычаям, бывает чрезвычайно редко.
И вот теперь в зале, где вчера вечером величалась «Снегурочка», я смотрю репетицию скандинавского балета, жалея, что не могу, подобно героям стихотворения Маяковского, разорваться на две половины, с тем чтобы вторая моя половина могла присутствовать на идущей одновременно репетиции «Мертвых душ» Гоголя, которую ставит экспериментальная труппа другого местного драматического театра.
Скандинавский балет — это самая большая частная антреприза в Скандинавии, возникшая пять лет назад и разъезжающая с гастролями по Швеции, Дании и Норвегии.
Он базируется в Орхусе, вероятно, потому, что руководительница его прима-балерина Стокгольмского, а затем и Копенгагенского королевского театра баронесса Эльза Марианна фон Розен — жена работающего здесь Аллана Фредеричия, известного датского историка-театроведа и критика.
Вечер в Орхусе я провел у них в гостях.
Эльза Марианна — прямой потомок ближайшего друга и боевого сподвижника Карла XII, известного в Швеции исторического деятеля и полководца Розена…
— Его имя у нас знает каждый школьник, — говорю я.
Эльза Марианна изумлена. Вместо объяснения я читаю строфы «Полтавы»:
От истории и генеалогии беседа возвращается к балету.
— О, ваш балет, — говорит Фредеричия, — самый лучший в мире, но почему это почти всегда сказки с феями и принцессами? Мы же хотим приблизить балет к запросам современного человека, к мышлению нашей эпохи!..
Знаменитый датский балетмейстер Бурнонвиль, встретившийся в свое время в Стокгольме с Бакуниным и его женой после неправдоподобно смелого и рискованного побега Бакунина с сибирской каторги (через Японию), вдохновленный рассказом об этом подвиге русского революционера, создал балет «От Сибири до Москвы».
Парадоксально, что в то время, когда последователи Бакунина «сотрясали», правда на бумаге, все троны мира, в Копенгагене, на сцене Королевского театра шел балет, посвященный ему. Этот балет продержался почти тридцать лет и был снят лишь в декабре 1904 года, чтобы не обижать Николая II, племянника датского короля. Спектакль ввиду назревающих в России революционных событий показался слишком уж злободневным.
На сцене же Королевского театра был поставлен балет «Запорожцы», навеянный, как признавал сам постановщик Харальд Ландер, знаменитой картиной Репина.
Я упоминаю об этом балете и потому, что эскизы для декораций к нему тоже сделаны были известным русским художником Коровиным, и потому, что, поставленный через год после прихода Гитлера к власти, он, как думали постановщики, имел антифашистское жало, выражая симпатии к русским бунтарям.
Правда, жало это было глубоко упрятано.
Все эти ассоциации пришли мне в голову уже после Орхуса, а тогда я сказал Аллану, что он неправ — у нас есть и такие балеты, как «Пламя Парижа», «Красный мак», «Спартак», и совсем недавно в Ленинграде я видел уже вовсе современный балет Шостаковича «Девушка и хулиган» по либретто Маяковского.
— Ну, а мы решили поставить балет «Женни фон Вестфален» — о жене Маркса. Балет кончается клятвой Карла и Женни отдать свою жизнь борьбе за освобождение человечества. Начинается он сценой, когда молодой Маркс приходит во враждебную ему семью прусских бюрократов фон Вестфален просить руки Женни.
— Танцует эту роль баронесса фон Розен? — улыбнулся я.
— Да, но ведь и Женни была из семьи аристократической, — серьезно отвечает Эльза Марианна.
— Партию Маркса исполняет Милорад Мишкович. У него своя балетная труппа в Париже. Мы остановили на нем свой выбор, потому что с этой ролью может справиться не только талантливый артист, но и думающий интеллигент.
С Милорадом Мишковичем, обаятельным человеком лет тридцати, мы познакомились после репетиции.
— Я должен был подписать контракт на гастрольную поездку по Америке со своей труппой, — сказал он. — И вдруг зазвонил телефон. Из Орхуса. Аллан предложил мне танцевать роль Маркса… «Па де Маркс? — переспросил я. — А ну повторите!» Ну что ж! В Америку я смогу поехать в другой раз… А вот роль Маркса… И, как видите, я здесь!..
Да, я видел его на сцене, на репетиции.
На званом вечере у Вестфаленов гости танцуют салонные танцы — целая галерея чиновных монстров, и среди них брат Женни, который впоследствии стал прусским министром внутренних дел. И вдруг в это сборище аристократов быстрым плавным шагом входит молодой Маркс. Танцующие смотрят на юношу надменно. Он тоже смотрит на них, и под его разоблачающим взором они становятся все меньше и меньше. Движения их все больше напоминают движения животных, они приседают, как обезьяны, стелются, как виноватые собаки… И, когда к появившейся на сцене Женни устремляется Карл, никто уже не в силах помешать его страстному объяснению с девушкой.
Артисты, исполняющие заглавные роли, хороши, чего нельзя сказать обо всем ансамбле.
Можно по-разному относиться к этому, может быть, несколько наивному по замыслу спектаклю, но и самый факт обращения к такой теме, и то, что известный в стране художник Пребен Хорнунг сделал эскизы декораций к балету, а самый выдающийся композитор Дании Нильс Бентсен написал музыку, наши друзья справедливо расценивают как еще один из симптомов полевения творческой интеллигенции.
«Встреча», которую в этом году устроили датчане «гостям» из Западной Германии — войскам бундесвера, — также говорит о том, как выросло за последние годы движение борьбы за мир.
Когда в 1956 году докеры Орхуса разгрузили пароход, доставивший снаряды для складов НАТО, трое рабочих парнишек — слесарь, механик и каменщик — легли на рельсы, по которым должен был пройти поезд с боеприпасами. Через год после этого я разговаривал с ними.
— Я думал, что наши орхусские докеры поступят так же, как и копенгагенские. А они все-таки разгрузили американский транспорт. Я так злился на них, просто места не находил себе. Знаете, я тогда был просто пацифистом, — словно прося извинения, рассказывал один из них, Карстен Хитвер, — в комсомол я вступил позже. Мне необходимо было что-то сделать, чтобы выразить свои чувства, чтобы привлечь внимание к ужасной возможности всеобщего истребления, пусть при этом пришлось бы даже погибнуть…
В это время всему миру стал известен подвиг Раймонды Дьен. И трое пареньков в Орхусе решили действовать так же, как эта отважная француженка. Ее унесли с рельсов… Ну, а их не так-то легко будет унести.
— Мы прикуем себя к рельсам, — решили они и купили шесть пар наручников.
Трое юношей легли на шпалы, приковали руки и ноги к рельсам. Замкнув замки, изо всех сил забросили подальше ключи, чтобы их не так легко было отыскать.
Место они выбрали вблизи от шоссе, у моста через пути. Подошел эшелон. Машинист, желая согнать «прилегших» на рельсы путников, принялся давать гудок за гудком. Затем соскочил с паровоза, подбежал к ним и, увидев, в чем дело, сначала стал ругаться, а потом засмеялся. Вскоре появились полицейские. Они потребовали, чтобы юноши ушли с путей. Но, увидев, что те прикованы, удивились:
— Дайте ключи!
Парни отвечали, что у них ключей нет. Полицейские обыскали их, но, разумеется, ничего в карманах не нашли.
— Тогда эти дурни принялись отыскивать ключи, — смеялся Хитвер, — на рельсах. И на это ушло немало времени.
Рабочий день уже кончался, и люди шли домой. Они останавливались на мосту и смотрели вниз, на окутанный облаками пара недвижный паровоз, остановленный эшелон с оружием, любопытствовали, в чем дело. Наконец, полицейские догадались, что можно камнями разбить замки наручников, и, сделав это, стянули с рельсов юношей и повезли в участок.
Ребята мечтали, что их будут судить и тогда на суде они развернут антивоенную программу и объяснят мотивы, которые привели их на рельсы. Но дело кончилось лишь тем, что полиция наложила на них штраф по сорок девять крон с каждого за нарушение общественного порядка.
— Почему сорок девять, а не пятьдесят?
— Да потому, что это наивысший штраф, который можно наложить административно. Чтобы оштрафовать на пятьдесят крон, требуется уже постановление суда, а следовательно, и процесс, до которого полиция сочла невыгодным доводить дело.
Так акт отчаяния тогда ни к чему не привел.
Да, времена изменились. Теперь, чтобы посетить людей, которые весной и летом этого года ложились поперек дороги Ютландии, чтобы помешать перевозке и учению войск бундесвера, пришлось бы потратить не час, как тогда, на беседу с тремя юношами — их стало тысячи и тысячи, и действия их — не только демонстрация, но и прямая, трудно преодолимая помеха.
Когда в марте 1965 года сорок восемь бронетранспортеров с немецкими солдатами, так же как и двадцать пять лет назад, пересекли границу Дании, чтобы на этот раз в качестве войск НАТО принять участие в военных учениях на трансютландском шоссе на пути в Раннерс, им пришлось застопорить машины.
Тысячи датчан сидели почти вплотную на шоссе, перегораживая дорогу. Полицейские стаскивали людей с дороги, но они отходили подальше и снова садились и ложились на шоссе.
Все шоссе было уставлено самодельными дорожными знаками, запрещающими движение.
Мне показывали снимок, на котором известный борец против войны, пастор Сэби, выпрямившись, стоит перед бронетранспортером, упираясь рукой в его капот…
С трудом, несколько часов растаскивая сидящих на шоссе, полицейским удалось немного продвинуть колонну немецких транспортеров до первой боковой, далеко не магистральной дороги, куда она и свернула.
Кортеж должен был проследовать через Орхус, где также несколько тысяч человек своими телами собирались преградить путь немецкому подразделению.
На митинге с горячим призывом противодействовать немецким реваншистам обратилась к избирателям депутат в парламенте от Орхуса социал-демократка Боструп-Франдсен, прозванная народом за свою неутомимую пропаганду против атомного вооружения «Атомная Лиза».
Но в Орхусе бронетранспортеры, вопреки заранее объявленному маршруту, так и не появились.
Под охраной датских полицейских вкруговую, по неудобным проселкам, объезжая населенные пункты, крадучись как преступники, они вместо трех-четырех часов, отведенных на путь, прибыли к месту назначения поздно вечером.
Но и в Раннерсе их ожидала подобная же встреча.
Вокруг казарм, отведенных для немецкой саперной роты, стояли пикетчики. Две тысячи демонстрантов наутро окружили здание казармы, не давая солдатам выйти оттуда.
Произошла жаркая схватка с полицейскими, подоспевшими на выручку немцам.
Среди арестованных оказался и Карл Шарнберг, выдающийся оратор, школьный учитель в одном из городков Ютландии, талантливый писатель, ставший вожаком широкого антимилитаристского движения молодежи.
— Вы знаете Шарнберга? — спросил меня мой спутник.
— Да, в дни Всемирного конгресса мира в Москве он за жаркой беседой однажды просидел у меня далеко за полночь, расспрашивая о нашей жизни, рассказывая о возглавляемом им движении молодежи. Общение с советскими людьми было ему необходимо, чтобы по-настоящему ощутить, что наше стремление к миру не ограничивается лишь декларациями, а пронизывает сверху донизу всю жизнь советского народа… У меня же он впервые встретился с исландскими товарищами, борющимися за ликвидацию американских баз у себя на острове. Оказывается, датчанам и исландцам надо приехать в Москву, чтобы познакомиться друг с другом, шутили они.
…В несколько ином виде подобные же события повторились в мае на западном «Железном» побережье Ютландии, в Яммербуге — Заливе Бедствий, изобилующем отмелями.
Тщетно в течение десятилетий настаивали ютландские рыбаки, чтобы здесь был построен порт с удобными причалами, — каждый выход на берег даже для легких суденышек здесь не только труден, но и смертельно опасен.
И вот на этом-то побережье союзники по НАТО задумали провести в мае небольшую операцию, без успеха которой нечего было и думать о возможной высадке десанта. Предстояло выгрузить с судов для нужд «армии» тысячу тонн горючего.
До сих пор немецкие войска неоднократно вторгались в Данию по суше, приходили с юга. Теперь с благословения местных властей разыгрывались подготовительные операции другого варианта вторжения, не с юга по суше, а высадки с моря, с запада, вдалеке от городских центров, в малонаселенных местах, где постоянные ветры с запада перегоняют с места на место песчаные дюны…
И все же в назначенное время на ближайшем к месту «операции» шоссе по призыву антивоенных организаций появились колонны автомобилей, совершавшие стокилометровый марш к югу от самой северной точки Дании — Скагена.
На автомобилях были номерные знаки разных городов Дании и ютландских, столичные копенгагенские и с острова Фюна, из Оденсе и с самого южного острова Фальстера, и из датского «Дальнего Востока» — острова Борнхольма…
Сама колонна машин занимала два километра, и на каждом автомобиле был транспарант: «Немецким войскам в Дании — нет!», «Остановить немецко-датских милитаристов!» и т. д., и т. п.
На песчаный берег, где поджидался немецкий груз, машины сойти не могли — сразу же увязли бы в песке по ступицу, остановившись на шоссе, они раздирали пелену глухого дождя протяжным воем своих клаксонов…
Ветер накатывал на берег высокие волны, разыгралась буря.
Побережье оправдало свое старое название «Железного» — в намеченные для операции три дня немцам удалось сгрузить здесь, в Заливе Бедствий, всего лишь сто шестьдесят тонн горючего.
«Природа пришла на помощь народу», — говорили датчане, и, может быть, хорошо, что раньше здесь не выстроили порт?..
Но еще лучше было бы отказаться от такого двусмысленного союза, отказаться от того, чтобы «безопасность» Дании оберегали именно те, кто всегда приходил сюда с оружием.
Нет, пожалуй, не зря ценные экспонаты в Национальном музее отмечены налепленными на стене красными кружками.
Не случайно, что движение за выход из НАТО приобретает все больше и больше сторонников.
Общие разговоры о грозящей военной опасности — сейчас одеты в плоть и форму — форму немецких солдат, восседающих на бронетранспортерах, идущих по тем дорогам, по которым в обратном направлении они с позором убирались восвояси двадцать лет назад. И, вероятно, именно поэтому вместо трех самоотверженных восторженных юношей, с которыми я познакомился в первый свой приезд в Орхус, восемь лет назад, навстречу им сейчас на дороги, противодействуя милитаристам, выходят тысячные толпы…
Из Орхуса по Ютландии мы едем на юг и по дороге останавливаемся на несколько часов в городке Хорсенс.
Под красной черепичной крышей одного из старинных домов на берегу фьорда родился знаменитый мореплаватель Витус Беринг.
В годы Великой Северной войны по призыву Петра Первого Витус вступил в русскую морскую службу и стал Иваном Ивановичем Берингом. Сподвижник Петра, он всю свою долгую жизнь отдал русскому флоту и прославился тем, что решил вопрос, волновавший в ту пору весь мир: соединяется или нет Азия с Америкой.
Для первой экспедиции Беринга Петр своей рукой написал инструкцию: «1) Надлежит на Камчатке или в другом там месте сделать один или два бота с палубами, 2) на оных ботах возле земли идти на Норд и по чаянью (понеже оной конца не знают), кажется та земля часть Америки, 3) для того искать, где она сошлась с Америкой…»
В то время можно было посчитать подвигом даже один путь из Петербурга в Охотск по сухопутью. В первый раз, чтобы преодолеть его, Беринг затратил почти два года, а во второй и того больше.
Во второй экспедиции корабль Беринга потерпел крушение у острова Авача, на котором вскоре сам командор, Витус, в страшных лишениях и скончался.
Отважному мореплавателю удалось открыть пролив, разделяющий материки Азию и Америку.
И пролив, открытый им, и море, и остров, где у берегов в 1741 году потерпел крушение «Святой Петр», и остров, в мерзлой земле которого покоится прах бесстрашного полярного исследователя, названы его именем.
Всеми географическими атласами увековечен подвиг его жизни. Но здесь, на родине, в городе Хорсенсе, не сохранилось известий ни о доме, где он родился, ни о школе, в которую он ходил, — ничего, что бы напоминало гражданам о знаменитом земляке.
Вот почему в дни нашего пребывания в Хорсенсе местные газеты с большой тревогой обсуждали вопрос о том, где будут находиться две пушки с корабля «Святой Петр», которые недавно были доставлены в дар Дании от Советского Союза крейсером «Орджоникидзе», приходившим в Копенгаген с визитом дружбы. Хорсенсцы боялись, что пушки Беринга будут помещены в Артиллерийский музей в Копенгагене.
«Известно, откуда исходила инициатива, — стало быть, не должно оставаться никаких сомнений, что пушки должны принадлежать по праву Хорсенсу», — взывала к справедливости шапка на первой странице газеты «Хорсенс фолькблад».
И все жители города знали, о чем идет речь.
«Именинником», как говорится, был Эрлинг Стенсгорд, старый, всеми уважаемый библиотекарь. Немало трудов положил он, чтобы увековечить память о знаменитом земляке.
Еще до войны, когда только появилось сообщение о том, что экспедиция Владивостокского морского исторического музея нашла на острове Беринга пушки, снятые командой с потерпевшего крушение «Святого Петра», занесенные на два метра песком, Стенсгорд стал хлопотать, чтобы получить для родного города хоть два, хоть одно орудие.
Он съездил в Советский Союз, и наши моряки сочувственно отнеслись к идее старого библиотекаря, хоть ясно было, что доставка пушек с берега пустынного и негостеприимного острова Беринга на севере Тихого океана будет нелегким делом. А тут вспыхнула мировая война.
После войны снова с делегацией общества «Дания — СССР» Эрлинг Стенсгорд побывал в Советском Союзе и возобновил свои хлопоты.
А тем временем в Хорсенсе разбили сквер имени Беринга и в Копенгагене на фарфоровой фабрике заказали керамическую «стенку» — своеобразный памятник, чтобы водрузить его в центре сквера.
В 1948 году бургомистру Хорсенса была передана копия портрета Беринга, которую обнаружили у Трегубовой, правнучки знаменитого мореплавателя.
О существовании этого портрета раньше ничего не было известно.
А когда через несколько лет старый библиотекарь узнал, что в Советский Союз отправляется правительственная делегация, он написал главе делегации министру просвещения Юлиусу Бомхольту о своих хлопотах.
При встрече в Москве с нашим министром культуры Бомхольт шутя сказал ему:
— Если вы действительно хотите сделать миролюбивый жест по отношению к Дании, то приезжайте с пушками Беринга, держа одну в одной руке, вторую — в другой.
И вскоре пушки на самолете были доставлены с острова Беринга во Владивосток, откуда на поезде, направляясь в порт Балтийск, пересекли страну и затем, совершив путешествие по морю, на борту «Орджоникидзе» прибыли в Копенгаген.
На палубе крейсера в торжественной обстановке пушки были переданы датчанам. Принимая дар советских моряков, вице-адмирал Ведель сказал:
— Мы принимаем эти пушки с большой радостью. Я могу уверить вас в том, что, где бы ни находились эти пушки, они будут всегда напоминать нам о теплой дружбе, которая существует между советско-русским и датским народами.
Но, радуясь вместе со всеми датчанами, жители Хорсенса все же были встревожены тем, что адмирал сказал: «где бы ни находились пушки».
К тому же и газеты Орхуса, из которого мы сегодня утром выехали на юг, сообщили: две красивые бронзовые пушки, начищенные и блестящие так, что даже незаметно, что они пролежали два столетия в песке на суровом острове в Восточной Сибири, будут установлены в Копенгагене, в музеях Фредериксборга или Тойхусет.
А человека, который мог напомнить о том, что он для Хорсенса начал свои хлопоты, восьмидесятилетнего Эрлинга Стенсгорда, как раз в эти дни не было дома: он отправился в пешее путешествие в Вену и в этот торжественный момент находился в пути.
Но вскоре тревоги улеглись — пушки со дня на день должны были прибыть из Копенгагена в Хорсенс.
— Как хорошо, что с керамическим памятником ничего не вышло (он испортился при обжиге), и теперь вот здесь, в парке Беринга, — сказал мне репортер местной газеты, показывая место, — будет установлена не глиняная стена, а бронзовый подлинный памятник — пушки Беринга.
И уже потом, когда мы прощались, он добавил:
— Русские дарят нам пушки Беринга — и это история нашей дружбы, символ мира и подвигов во имя науки. Американцы же хотят всучить нам как дар ракетные установки среднего и дальнего радиуса действия… У вас изучают греческую литературу? — вдруг прервал он свой рассказ вопросом. — Тогда вам не надо расшифровывать, что значат слова, которые сейчас можно сказать об американских генералах: «Бойся данайцев и дары приносящих».
На открытии памятника в парке Беринга среди других выступал знаменитый ученый физик Нильс Бор.
Я не слышал его потому, что в тот день был в пути, далеко от Хорсенса.
И, уезжая, вспоминал имена людей, чья жизнь, как жизнь Витуса — Ивана Ивановича Беринга, была творческим воплощением дружбы наших стран…
Анна Васильевна Ганзен. Я помню ее совсем седой, маленькой и очень подвижной старушкой с приветливой, так располагающей к себе улыбкой, которую, казалось, ничто не могло стереть с ее милого лица. Словно добрая фея, каждому стремилась помочь в его затруднениях!
Она и в самом деле была доброй феей, подарившей детям и взрослым, нескольким поколениям русских читателей сказки Андерсена. Все четыре больших тома его сочинений она вместе с мужем перевела на русский язык.
Когда она была совсем еще молоденькой девушкой, на ее жизненном пути, как викинг Гаральд перед княжной Ярославной, возник немолодой уже белокурый скандинав Эммануэль Ганзен.
Как рассказывают наши летописи, в юности своей Гаральд выехал из Норвегии и, служа князю Ярославу, влюбился в прекрасную дочь его — Елизавету.
Желая стать достойным ее руки, он «искал великого имени в свете» — в Африке; в Сицилии побеждал он неверных, ездил в Иерусалим поклоняться святым местам. Греческая императрица Зоя, воспылавшая к нему любовью, не хотела отпустить из Царьграда Гаральда, но он тайно ушел к Ярославу.
С богатством и славою вернулся он к Елизавете, она одна жила в его сердце.
Гаральд был не только военачальником — конунгом, — но и скальдом. В походах своих он сложил шестнадцать песен и в каждой вспоминал о любимой им дочери Ярославовой. Первый на русский язык переложил их прозою Карамзин.
«Легкие суда наши окружили Сицилию. О, время славы блестящей! Темный корабль мой, людьми обремененный, быстро рассекал волны. Думая только о войне и битвах, я не искал иного счастия; но Русская красавица меня презирает!
…Разве не слыхала она, какую храбрость оказал я в земле южной, в какой жестокой битве одержал победу и какие памятники славы моей там остались? Но красавица Русская меня презирает!»
Так пел Гаральд.
Минули века, и любовь его вдохновила Константина Батюшкова на «Песню Гаральда Смелого»:
И еще прошло полвека, и другой русский поэт, Алексей Толстой, повторил песню о Гаральде и Ярославне.
«Звезда ты моя, Ярославна!» — рефрен этой песни, впервые взволновав меня в юности, запомнился на всю жизнь.
Правда, я теперь стал старше и знаю, что Елизавета не презирала Гаральда, что эта жалоба, как мы бы сейчас сказали, лишь литературный прием, традиционный в поэзии рыцарей, которые всегда сетовали на мнимую жестокость своих возлюбленных.
Ярославна вышла замуж за Гаральда, стала королевой норвежской и оставила Гаральду двух дочерей — Ингигерду и Марию.
Оставим пока, как говорится в сагах, рассказ о русской девушке Анне Васильевне и скажем о датчанине Эммануэле, ставшем в России Петром Готфридовичем.
Эммануэль Ганзен преподавал телеграфное дело и английский язык в Петербургском электротехническом институте.
«Под впечатлением сильных и волнующих картин русской жизни, с которыми познакомили датчан Толстой и Тургенев, — говорит датский историк литературы, — два наших талантливых литератора, Ганзен и Тур Ланге, поехали в Россию».
Там они сблизились со многими русскими литераторами, а Ганзен даже гостил неделю в Ясной Поляне у Льва Толстого.
Он перевел на датский много произведений Толстого. Ибсен прислал ему письмо с благодарностью за перевод «Власти тьмы» на датский язык.
В России Эммануэль Ганзен и Тур Ланге встретили русских девушек, которых полюбили. Одна из них стала женой Ланге, а другая, Анна Васильевна, — женой Ганзена.
И если датскому читателю доступны произведения Алексея Константиновича Толстого, стихи А. Майкова, А. Фета и многих других русских поэтов, то это заслуга Тура Ланге.
Он перевел еще и сто русских сказок и «Слово о полку Игореве».
Анна же Васильевна подняла на свои хрупкие плечи труд, казалось бы, непосильный. Она вдохновила своего мужа, разделяя его труды, на другой путь. Полюбив всей душой Данию, родину мужа, она посвятила жизнь тому, чтобы познакомить русский народ с датской, скандинавской литературой. Перевод четырех томов сочинений Ханса Андерсена был лишь началом.
Русские читатели и театр обязаны супругам Ганзен полным, непревзойденным до сих пор переводом пьес Хенрика Ибсена, потрясавших тогда сердца зрителей всего мира.
Сборники «Фиорды», в которых было заключено все лучшее, все заметное, что появилось за полвека в литературе Дании, Норвегии и Швеции, — это титанический памятник неумирающему подвигу. И уже одна, овдовев, Анна Васильевна переводила романы Мартина Андерсена-Нексе. В переписке с ней Нексе раскрывал замыслы своих будущих произведений.
Насколько хуже мы бы знали датский народ, насколько беднее было бы наше знание его души, зеркало которой — литература, если б не жизненный подвиг переводчицы Анны Васильевны Ганзен!
Переводчиком на радио в Москве стал и Эрик Карлсен, Гаральд, которого дева русская, или, точнее, украинская, колхозница Дуся Орлянская тоже не презрела.
Ее вместе с другими молоденькими украинскими девчатами фашистские захватчики угнали в Германию.
Грузили девушек в холодные товарные вагоны, почему-то называющиеся теплушками. У них с собой не было ни сундучка, ни узелка с вещами — только то, что на себе.
Матери, с плачем провожавшие их в гибельную дорогу, успели набросать на пол солому, на которой и спали без одеял девушки в вагонах с забитыми дверьми. Их везли на запад, словно скот. Впрочем, здесь их и считали рабочим скотом.
Девушек привезли в Северную Германию, к берегам Балтики, в Росток.
В лагере, где жили девушки, их барак находился поблизости от барака, где были расквартированы молодые датские парни, проданные тогдашним правительством Дании на трудовые работы в Германию. Они считались вольнонаемными, режим у них был гораздо легче, чем у рабочих с востока. Им даже полагались отпуска домой.
Среди молодых датчан был и сын копенгагенского рабочего бумажной фабрики Эрик Карлсен с двумя своими закадычными друзьями. Они работали неподалеку от девушек пригнанных из России.
А вскоре им троим приглянулись, а затем и полюбились пленные девушки — Дуся Орлянская, Маланья Винярская и Мария Зименкова.
Сколько ни писали о любви, у каждого она особенная.
Юноши из Копенгагена и Нестведа и девушки с Украины объяснялись сначала на ломаном немецком языке, но все же поняли друг друга.
Во время очередного отпуска Эрик и его друг Петерсен в Копенгагене у священника на Амагере, участвовавшего в движении Сопротивления, достали документы для своих возлюбленных, метрики, свидетельствующие, что они рождены и крещены на острове Амагер, в Копенгагене.
Себе же юноши достали вторые паспорта и с тем вернулись в Росток. Там Эрик и его друзья поступили работать вагоновожатыми на городском трамвае, а жили по-прежнему в бараках, вблизи лагеря русских девушек, угнанных в рабство.
Но в один, как говорится, прекрасный день, а точнее — в ненастную ночь, трамвайное управление Ростока недосчиталось трех своих вагоновожатых, а немецкая охрана — трех девушек из лагерного барака.
Об этом побеге трех пар, о том, как Евдокия показывала пограничникам свои документы, по которым она числилась уже не «Дуськой», как это было написано в выданном ей официальном немецком свидетельстве, а Амалией, как они переходили границу и как несколько раз все висело на волоске, о том, как они наконец добрались до Копенгагена и, скрываясь там, жили у родителей Эрика, и о том, как встретили радостный день освобождения, я, вероятно, когда-нибудь напишу подробнее.
Только через десять лет Дуся — Амалия Карлсен, уборщица копенгагенского кинотеатра, с Эриком, работавшим вагоновожатым трамвая, с сыном Акселем-Володей и дочкой Соней вернулись в Советский Союз. Не Гаральд взял к себе Ярославну, а Ярославна — Гаральда.
Другая пара — Маланья с Петерсеном и пятью детишками — тоже вернулась в Советский Союз, на родину жены, а третья осталась в Дании, в Нестведе, где муж Зименковой работает на бумажной фабрике. Через год летом они приезжали во время отпуска в Советский Союз — проведать своих друзей по лагерю и побегу.
Вернувшись из Ютландии в Копенгаген, я во что бы то ни стало хотел повстречаться с Русалочкой — не прославленной статуей, а той, которая послужила скульптору натурой для нее.
Еще в Орхусе Эльза Марианна Розен рассказывала мне о том, что когда несколько лет назад она должна была выступать в балете «Сильфида» (у нас он называется «Шопениана»), ей помогла восстановить роль в первозданном замысле создателя этого классического спектакля Бурнонвнля бывшая прима Королевского театра Эллен Прис.
Она в свое время танцевала Русалочку и так пленила в этой роли владельца пивоваренного завода «Карлсберг» Якобсена, что он заказал скульптору Эриксену статую, оригиналом которой должна была стать Эллен.
— Значит, я могу познакомиться с живой Русалочкой? С той, изображение которой стало чуть ли не символом Копенгагена?
К сожалению, Эльза Марианна не знала ни нынешнего адреса Эллен Прис, ни даже того, жива ли она еще.
А ведь ей уже за восемьдесят.
Эльза Марианна вспомнила лишь номер дома на одной из длинных улиц южной окраины Копенгагена, где когда-то жила дочь балерины. Но и фамилию дочери она тоже запамятовала.
В телефонном справочнике Эллен Прис не значилась. В адресном бюро тоже не могли сообщить мне ее координат,
И когда я уже почти отчаялся в своих поисках, на помощь мне радушно пришла чета Меллер.
Высокая, энергичная, красивая сибирячка, участница движения Сопротивления, Нина Борисовна в 1935 году в Иркутске вышла замуж за инженера-датчанина и уехала с ним в Копенгаген. Через несколько лет он умер, и в 1940 году она стала женой известного художника-карикатуриста Арвида Меллера.
Оккупировавшие в ту же весну Данию гитлеровцы никак не могли простить Арвиду его прогремевшую в свое время карикатуру: голова Гитлера высовывается из унитаза, а рука его тянется к висящей на цепочке ручке, чтобы спустить воду, а заодно с ней и самого себя…
К этому «криминалу» прибавился и другой — женитьба на русской.
На Нину Борисовну руководство движения Сопротивления возложило опасную обязанность. По ночам она ловила по радио советские передачи и записывала телеграммы ТАСС для периферийных газет…
Отлично помню и я ночные дежурства во фронтовой газете в лесах Карелии, когда принимались эти телеграммы вместе со сводками Совинформбюро. В те самые часы далеко от нас, на Западе, в датском тылу, в уютной копенгагенской квартирке, к радиоприемнику приникала и Нина Борисовна.
Записав известия, она тут же переводила их на датский. А утром связной из подполья забирал их для нелегальной типографии.
— Часто этим связным бывал Эрик, тот самый, с которым вы ездили по Ютландии, — говорит Нина, — мы называли его «бородатый мальчик». Бороду он отпустил для маскировки… — И вдруг, перебивая себя с присущей ей экспансивностью, Нина спрашивает: — А что делает Пшеницын? Так хочется повидать его!
— Какой Пшеницын?
Оказывается, это фамилия диктора, читавшего сводки ТАСС.
Каждый раз, когда Нина Борисовна получает список группы советских туристов — а она сотрудничает в прогрессивной туристской фирме «Народный турист», — она смотрит, нет ли среди них Пшеницына.
— А впрочем, и без этого я бы его по голосу узнала мгновенно.
Уже после войны редактор вечерней газеты, где работал Арвид, потребовал от него нарисовать антисоветскую карикатуру. Меллер наотрез отказался. И его уволили. Возраст позволил Арвиду перейти на пенсию…
Со страниц этой книги я еще раз приношу благодарность чете Меллер, без которой я вряд ли бы встретился с Русалочкой.
Исколесив в нелегких поисках добрую половину города, мы в конце концов очутились в Доме для престарелых, принадлежащем районному муниципалитету. Сюда, нам сказали, после больницы перебралась шестидесятилетняя дочь Эллен Прис. От нее мы и собрались узнать, где находится ее мать. И вдруг в подъезде молча Арвид показал мне на список обитателей.
Комната 22. Не дочь — а сама Эллен Прис…
Поднимаемся по отлогой лестнице на второй этаж.
И вот мы уже пожимаем руку самой Эллен Прис, которую почти отчаялись найти.
Невысокая, седая, но легкая, изящная, несмотря на свои восемьдесят шесть лет, женщина изящным движением приглашает нас сесть.
О да, она очень рада познакомиться с советским писателем. А в прошлом году ее просто затеребили репортеры. Вспомнили о ней, когда хулиганы сорвали голову у Русалочки.
Небольшая комнатка, похожая на номер гостиницы, обставленная не по-гостиничному. На стенах — фотографии родственников и самой балерины, мебель взята из дома, привычная… старомодная… Вазочки, вышитые салфетки…
На низком столике — большое керамическое блюдо с изображением танцующей женщины…
— Это блюдо подарили мне керамисты Борнхольма к восьмидесятилетию, — говорит Прис, поймав мой взгляд.
По ободку блюда — глазурованная надпись: «Эллен Прис — 80 лет»…
— А это нанизала мне к семидесятилетию жена директора «Тиволи», — показывает она на подушечку, где разноцветным бисером вышито изображение главного входа знаменитого, воспетого еще Хансом Андерсеном парка «Тиволи», где она не раз танцевала.
— Да, я позировала для Русалочки. Скульптор сделал много набросков и в движении, и когда я просто сидела. И на сцене, и у него в студии.
В 1913 году Карл Якобсен подарил городу скульптуру Эриксона. Ее установили на камнях у взморья, на Лангелинне — любимом месте гуляний копенгагенцев.
Распространенная на тысячах и тысячах открыток, воспроизведенная на брелоках, тарелках, в статуэтках, бронзовых и фарфоровых, на всевозможных сувенирах — она, стала как бы вторым гербом города, его опознавательным знаком…
Недавно немецкий литератор Лео Сиверс на страницах гамбургского журнала «Штерн» писал: «В Дании конституционная монархия. Второе лицо после короля — маленькая девушка русалка. Она живет в море, у берега, на уютной скале перед старым крепостным бастионом и вот уже пятьдесят лет с завидным спокойствием опровергает все нападки ценителей искусства».
К его словам остается добавить, что Русалочка не только «опровергает» словесные нападки ценителей искусства. Она устояла и против прямого насилия действием, когда бесшабашные злоумышленники обезглавили ее.
До сих пор полиция теряется в догадках, кто в прошлом году оторвал голову Русалочке и унес с собой. Высказывались всевозможные предположения. То ли это был сумасшедший, то ли человек, решивший подзаработать у богатых американских коллекционеров, собирающих европейские раритеты. Кое-кто увидел в этом протест молодых художников, которые возмущаются тем, что статуя, потрафляющая, по их мнению, мещанскому вкусу, стала чуть ли не символом города.
Голову отлили заново по старой, сохранившейся форме и приварили к ластоногому телу так искусно, что я, как ни старался, не мог увидеть шва.
— Ни в одной стране нет умной полиции, — сказал Арвид Меллер, — но не сочти меня датским националистом, если я скажу, что наша полиция умнее американской. Та, конечно, обвинила бы коммунистов в покушении на Русалочку и раздула истерию…
Сам скульптор не ожидал, что это его творение будет иметь такой успех. К старости впавший в религиозное ханжество, он очень сокрушался, что из всех его произведений больше всего прославилось изображение обнаженной женщины, а не христианская святая из языческой мифологии, и весь гонорар, полученный от пивовара, замаливая «грехи», передал какому-то благотворительному миссионерскому обществу…
…Да, рассказывала Эллен Прис, она помогала Эльзе Марианне «войти в роль» Сильфиды такой, какой ее представлял Бурновнль…
Сама она изучала эту партию под руководством тетки… Та уже передвигалась только в кресле, но наставления давала правильные…
Тетка эта вместе с сестрой гастролировала в балаганах на святочной ярмарке па Марсовом поле в Петербурге… Увидавший ее на одном из представлений в Дании Бурновиль пригласил их в Королевский балет.
Это был большой скандал — не из балетной школы, а из балагана! К тому же они выступали в трико, что тоже считалось неприличным… Но времена меняются… Одна из сестер — тетка Эллен — стала примой Королевского балета. Первой Сильфидой…
От нее-то переняла роль затем Эллен… И вот несколько лет назад от Эллен — Марианна фон Розен…
— Я объяснила Эльзе Марианне, — рассказывает Эллен Прис, — что Сильфида умирает не так, как она думала, не как человек, не как простой смертный, а в воздухе, на лету… Сначала опадают крылышки… вот так, — и восьмидесятишестилетняя женщина взмахнула руками с такой грацией, с такой легкостью, что сразу стало видно, какой крылатой была она шестьдесят лет назад, — а потом уже сникает навек…
В Королевском театре у Эллен Прис есть постоянное кресло. Стоит лишь позвонить накануне спектакля.
Наибольшее впечатление за последние годы на нее произвела Галина Уланова. Она видела ее не в театре, а в фильме, в роли Джульетты, — по телевизору.
— Какая великолепная артистка Уланова!.. Передайте, пожалуйста, ей мое восхищение и привет от Сильфиды и Русалочки…
Прощаясь с Эллен Прис, я спросил, знает ли она, что Русалочка вычеканена на монетках, удешевляющих проезд на трамвае.
Нет, она не знала об этом. Ведь не так часто приходится ей выезжать из дома.
Арвид и я одновременно вытащили по монетке с Русалочкой, протянули их оригиналу.
Если смотреть на Русалочку с набережной, она вырисовывается на фоне стапелей верфи знаменитого судостроительного завода «Бурмейстер и Вайн», построенной на другом берегу пролива, на острове Амагер.
Треть всех кораблей мира оснащена двигателями этой фирмы, утверждает статистика, присоединяя к трем китам, на которых держится экономика Дании и о которых уже шла речь, четвертого кита — машиностроение.
Со стапелей «Бурмейстер и Вайн» на острове Амагер сошел не один корабль, ныне бороздящий моря под красным флагом Страны Советов.
Сейчас стапели верфи заняты корпусом судна-рефрижератора, очередного, одного из тех девятнадцати судов — океанских холодильников, которые Дания по торговому соглашению должна построить для нас за шесть лет… Он уже окрашен. Красный сурик — подводной части. Белый корпус выше ватерлинии. И такие же белые многопалубные надстройки. Теплоход уже окрашен, но еще не окрещен…
Здесь для нас родился и «Витус Беринг» и «Сказочник Андерсен». Как окрестят этого?
Темнеет… Я бросаю прощальный взгляд на Русалочку и, уже уходя от нее, вижу, как на другом берегу Зунда, в Швеции, в Мальме, затеплились и, переливаясь, замерцали огоньки. С какой тоской глядели на них, на освещенный шведский берег копенгагенцы в годы войны, когда датский берег, оккупированный гитлеровцами, был погружен в кромешную тьму затемнения! Тогда, наверное, еще темнее казалась туша острова Сальтхольм, застрявшего в проливе между Копенгагеном и Мальме. Словно в дни творения здесь проплывал первозданный гигантский кит и, не зная, к какому берегу подойти, в раздумье остановился посредине пролива да так и окаменел, застыл навеки. Впрочем, скандинавские сказания иначе повествуют о том, как был создан пролив Зунд, эти ворота, соединившие Балтику с Атлантикой, с миром.
Гефион — женщина из рода богов Асов, так усладила своей песней душу короля Швеции Гюльфе, что он подарил ей земли столько, сколько можно вспахать за одни сутки на четырех быках.
Дар, что называется, королевский!
Но и дочь богов Гефион приняла его тоже «по-божески».
Она обратила в быков своих сыновей, отцом которых был великан.
Впряженные в плуг, за которым шла их мать, за сутки быки эти пропахали такую длинную и глубокую борозду, что напрочь отрезали от Швеции огромный кусок земли — остров Зеландия. А там, где случайно упряжка Гефион допустила огрех, возник островок Сальтхольм посреди пролива.
Так повествует древняя Эдда. На то она и древняя. Но вряд ли какая-нибудь современная машина может по мощности сравниться с сыновьями Гефион и за сутки прокопать борозду, которая стала бы проливом Зундом, отделившим Данию от Швеции.
На восточном берегу острова, созданного Гефион, и раскинулась славная купеческая гавань Копенгаген, столица предприимчивых датчан.
Простившись с Русалочкой, я прохожу через приморский парк, раскинувшийся на берегу Зунда, и останавливаюсь перед высоко вознесшим струи фонтаном. Огромные быки, сверкая бронзой напряженных мышц, влекут за собой тяжелый плуг; из-под его лемеха сильными струями вверх и в стороны рвется вода. Пенится, падает, снова вздымается. Упираются быки — нелегкий труд проложить такую борозду. В жаркий летний счастливый день я однажды отдыхал на скамейке у фонтана, осененный прохладой неподвижно стоявшей передо мной радуги, мельчайшие брызги которой, разделявшие сияние солнца на семицветие, находились в стремительном, непрерывном движении. Взметнувшись вверх, они сразу же низвергались, а радуга по-прежнему стояла на месте. Искрящиеся, сверкающие солнцем брызги, ударяясь о грудь Гефион, омывали ее, скатывались по бронзовому телу… Вечером же, многоцветно подсвечиваемая, она в самом деле влюбленным, назначившим свидание «у Гефион», кажется небожительницей…
Великолепен этот фонтан, поставленный благодарными копенгагенцами на пригорке, чтобы Гефион могла видеть оттуда созданный ею Зунд с быстро бегущими по его широкой глади кораблями всех флагов мира, а по вечерам — мерцающие огоньки Мальме на шведском берегу.
Зунд, которым некогда Гефион отделила Данию от Швеции, ныне крепче, чем когда бы то ни было, связывает их.
Десятки гигантских белых дизель-электроходов-паромов, снующих между Мальме и Копенгагеном, между Хельсингером (Эльсинором) и Хельсенборгом, словно челноки ткацких станков, сплетают расцвеченную замечательными узорами плотную ткань человеческих связей.
А остров Сальтхольм посреди пролива?
Скоро и он свяжет тугим узлом и страны Скандинавии, и три стихии — землю, воду и воздух. Здесь замышлено построить просторный международный аэродром. Одно стальное крыло его, мост на запад, соединит взлетные площадки с Копенгагеном, второе, мост на юго-восток, — со Швецией, с Мальме…
Но пока этот аэродром покоится в кальках у инженеров-проектировщиков, а к строительству мостов еще не приступили, нам, чтобы вернуться домой, в Москву, надо отправляться на остров Аматер, где окрестных жителей ревом реактивных самолетов раздражает знаменитый аэродром Каструп. Жалобы населения на этот почти непрерывный гул и рев — ведь через Каструп ежегодно проходит свыше двух миллионов пассажиров — стали одной из причин того, почему решено было строить новый аэродром на Сальтхольме.
По дороге на Каструп каждый раз, прилетая или улетая из Дании, я снимаю шапку у памятника, воздвигнутого на острове Амагер погибшим борцам движения Сопротивления.
Стихи, высеченные на этом памятнике, написал замечательный датский поэт Отто Гельстед:
Мы едем среди цветущих каштанов по обезлюдевшим воскресным улицам западной окраины столицы Норвегии. Каштаны, обступившие с обеих сторон улицы, высоко подняли свои стрельчатые свечи. В палисадниках цветет сирень, абрикосы, розовый миндаль.
Одуряюще пахнет белопенная черемуха. Она цветет здесь рядом и одновременно с миндалем. Это удивительно!
В моем представлении черемуха и миндаль отделены друг от друга тысячами километров. А здесь север и юг сошлись на одной площадке. Вот что делает Гольфстрим!
И раньше я знал, что в Норвегии, самом северном государстве мира, теплее, чем где бы то ни было на этих широтах, потому что Гольфстрим каждую секунду приносит к норвежскому побережью четыре миллиона тонн теплой воды и дарит в минуту стране столько тепла, сколько дает сжигание ста тысяч тонн нефти. Без записной книжки я быстро забыл бы все эти цифры. Но цветущую черемуху на улицах Осло рядом с розовым миндалем я никогда не забуду.
— Я повезу тебя на Бюгдой, — сказал мне несколько дней назад мой друг норвежец Адам Ниссен, — и ты увидишь то, что можно увидеть только в Осло, и ни в каком другом городе на земле. «Драконы», «Фрам» и «Кон-Тики».
И вот мы на полуострове Бюгдой.
Адам остановил машину у ворот Народного музея под открытым небом, которым знаменит Бюгдой. Сюда, в парк, со всех концов Норвегии привезены до полутораста срубов старинных крестьянских домов с обиходной утварью, со всем дворовым хозяйством: хлевами и коровниками, навесами, овчарнями, мельницами, конюшнями, баньками, амбарами с нависающими галерейками вторых этажей. Дома богатеев с крылечками, изукрашенными узорной резьбой, крытые тесом и дранкой, соседствуют с приземистыми избушками лесорубов, торфяные крыши которых поросли изумрудной травой-муравой.
В самых старых домах, где чада и домочадцы садились за еду вокруг очага посредине рубленной в лапу избы, дым уходил через квадратное отверстие в крыше. В пасторском же доме собирались у камина.
Большинству строений здесь лет за триста, а самому древнему — деревянной церкви, перенесенной из местечка Халингдаль, — за восемьсот. Это самая старая в мире из сохранившихся деревянных церквей. Крытая галерейка на деревянных колоннах обегает четырехугольный зал, заалтарное помещение. Каждая часть постройки имеет свою крышу. Расположенные на разных уровнях, одни крыши круто поднимаются над другими, создавая своеобразный силуэт пирамиды, и в то же время тяжелая масса снега при этом распределяется на разных плоскостях, крутых, чтобы снег и дождь легче скатывались. Так древние строители сочетали красоту с целесообразностью.
Народный музей под открытым небом я видел в Бухаресте и Копенгагене, на берегу озера Киш в Риге, в Кижах — на Онежском озере, на острове Скансен в Стокгольме и на острове Сеурасаари в Хельсинки. А вот этих кораблей — действительно, Адам Эгеде-Ниссен прав — нигде в мире не увидишь.
Неужели на таких утлых посудинах викинги наводили ужас на всю Европу? Пересекали Атлантику? Доходили до берегов Америки?! Трудно поверить! Это первая мысль, которая приходит при взгляде на сшитую из дубовых досок «быстрокрылую ладью» с гордо поднятым завитком покрытого узорной резьбой носа и такой же высокой кормой…
На таком вот струге жестокий норвежский король Улаф Толстый бежал от гнева соотечественников в Киев, к своему другу Ярославу Мудрому. На таком же струге он вернулся обратно и, насаждая огнем и мечом христианство, разгромил недругов-вассалов и впоследствии был признан Святым Улафом.
В Дании, на острове Зеландия, мне довелось видеть Трелеборг — обнесенный земляным валом военный лагерь викингов. Команда каждого струга помещалась в отдельном бревенчатом строении, напоминающем корабль, опрокинутый кверху днищем.
В Ютландии, вблизи Орхуса, я видел кладбище викингов — там каждые тридцать три надгробных камня поставлены так, чтобы общий абрис походил на очертания корабля.
На стенах музея в Оулу, в Суоми, я разглядывал полосатый шерстяной парус ладьи викингов. Он служил им также и общим одеялом в дни безветрия и на суше.
И вот теперь передо мной поднятый на металлические стапели сам корабль, отлично сохранившийся, хотя ему тысяча с лишним лет. Море поглотило множество таких кораблей, но земля сохранила их.
Обряд погребения викингов требовал, чтобы вместе с умершим вождем — конунгом — хоронили все то, что было необходимо ему на этом свете. Если вместе со своим вождем воинственные кочевники степей хоронили боевого коня, то для загробного плавания конунгу без корабля не обойтись.
Из кургана Тюне, близ города Сарпсборга, почти сто лет назад был откопан первый корабль викингов. В 1880 году в кургане на низкой равнине у Санде-фьорда нашли вторую ладью. И в начале нашего века вблизи от фермы Осеберг выкопали третий корабль, самый сохранившийся. Все они сейчас под крышей музея «Корабли викингов».
Корабль казался скандинаву существом, одаренным жизнью, подобно коню. Самые имена, дававшиеся кораблю, поддерживали эту иллюзию. На носу для красы и устрашения противника вырезалась из дерева большая голова дракона с разверстой пастью или морда быка, коня. От кормы шел змеиный или звериный хвост. Чаще всего эти струги звались «драконами». Поэтические представления викингов отозвались и в наших былинах. В этом зале я вспомнил, что и новгородский купец Садко, строя корабль, требовал:
Корабль былинного богатыря Соловья Будимировича также изображал чудовищного зверя: «нос и корма возведены, по-туриному, вместо очей вставлено по яхонту, вместо бровей по соболю, вместо усов воткнуто было два булатных ножа, вместо ушей — два копья, а на их навешано по зимнему горностаю…»
Выставленные здесь корабли проще. Голова и хвост драконов превратились в красиво вырезанные высокие завитки. По форштевню к килю протянулась искусная узорная резьба.
Я был поражен совершенством формы кораблей, словно их не топором сделал безвестный плотник, а высек резцом из мрамора великий скульптор.
Их красота, оказывается, неразрывно связана с конструктивной целесообразностью. Ничего лишнего: и поднятый высоко нос, легко рассекающий волну, и продолговатый ребристый овал двадцатиметрового корпуса, и расстояние пять метров от борта к борту в самом широком месте. И главное — выдающийся высоко вперед, режущий воду киль, который делал в те времена норвежские суда самыми быстроходными в мире. На этих маленьких беспалубных утлых суденышках норвежцы пересекали океаны, открыли и заселили Исландию, открыли Гренландию и Америку.
В 1000 году, когда исландцы приняли христианство, викинг Лейф Эрикссон стремился, чтобы и его отец, Эрик Рыжий, открывший Гренландию, вместе с созданной там скандинавской колонией приняли «веру истинную».
Взяв с собой священников, он на своем драконе отправился в Гренландию, но в пути ошибся — пропустил ее южный мыс, прошел далеко на юг и, высадившись на берегу материка, где-то между теперешним Бостоном и Ньюпортом, построил дом в открытой им стране, названной «Винланд»…
На другой год Лейф пошел на драконе обратно в Гренландию. А друг его и спутник Торфинур Карлсефни вскоре вернулся в Винланд и поселился там с молодой женой. Их сын Снорри — первый ребенок белых, рожденный на территории Америки. Было все это в 1004 году.
В пяти старинных сагах, сложенных задолго до путешествий Колумба, рассказывается о плаваниях скандинавов в Америку. Говорится в них не только о Лейфе Эрикссоне, но и о его дочери Фрейдис. Она снарядила с торговой целью два корабля. Эта экспедиция принесла ей большой барыш, и Фрейдис, не желая делиться с компаньонами, перерезала их, когда они спали.
Что и говорить, нравы были жестокие!
Итак, не Христофор Колумб и не пассажиры с «Мейфлауэр», а команды трех кораблей — драконов Карлсефни, — и не 1492, а 1000 год!
Чтобы ни у кого не осталось сомнения, что древние норвежские летописцы и поэты-скальды правы и что норвежцы наведывались в Америку лет за пятьсот до путешествия Колумба, в 1893 году, когда в Чикаго открылась Всемирная выставка, в Осло построили корабль-ладью, точную копию того, что выкопан был из кургана, разве что без узорной, изображающей рыб и змей резьбы. Несколько норвежских парней на этом корабле благополучно переплыли Атлантический океан и привели его в Чикаго… Это стало одним из интереснейших событий выставки.
То, что не так давно еще надо было доказывать, теперь уже не нуждается в таких доказательствах, как новый переход на драконе через океан. Сейчас спор уже идет лишь о том, на каком именно месте высадился со своего корабля Лейф Эрикссон или Карлсефни.
В то лето, когда я на полуострове Бюгдой любовался драконами, норвежский ученый-археолог Ингстад обнаружил древнейшее поселение викингов на севере Ньюфаундленда. Вывод ученого подтверждался радиоактивным анализом угля, найденного при раскопках. Он был сожжен именно в то время, о котором говорилось в сагах.
Другой ученый, Пол, на мысе Код, к югу от Бостона, при раскопках нашел остатки убежища для дракона Лейфа. Правда, дальнейшие раскопки были затруднены, потому что спекулянты, скупив эти земли, разбили их на небольшие участки и пустили в продажу для строительства под рекламным названием «деревня Лейфа Эрикссона».
Саги говорили правду. И ныне уже общепризнанно первенство скандинавов в открытии Америки.
Я видел в Исландии, в Рейкьявике, статую американского скульптора, которая изображала викинга Лейфа Эрикссона — дар США. На сером камне пьедестала высечено: «Лейф Эрикссон, сын Исландии, открывший Винланд и официально признанный наукой открывателем обширного континента Америки».
Знаменитый русский океанограф А. Книпович считал, что за много веков не было выработано более совершенного типа судов, чем суда викингов. Взбегая на гребень, их струг разрезает волну, и вода не заливает его. Он легко идет и под парусами, и на веслах. Высокий дубовый киль делает его устойчивым. Вот почему этот вид корабля сохраняется, особенно в северных областях Норвегии, у рыбаков и по сей день.
Главный недостаток корабля викингов — отсутствие палубы. Но и сегодня из восьмидесяти тысяч рыбаков Норвегии около половины промышляют рыбу на беспалубных судах, схожих с ладьями викингов. Их сечет снег, валят с ног штормы.
— Мы издавна сроднились с морем, такой уж наш норвежский характер, — объясняет Адам. — Но, конечно, один только характер не спас бы викингов от поражений. Главное — превосходство в технике.
Корабельная техника! Странно применять это слово к такому, казалось бы, элементарно простому сооружению, сработанному с помощью одного топора, но это так.
В то время, когда другие строили плоскодонные и поэтому малоустойчивые, неповоротливые, тихоходные суда, норвежцы первыми стали сооружать остродонные, килевые корабли. Это давало им возможность избегать дрейфа. Суда стали маневреннее. Викинги приближались к врагу быстрее, чем могла долететь весть об их появлении.
А если при случайной встрече с более сильным противником надо было уйти, никто не мог догнать их. Это придавало викингам смелость и уверенность в непобедимости.
Уверенность в превосходстве своей «техники» воодушевляла викингов. Бесстрашие им придавала и вера в то, что крылатые девы валькирии уносят души павших в бою в Валгалу, где герои каждое утро вступают друг с другом в жестокий бой, но к обеду их раны заживают, и они снова начинают пировать и бражничать.
Каждый острый меч викинга имел свое личное, собственное имя. Тысячи средневековых мечей хранятся в исторических музеях Европы. И больше половины из них — мечи викингов.
«Северные люди» (норманны — так называли скандинавов в Европе), предприимчивые, бесстрашные мореходы, на своих драконах отправлялись они в дальние походы, совершали пиратские набеги. Собираясь целыми флотилиями, драконы входили в устья рек, и, разбив там лагерь, викинги совершали набеги, грабя все, что можно было награбить, убивая женщин и детей, уводя взрослых мужчин, чтобы продать их в рабство. А то, что не могли забрать с собой, сжигали, как говорил французский летописец, «не оставляя собаки, которая лаяла бы им вслед».
Особенно страдали от разбоя викингов Германия, Англия, Франция. Поднявшись по Сене, они осаждали Париж, через Гибралтар проходили в Средиземное море — наводили ужас на Италию, завоевали Сицилию, захватили обширные владения во многих странах. В Европе их называли «божьим наказанием».
Трудно, наверное, викингам было смириться с христианским раем, где праведные вместе с ангелами распевают псалмы, славящие господа. А ведь таким, наверное, его представляют себе молодые монашенки в темных длинных рясах и белокрылых крахмальных чепцах, те самые, что пришли в музей «Корабли викингов» вслед за нами.
Они пристально разглядывают и резьбу на киле корабля Гокстадтского кургана, и резных коньков на спинке ложа королевы, погребенной в корабле со всеми своими украшениями и кухонной утварью, с кадками для пресной воды — пригодится, мол, в загробной жизни!
Это французские монахини. Предки их творили в церквах молитву «Господи, спаси нас от ярости норманнов». А они теперь прибыли с экскурсией в край норманнов и с особым любопытством разглядывают найденные при раскопках в кургане Тюне круглые бронзовые броши с изображением рычащего льва и всадника на коне, с копьем наперевес.
Здесь же, в ларьке, они покупают ставшие модными копии этих украшений средневековых скандинавок.
Свои боевые быстроходные суда викинги называли «драконами», мелкие рыбачьи — «улитками». Улитка — по-старонорвежски «шнека». А мне-то думалось, что это название рыбачьей промысловой лодки прирожденное беломорское, кемское, архангелогородское. Ведь и по сей день у нас на Севере небольшие рыбачьи суда называют шнеками. Да что шнека — само слово наша «ладья» сродни скандинавскому «ледья».
Но люди, промышлявшие на этих ладьях, на улитках, были не менее мужественными, чем те, которые оседлали драконов. Пожалуй, даже более мужественными, потому что они не только рыбачили, уходя далеко в море, но и охотились на самых больших животных земного шара — на китов…
Всплеском хвоста, — да что всплеском, даже простым прикосновением к борту улитки кит легко мог опрокинуть шнеку, даже не заметив находящихся в ней людей…
И все же они подкрадывались к этим морским чудищам, метали в них остроги. А потом мили за милями в стремительном беге, то ныряя, то снова выходя на поверхность, обдавая их фонтанами воды, кит тащил утлую шнеку за собой.
А когда победа оставалась за человеком, то-то было торжество! Ведь мяса в среднем ките столько, сколько у целого стада в сотню коров! А жира сколько! Хватит на зимнее освещение не то что деревни, а городка.
Постепенно норвежцы стали самыми лучшими, самыми умелыми, знатными китобоями мира. И добыча их ценилась все больше и больше.
Ведь после Копенгагена и другие столицы стали вводить уличное освещение, фонари и там освещались китовым жиром — ворванью. И в фонарях на Невском проспекте Петербурга, о которых писал Гоголь, горел китовый жир, добываемый норвежскими китобоями…
Многими открытиями в Арктике и Антарктике наука обязана смелым норвежским китобоям.
Но, после того как в 1873 году норвежский китобоец Свенн Фойн изобрел гранатный гарпун и гарпунную пушку, а китовый жир стал употребляться при изготовлении маргарина, эти животные на севере Атлантики очень скоро были почти совсем истреблены. И тогда государства, которые участвовали в китобойном промысле, заключили соглашение, запрещающее убой китов в Северной Атлантике.
Теперь, для того чтобы охотиться на китов, норвежским китобоям приходится объехать половину света, уходить далеко от берегов родины на холодный, слишком холодный, неприветливый юг — в Антарктику.
Но и сегодня Норвегия владеет сотней китобойных судов с девятью плавучими кораблями-заводами, китоловными матками, которые в холодной Антарктике ежегодно вытапливают около двухсот тысяч тонн китового жира — драгоценную валюту Норвегии.
Правда, это уже не улитки, не шнеки, ни даже драконы, а великолепно, по последнему слову мореходной техники, оборудованные, удобные, современные корабли.
Мой друг Адам Ниссен, который привез меня на Бюгдой и с которым мы осматривали драконов, тоже одно время был «китобоем». Случилось это так.
Сын почтмейстера, одного из основателей Норвежской компартии, Адам учился в Москве в медицинском институте. В августе 1938 года, получив диплом, молодой врач и молодой коммунист Адам вернулся на родину, чтобы заняться мирной профессией своего прадеда и деда. Но это оказалось не так просто: в Норвегии курс обучения на медицинских факультетах — семь с половиной лет, а у нас в то время — пять. И Адаму предложили сдать дополнительные испытания.
На подготовку к экзаменам требовалось время и заработок. И Адам нашел выход. Он нанялся врачом китобойной флотилии. Никто из дипломированных докторов идти туда не хотел.
…В сентябре 1939 года китобойная флотилия отчалила от берегов Норвегии, взяв курс на Антарктику. На флагманском корабле каюту врача занимал Адам Ниссен.
Но сдать экзамены ему так и не удалось.
Китобои делали свое дело — били китов, разделывая их на мясо, вытапливая жир, и в свободное время толпились у радиорубки, ловя последние известия с фронтов Европы.
Большинство было уверено, что буря войны и на этот раз не обрушит своих разрушительных волн на нейтральную Норвегию.
Они не знали, что на германских военно-морских базах крейсер «Лютцов» готовится к выходу в Антарктику, чтобы захватить там норвежские китобойные суда с драгоценным жиром, а в случае сопротивления — потопить, лишив своих противников и добычи, и, главное, тоннажа. Лишь в последнюю минуту крейсер получил другое назначение: поддержать высадку германских десантов в Осло.
Китобойный сезон был закончен, флотилия готовилась к возвращению, когда около Рио-де-Жанейро 9 апреля 1940 года радист принял тревожное сообщение:
«Вермахт нарушил нейтралитет Норвегии, на улицах Осло идут бои. Правительство эвакуировалось из столицы. Норвегия ждет, что каждый выполнит свой долг…»
Права старая норвежская пословица — иногда бывает легче выполнить долг, чем понять, в чем он состоит… Здесь же все было ясно — в чем состоит долг и как его выполнить.
Но вот где?
Ясно было и то, что стране понадобится валюта. Поэтому для начала отправились в Нью-Орлеан, чтобы сдать американским фирмам добычу и получить деньги. В Нью-Орлеане каждому из команды был дан точный порядок следования.
И, слушая сейчас, на Бюгдое, перед драконами медлительный рассказ Адама, я вспоминаю осень сорок четвертого года, когда мне посчастливилось быть офицером в частях нашей армии, освобождавшей скалистый север Норвегии от отборных гитлеровских войск.
Поздно вечером я вернулся в уже ставший тыловым городом Мурманск из разрушенного фашистами Киркенеса и сразу же помчался на узел связи Карельского фронта.
Передавая корреспонденцию в Москву под стук буквопечатающих телеграфных аппаратов, я узнал, что в Мурманск пришел океанский транспорт с батальоном норвежской армии на борту, с представителями норвежских властей.
Батальон этот должен был присоединиться к нашим наступающим частям, но так как до прихода транспорта советские воины уже освободили от нацистов часть норвежской территории, то корабль с норвежцами утром направится в Киркенес.
Вместе с представителями норвежского правительства в Мурманск из Лондона на этом транспорте приехали и норвежские писатели.
Через несколько часов после того, как я возвратился с узла связи к себе в гостиницу, порядком разрушенную, норвежские литераторы пришли ко мне в номер, окна которого, впрочем, как и все другие окна гостиницы, были забиты фанерой.
Мурманск столько раз бомбили, что стекла не напасешься. Да и стоило ли сегодня вставлять стекло, если завтра от взрывной волны снова зазвенят осколки?
Гости усаживаются вокруг стола, на котором я выставил весь свой офицерский «дополнительный паек».
Здесь высокий, худощавый трондхэймский журналист Эрик Сундвор и писатель Улаф Рюттер, всю войну работавший в Лондоне на норвежском радио. Мускулистый, невысокий человек с приятным, располагающим лицом, он говорит по-русски. До войны Рюттер преподавал славянскую литературу в университете в Осло, который покинул, чтобы бежать на мотоботе в Шотландию, где формировались части Норвежской армии освобождения. Но так как практику он проходил в Праге, то и говорит по-русски с чешским акцентом.
Четыре года эти литераторы не были на родине, только мечтали о ней и готовились к борьбе за ее свободу. И вот теперь они жадно ловят каждое слово от нас, уже успевших побывать на норвежской земле, повторяют знакомые им фамилии людей Киркенеса, о судьбе которых мы рассказываем.
Оба они сейчас офицеры норвежской армии, а мы советские офицеры, у нас общий враг и одна сейчас цель. И это делает наш разговор особенно оживленным и встречу дружеской.
Мы разговариваем о русской литературе, о норвежской, о том, что «Дикая утка» Ибсена и «Чайка» Чехова — родные сестры, о наших народах, о родине, о писателях, ставших в дни войны в ряды воинов. Мы рассказываем о популярности у советских читателей книг Нурдаля Грига.
— Нурдаль Григ, наш замечательный поэт, погиб, — печально говорит Улаф Рюттер. И рассказывает о том, что Нурдаль Григ был военным корреспондентом и участвовал в налете союзной авиации на Берлин.
Они рассказывают нам о первом батальоне Норвежской армии освобождения.
Когда в сороковом году немцы оккупировали Норвегию, несколько десятков норвежских китобойных судов промышляли в Антарктике. Вместо того чтобы возвращаться на захваченную немцами родину, они пошли в Шотландию и там организовали первый батальон Норвежской армии освобождения. Так из китоловов был укомплектован первый норвежский батальон. Он-то сейчас и прибыл сюда на транспорте, пришвартовавшемся у пирсов Мурманска.
— Норвежский поэт Арне Осен написал песню-гимн, который поет теперь вся наша армия, — говорит Улаф Рюттер и запевает.
Прислушавшись к первым тактам мелодии, мы все подхватываем ее и поем с увлечением. Потому что это родной для нас и знакомый мотив песни, звучавший в годы гражданской войны:
— Да, да, я знаю, что это мотив русской песни! — Улаф Рюттер оживленно дирижирует импровизированным хором.
На прощанье он дарит мне солдатский норвежский песенник с текстом этой новой песни движения Сопротивления, а я ему свои книжки, выпущенные фронтовой газетой «В бой за Родину».
— Я хорошо знаю русскую литературу, я переводил на норвежский Шолохова «Поднятую целину», но в первый раз познакомился лично с советскими писателями и очень рад этому. И я надеюсь на встречу в Осло! — говорит он, пожимая руку.
Эрик Сундвор, уходя, протягивает свою визитную карточку на русском языке. Он будет работать в местной администрации на территории освобожденной Норвегии. Из симпатии к русским, считая дружбу России и Норвегии нерушимой, он заранее заказал визитную карточку на русском языке.
Новые знакомые приглашают меня:
— Приезжайте к нам в гости в Норвегию. Она скоро будет полностью освобождена.
…В темноте полярного ноябрьского вечера я снова выезжаю из Мурманска на фронт… По мостовой города в строю, гулко печатая шаг, идет воинская часть…
Падает снег… Свет фары выхватывает из тьмы ближний ряд… Мы проезжаем мимо.
На плече у солдат около погон вышито «Norge» — Норвегия.
Это шагает первый батальон Норвежской армии освобождения, сформированный из китобоев. Среди них — Адам Ниссен, батальонный врач, и молодой безвестный лейтенант Тур Хейердал, которому через три года предстояла мировая слава.
На другой день после спуска корабля на воду дома у Нансена собрались друзья — условились не произносить торжественных спичей. Нансен не терпел краснобайства.
Вчера еще многие гадали, как будет назван этот корабль— именем ли жены «Ева» или именем дочери «Лив», именем родины «Норвегия» или местом, к которому он устремится, — «Северный полюс», — а сегодня за столом уже вспоминали, как, взойдя вместе с Нансеном на мостки, Ева сильным ударом разбила о нос корабля бутылку шампанского и громко сказала:
— «Фрам» — имя ему!
Фрам — значит «вперед»!
Это было семьдесят с лишним лет назад.
Ныне в музее «Фрама» якоря его лежат на бетонном полу, на котором на могучих опорах укреплен и сам корабль.
Всем судам по несчастью, попавшим в ледяной плен, сжатие льдов грозит гибелью. Но, по замыслу Нансена, «Фрам» нарочно должен был вмерзнуть во льды, чтобы они унесли его в своем дрейфе дальше на север. Поэтому-то и построили его необычно — форма корпуса корабля напоминала половинку круглого грецкого ореха — так, чтобы сжимающие льды не сокрушали, а выдавливали, выталкивали вверх. И вот сейчас, когда мы шагаем по бетонному полу вдоль днища «Фрама», просмоленная обшивка его сильно выгнутого корпуса закрывает от глаза высокие мачты. И, лишь поднявшись по железному трапу до уровня палубы, мы видим, что на средней мачте, в тридцати двух метрах над уровнем моря (высота десятиэтажного дома), прилажена дозорная бочка-марс, а клотик доходит до самого гребня крыши.
В корпусе «Фрама» сейчас сделана специальная прорезь, чтобы была видна почти что метровая толщина бортов: двойная обшивка, между которой залит толстый слой вара, сплетение толщенных балок и внутренних распорок из дуба, пролежавшего перед тем на складах верфи тридцать лет.
Впрочем, стоит ли вновь рассказывать о том, что так точно и подробно описано самим Нансеном? Деревянное это судно вынесло и трехлетний дрейф, и сжатие льдов и вернулось невредимым из своего легендарного плавания, как бы подтверждая правоту поговорки поморов: «На деревянных судах плавают железные люди». Смелости Нансена равнялась лишь скрупулезная точность его расчета.
В Петербурге на заседании Русского географического общества, отвечая на вопросы ученых, Нансен сказал:
«Если меня спросят, почему я не выстроил «Фрам» из стали, отвечу: не потому, что я сомневался в возможности делать его достаточно крепким при постройке из стали, но потому, как справедливо замечает адмирал Макаров, что люди всегда склонны доверять больше тому, что они знают».
А норвежцы знают деревянные суда и умеют на них ходить. Викинги отплывали в дальние странствия на дубовых драконах, рыбаки днюют и ночуют в море на сосновых шнеках — улитках.
Но и рыбаки и викинги всячески избегали царства льда и снега — Нифльхейма, возникшего на севере еще до сотворения Земли. Оттуда шли снег, бури, морозы и всяческие невзгоды.
В отличие от христиан, уготовивших для грешников вечный адский пламень преисподней, религия язычников-скандинавов отправляла грешников в царство холода и мрака Нифльхейм, во владения Хель, дочери бога зла Локки.
Зал в ее доме называется несчастьем, ее блюдо — голод, лень — ее раба, медлительность — ее служанка, ее постель — печаль…
Кто ж по своей воле станет стремиться в ее царство?
Но путь «Фрама» по воле Нансена лежал к Нифльхейму.
Его экспедиция была не только делом географа-исследователя, но и борьбой за национальное самоутверждение.
Лет пятьсот назад Норвегия потеряла свою независимость. Она стала покоренной провинцией Дании. Против воли норвежцев, добившихся независимости в 1814 году в результате поражения Наполеона, с которым Дания состояла в союзе, она вынуждена была передать Норвегию Швеции. И хотя норвежцы завоевали некоторое самоуправление во внутренней жизни, в своих отношениях с другими странами они оставались по-прежнему бесправными. Даже норвежский флаг у них был, как они говорили, «не чистый»: в верхнем его углу (у древка) они обязаны были помещать шведский флаг.
Пора наконец считать народ не по числу голов, а по числу горячих сердец. Норвегия должна стать независимой! У нее остались не только саги о древних героях. И сегодня сыны ее могут во имя человечества совершить не меньше! Ее Орфей — Эдвард Григ — покорил Европу, стихи Бьёрнсона звучат на всех языках земного шара. Пьесы Генрика Ибсена, лучшего драматурга современности, потрясают всех мыслящих людей на свете. И вот теперь на весь мир звучит имя человека, ученого, уже известного тем, что он свершил то, что почиталось невозможным — на лыжах пересек Гренландию, — Фритьофа Нансена. Слава Норвегии — в деяниях ее сынов.
Вот почему парламент — стортинг — на постройку «Фрама» и экспедицию Нансена отпустил немалые суммы. Вот почему «властитель дум» — поэт Бьёрнсон в стихах, посвященных спуску «Фрама» со стапелей, возглашал:
И на всех берегах Норвежского моря народ, провожая «Фрам», выходил навстречу ему на яхтах, на шлюпках, приветствуя и ожидая подвига.
И Нансен не мог не совершить его…
С душевным трепетом хожу я по палубе, спускаюсь в трюмы «Фрама», вхожу в машинное отделение корабля, имя которого теперь принадлежит истории, так же как имя каравеллы, на которой Колумб открыл Новый Свет, — «Санта Мария», или «Аврора», выстрел которой возвестил рождение нового мира.
«Фрам» совершил больше, чем то, к чему его готовили. После первого дрейфа во льдах Арктики он под командой Отто Свердрупа ушел в четырехлетний рейс-экспедицию вдоль ледовитых берегов Америки. А затем трехлетнее плавание и сенсационный успех — поход Руала Амундсена к Южному полюсу.
Когда во льдах Нансен подымал на «Фраме» «чистое» норвежское знамя (без шведских эмблем), это было актом гражданского мужества, призывом к борьбе.
Когда Амундсен на Южном полюсе поднял норвежское знамя, независимость Норвегии была уже отвоевана.
В одной из кают «Фрама» хранится этот национальный флаг, который развевался на Южном полюсе.
На столике в каюте Нансена фотография той, «которая дала имя кораблю и имела мужество ждать».
Навигационные приборы, снаряжение путешественников, меховая доха с капюшоном, сапоги из тюленьей кожи, зубоврачебные щипцы, хирургические ножницы.
А среди них «сооружение», известное нашим домашним хозяйкам, — обыкновенный примус…
Одного нет на «Фраме»: такой привычной сейчас, связывающей любую экспедицию (даже ту, которая шла на плоту из бальзовых бревен по Тихому океану) со всем миром — рации… А без нее сам не ведаешь, что в мире происходит, и о себе вести никому не подашь.
В каждой из шести кают на стене — табличка с фамилиями тех, кто жил в них во времена исторических рейсов «Фрама». Каюта Нансена, каюта Амундсена, каюта Свердрупа — все норвежцы и среди них русский, Александр Кучин.
На родине, в Архангельске, его заподозрили в том, что он провозит в Россию революционную литературу. Это была правда. Чтобы спастись от ареста, Кучин бежал в Норвегию и некоторое время занимался океанографией в Бергене, у друга Нансена, профессора-океанографа Хелланда-Хансена.
Нансену так понравился этот энергичный, способный студент, что, помогая Амундсену подготовить экспедицию, он посоветовал включить в команду и Кучина. Амундсен не раскаялся в том, что он последовал совету Нансена.
Через два года после открытия Южного полюса, вернувшись в Россию, Кучин стал капитаном «Геркулеса», который погиб со всей командой у берегов Таймырского полуострова при попытке пройти от Шпицбергена до Владивостока Северо-восточным морским путем…
Только через восемь лет на специально выстроенном для этого корабле «Мод» Амундсену удалось пройти тем путем, который оказался гибельным для Александра Кучина. Этим же путем «Мод» вернулась из Аляски на родину.
И в том и в другом походе в ее экипаже радистом (тогда уже рация входила в морской обиход) и мотористом-матросом был русский — Геннадий Олонкин.
Амундсен взял его в команду уже у Югорского Шара. На обратном пути с Аляски их осталось четверо — Руал Амундсен, Харальд Свердруп, Оскар Вистинг и Геннадий Олонкин.
История полярных исследований не знает такого примера, когда ответственнейшая и опасная экспедиция предпринималась бы при столь малом числе участников.
«Возможно, что мы подвергались очень большому риску, выходя в море на судне таких размеров, как «Мод», и имея всего лишь четырех человек для управления судном в случае бурной погоды, — писал Амундсен. — Но мы все были людьми испытанными, никто из нас ничуть не опасался, как пойдет дело…»
После этой экспедиции Геннадий Олонкин остался в Норвегии. Я знал, что он сейчас работает в метеорологическом институте в Тромсё, куда я и собирался поехать к нему.
Но в тот день на полуострове Бюгдой в музее «Фрама» мне об Олонкине напомнила фамилия его друга Вистинга.
Вистинг был и на «Фраме», уходящем в Антарктиду, — в первой пятерке людей, достигших Южного полюса. Он ходил штурманом на шхуне «Мод» во всех ее плаваниях и участником первого перелета дирижабля «Норге» над Северным полюсом.
В 1935 году, когда уже не оставалось в живых ни Фритьофа Нансена, ни Свердрупа, ни Руала Амундсена, стортинг решил сохранить «Фрам» как национальную реликвию, и вполне естественно было, что Оскар Вистинг стал директором-хранителем нового музея.
Местом последнего прикола «Фрама» избрали Бюгдой… Соорудили бетонный фундамент, подвели к берегу прославленный корабль и со всевозможными предосторожностями — кранами и на талях — вытянули «Фрам» на сушу, чтобы затем возвести над ним огромный бетонный шатер.
На палубе, распоряжаясь работами, направляя их, стоял шестидесятипятилетний штурман «Фрама» Оскар Вистинг, и, когда корабль, навеки простившись с соленой волной, встал на железобетонные опоры, сердце старого полярника не выдержало… Оскар Вистинг умер от разрыва сердца на палубе любимого корабля.
Дата эта, 3 декабря 1936 года, отмечена на бронзовом мемориальном барельефе — на внутренней стене бетонного шатра.
Одна из католических монахинь фотографирует сейчас эту памятную доску.
Здесь и особенно в машинном отделении «Фрама» их темные длинные одеяния и белые крылатые чепцы кажутся живым анахронизмом. Но они, не смущаясь, останавливаются рядом с нами около чучела Фина — эскимосской собаки на «Фраме», отличившейся во время второй экспедиции Свердрупа.
«Фрам» проник на север дальше, чем какой-либо другой корабль. Там он был затерт льдами и начал свой знаменитый дрейф. Расчеты Нансена были в основном верны: льды не раздавили корабль, а подняли его кверху, и действительно существовало течение, которое несло путешественников на север. Но ветер, бури и давление льда тормозили это движение, снося корабль к югу.
После двадцати месяцев дрейфа на «Фраме» Нансен оставил его с экипажем и вдвоем с кочегаром Юхансеном пошел пешком к полюсу.
Они проникли на север на три градуса широты дальше всех прежних полярных экспедиций и были остановлены бесконечной равниной торчащих торосов. Путь дальше невозможен. Собаки, волочившие сани со снаряжением, пищей, инструментами, выдохлись, выбились из сил. Нансен с другом повернули на юг.
После пятнадцати месяцев величайших лишений и опасностей пешком, неся все на себе или на каяке, достигнув пустынной безлюдной Земли Франца-Иосифа и зазимовав на ней, товарищи были подобраны случайно встретившейся им английской экспедицией.
О дрейфе корабля, о походе двух смельчаков к полюсу Нансен рассказал в своей вдохновенной книге «Фрам» в полярном море», переведенной на все языки мира.
Научные результаты этого необыкновенного путешествия велики. Нансен открыл много островов, исследовал глубину и течения полярного моря, изучил жизнь льдов, сделал много ценных наблюдений над загадками животных организмов на севере, над земным магнетизмом, над температурой воды в океане — всего и не перечтешь!
Сам Нансен был убежден, что если бы он взял с собой больше собак, то непременно дошел бы до Северного полюса.
Выступая на самом большом митинге в истории страны, на площади у крепости Акерхюс, перед народом, встречавшим Нансена, Бьёрнсон в шутку обронил:
«Нансен указал путь к Северному полюсу, и теперь достижение полюса — лишь «собачий вопрос»…»
Поэт на этом митинге говорил о значении, которое экспедиция имела для всего человечества, и, обращаясь к народу, призвав обнажить головы, воскликнул:
«Примите наше спасибо за то, что вы по мере сил потрудились во славу и честь Норвегии, за то, что умножили богатство страны, умножив в народе любовь к ней и веру народа в собственные силы: за все то, что вы сделали для науки, и за то, что превратили нас на время как бы в одну семью, счастливую общим счастьем!»
Но, забывая, что выбор собак — дело человеческого расчета, многие недоброжелатели, отметая в сторону высокие свойства характера тех, кто вышел победителем из ледяных пустынь мрачного царства Нифльхейм, хотели всю честь победы приписать собакам.
Экспедиция Амундсена, опередив английскую экспедицию Скотта, подняла свой флаг на Южном полюсе. Скотт и его спутники погибли на обратном пути, Амундсен с друзьями вернулись невредимыми и здоровыми.
И вот на обеде в честь Руала Амундсена в Лондоне, в Королевском географическом обществе, раздраженный неудачей английской экспедиции председательствующий лорд Керзон, сделав все, чтобы умалить личные заслуги норвежцев, так закончил свой спич:
«Позвольте поэтому предложить прокричать троекратное ура в честь собак!»
…Невдалеке от вмерзшего во льды «Фрама» Нансен, уходя с Иохансеном с собачьей упряжкой к Северному полюсу, прощался со Свердрупом.
Когда он выйдет, где и вообще выйдет ли, было, как говорится, одному богу известно.
Свердруп же оставался капитаном на дрейфующем «Фраме».
Когда окончится дрейф корабля и выйдет ли когда-нибудь «Фрам» в открытую воду, уцелеет ли в этой самоубийственной, как уверяли многие ученые, экспедиции, тоже неведомо…
Свердруп провожал своего друга несколько километров по торосам, и когда наступила минута расставания, он сел на край нарт и спросил, не думает ли Нансен после возвращения домой отправиться к Южному полюсу.
— Да… — отвечал тот.
— В таком случае, я надеюсь, ты дождешься моего возвращения? — тихо сказал Свердруп.
В этом прощании, в этой застенчивой просьбе быть еще раз вместе в неимоверных трудах и лишениях, осуществляя новую мечту, в этом вечном стремлении вперед — «фрам», мне кажется, сказались лучшие черты народного норвежского характера.
Весь состав экипажа «Фрама» свидетельствовал о том, что выдержка и самоотвержение полярных исследователей — свойство народное.
Первые десять человек Нансен отобрал из сотен желающих, а когда экипаж был укомплектован и оставалась свободной одна только вакансия кочегара, пришел двадцатишестилетний студент Фредерик Иохансен — лейтенант, ушедший из армии, чтобы учиться в университете, чемпион Европы по гимнастике.
Ну что ж, если других вакансий нет, он будет кочегаром.
Этот лейтенант, студент, гимнаст, кочегар и стал тем вторым человеком, с которым Нансен отправился пешком к Северному полюсу.
Перед самым выходом в экспедицию в Тромсё рано утром на палубу поднялся говорливый весельчак Берндт Бентсен, чтобы «переговорить» с Нансеном.
Бентсен в экипаже тринадцатый!
Но Нансен не суеверен, и через полтора часа его, штурмана Бентсена, вступившего в экипаж в ранге простого матроса, «Фрам» уносил в открытое море, в многолетнее полярное путешествие…
Сколько было желающих разделить труды и участь Нансена!
— Среди тех, кто был в этих экспедициях на «Фраме», только двое не норвежцы — Александр Кучин и Геннадий Олонкин, — говорит мне Адам.
— Ну что ж, я рад, что при всем различии в истории наших народов есть сходство в характере норвежцев и русских, — отвечаю я.
Может быть, поэтому так мила нашей душе Норвегия.
…Несколько лет спустя Нансен вспоминал, как, высадившись на пристани в Варде, никем не узнанный, он пришел в почтовую контору, положил на стол солидную пачку (несколько десятков) телеграмм и сказал, что ему хотелось бы отправить их возможно скорее.
Это были сообщения о том, что он вернулся после трехлетних скитаний во льдах и что «он ожидает скорого возвращения «Фрама».
Почтмейстер пытливо поглядел на него, спокойно взял пачку, но, как только взгляд упал на подпись под лежавшей сверху телеграммой, выражение его лица изменилось. Глаза засияли, и он, встав с места, горячо поздравил Нансена со счастливым возвращением.
Разглядывая телеграмму, которая сохраняется в музее «Фрама», я вспоминаю, что один из основателей Норвежской компартии Адам Ялмар Эгеде-Ниссен в те годы был почтмейстером в Варде.
— Не твой ли это отец первый в Норвегии поздравил Нансена с победой?
Но Адам смотрит на часы и говорит, что мы слишком долго ходим по «Фраму». Нас уже, наверное, ждет Анналиса Урбие.
Отец Анналисы Урбие был губернатором Финмарка как раз тогда, когда там Адам Ялмар Эгеде-Ниссен был почтмейстером. Этот почтмейстер уже тогда был революционером и по просьбе русских товарищей организовал в маленькой местной типографии печатание большевистских листовок и брошюр, которые на рыбацких суденышках переправлялись в Россию.
Царское правительство заявило протест против существования этой типографии.
И, воспользовавшись тем, что Ниссен уехал на сессию стортинга, губернатор Урбие опечатал типографию.
Тогда жена Ниссена, мать Адама, посадила своих многочисленных малюток в колясочку и во главе большой группы рабочих, рыбаков, матросов отправилась к типографии, требуя снять печати.
Губернатору пришлось уступить.
— Это была, наверное, первая революционная демонстрация, в которой ты принимал участие?
— Нет, это была Герд, — серьезно отвечает Адам. — А я родился позже, когда отца назначили почтмейстером в Ставангер. Там меня действительно мать возила в колясочке на рабочие демонстрации.
Пути губернатора Урбие и почтмейстера Ниссена еще раз скрестились в Москве. Урбие был первым полномочным послом Норвегии в Советском Союзе, когда Ниссен прибыл туда делегатом на конгресс Коминтерна.
И вот теперь дочь губернатора и посла Анналиса Урбие, коммунистка, узница гитлеровских концлагерей, написавшая проникновенную книгу воспоминаний о женском лагере в Равенсбрюке, назначила нам встречу в старинном кабачке художников и артистов «Бломе».
Когда Нансен обратился к правительству с просьбой ассигновать всего лишь пять тысяч крон на лыжный переход через Гренландию, газеты писали, что «было бы преступлением оказать поддержку самоубийце».
— И правительство вняло их голосу, а не Нансену, — рассказывал мне писатель Сигурд Эвенсмуу, когда мы встретились с ним на другой день после посещения «Фрама». — Правда, ученые оказались более благосклонны к нему, — рассмеялся писатель, — Нансен защищал свою докторскую диссертацию за четыре дня до того, как отправился в Гренландию. Идеи его были настолько новы и оригинальны, что почтенные оппоненты просто ничего не поняли. И докторскую степень присудили ему только потому, что он уходил туда, где, по их мнению, неминуемо должен был погибнуть. Но победил тот, кто людям здравого смысла казался безрассудным.
Эвенсмуу, автор нескольких книг и сценариев, сейчас хочет написать сценарий для кинофильма о том, кого Ромен Роллан называл «единственным европейским героем нашего времени», — о Фритьофе Нансене.
В человеке все должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли, — таково было кредо Чехова. Прообраз этого человека он мог найти в жизни во Фритьофе Нансене, у которого не только лицо и мысли, но и дела были прекрасными. И это прекрасное давалось не само собой, а требовало большой воли, преодоления трудностей, самовоспитания, что особенно было близко Чехову.
Вскоре после выхода книги Нансена о походе «Фрама» у Чехова возник замысел пьесы, посвященной людям, отправившимся к полюсу. Этим своим замыслом он поделился с Книппер-Чеховой и со Станиславским. Одно из действий новой драмы должно было происходить на дрейфующем, затертом во льдах корабле.
Чтобы лучше «войти в материал», Антон Павлович, уже безнадежно больной, решил поехать в Норвегию, на север, в Тромсё. Сопровождать его с радостью согласился отлично владевший скандинавскими языками поэт Юргис Балтрушайтис. Но путешествию этому, намеченному на осень тысяча девятьсот четвертого года, не суждено было состояться. Чехов умер летом.
Нансен прожил с тех пор еще двадцать семь лет. И каких!..
Доктор биологических наук и чемпион мира по скоростному бегу на коньках, профессор океанографии, написавший исследование о китах, лыжник, двенадцать раз подряд завоевывавший первенство Норвегии в беге на дальние дистанции! Великий путешественник-открыватель, талантливый художник, первый из людей пересекший на лыжах считавшуюся до тех пор недоступной человеку Гренландию… Вечный труженик, бессребреник, понимавший, однако, истинное назначение золота… Получив за свою первую работу по зоологии золотую медаль, он попросил, чтобы ее выполнили в бронзе, а разницу в стоимости выплатили деньгами. И на эти деньги он провел четыре месяца напряженной работы на биологической станции в Неаполе.
А когда в 1922 году Нансен получил Нобелевскую премию мира — сто двадцать две тысячи крон золотом, — он, вернувшись из пораженного голодом Поволжья, не задумываясь, истратил их целиком на помощь голодающим русским крестьянам, на орудия и семена для двух показательных сельскохозяйственных станций в России.
Теперь одна из них — совхоз имени Фритьофа Нансена. Этим названием запечатлено в памяти советского народа имя бескорыстного, самоотверженного друга. Так же как гора Нансена на Таймырском полуострове, остров Нансена, отделенный от острова Свердрупа проливом «Фрама» у ледовитых берегов Сибири, — память о подвиге бесстрашного исследователя.
Нансен — народный герой Норвегии, неутомимо ратовавший за независимость своей родины, за отделение ее от Швеции. Первый посол Норвегии в Великобритании. Единственный человек, взявшийся в самый разгар интервенции, в мае 1919 года, передать правительствам Антанты предложение Ленина о мире.
Трудно найти лучший пример органического слияния чувства долга перед родиной с чувством долга перед человечеством, патриотизма — с деятельной любовью ко всем народам…
Да, о нем можно писать десятки романов и сценариев, трагедийных и комедийных, благо, он сам был одарен большим чувством юмора, и все же не исчерпать многогранное содержание его жизни.
Я понимаю увлеченность норвежских кинематографистов. Здесь даже можно пренебречь упреками тех критиков, которые сочли бы неправдоподобным слишком уж «положительный образ этого героя», такого статного, высокого, мужественного, с красивым волевым лицом. И разве в посвящении Фритьофом Нансеном своей книги «Фрам» в полярном море» той, «которая дала имя кораблю и имела мужество ждать», не звучит та лирическая мелодия, которая заполняла его душу?
Но если глубочайшая любовь, соединявшая Фритьофа Нансена с Евой Сарс, всем известна, то мало кто из норвежцев знает о той страничке жизни Нансена, на которой начертано имя замечательной нашей соотечественницы Софьи Ковалевской.
Оказывается, даже Сигурд Эвенсмуу, «проглотивший» уйму книг о Нансене, не знал об этой истории.
…Было это тогда, когда молодой Нансен приехал из Бергена в Стокгольм, чтобы поделиться с замечательным полярным путешественником Норденшельдом планами перехода на лыжах через Гренландию.
Софья Ковалевская ведала в то время кафедрой математики в Стокгольмском университете. Ее друг Норденшельд познакомил Софью Васильевну с молодым белокурым человеком, Нансеном, на льду стокгольмского катка, и сразу же они произвели сильное впечатление друг на друга.
Встречи их участились. Фритьоф посвятил Ковалевскую в свои замыслы, она верила, что он осуществит то, что до сих пор не удавалось никому, даже Норденшельду, восхищалась им и страшилась за его жизнь.
Через некоторое время она написала своей подруге: «Я нахожусь в настоящую минуту под влиянием самого увлекательного и возбуждающего чтения, какое мне когда-либо случалось встречать. А именно, я получила сегодня от Н. небольшую статью его с изложением плана предполагаемой поездки по льдам Гренландии. Прочитав ее, я совершенно упала духом… Конечно, ничто на свете не в состоянии заставить его отказаться от этой поездки… Он слишком хорош, чтобы рисковать своей жизнью в Гренландии», — добавляла она слова их общего друга Норденшельда, который тоже находил, что работа Нансена «просто гениальна».
«Увы, такова жизнь, — с горечью говорила Ковалевская, иронизируя над своим неожиданным увлечением. — Всегда и во всем получаешь не то, что желаешь, и не то, что считаешь необходимым для себя. Все, только не это. Какой-либо другой человек должен получить счастье, которое я всегда желала себе и о котором всегда мечтала… Должно быть, плохо подаются блюда на великом празднике жизни, потому что все гости берут точно через покрывало порции, предназначенные не для них, а для других. Во всяком случае, — добавляла она, — Нансен, как мне кажется, получил именно ту порцию, которую он сам желал. Он так увлечен своим путешествием в Гренландию, что нет ничего, что могло бы в его глазах сравниться с этим…»
…Через тридцать восемь лет после первой встречи Нансена с Ковалевской корреспондент тбилисской газеты «Заря Востока» Вержбицкий, сопровождавший Нансена в поездке по Закавказью, ночью, лежа рядом с ним на плаще, разостланном на жесткой, как кирпич, земле, в глухой степи под Ереваном, разглядывая южные звезды и смущаясь при мысли, что великий норвежец сочтет его нескромным, все же не удержался и спросил, что тот думает о Софье Ковалевской. После долгого молчания Нансен ответил:
«Это был человек редкой духовной и физической красоты, по моему мнению, самая умная и обаятельная женщина в Европе… Да, безусловно, у меня было к ней сердечное влечение, и я догадывался о взаимности. Но мне нельзя было нарушить свой долг, и я вернулся к той, которой уже было дано обещание… Теперь я об этом не жалею».
Ныне мы знаем имя той, которой было дано это обещание.
Нелегкая жизнь была у Евы Сарс, выдающейся певицы и спортсменки. Предлагая ей стать его женой, чтобы до конца быть честным, Нансен предупредил:
— Теперь мне надо будет отправиться к Северному полюсу!
Ева не возражала…
О Еве Сарс, дочери замечательного ученого-океанографа, основателя Бергенского музея, мать которой была известной собирательницей фольклора, а дядя — знаменитый поэт Вельхавен, норвежские кинематографисты, конечно, знали несравненно больше, чем я. Рассказ же о Софье Васильевне был для них неожиданным.
Нет, конечно, этот мотив даже краешком не мог войти в задуманный ими фильм, как не войдут в него и кадры — ведь нельзя объять необъятное, — повествующие о том, что Нансен был дружен с Максимом Горьким и настойчиво приглашал его в Норвегию. Горький собирался там, у Фритьофа, писать «Мои университеты».
— Я хочу построить фильм так, чтобы он помогал преодолеть предрассудки, с которыми боролся Нансен, чтобы картина способствовала укреплению давнего содружества норвежцев и русских, — говорил мне Сигурд Эвенсмуу. — Сейчас это особенно важно, когда столько средств направлено на то, чтобы усилить отчуждение!
Содружество русских с норвежцами тогда сказалось и в том, что известный русский исследователь Сибири Толль, узнав, что Нансен нуждается в собаках, на деньги сибирских промышленников-доброхотов купил сорок самых лучших ездовых собак.
Еще за два месяца до выхода «Фрама» из Осло караван — сорок собак и триста пудов пищи для них — тронулся в путь из Березова к Югорскому Шару через непроходимую тайгу, по пустынным тундрам северной Сибири.
Вел караван зырянин Терентьев, шедший на север со всей своей многочисленной семьей и большим стадом оленей.
В пути они услышали, что на Печоре свирепствует собачья чума. И Александр Иванович Тронтхейм, подряженный Толлем, не решился продолжать путь через Печору, как собирался раньше, а от Урала направился прямо к Югорскому Шару.
К концу пути снег стаял, и караван продолжал свой путь по голой земле, по кочкам и камням, но все же на санях…
Сколько трудностей надо было преодолеть! Сколько неожиданностей было в этом трехмесячном переходе!
История труднейшего по тем временам путешествия, пусть подсобного, но без которого не увенчалось бы успехом предприятие Нансена, сама по себе может лечь в основу фильма.
А ровно через три года, возвращаясь из ледового дрейфа, в море, вблизи от Норвежского острова Тромсё, «Фрам» принял на борт географа Толля, того, кто помог достать Нансену собак, а теперь прибыл в Норвегию выразить свое восхищение подвигом Нансена, поздравить его от имени русских ученых.
На торжественном обеде в Осло, в королевском дворце, Нансен сказал, что его успеху во многом содействовали его предшественники, русские герои — мореплаватели Дежнев, Челюскин, Прончищев, Лаптев и многие другие, открывшие и исследовавшие берега Сибири от Оби до Берингова пролива…
Но не в науке, не в географических открытиях хотел бы показать Эвенсмуу русско-норвежское сотрудничество. Оно должно, по замыслу его, быть отражено в другой сфере деятельности Нансена.
Он организовал возвращение полумиллиона военнопленных на родину после первой мировой войны, спасал жизнь тысячам анатолийских греков, бежавших из Турции, протянул руку помощи рассеянным по свету, лишенным национального очага армянам, организуя их репатриацию в Советскую Армению.
— Эту сторону его жизни и следует, по-моему, — говорит Эвенсмуу, — раскрыть, показать титаническую деятельность, которую развивал Нансен, организуя помощь голодающему Поволжью.
Каждый норвежец со школьной скамьи знает трогательную и трагическую поэму Ибсена «Терье Викен» о временах наполеоновских войн, когда английский флот блокировал берега Норвегии. Народ изнывал от лишений и голода. И тогда, чтобы спасти свою семью от голодной смерти, рыбак Терье Викен на своей шлюпке хотел провезти издалека мешок с мукой. Его настигли англичане и бросили в море драгоценный груз. Дети и жена Терье Викена умерли. Но Фритьоф Нансен хорошо знал, что такое блокада, не только из поэмы норвежского классика и по учебникам истории. Ему самому ценой больших усилий и унижений удалось спасти своих земляков от блокады в 1917 году, за год до того, как все ее беды и ужасы были обрушены странами Антанты на советский народ.
В годы первой мировой войны Норвегия почти весь нужный ей хлеб получала из США. Однако в 1917 году Соединенные Штаты вступили в войну и прекратили экспорт в нейтральные страны.
В Норвегии начался голод. Хлеб часто не выдавали даже по карточкам. Дошло до того, что белая мука стала продаваться в аптеках по рецептам.
И тогда стортинг послал Нансена в Вашингтон, надеясь на его энергию и популярность среди американцев.
Правительство США соглашалось продать хлеб Норвегии при условии, что норвежские суда будут работать лишь на Америку, а рыбаки перестанут продавать рыбу Германии. Но это означало расторжение торгового договора с Германией, отказ от нейтралитета и войну с ней.
США не шли ни на какие уступки: расширение театра военных действий было им выгодно.
Нансен стоял на своем: лучше голод, чем война!
При всей своей популярности почти девять месяцев пришлось ему вести поединок с дипломатической машиной США, чтобы подписать с Вашингтоном договор о поставках хлеба, получивший название «Нансеновского договора».
Дочь Нансена Лив, именем которой он в свое время назвал один из островов Ледовитого океана, была с отцом в Вашингтоне.
Она вспоминала, как однажды он вернулся из госдепартамента в гостиницу вне себя от негодования:
«Эти господа американцы хотят получить точные сведения о будущей норвежской политике, прежде чем помогать нам… и представь, они искренне удивились, когда я сказал, что норвежская политика — внутреннее дело самих норвежцев».
Но, как бы хорошо ни представлял Нансен, что такое блокада и как страдает от нее ни в чем не повинный народ, даже он был до слез потрясен тем, что увидел в Поволжье, исколесив пораженные голодом Саратовскую и Самарскую губернии.
«Он, который видел Северный полюс, видел вечные льды, был в атмосфере настоящих холодов, — говорил оратор на IX съезде Советов, — даже он не выдержал и, вернувшись с мест голода, на Брюссельской и других конференциях заговорил языком самого пламенного агитатора и бросил в лицо этим расчетливым ростовщикам именно то, что мы думали, и то, что сказали бы мы, если бы были на этих конференциях. Все наше презрение, всю нашу ненависть к хищникам, издевающимся над несчастьем и страданием великого народа, выразил этот благородный человек, деятель и мыслитель, которого не забудет, конечно, никогда русский народ и в лучшие моменты своей истории».
И если Нансену не удалось побывать со своим верным другом Свердрупом, как мечтали они, на Южном полюсе, то в благородной помощи революционной России они оказались вместе.
В те дни, когда Нансен по всему миру собирал средства для Поволжья, его друг и соратник капитан Отто Свердруп по приглашению Ленина руководил первой Карской экспедицией, на судах которой был груз — семена, сельскохозяйственные орудия, товары, предназначенные для Сибири.
Ему, как и Нансену, не удалось избежать клеветы буржуазных газет, утверждавших, что Свердруп транспортировал в Сибирь оружие для Красной Армии.
На одном из судов, доставивших товары из Норвегии в Архангельск, служил юнгой Юст Липпе, ставший затем одним из организаторов комсомола Норвегии, а затем и заместителем председателя Норвежской компартии.
— Это вы знаете? — И Сигурд Эвенсмуу кладет на стол передо мной фотокопию послания гражданину Фритьофу Нансену, единогласно принятого IX Всероссийским съездом Советов:
«IX Всероссийский съезд Советов, ознакомившись с вашими благородными усилиями спасти гибнущих крестьян Поволжья, выражает вам глубочайшую признательность от имени миллионов трудящихся населения РСФСР. Русский народ сохранит в своей памяти имя великого ученого, исследователя и гражданина Ф. Нансена, героически пробивавшего путь через вечные льды мертвого Севера, но оказавшегося бессильным преодолеть безграничную жестокость, своекорыстие и бездушие правящих классов капиталистических стран.
Председатель IX Съезда Советов
— Да, я знаю об этом послании. Пожалуй, нет другого иностранца, который был бы удостоен такой почетной грамоты. За нее голосовал Ленин. Ведь он был делегатом и основным докладчиком на съезде.
Но, как говорит пословица, долг платежом красен! О, я знаю, чем бы я закончил этот фильм!
В Финмарк с боями, освобождая север Норвегии от нацистов, входят наши войска.
Отступая, немцы все обрекли огню. Продовольственные склады — увезти их они не успели — уничтожены. Население обречено на голодную смерть. Помню кусок неправдоподобно белой, липкой дороги. Из разбитого и сожженного склада вытекло и растеклось по шоссе сгущенное молоко. Шины автомобилей липнут, оставляя следы в этой клейкой массе, норвежские детишки ложечками стараются собрать в тарелки и кувшинчики «манну небесную».
Весь улов норвежские рыбаки вынуждены были отдавать немцам. Рыба немедленно отправлялась в Германию, и только десятая часть продавалась местному населению и тем же рыбакам по очень высокой цене.
Отступая, немцы пробили во всех рыбацких лодках днища. На всем побережье я видел одну только целую лодку. Это стало бедствием сотен семейств рыбаков.
— Почему же вы отдавали весь улов немцам?
— Когда бот приходил с лова, немецкий приемщик уже стоял на пирсе. Если ему не сдашь рыбы, не получишь горючего для мотобота, не получишь хлебной карточки, — рассказывают наперебой рыбаки.
А хлеба они получали полтора кило в неделю. И, отступая, немцы сожгли амбары с мукой.
Наши бойцы всюду делились хлебом с жителями Финмарка.
Помню колонну военных грузовиков, идущих ночью с притушенными фарами по ухабам разбитой фронтовой дороги от Мурманска, среди сопок Заполярья. Не снаряды везут они, а муку, консервы, продовольствие, которое наше командование распорядилось раздать населению. И среди красноармейцев есть саратовские парни, самарские — те, которым помогла выжить в год страшной послеблокадной засухи поддержка Нансена.
А Карельский фронт передал представителям Киркенесского муниципалитета для населения из фронтовых ресурсов три вагона муки, вагон рыбы, тридцать восемь тонн хлеба и сухарей, двадцать пять тонн овощей, четыре с половиной тонны масла, одиннадцать тонн мяса и много другого продовольствия, консервов!
Кажется, не так уж и много! Но тогда для испытывавшего во всем нужду городка, население которого не достигало и четырех тысяч человек, эти цифры звучали более духоподъемно, чем самая лучшая музыка!..
Армейские медпункты обслуживали местное население. Несколько военных автомашин были отданы в распоряжение муниципалитета. Ему же были переданы те склады немецкого продовольствия и медикаментов, которые гитлеровцы не успели сжечь…
Вновь назначенный военный комендант Киркенесса, полковник, носил странную фамилию Лукин-Григэ. Эту вторую фамилию, Григэ, простой сибирский паренек Лукин, влюбленный в музыку норвежского Орфея, присоединил к своей фамилии еще в годы гражданской войны, когда он вступил добровольцем в Красную Армию. А «э» оборотное на конце — первая буква имени «Эдвард».
Не думал, не гадал он тогда, что будет советским военным комендантом первого освобожденного города на родине любимого композитора…
— Сколько советских людей погибло, освобождая Финмарк? — словно угадав мои мысли, спрашивает собеседник.
Много! Очень много! Никогда не забыть мне скромных солдатских могил с красными фанерными пирамидками, увенчанными жестяной пятиконечной звездой, в мерзлых болотцах Заполярья, на каменистых сопках.
Утром, на другой день после визита к Сигурду Эвенсмуу, я прочитал в газете репортаж о жизни на дрейфующей станции «Северный полюс».
Советские ученые продолжали дело, начатое Фритьофом Нансеном. Они приняли из его рук эстафету. Ведь это он предложил высаживать с самолетов десанты у Северного полюса и вести длительные исследования круглый год в дрейфующих льдах.
Он набросал и проект палатки для такой зимовки.
Теперь к зимовщикам на дрейфующие льды прилетают самолеты с последними газетами, письмами от родных и всем необходимым, им привозят даже новогодние елки. Наши полярники разговаривают с домашними по радио, на вертолетах к ним прилетают с концертами артисты.
Но при всем этом еще ощутимее становится мужество человека, ушедшего с одним лишь товарищем да собачьими упряжками в ледяную пустыню, без радио, без ободряющего слова, без расчета на помощь!
И, размышляя об этом, я вдруг увидел, что нахожусь на площади имени Фритьофа Нансена.
Двери ратуши были отворены, и я вошел в огромный голубостенный, озаренный пламенем стенной росписи главный трехсветный зал высотой в пять этажей.
Над входом, во всю северную стену его, огромная картина — метров девять в высоту и двадцать семь в ширину. Фрески выдающегося живописца Альфа Рольфсена изображают норвежский народ в его делах.
В густом лесу, опираясь на рукоять длинного топора, у поверженной сосны стоит лесоруб; рудокоп, нагибаясь, отваливает в сторону каменную глыбу. С горы спускается жница с ярко-желтыми ржаными снопами, и навстречу ей, мимо родного домика, идет вернувшийся на побывку матрос в темной робе, пересыпая из руки в руку ожерелье, которое он купил в заморских краях для любимой. Уходят вдаль сквозные опоры электропередач, и перед растущей кирпичной кладкой строящегося здания на высокий голубой светлый зал, на яркую роспись южной стены глядит рабочий в фартуке, с молотом в руках. А к ногам его рыбак в зюйдвестке привел шлюпку, и далеко в море, подымаясь к потолку, в перспективе видно, как на утлых суденышках рыбаки выбирают из моря сети. Их поливает дождь… А слева пернатые облака — облака из чаек. И они летят на запад, ко льдам, туда, где статный человек в высоких сапогах, с непокрытой головой уходит в бескрайнюю ледяную пустыню. На противоположной стороне фрески, у восточной стены, человек в длиннополом пальто, с мечтательно устремленным вдаль взглядом, копной зачесанных назад волос, с характерными подбритыми бакенбардами. Его тоже нельзя не узнать…
Все остальные фигуры — обобщение, но коротко стриженный, уходящий в бескрайние льды человек и этот, второй, с бакенбардами, — портреты. Первый — Нансен, второй — поэт Бьёрнстьерне Бьёрнсон…
«Когда называешь имя Бьёрнсона, кажется, что подымаешь норвежское знамя», — писал о нем знаменитый скандинавский критик Георг Брандес.
Прощаясь с Большой землей на Югорском Шаре, в селе Хабарове, Нансен на «Фраме» писал Бьёрнсону: «Я хотел бы по возвращении найти нашу Норвегию свободной…»
Когда художник захотел олицетворить лучшие черты своего народа, он не случайно избрал Бьёрнстьерне Бьёрнсона и Фритьофа Нансена.
В этих двух исключительных индивидуальностях с наибольшей силой воплощены типичные черты норвежского национального характера.
О нем, восхищаясь свободолюбием, правдивостью норвежцев, никогда не знавших крепостной зависимости, Фридрих Энгельс писал своему другу Зорге:
«Люди здесь, то есть в деревне, красивы, сильны, смелы… и фантастически религиозны».
С тех пор минул без малого век. Но только одну поправку следует внести в слова Энгельса: норвежцы стали куда равнодушнее к религии.
Эта перемена полностью отразилась и в деятельности Бьёрнсона, и тогда, когда он, молодой писатель, сын пастора, приписывал победу немцев над французами во франко-прусской войне тому, что германские офицеры распевали перед фронтом псалмы Лютера, и тогда, когда он впоследствии с энергией человека, познавшего истину, в своих романах и драмах показывал вред религиозного фанатизма, ограниченность и косность протестантской церкви.
Нансен же начинал с того места, где остановился Бьёрнсон. В нем нет крестьянской ограниченности. Он атеист, чуждый суеверий, и тогда, когда, улыбаясь, принимает в команду «Фрама» тринадцатого матроса, и тогда, когда наотрез отказывается от предложений стать королем Норвегии, потому что в конституции сказано, что возглавлять государство может только человек, исповедующий лютеранство, а он неверующий… и считает невозможным умолчать об этом.
Всматриваясь в суровое лицо пятиметрового исполина, шагающего на фреске по голубому льду с непокрытой головой, я вспомнил о том счастливом летнем вечере, когда увидел его на берегу Невы.
Вместе с поэтом Виссарионом Саяновым мы шли по Университетской набережной, у самого гранитного ее парапета, к Дворцовому мосту.
Из главного здания Академии наук выходили люди — видимо, кончилось заседание.
Виссарион читал нараспев только что написанные стихи, посвященные Нансену:
И, шагая в такт стиху, мы почти вплотную подошли к высокому человеку, стоявшему без шляпы у самого края парапета.
Он пристально смотрел вперед, то ли на Адмиралтейскую иглу, то ли на Медного всадника или на прозрачную невскую волну… И о чем-то задумался.
— Это он! — сказал Виссарион. — Нансен!
Забыв о правилах приличия, я буквально впился глазами в героя моих детских мечтаний. Мальчишкой, забыв о несделанных уроках, я читал и не мог оторваться от путешествия «Фрама».
Но тогда уже взрослый, окончивший университет, прошедший воинскую службу человек, я знал, что Нансен приехал в Ленинград на конференцию международного общества «Аэроарктика» — готовить полет на Северный полюс. И все же мне не верилось, что я вижу его наяву.
Высокий, прямой, без шляпы, с голубовато-седыми, словно навсегда от зимовок заиндевевшими волосами, свисающими седыми штурманскими усами, смотрел он вдаль.
Нева широко несла свои воды в Балтийское море, в Атлантику. За Атлантикой — Ледовитый океан. Не к нему ли летели в ту минуту мысли Нансена?
Вдруг он круто повернулся к подъехавшей пролетке, в которой уже сидел совсем дряхлый академик Александр Петрович Карпинский, и, пожав руку восседавшему на облучке извозчику, легко вскочил в пролетку.
Возница повел вожжами, прищелкнул языком, и лошадь побежала к Дворцовому мосту.
В тот день, когда Нансен открывал в конференц-зале нашей Академии наук совещание общества «Аэроарктика», его последователь и друг Руал Амундсен на самолете «Латам» — Нансен знал об этом — стартовал из Тромсё на поиски экспедиции Нобиле в свой последний полет.
Это было 18 июня 1928 года. Мы же узнали о полете на другой день.
С тех пор пролетело около сорока лет. Четверть века минуло, как «Фрам» поставлен на вечный прикол в музее, куда стекаются люди всего мира.
И больше десяти лет прошло с тех пор, как граждане Осло построили новую ратушу, на стенах которой шагает по льдам их знаменитый соотечественник.
У гранитного парапета невской набережной он выглядел старше, чем изобразил его Альф Рольфсен. Впрочем, художник прав: разве этот седой старик не стал символом мудрой молодости своего народа?..
…Выйдя из ратуши, я подошел к беломраморному бюсту Фритьофа Нансена. Он сооружен не в центре площади, носящей его имя, а сбоку, у стены Ратуши, в тени, словно те, кто поставил его здесь, хотели подчеркнуть скромность своего героя, равнодушного к славе.
Несколько лет назад в Копенгагене на людном перекрестке я увидел невысокую скульптурную группу — обнаженные обнявшиеся девушки-подростки. «Две сестры» называлась эта статуя — дар Дании от норвежского народа в благодарность за продовольственную помощь во второй мировой войне.
Высеченный из мрамора, поставленный у западной стены ратуши бюст Нансена — тоже дар. Дар замечательного датского скульптора Кая Нильсена норвежскому народу. В благодарность за то, что жил на свете такой норвежец — Фритьоф Нансен…
Так даже в этом, казалось, безжизненном камне отражен дух Нансена, сближающий в дружбе народы.
И, еще раз вглядываясь в черты его лица, запечатленные в мраморе, я думал о том, что нужно и в Поволжье, и на одной из площадей Москвы воздвигнуть памятник неутомимому рыцарю мира Фритьофу Нансену, почетному депутату Московского Совета. Думал о том, как близок и сегодня нам этот удивительный человек, сочетающий бесстрашие, почти фантастическое дерзание с точным, научно выверенным расчетом, страстную любовь к родине — с не менее страстным служением человечеству.
На полуострове Бюгдой, у самого берега, рядом с гигантским пирамидальным шатром, под крышей которого покоится на вечном приколе «Фрам», выстроен плоскокрыший дом-музей «Кон-Тики».
В единственном большом зале его среди голубых, застывших пластмассовых волн плывет плот, связанный из огромных бальзовых бревен, отслуживших свою службу в плавании, поразившем воображение миллионов людей, в переходе через Тихий океан от берегов Перу к островам Полинезии. Это плот «Кон-Тики» с водруженным на нем прямоугольным парусом, во всю высоту которого участник плавания художник и штурман Хессельберг изобразил бородатый лик неведомого бога древних перуанцев.
Многочисленные посетители, поражаясь смелости плотогонов-мореплавателей, обходят со всех сторон этот плывущий в пластмассовых водах плот, внимательно разглядывая его.
А если спуститься по лесенке в подвальное помещение, то, словно глубоко нырнув, видишь плот снизу и видишь также экзотических рыб и рыбешек и морских чудищ, сопровождавших, служивших пищей, а то и пугавших норвежцев во время их беспримерного перехода через Тихий океан.
После осмотра всех экспонатов я провел в этом доме несколько часов, беседуя с другом Тура Хейердала, майором Кнутом Хаугландом, директором музея «Кон-Тики».
— Тур Хейердал написал хорошую книгу, — говорит Кнут, — и сделал нас всех героями. Теперь из-за него я получаю письма от девиц в возрасте до двадцати лет со всего мира. Из Америки… И даже из России. Вот, — Хаугланд открывает ящик стола и роется в нем, отыскивая письмо… — Но это от паренька с Камчатки. Он колхозник, не специалист в этнографии, но пишет: «Я полностью согласен с Хейердалом и прошу взять меня с собой в следующую экспедицию». Наверное, точно так же норвежские мальчишки просят включить их в ваши космические полеты… Сюда, в музей «Кон-Тики», еженедельно приходит писем двести пятьдесят в адрес участников экспедиции…
Моего собеседника, которому лишь немногим за сорок, голубоглазого, со светлыми, с рыжинкой волосами, невысокого, чуть сухопарого, действительно никак не назовешь киногероем, но я уже видел три кинофильма, посвященных его невероятным приключениям. «Битва за тяжелую воду», «Кон-Тики». И куски последней картины, «В кольце», еще не совсем законченной, мне на днях показывал бывший чемпион по метанию копья, талантливый норвежский писатель и кинорежиссер Арне Скоуэн, известный и советскому зрителю по фильму «Девять жизней». Уже первая запечатленная в фильме история сделала Хаугланда национальным героем. Это история о тяжелой воде.
10 июня 1940 года норвежская армия (положение ее было безнадежно) по приказу правительства прекратила сопротивление на территории Норвегии. Кнут Хаугланд, двадцатидвухлетний паренек, сержант-радист, находился тогда на севере Норвегии, вблизи от Тромсё… Вместе со своей частью он успел эвакуироваться в Англию, где и поступил в специальную школу. Там Кнут проходил все премудрости работы в подполье, для того чтобы включиться в борьбу — в движение Сопротивления оккупантам.
Европа была захвачена нацистами. Немцы прорывались к Волге. Берлинское радио сообщило о победе под Сталинградом… Войска союзников отступали в Ливийской пустыне.
И тут пришел час, когда потребовались полученные знания. Их, четырех норвежцев, должны были выбросить на высокое плоскогорье Хардангер, вблизи от Рьюкана, чтобы организовать диверсию на заводе «тяжелой воды» и чтобы уничтожить его.
Кнут Хаугланд сидел, скорчившись в три погибели, со своей рацией в бомбовом люке.
— В этом не было никакого удовольствия, — рассказывал он мне.
Устраиваясь там «поудобнее», он услышал, как один из летчиков сказал другому:
«Надеюсь, нам не придется садиться на брюхо, не то пришлось бы раздавить парня, внизу, в люке».
Выбросили их глухой ночью поздней осени.
Ветер рвал парашюты, перемешанный со снегом дождь сек глаза.
Хардангер-видда — это, как говорится в учебнике географии, «наиболее выраженное равновысотное плоскогорье с холмистым рельефом, массой озер и болот, неглубоких речек, среди которых подымаются горные вершины. Наиболее высокая из них Хардангерекулен (1876 метров) покрыта ледником почти округлой формы общей площадью около девяноста квадратных километров».
Самолет маленький, и, кроме летчиков, места хватало только для четверых с рацией, запасными батареями для нее и пищей на несколько дней.
Боеприпасы и продовольствие должен был сбросить другой самолет, но его сбили в пути.
По рации сообщили, что мешки с продовольствием и боеприпасами сбросят следующей ночью. Но погода стала еще хуже, чем в день приземления группы Хаугланда…
Поздняя осень клубила над океаном туманы, ставила на пути самолета бесконечные дождевые завесы. К тому же немцы забеспокоились: то ли они что-то узнали, то ли их станции засекли рацию Хаугланда. И тогда, через несколько дней, людям, так и не получившим продовольствия, отдали приказ: немедля уходить вверх, в горы, к леднику…
— Но в Англии легче было издать приказ, чем нам здесь его выполнить, — говорит мне Хаугланд.
И тем не менее они выполнили. На лыжах прошли большую часть пути — до одной из заброшенных пастушьих хижин в горах, вблизи от границы вечного льда… И там, голодая, занялись тем, что им было поручено: подготавливали диверсию, взрыв химического завода «Норшскгидро», находившегося в глубокой долине километров за сорок от их хижины.
Еды они так и не получили, а та, что была в рюкзаках, пришла к концу. Население получало продовольствие в обрез по карточкам, и общаться с местными жителями было сложно и опасно. Те же, с кем наладили связь, сами жили впроголодь. К тому же в приказе было сказано: «Если кому-нибудь будет грозить плен, он обязуется покончить с собой».
Охотиться, стрелять категорически запрещалось: оружие у населения было конфисковано, и каждый выстрел мог привлечь внимание неусыпных немецких патрулей… Более того, в инструкции, которую они обязались выполнять, значилось: «Оружие иметь наготове, но не заряжать до необходимости, чтобы случайным выстрелом не поднять тревоги».
Они жили впроголодь, делая свое дело, готовя операцию, связываясь с верными людьми, посылая в точно назначенный час шифровки. Это было делом Кнута…
Про еду говорить было запрещено, но, когда люди засыпали, их радовали сны, в которых они поглощали самые вкусные в мире яства. И так было до тех пор, пока великое дело — случай не послал им отбившегося от стада исхудавшего оленя!..
— Это был не олень, а настоящая спасательная экспедиция, без него мы погибли бы, это ясно… Мы съели его без остатка, — рассказывал мне Кнут. — Сварили всё — глаза, рога, кожу… съели даже и все то, что находилось в желудке… Еще бы, это была зелень — витамины, а у нас уже начиналось нечто вроде цинги…
Так, спасенные оленем, они с еще большей энергией занимались своим делом, пока в феврале не получили «с неба» пищу и боеприпасы, доставленные самолетом вместе со второй группой — шесть норвежцев-парашютистов…
Все было подготовлено к удару.
«Тяжелая вода» необходима для атомного котла, для создания атомного оружия…
Но ни Кнут Хаугланд, ни его друзья, сброшенные промозглой осенней ночью с парашютом на Хардангер-видда, ничего не знали ни о свойствах этой тяжелой воды, ни о том, что такое атомное оружие.
Это было сверхтайной сверхсекретных лабораторий. Но именно группе Хаугланда предстояла важнейшая роль — помешать нацистам создать атомную бомбу.
Только много позже стало ясно, к какой непоправимой катастрофе привела бы атомная бомба в руках Гитлера.
Установка, производящая тяжелую воду, давала немцам большие преимущества. Поэтому-то Высший Совет Союзников решил любой ценой произвести диверсию на «Норшскгидро»… В этом и состояла задача группы, участники которой, съев северного оленя со всеми его потрохами, восстановили свои силы.
Наступил наконец день операции.
27 февраля в восемь часов вечера они покинули свою хижину. Спускаться в темноте с горы на лыжах даже по отлично разведанному пути не так-то легко и для опытного лыжника. А тут еще, словно желая помочь операции и скрыть участников ее от злого глаза, разыгралась пурга. Облепила всех мокрым снегом. Шли в воинском обмундировании, без маскировочных халатов.
Пришлось снять лыжи и продвигаться пешком.
Рьюкан разместился внизу, в ущелье, около железнодорожной линии. Местоположение домов в городе точно отражает лестницу общественного положения горожан. Самые низко оплачиваемые рабочие живут ниже, среднеоплачиваемые — повыше. На самом верху — дома местных воротил и руководящего персонала завода. Участки там намного дороже. Ведь наверху с утра появляется солнце и к вечеру его лучи еще золотят верхние склоны, в то время как внизу сумрак давно заполнил ущелье и улицы. Но темнота ущелья в февральскую метельную ночь была союзником людей, продвигавшихся к заводу.
Электролизная установка для производства тяжелой воды находилась в нескольких километрах на запад от города.
Было известно, что немцы заминировали подходы к заводу, поэтому, спустившись к реке, группа прикрытия пошла вдоль железнодорожного пути, а за ней, шагах в двухстах, подрывники.
По дороге все время шарили прожекторы, и приходилось пригибаться, чтобы не попасть в их луч. А около моста через реку и вовсе пришлось залечь в снег и замаскироваться — по дороге, прорезая фарами метель, двигались два автобуса из Рьюкана с ночной сменой немецкой охраны.
Незадолго до полуночи норвежцы были уже в полукилометре от завода и заняли исходный рубеж.
В полночь должен сменяться немецкий караул. Пятнадцать немецких солдат жили в бараке между машинным отделением и электролизной установкой.
После смены караула через проделанное в ограде отверстие один из подрывников прополз во двор и открыл железнодорожные ворота, запертые на висячий замок и железную цепь.
Сделать это для человека, прошедшего специальную школу, не представляло большого труда.
Группа прикрытия вошла на территорию завода и двинулась к бараку охраны.
Наступило 28 февраля. Ровно 0 часов 30 минут. Условленный для атаки час.
Стояла глухая тишина. Вдоль дороги шарили немецкие прожекторы.
От ближайшего фронта — несколько тысяч километров.
Четверо подрывников подошли к двери электролизного цеха. Но она заперта. Взломать не удалось. А подрывать нельзя, даже пользоваться ручными фонариками запрещено.
Вторая дверь на первом этаже тоже наглухо заперта. Норвежец-вахтер, который был посвящен во все и обещал, уйдя с поста, оставить двери открытыми, то ли сдрейфил, то ли не понял чего-то.
Решили, разделившись по двое, обойти здание, чтобы найти туннель для кабеля и через него проникнуть в здание.
Операция, так прекрасно задуманная и так точно подготовленная, каждую секунду могла провалиться…
Через окошко был виден зал с концентрирующей установкой, стоящий около нее спокойный человек, охранник-норвежец в очках.
Через минуту-другую — а минуты эти то съеживались до мгновения, то казались часами — обходивший здание командир группы Клаус с товарищами нашли место, где кабель, змеясь, вползал в туннель, и проникли в лабиринт перепутанных труб и проводов. Прокрались из подвала в комнату. Рядом — зал с концентрирующей установкой… Как скупо сообщалось потом в донесении, они «обезвредили охранника», а затем заперли двойные двери между комнатой, где были цистерны с тяжелой водой, и соседним помещением.
Командир группы Клаус стал закладывать взрывчатку. Это было легко и не потребовало много времени. Модели, на которых они практиковались в Англии, — точная копия здешней установки.
Но вот запалы зажжены. Охраннику приказали бежать, а сами быстро через окно выскочили во двор.
Они успели отойти метров тридцать от цеха, когда раздался взрыв.
Выбежав через раскрытые железнодорожные ворота, остановились и прислушались. По-прежнему тишину нарушал только глухой шум работающих машин.
Снова начался снегопад, заметающий все следы… Нужно было скорее уходить к шведской границе. Перед самой границей они сняли воинские мундиры и перешли ее в одном белье.
Останься они в форме, шведы интернировали бы их, а так шведские пограничники могли сделать вид, что верят, будто это гражданские беженцы, имеющие право политического убежища…
Так была совершена эта важная по своей значимости в истории войны диверсия.
…Когда на другой день после этого на завод прибыл командующий немецкой армией Фалькенхорст и осмотрел все на месте, у него невольно вырвалось:
«Отличная работа!..»
Рация Кнута Хаугланда передала в штаб, за море, сообщение: уничтожено 3000 фунтов тяжелой воды и важнейшие части концентрирующей установки. Ни одной жертвы…
Просто удивительно, до чего точно, пунктуально, «шаг в шаг» выполнен был заранее разработанный план.
В штабе считали, что они предусмотрели все детали операции, и сообщение Кнута Хаугланда, казалось, подтвердило это…
— Ведь я радировал, — говорит мне с усмешкой Кнут, — и, как положено, военным языком, «обезвредили охранника», а на самом деле тот и не сопротивлялся. Он был настолько близорук, что обезвредить его было очень просто. Отняли очки — и делу конец, а когда зажгли запалы, вернули их и сказали: «Смывайся, беги!..»
В ответ на радио из штаба пришел приказ двоим из группы Хаугланда вернуться в Англию через Швецию, а ему еще с одним товарищем остаться и выполнить новое нелегкое задание.
— Когда оно было закончено, — рассказывает Кнут, — я в штатской одежде, с «правильными» документами в кармане пиджака отправился через Осло в Швецию. А оттуда вернулся, как говорится, в «исходное положение».
— Три кинофирмы предлагали поставить картину о другом эпизоде моей жизни, — говорит мне Хаугланд, — но я решительно отказывался… Хотелось начисто забыть про войну, про стрельбу, про кровь. Я не желаю стать персонажем американизированных боевиков. Но в третий раз, когда за дело взялся режиссер Скоуэн, я согласился, потому что он замыслил фильм не героический, не приключенческий — со стрельбой, а психологический, гуманный, обращенный к юношеству. Скоуэн как бы подслушал некоторые мои мысли. И я подумал: молодежь должна знать, через что мы прошли, что передумали, что пережили, чтобы никогда не повторялось безумие войны!
Однажды я вышел из «трубы», чтобы проинструктировать двух товарищей, как обращаться с рацией (вам ведь известно, что я со своей радиостанцией скрывался в вентиляционной трубе центрального родильного дома Осло), и у двери чуть не столкнулся с человеком, который, увидев меня, отпрянул и быстро пошел прочь. Уходя, он то и дело оглядывался. Это меня насторожило. Вечером я вернулся поздно… И опять чуть не столкнулся с тем же человеком, который словно дежурил у двери. Все стало ясно — меня выследили. Я зашел к главному врачу, который приютил меня, и сказал:
«Нужно бежать. Шпик дежурит у дверей».
Врач подвел меня к окну и в щелочку показал:
«Этот?»
По тротуару взад и вперед ходил человек, с которым я дважды чуть не столкнулся.
«Он».
Тогда врач засмеялся, хлопнул меня по плечу и сказал:
«Погоди, придет время, и ты будешь так же ходить под окнами нашего дома! Это отец ребенка, который с часу на час должен родиться!..»
В то время я даже не был женат… А вот сегодня я, как предсказывал врач, действительно так же бродил под окнами этого дома… У меня родилась дочка — доктор мне позвонил час назад… Это тот же самый врач. Я тогда сказал ему, что если будет даровано мне судьбой дожить до часа, когда родится мой ребенок, то я доверю лишь ему… Так и получилось. Удивительная вещь — жизнь! Я надеюсь, вы простите меня за то, что наша беседа будет короче, чем предполагалось. Ровно в четыре я должен быть в родильном доме.
Те три часа, что нам оставались, Кнут посвятил рассказу о своих похождениях в том самом родильном доме, куда он сегодня должен был пойти на первое свидание с дочкой.
Впрочем, о жизни Хаугланда в вентиляционной трубе лучше всего рассказать по порядку.
16 ноября 1943 года сержант-радист Кнут Хаугланд, пропоров свинцовые осенние тучи, приземлился с парашютом вблизи от Конгсберга… Немногим больше года прошло с ночи первой «высадки» близ Рьюкана. Он считал себя уже очень опытным в этом деле человеком и задание казалось ему не слишком сложным — связаться с командующим силами Сопротивления на норвежской земле…
— Но именно в тот раз у меня и расшатались нервы, — говорит Хаугланд. — После приземления я пошел в горы и быстро нашел хижину, где должен был ночевать… Заснул я крепким беспечным сном, каким спят люди, когда опасность уже позади. Но стоит на войне забыть о ней, как она здесь.
Проснулся оттого, что кто-то толкнул меня. Я открыл глаза. На меня было направлено оружие. Больше я ничего не видел: ударили по глазам, потом чем-то тяжелым по голове. Три немца скрутили меня, прежде чем я успел опомниться. Сорвали пистолет. Взяли рюкзак. Они сразу поняли, что я за парень… Но не убили, потому что получили приказ доставить в гестапо в Осло… Зато по пути и в комендатуре Конгсберга били еще и поиздевались надо мной вдоволь.
Вывели меня из комендатуры Конгсберга в три часа ночи, чтобы к рассвету доставить в столицу. Четверо сопровождающих — с пистолетами. По охраннику с каждого бока, один впереди, другой со спины.
Спасти могло только чудо! Но меня спасло то, что терять-то было уже нечего, а они оплошали — не надели наручников. И, когда мы вышли на лестницу, на площадку второго этажа, я вдруг рванулся вперед и сделал большой прыжок вниз! Раздались выстрелы… Но промахнулись… Я выскочил на улицу и побежал за угол, за другой. Какое счастье, что было так темно, как бывает безлунной ноябрьской ночью!.. Городок я знал отлично, а они были здесь чужаками. Я бежал в горы, где должны были встретить меня товарищи. Откуда только взялись силы… Правда, я отлично выспался в хижине… Шел весь следующий день без остановки и встретил друзей… Рассказал им обо всем… Впрочем, и моя одежда, и лицо были достаточно красноречивы. Товарищи спрятали в укромное место все, что могло навести на след…
Хаугланда подпольщики выхаживали, пока он совсем не оправился, и только после Нового года, в начале января, он смог появиться в Осло.
— Хотя я и не женщина, но меня поместили в государственную центральную женскую больницу, в родильное отделение, к доктору Финну Бё… Ну, а об остальном вы знаете…
Вместе с доктором Бё Хаугланд прошел по всем этажам больницы, чтобы наметить пути для бегства в случае опасности.
На чердаке Хаугланд обратил внимание на вентиляционную трубу, которая проходила через все здание и заканчивалась каморкой, где мог поместиться один человек. Это и стало его резиденцией.
Из больницы Хаугланд регулярно передавал по своей рации в главный штаб все стекавшиеся к нему сведения. Изредка выходил инструктировать.
Но, разумеется, немцы вскоре забеспокоились. Начали отыскивать неизвестную рацию.
Пришлось менять и время работы, и шифры. Но все ближе и ближе гестаповцы подбирались к родильному дому.
— Однажды, когда они явились с облавой, — продолжал Кнут, — доктор облачил меня в белый халат и как ассистента повел в самое безопасное место — в родильное отделение. И, когда туда вошли немцы, я помогал ему в его почетной работе. Я здесь был олицетворением войны со всеми ее несчастьями, смертями, женщины же представляли жизнь и будущее. Здесь я воочию увидел и цель нашей борьбы — мир, семья, спокойствие детей. Словом, то, из-за чего я рисковал собой. «Имею ли я право оставаться тут и ставить под угрозу их жизни, наше будущее? — спрашивал я себя. — Нет! Я должен уйти в другое место». И потом еще я думал о том, выпадет ли на мою долю когда-нибудь счастье самому стать отцом или раньше… — И Хаугланд проводит рукой по шее.
Доктор уговаривал Хаугланда остаться… Обещал, что скажет ему, когда действительно надо будет уйти. Но… первого апреля случилось то, чего они опасались.
В тот день радиопередача шла как обычно, но при приеме то и дело срывали работу странные помехи, которые означали, что в непосредственной близости действует пеленгатор.
Дальше ждать было нельзя. Хаугланд поспешно вылез из трубы, открыл люк и вышел на чердак. Но гестаповцы уже были на чердаке, они осторожно пробирались в темноте.
Хаугланд тоже бесшумно, в резиновых сапогах, приближался к немцам, не ведая об их присутствии. Вдруг его ослепил свет электрического фонарика, и он увидел пятерых людей в штатском.
«Стой! Стой!»
Но Хаугланд уже бросился назад. Немцы побежали за ним, крича: «Руки вверх! Руки вверх!»
У конца вентиляционной трубы Хаугланд остановился, открыл люк, влез туда и запер его за собой.
По железным скобам внутренней лестницы он стал подыматься в трубе вверх, но обнаружил, что верхний выход ее забит.
Пришлось ползти назад. И тут он заметил в стене железную дверцу. Перочинным ножом открыл ее.
Между тем гестаповцы тоже влезли в люк.
Хаугланд выбрался через дверцу на крышу.
— Я побежал по крыше, кто-то бежал за мной, — рассказывал Кнут. — Я, не оглядываясь, выстрелил из автомата… Перескочил на крышу пониже… с нее на стену… Ясный апрельский день был в разгаре. На улице торопились по своим делам прохожие. Позванивали на рельсах трамваи. Я хочу спрыгнуть со стены вниз, на улицу, — передо мной немецкие солдаты. Оцепление… Я нажимаю спусковой крючок, выпускаю в них целый магазин…
Они не ожидали моего появления именно с этой стороны, сверху… Держа автомат наперевес, прыгаю вниз, прямо на них… Они отпрянули в сторону — наверное, решили, что вслед за мной прыгнут и другие, — а я, не оглядываясь, перебежал через улицу, бросил в подворотню автомат, смешался с прохожими и уже не бегу, чтобы не вызвать подозрение, а иду спокойно. За углом вскакиваю в мимо идущий трамвай… Проезжаю остановку и около кладбища соскакиваю на ходу, перемахиваю через кладбищенскую стену… Из кладбищенских ворот выхожу на улицу вместе с другими, иду к Гуннару Сёнстебл, у которого все было наготове… Он вместе со мной прыгал с парашютом еще в первый раз!.. Гуннар достает из шкафа комбинезоны строительно-ремонтных рабочих, лопатки, молоточки, мы садимся на велосипеды и едем из города дальше по шоссе на восток, на Швецию…
Из еды у нас с собой было только по полбутылки суррогатного кофе на брата…
Ехали мы спокойно. Когда издалека видели, что навстречу приближаются подозрительные люди, сходили с велосипедов, садились у обочины со своими лопатками и молоточками и делали вид, что проверяем или чиним дорогу… У Гуннара на этот случай были заготовлены документы.
Слушая рассказ Хаугланда, я вспомнил слова его друга Хейердала: «Кнут всегда выходил сухим, шла ли речь о тяжелой воде или о бурунах».
— Вот и вся моя история! — говорит Хаугланд. — Снова Швеция, снова Англия.
Лейтенант Хаугланд — звание это он получил тогда, когда жил в роддоме, — вернулся на родину вместе с частями норвежской армии после освобождения.
Но это было не все. Хаугланд не рассказал мне, как он готовил в Англии группу норвежцев, вызвавшихся работать диверсантами в тылу врага. Один из них и был Тур Хейердал.
О том, как Тур Хейердал стал учеником Хаугланда (я тогда еще не был знаком с ним), рассказывал мне мой друг Адам Ниссен.
— В канадском лагере «Новая Норвегия», где формировались воинские подразделения нашей армии, — говорил Адам, — у меня завелись и новые друзья. Среди них был рядовой Тур Хейердал, в мирной жизни этнограф. Страстный охотник, Хейердал все свободное время проводил в лесу. И как-то на охоте подстрелил медведицу. А при ней оказался молочный медвежонок. Тур забрал его с собой, выкормил из рожка. Медвежонок очень привязался к нему. Радовался, когда Тур возвращался с учения, спал с ним на одной постели. Это он считал своей личной привилегией. А когда Тура приехала навестить жена, медвежонок никак не мог примириться с ней. Из-за этого происходили мелкие семейные сцены. «Не могу выбросить медвежонка, я виноват перед ним: убил его мать», — оправдывался Тур. Чем бы окончились эти ссоры, неизвестно, но вскоре мы получили новое назначение и должны были покинуть Канаду, — рассказывал мне Адам.
Тура Хейердала командировали к главным норвежским воинским силам, расквартированным в Шотландии. Там его сначала, как человека, не имевшего воинской специальности (кому нужен в дни войны этнограф?), назначили официантом в офицерской столовой. Какое-то время, подчиняясь воинской дисциплине, Тур Хейердал вместе с товарищами работал официантом и судомойкой в офицерской столовой. Ведь он, молодой ученый, совершивший уже не одно путешествие, автор интересной книги «В поисках рая», числился в армии как «рядовой необученный».
Но Тур пошел добровольцем в армию, чтобы сражаться с противником, а не носить на подносе котлеты.
И вот в один ничем от других не отличающийся день он возглавил стачку в офицерской столовой. Отказался мыть посуду, отказался подавать блюда:
«Я пришел в армию, чтобы воевать с немцами, а не услужать господам офицерам!»
Это был настоящий бунт.
Таким его и посчитало военное начальство… Забастовщиков под конвоем отправили в казармы.
Несколько дней Тур как первый зачинщик ожидал военного суда и обещанного сурового наказания…
И вот солдат на плацу перед казармой построили в шеренгу… Командир прочитал приказ, в котором, между прочим, говорилось (по какому-то торжественному случаю была амнистия), что Тур откомандировывается в специальную команду… В этой команде готовились группы смельчаков диверсионной работы в тылу врага, на норвежской земле.
Учеба была нелегкой, в сравнении с ней служба в столовой казалась отдыхом… Ведь заброшенному на парашюте в тыл врага надо знать очень много, а уметь и того больше… Но здесь уже никто не роптал. К тому же маленькой группой, в которую попал Тур, руководил человек, уже тогда ставший легендарным. Это был сержант Кнут Хаугланд, который взрывал завод тяжелой воды в Рьюкане.
О том, что в первом норвежском батальоне, высадившемся в ноябре сорок четвертого года на родной земле, были Адам Ниссен и Тур Хейердал, читатель уже знает из главы о китобоях. Норвежцы там шли бок о бок с нашими бойцами.
А месяца через три, 8 февраля, выступая по лондонскому радио, лейтенант Тур Хейердал сказал: «Наибольшее впечатление на норвежцев произвело то, что русские оставляли их в покое. Немногие уцелевшие дома, сохранившиеся после военных действий, русские предоставили норвежскому населению, а сами спали прямо на снегу. Это действовало совершенно невероятным образом на нас, норвежских солдат. Было удивительно видеть это, так как у русских не было ни палаток, ни спальных мешков. Они ложились обычно вокруг костра и не замерзали, а в особенно холодные ночи, когда полярное сияние светило на небе и когда все другие люди боялись буквально высунуть нос наружу, можно было слышать звучащее на чужом языке за душу хватающее хоровое пение, прокатывающееся через долину. Это русские, невзирая на холод, плясали и пели вокруг костра, чтобы согреться…»
Но в первые дни наступления командование запретило нам даже и разжигать костры: опасались налетов с воздуха! Спальных мешков тоже ни у кого не было.
— После капитуляции гитлеровской Германии потянулась спокойная армейская жизнь, хотя я чувствовал себя уставшим от войны и у меня пошаливали нервы, — рассказывал Кнут Хаугланд. — И вдруг пришла из Лимы телеграмма-молния от Тура Хейердала, с которым мы подружились в Англии во время войны:
«Собираюсь отправиться на деревянном плоту через Тихий океан, чтобы подтвердить теорию заселения южных морей выходцами из Перу, — телеграфировал Хейердал. — Хочешь участвовать? Гарантирую лишь бесплатный проезд до Перу, а также хорошее применение твоим техническим знаниям во время плавания. Отвечай немедленно».
«Вот отличная разрядка для нервов», — подумал я. Пошел к начальству и попросил отпуск для отдыха и лечения нервов на два месяца. А на следующий день телеграфировал: «Согласен. Точка. Хаугланд…» Дальнейшее известно. Правда, отпуск пришлось продлить — сто один день были мы на «Кон-Тики», — но нервы мои успокоились… Пришли в норму… Знаете, великая вещь переменить на время занятия…
Я помнил о признании Нансена, что за пятнадцать месяцев, проведенных во льдах, после того как оставил «Фрам» и сам-друг отправился пешком к Северному полюсу, он прибавил в весе десять килограммов. Поэтому я легко поверил Хаугланду, что сто один день и сто одна ночь пребывания на плоту «Кон-Тики», отданном в безбрежную власть Тихого океана, могут укрепить самую расшатанную нервную систему.
Тур Хейердал обижается на то, что люди, говоря об исключительной дерзости предпринятого им похода, часто не считают нужным даже упомянуть, что не жажда приключений вдохновляла его, а идея, неукротимое стремление ученого доказать в эксперименте правоту своей гипотезы.
И то, что экспериментом проверялась история, казалось мне неожиданной, новаторской постановкой вопроса до тех пор, пока я не узнал здесь о походе молодых норвежцев в конце прошлого века на утлом суденышке викингов в Америку.
Теперь-то я знаю, что могло подсказать Хейердалу такой эксперимент.
— Решающую роль в подобных предприятиях играет руководитель, который даже при плохой команде может сделать много, — говорит Хаугланд. — Хейердал прекрасный организатор… Амундсен считал, что для успеха в такого рода экспедициях должна быть всегда дистанция между командиром и подчиненными. И на «Фраме», и на «Мод» все с ним были на «вы». У нас же ничего подобного. Все на «ты». Но, знаете ли, законы Хейердала на плоту тоже были суровые, — улыбнулся Хаугланд, — он не обо всем написал. Так вот, важнейшим законом было запрещение кого-нибудь бранить за проступок или оплошность, которые совершены вчера, и даже вспоминать о них. Если кто-нибудь, нарушая этот закон, вспоминал о старом, ему дружно затыкали рот… Мы все не только не рассорились на плоту — ведь за сто один день на такой малой площадке можно и возненавидеть друг друга, — а, наоборот, стали еще большими друзьями, чем были до тех пор, пока взошли на плот… А когда мы сейчас собираемся вместе, то говорим не о «Кон-Тики», а о том, как пошла у каждого жизнь после нашего путешествия. Правда, нам редко удается собраться вместе… Хейердал живет сейчас в Италии. Вы спрашиваете почему? — В улыбке Хаугланда я улавливаю хитринку. — Тур так много работал в южных морях, что в Норвегии ему, вероятно, холодно… К тому же надо скорее писать новую книгу, чтобы заработать деньги на экспедицию. А здесь мешает популярность, многолюдье. Ведь он и первую свою книгу написал, чтобы рассчитаться с долгами за прошлую экспедицию — несколько тысяч крон долга, — и получить деньги на следующую. А она стоила так много, что мы залезли по уши в долги… И за строительство музея, и за перевоз экспонатов… Ведь на это не получено ни от кого дотации. Частный музей!.. Приходите еще, я вам покажу приходо-расходную смету. На плоту, когда неизвестно было даже, доплывем или нет, мы решили в случае удачи создать этот музей, весь чистый доход от которого пойдет в пользу студентов, на их экспериментальные работы. Если так будет продолжаться, то, расплатившись с долгами, годика через два мы уже сможем субсидировать студентов. Все, чем Хейердал владел, и гонорары за книгу — все вложил в «Аку-Аку». Случись авария, он был бы разорен, стал бы банкротом… Это в его характере — сразу ставить всю ставку!.. — с одобрением говорит Хаугланд о своем друге.
— А где сейчас Эрик Хессельберг?
Я хотел проехать к нему в Боре, в «Сульбекен», но узнал, что и его нет в Норвегии…
— Да, Эрик покинул цивилизацию, — смеется Хаугланд. — Вам известно, что он не только штурман, но еще и довольно талантливый художник. Он купил яхту, назвал ее «Тики» и вместе со своей женой Лисе, дочкой Анне-Карин и домочадцами живет на ней, курсируя вдоль берегов Средиземного моря. Изредка пристает и к вилле Хейердала. А главное, пишет, пишет картины. В прошлом году он их выставил в Париже, и выставка эта имела успех… Теперь он работает в керамической мастерской у самого Пикассо, но скоро он вернется домой. Что касается остальных — Герман Ватцингер, заместитель командира на «Кон-Тики», сейчас в Перу. Он инженер, специалист по холодильникам, работает там по специальности, а заодно является и норвежским генеральным консулом… Телеграфист Торстейн Робю после экспедиции учился в Швейцарии, стал инженером-радиоэнергетиком. Он то проектирует электростанции в Норвегии, то вдруг сорвется и едет в Африку читать лекции. До сих пор не женат. Нет гнезда, перелетная птица… Никто не знает, где у зайца нора. А что касается Бенгта Даниельсона, то он сейчас на Таити. В отличие от Торстейна, женат. За несколько дней до отплытия «Кон-Тики» Бенгт пришел на плот с молоденькой девушкой, служащей французского посольства в Перу. Француженка сказала, что хочет отправиться в экспедицию вместе с нами, вернее с Бенгтом. Они до этого виделись всего три раза. Как говорится, любовь с первого взгляда. Экипаж был укомплектован, пассажиров, кроме попугая Юхансена, не полагалось. «Одна бы ничего, — отшутился Тур, — а если вдруг у каждого объявится подруга, шестерым места не хватит!» Через год после того, как Даниельсон вернулся из плавания, девушка эта стала его женой. Бенгт недавно получил в Упсале докторскую степень по этнографии… Ему, как говорится, и карты в руки. Он целый год прожил на острове Раройя, куда течение выбросило наш плот. Написал интереснейшую книгу об острове, его жителях. Интереснейшую! — повторил Кнут Хаугланд. И я пожалел, что книга эта еще не переведена на русский…
— А Даниельсон рассказывает в своей книге, как вы были главным врачом-хирургом на этом острове.
Мой собеседник бросает беглый взгляд на циферблат… Скоро четыре. Надо торопиться и, препоручив меня девушке, которая вела экскурсию по музею, Кнут Хаугланд отправляется на первое свидание с дочерью.
На прощание я дарю ему ленинградское издание «Кон-Тики», которого в книжном собрании музея еще нет.
Дня через три мы снова встретились с Кнутом Хаугландом, у крепости Акерсхюс, под стенами которой на площади разместились дощатые выставочные павильоны…
Рядом с норвежскими флагами у ворот развевались «серпастые и молоткастые» знамена Советского Союза. Открывалась наша промышленная выставка…
Вчера еще товарищи из Внешторга были в сильном волнении. Где-то по дороге, неведомо на какой станции или пристани, застряла, запропастилась модель спутника, стенд для которого был готов в главном павильоне у входа. Даже успехи изящного выводка модельерш не смогли бы, конечно, возместить отсутствие на выставке спутника!
Весь день по телеграфу и телефонам шли розыски потерявшегося экспоната. Наконец он был найден, доставлен и перед самым открытием водворен на место.
От ворот к месту президиума, к раковине для оркестра, скамьи перед которой уже до отказа заполнены публикой, быстро раскатывают красную ковровую дорожку. По ней должен пройти король…
В толпе я увидел Хаугланда. Поздороваться было куда легче, чем пробраться к нему.
— Как здоровье жены? Как назвали малышку?
Старшего сына Кнут назвал Турфин, именем, соединявшим в себе имена двух его лучших друзей — Хейердала и доктора-восприемника, у новорожденной же, пусть судьба пошлет ей счастье, в тот день имени еще не было.
Через некоторое время, когда я рассказал Туру Хейердалу о своей встрече с Хаугландом и о том, что тот мне говорил о нем, Тур воскликнул:
— Ну, так я ему отомщу! Расскажу то, чего он сам никогда о себе не скажет. Ведь он вам не сказал, что получил самые высшие, выше которых нет, воинские награды — английскую и норвежскую?
— Нет, не сказал.
— А о том, что все суммы, которые ему причитались за разрешение фильма о нем и за консультацию сценария (а это немало!), он передал вдовам своих товарищей-парашютистов! Не хочу, мол, ничего зарабатывать на своем участии в войне. Об этом тоже умолчал?
— Умолчал.
— И, конечно, не говорил и о том, что был моим командиром в группе радистов, которых он готовил, чтобы сбросить на парашютах в Норвегии?
— И об этом не обмолвился.
— Я так и знал! Хаугланд верен себе.
— Наверное, Хаугланд вам не сказал и о том, как он стал директором музея «Кон-Тики»? — спросил меня Бенгт Даниельсон, рыжебородый, высокий и совсем лысый швед, «настолько смелый, что отважился пуститься в путешествие на «Кон-Тики» один среди пяти норвежцев», — как рекомендовал его в своей книге Тур Хейердал.
Мы встретились с ним, когда после кратковременного пребывания на родине, в Швеции, он на самолете возвращался через Советский Союз и Индию на Таити и по пути остановился на несколько дней в Москве.
— А это было так, — рассказывал он. — Когда бальзовые бревна, из которых был сложен плот, были доставлены в Осло, контиковцы предложили Государственному Морскому музею взять их. «Подумаем», — отвечали те и думали целый год. Хаугланд разозлился и сам организовал музей. Оказался отличным дельцом. И лишь когда в музей густо пошел народ, тугодумы из Морского музея сказали, что они согласны взять бревна… Но было уже поздно. Сейчас в музей приходит больше четверти миллиона посетителей ежегодно. Больше, чем в любой музей Норвегии… Но и Хейердал тоже остался верен себе, — улыбнувшись, продолжал свой рассказ Даниельсон, — он тоже не обо всем написал в своей книге.
Когда Даниельсон примкнул к экспедиции Хейердала, он был стипендиатом Калифорнийского университета и должен был к началу занятий, к 1 октября, прибыть в Сан-Франциско, иначе лишился бы с таким трудом полученной стипендии. И он очень боялся опоздать.
— «Успеем ли мы к этому сроку вернуться?» — спросил я у Тура, — рассказывал он мне. — Тур вытащил из кармана свою записную книжечку. В ней записаны были скорости течений, сила попутных и встречных ветров, расстояния между материком и каждым из островов. И все было так рассчитано и предусмотрено, что, немного поразмыслив над своими записями, Хейердал решительно сказал: «Не бойся! К двадцать пятому сентября ты сможешь быть на месте». И что же, я прибыл в Сан-Франциско двадцать девятого, а если бы мы на обратном пути не останавливались в Вашингтоне, то без особой спешки мог вернуться в университет и двадцать пятого…
Когда я спросил, почему Тур не написал об этом в своей книге — забыл, что ли, — он ответил:
— Во-первых, никто бы не поверил. Во-вторых, это было бы похоже на хвастовство! — И, бросив ласковый взгляд на жену, Даниельсон продолжал — Мы с ней обменялись несколькими письмами, и сразу же, как только кончился учебный год, я отправился из Сан-Франциско уже не на плоту, а на комфортабельном пассажирском лайнере к ней, в Перу.
— Я его сразу даже не узнала, когда пассажиры стали спускаться по трапу, — говорит мне, улыбаясь, спутница Бенгта.
— Да, да! — подтверждает он. — Она бросилась навстречу второму механику, единственному бородатому пассажиру. Я забыл написать ей, что на острове Раройя сбрил бороду… Ну, а потом уже, после женитьбы, снова отпустил…
— Не стоит бритой бородой Даниельсона кончать главу о славных контиковцах, тем более что она у него уже давно снова отросла, — говорит мне редактор.
Правильно, закончу ее иначе.
В последний свой приезд в Москву Тур Хейердал побывал у меня в гостях. Мы вспомнили и об Отечественной войне, и о героях Финмарка, о том, как наша армия освобождала север Норвегии, и в заключение Тур Хейердал провозгласил тост:
— За то, чтобы никогда больше не было войны! А если уже никак не удастся избежать ее, за то, чтобы Норвегия и Советский Союз по-прежнему сражались бок о бок по одну сторону фронта!
«Ворота в Арктику» — так называют Тромсё не только в Норвегии.
Искони отсюда стартовали полярные экспедиции; издавна он служил базой искателей приключений. Из Тромсё снаряжаются в путь зимовщики, выходят суда на промысел рыбы, тюленей, китов. А когда люди возвращаются из бескрайних ледовых пустынь, где провели годы, из тьмы заполярной зимы в город, сверкающий алмазной россыпью электрических огней, приходят с трудных промыслов, где долгие месяцы не видели женского лица, все жительницы Тромсё кажутся им красавицами, а приветливые кабачки и трактиры, в которых они празднуют свое счастливое возвращение, роскошными ресторанами. И небольшой городок предстает перед ними многолюдной столицей.
Вот почему Тромсё и прослыл «заполярным Парижем».
«Заполярный Париж» — так называют город Тромсё и его обитатели. Правда, иные старожилы полушутливо, полусерьезно обижаются на это.
«Это Париж надо называть французским Тромсё, — говорят они. — К тому же в Париже нет того, что есть у нас».
И они, пожалуй, правы. Разве есть в Париже белые ночи, беззакатное солнце? И разве Сену можно сравнить с океаном, который ластится у западного берега Тромсё и шумит у восточного, потому что город Тромсё вырос на острове Тромсё, отделенном широким проливом от материка?
Остров в Норвежском море! Но на этот остров я прибыл сухим путем, на автобусе, по новому мосту, перекинувшемуся через пролив на такой высоте, что под ним могут, «не нагибаясь», проходить многопалубные океанские суда. Мост этот — чудо инженерного искусства — выглядел необычно. Больше чем сорок узких пролетов — с одним широким посредине. И опирался он не на тяжкие, грузные, массивные быки, а на частокол тонких, высоких бетонных столбов-колонн, словно гигантская сороконожка, вставшая на длиннущие ходули.
Торжественное открытие моста, самого длинного в северных широтах, должно состояться лишь через неделю, но движение уже открыто.
Правда, при въезде на мост каждая машина, и наш автобус в том числе, уплачивает за переезд три кроны, и так будет продолжаться несколько лет, пока не покроют стоимость моста.
— В Париже за переход моста перестали платить уже сотни две лет назад, а в Тромсё только начали, — добродушно усмехается мой спутник, журналист Юхан Юхансен, с которым по петляющей дороге — горы, фьорды, паромы, снова горы — целый день мчал нас рейсовый автобус из Нарвика. — Пожалуй, это первый автобус, который привезет нас в Тромсё посуху. Север наш так отрезан от остальной Норвегии, что даже на столичные газеты здесь две цены: одна — при доставке пароходом, другая — самолетом. Доставляемая по воздуху газета стоит почти вдвое дороже, чем та, которая прибывает по морю. Ведь на пароходе она приходит на четвертый день, а в Киркенес запаздывает и на все шесть…
Люди других профессий нашли бы, пожалуй, иные примеры того, как Тромсё отрезано от основного массива Норвегии, но для журналиста Юхансена этот пример казался наиболее убедительным.
С Юханом Юхансеном меня познакомили в Нарвике.
— Ничего не поделаешь. У нас, коммунистов, своей газеты теперь на севере нет, приходится служить там, где есть место, — словно извиняясь, объяснял он мне.
Юхан — репортер одной из либеральных газет севера, для которой он и пришел взять у меня интервью о советской жизни.
Над пронзительно голубыми глазами выгоревшими мохнатыми колосками ржи нависают брови. Голова же совсем седая.
— Да, время круто посолило мои волосы, — сказал он. — Когда пришли немцы, я работал в здешней коммунистической газете. Вот и получил концлагерь. Три года просидел.
Узнав, что наутро путь мой лежит в Тромсё, Юхан вызвался проводить меня и показать город, благо, сам он давно собирался навестить родных.
Мой новый знакомый родился в самом северном городе мира — Хаммерфесте, гордившемся еще и тем, что он был первым в мире городом, на улицах которого зажглось электрическое освещение. Однако вскоре семья Юхана переселилась в Тромсё, где отец получил постоянную работу на китовом заводе.
В Тромсё прошла и юность Юхана.
— Теперь правительство Западной Германии, — рассказывал он мне, когда на очередной переправе через голубой, как небо, фьорд мы стояли на пароме рядом с автобусом, — хочет загладить вину немецких нацистов и в виде компенсации за потери, — горько усмехнулся Юхан, — ассигновало несколько миллионов крон на пособия норвежцам, выжившим в их лагерях… На мою долю приходится около пяти тысяч крон. Как будто можно то, что мы пережили, оплатить деньгами! Однако мы, коммунисты севера Норвегии, отказались принять эти деньги.
Но тут паром причалил к берегу, автобус наш загудел, собирая пассажиров… И снова пошло петлять шоссе, то подходя к морю, то убегая от него, прячась за высокие, поросшие рябинниками холмы. На склонах же, обращенных к морю, открытых соленым ветрам и штормам, росли лишь мхи да вереск. Уже кончался четвертый час пути, когда автобус, миновав ущелье между скалами, выскочил в веселую зеленую, усеянную ромашками и голубенькими колокольчиками долину. Вершины обступивших ее гор тянулись ввысь, к небу, зацепляли облака.
— Правда, красив Молсэльвдаль, — сказал Юхан, заметив, что я залюбовался открывшимся видом.
На склонах гор среди приземистых редких деревьев виднелись летние дощатые малиновые домики — «хютте», хижина, как их тут называют.
— Вот в той хютте, — показал он на домик, стоявший поодаль от других, — которая принадлежит губернскому врачу, в мае-июне сорокового года жил старый норвежский король Хаккон с кронпринцем Улафом, главнокомандующим норвежской армии. И мало кто из посторонних, встретив этих долговязых, одетых в грубые норвежские свитера лыжников, заподозрил бы, какие знатные гости поселились у доктора. Здесь они жили до самого дня эвакуации штаба в Англию. Немцы не могли их принудить завязать переговоры… Разведка вермахта и не знала точно, где они находятся. Два месяца Тромсё фактически был столицей непокорившейся Норвегии.
Я прильнул к стеклу, чтобы лучше рассмотреть хютте губернского врача, но было уже поздно — автобус огибал холм и выходил к самому проливу, на другом берегу которого разбросал свои строения Тромсё. Среди мелкой россыпи одноэтажных домов и домиков виднелось несколько многоэтажных зданий.
У подъезда гостиницы в Тромсё нас встретил привратник — саами — в пестрой национальной лапландской одежде. Синяя шапка с огромным красным помпоном… Ведь как-никак в Тромсё находится «Лапландская академия» — так местные остряки называют здешнюю учительскую семинарию с отделением, готовящим преподавателей для саами. Их в северной Норвегии насчитывается двадцать тысяч человек.
По большей части саами давно носят европейское платье, но привратник гостиницы и стоящая у дверей привратница одеты в цветастую, яркую национальную одежду, чтобы потешить иностранных туристов. Вот и сейчас один из них в очках с массивной роговой оправой, в гольфах, такой, какими их изображают наши карикатуристы, просит меня щелкнуть затвором его фотоаппарата, снять с лапландкой у дверей гостиницы.
Комнаты в гостинице не имеют номеров — на дверях каждой дощечка с названием какого-нибудь норвежского острова: Вествогёй, Москнесёй, Хинёй, Эстерёй, Ян-Майён и т. д. Это поэтичнее, чем просто номера, и, возможно, привлекательнее для людей, побывавших на этих островах, но зато не так удобно. По обе стороны комнаты «Медвежий остров» были свободны острова «Квалёй» и «Карлсёй». Я мог выбирать любой.
— А чем знаменит каждый из них?
Оказалось, вблизи от Квалёй был торпедирован в прошлую войну немецкий линкор «Тирпиц». Остров же Карлсёй славен тем, что в начале века избрал в стортинг — парламент — одного из первых депутатов-социалистов, сельского пастора Альфреда Эриксена.
Я выбрал Квалёй. Слишком жив в памяти был рассказ Тура Хейердала о его друге, веселом голубоглазом человеке с пышными светлыми волосами, Турстейне Раабю, который десять месяцев, таясь среди скал, выслеживал в фьордах стоянки немецкого флота. На своей переносной рации он выстукивал донесения, наводя на вражеские суда подводные лодки. А после войны Турстейн Раабю разделил с Хейердалом все опасности и славу путешествия на «Кон-Тики».
Каждый раз, возвращаясь в отель, приходилось вчитываться в дощечки на дверях комнат, чтобы невзначай не попасть в чужую. Впрочем, и в своей пришлось провести не больше чем минут пятнадцать, так как встретившие меня друзья сразу же повезли знакомиться с городом.
На главной торговой улице у дверей некоторых магазинов на задних лапах стоят чучела белых медведей, приглашают зайти внутрь. Над иными прибиты рога северного оленя, но большинство витрин оборудовано по-современному, равно как современны и сверхмодные товары за стеклом. Особенно часты лавки с рыболовецкими снастями. Нейлоновые рубашки здесь уступают место нейлоновым сетям.
— Разве в Париже можно увидеть настоящего кита? — спросил Юхан.
Оказывается, нас везут на китовый завод. Хотя время позднее, но откладывать на утро нельзя. Сегодня китобои прибуксировали двух китов — завтра их уже не будет: спешат разделать поскорее.
Уже вечер, но солнце светит вовсю.
Огромного сизого кита талями и крюками выволокли на покатый, уходящий в море помост. Ножами, похожими на мечи, под напористой струей воды разделывают туши. Словно толстые белые перины, отворачивают пласты китового жира. То, что называется китовым усом, — сизые, большие, длиннее метра, пластины, тонко зазубренные с одной стороны, словно окаймленные частой крупной бахромой, — раньше очень ценилось. Ус шел на корсеты модницам, на гребешки. Теперь его заменяет пластмасса. Но главная ценность — мясо и особенно жир, которых в каждом ките столько, сколько в стаде коров в пятьдесят-шестьдесят голов.
Три небольших китобойных судна, принадлежавших заводу, забивают в год полтораста китов. Завод, хотя и выглядит неказисто, старомодно, выдает «на гора» немалую продукцию.
Правда, теперь это в Норвегии единственный завод. После того как киты на севере были почти истреблены, забой их сверх названной нормы международными законами запрещен. И оставлено в Арктике только два завода — в Хвальфиордуре, в Исландии, и здесь, в Тромсё.
Знаменитые норвежские китобои промышляют сейчас в Антарктиде.
Коренастый пожилой рабочий в ярко-желтом непромокаемом комбинезоне, перебросившись несколькими словами с Юханом, ловко отсекает несколько китовых усов и дарит их мне на память о Тромсё.
Я взял лишь пару самых маленьких усиков, длиною по полметра… Порывшись в своем блокноте, старик нашел запись и сказал мне:
— Иван Самохин, Свердловск…
Оказалось, это имя русского военнопленного, с которым он сдружился здесь и при побеге из лагеря помог ему переправиться с острова на Большую землю. До сих пор старик не знает, добрался ли Самохин до родины, просит разузнать о его судьбе и снова связать их, если это возможно.[4]
Я записал адрес старика. Фамилия его тоже Юхансен.
В конторе мне подробно рассказали историю этого последнего китового завода в Норвегии.
Но я приехал в Тромсё вовсе не для того, чтобы знакомиться с китобойным заводом… И не для того, чтобы смотреть ночную работу завода рыбной муки, куда меня повезли с китобойного завода, в цехах которого так тошнотворно пахло. Это было хуже, чем запах рыбы, к которому я в Норвегии уже привык и который господствует в прибрежных поселках и городках. Не отступает он от вас и на многих улочках Тромсё.
«Запах денег» — так здесь, в краю рыбаков, называют запах рыбы. Видимо, неправы были римляне, сложившие пословицу о том, что деньги не пахнут.
В Тромсё я надеялся встретить моего тезку Геннадия Олонкина, участника похода Амундсена на корабле «Мод», прошедшего из Европы в Америку морским путем, вдоль северных берегов Евразийского материка.
Этот же путь «Мод» проделала обратно, имея на борту экипаж всего из четырех человек — вместо требуемых десяти! И среди этих смельчаков, отважившихся на плавание, которое люди благоразумные считали безумством, был молодой моторист Геннадий Никитич Олонкин. Ныне Олонкин начальник радиоотдела в Геофизическом метеоинституте в Тромсё. Но оказалось, что Олонкин тяжело болен и лежит в госпитале в Осло. Там через две недели я и отыскал его. Худой, кожа да кости, бледный, Геннадий Никитич вышел мне навстречу в просторное фойе госпиталя, которое одновременно служило и кафе для больных, принимавших посетителей.
Олонкин охотно, но медленно отвечал на мои расспросы, подыскивая выскочившие вдруг из памяти русские слова. Видно, редко приходилось ему говорить на родном языке. Впрочем, у этого урожденного архангелогородца два родных языка: его отец, промышлявший рыбу помор, женился, на норвежке — матери Геннадия Никитича. Самого его с молодых лет потянуло к редкой по тому времени у нас профессии моториста и к радиотелеграфу. Походив зуйком, а затем мотористом в Белом и Баренцевом морях, он вскоре стал радистом в порту Александровске на Мурмане, а затем перебрался на зимовку при рации на Югорском Шаре…
Летом восемнадцатого года туда подошла «Мод», и от нее отвалила шлюпка с Амундсеном. Он пробыл целый день у зимовщиков, расспрашивая о метеонаблюдениях, о прогнозах, рассказывая о значении своего похода для мореплавания вообще и для России — в частности.
«Кто пойдет со мной? — спрашивал он зимовщиков. — У меня в команде девять человек, не хватает одного. И как раз машиниста».
— Говорили мы с ним, конечно, по-норвежски, — вспоминал Олонкин. — В то время фронты гражданской войны перерезали живое тело России. Весь север и побережье Баренцева и Карского морей были в руках белогвардейцев. Правда, до нас они еще не успели добраться, но и не снабжали ничем. Жили впроголодь. Запасов было в обрез, и уход одного из нас улучшил бы положение других.
Целый день пробыл тогда у зимовщиков Амундсен. Они слушали его затаив дыхание. Еще бы! Ведь он был героем — первым человеком, достигшим Южного полюса, открывшим его…
— Я был молод, вся жизнь впереди!.. И я решил сделать шаг, который определил все дальнейшее течение моей жизни, — продолжал Геннадий Олонкин. — Я принял предложение Амундсена. Это был очень хороший человек. Справедливый, строгий. В самых тяжелых переделках, сколько бы нас ни было, дисциплину он поддерживал настоящую! Без скидок.
Плавание на корабле «Мод» туда и обратно по северо-восточному морскому пути заняло семь лет, и когда в 1925 году корабль «Мод» закончил свой поход у берегов Тромсё, в команде оставалось всего четыре человека, и среди них — Геннадий Олонкин.
— О подробностях двух наших плаваний вы знаете из книги Амундсена, — сказал Олонкин, приступая ко второй чашке черного кофе.
Да, я хорошо помню книгу Руала Амундсена «Экспедиция на «Мод» вдоль северного побережья Азии».
Трудно счесть, сколько раз встречается в его дневнике фамилия матроса, машиниста, радиста, переводчика, научного сотрудника, каюра Геннадия Олонкина, «специалиста на все руки как в практической, так и научной области».
«В первый раз я вполне оценил хорошие качества Олонкина, — писал Амундсен, сообщая о покупке для экспедиции оленей у ненцев. — Несмотря на свою молодость, ему едва исполнился 21 год, он вел переговоры так, что мне стало ясно, что он гораздо умнее и рассудительнее, чем можно было предположить о человеке его возраста».
Это было еще до того, как Геннадий Никитич стал членом экипажа «Мод».
А через несколько дней, зачислив молодого радиста в штат экспедиции, Амундсен, как бы оправдываясь, записал:
«Я всегда держался того мнения, что в подобные экспедиции следует брать людей, перешагнувших по меньшей мере за тридцать лет. Но должен признаться, здесь я столкнулся с исключением».
А через три месяца, когда солнце окончательно исчезло и наступила зимняя ночь, в дневнике Амундсена появляется новая запись: «Олонкин, который с течением времени нравился мне все больше и больше ввиду многих его хороших качеств, был назначен заведующим запасами масла и угля экспедиции. Несмотря на молодость, в нем сильно развито чувство ответственности».
Такой оценкой сурового и требовательного капитана мог бы гордиться каждый. Правда, о ней Геннадий Олонкин узнал лишь через несколько лет, когда Руал Амундсен опубликовал свою книгу.
— Ну, а разве книга его все исчерпала? Неужели, Геннадий Никитич, никто, кроме Амундсена, на борту не вел дневника?
— Да, каждый из нас, наверное, что-то записывал. Но у нас был договор с командиром — никто после похода не имеет права в течение пяти лет ничего публиковать об этом плавании. Своей книгой Амундсен хотел покрыть хоть часть долгов, в которых завяз при подготовке экспедиции…
— И вы тоже вели записи? — допытывался я.
— Да. И у меня хранится дневничок… Кое-что там есть свое. Но, как я вам говорил, вначале пять лет ничего нельзя было публиковать. А потом я был занят другим. Начали думать о полетах на Северный полюс. Я сам летел в тысяча девятьсот двадцать шестом году из Рима с Амундсеном на дирижабле «Норге». Но меня оставили на Шпицбергене для связи.
Я спросил Геннадия Никитича, принимал ли он участие в спасении Амундсена, когда тот, вылетев на поиски экспедиции Нобиле, погиб в ледяных морях Заполярья.
— Я тогда был радистом станции на острове Ян-Майен. Мы не спали несколько суток, отыскивая по радио следы Амундсена и связывая друг с другом спасательные группы… Мы так надеялись, что советские летчики найдут его, что люди с «Красина» подберут не только экспедицию Нобиле, но найдут и Руала! Но… — Он печально развел руками; отдававшая желтизной кожа на кистях казалась иссушенной.
Олонкин пообещал выполнить мою просьбу, прислать фотокопии своих записей о плавании на корабле «Мод» — вел он их еще на русском языке.
— Можете пользоваться ими как хотите, даже публиковать, только вряд ли кому это будет сейчас интересно.
Человек точный и обязательный, Геннадий Никитич своего обещания не выполнил только потому, что из госпиталя он уже не вернулся в Тромсё. Через некоторое время в Москве я узнал, что он умер.
После осмотра китового завода и фабрики рыбной муки у нас оставалось еще часа полтора до встречи с активистами Общества дружбы с Советским Союзом, назначенной на квартире заместителя председателя здешнего муниципалитета — маляра Эйвара. Никого не смущало, что встреча эта намечена в тот час, когда еще положено спать. Полуночное солнце, не доходя до горизонта, даже не окунувшись в воду, поднимается над океаном, нарушая здесь размеренное течение суток. Ну, а зато зимой спят вдосталь.
Это мне было на руку, за один день удавалось узнать и увидеть раза в два больше, чем увидел бы, приехав в другое время года…
Ожидая Эйвара, Юхан показывал мне запечатленную в камне и бронзе жизнь Тромсё.
Если бы я ничего не знал о том, что раньше этот город, заброшенный далеко на север, был отрезан от всего мира и добраться сюда можно было лишь морем, да и то с оказией, я понял бы это и без объяснений, прочитав надпись на памятнике капитану Ричарду Райту, воздвигнутом на главной площади Тромсё. Капитан этот первый открыл в начале века регулярные рейсы, раз в две недели связывавшие Тромсё с Бергеном и через Берген — со всем остальным миром.
Но, несмотря на оторванность острова, «поморская торговля» — оживленная меновая беспошлинная торговля с русскими поморами — еще в прошлом веке сделала Тромсё важным узловым городом северной Норвегии. Здесь не редкость встретить на улице старика, говорящего по-русски, и самовар в доме.
Тромсё стал также тем пунктом, откуда отправлялись полярные экспедиции и куда они возвращались.
Тромсё первым встречало вырвавшийся из ледяного плена «Фрам».
Отсюда в конце прошлого века стартовала экспедиция шведа Андре, замышлявшая добраться до Северного полюса на воздушном шаре.
В Тромсё же начинала свой знаменитый поход вдоль берегов Сибири в Америку шхуна «Мод».
На том месте, где стоял самолет «Латам», на котором Амундсен стартовал в свой последний полет, парижская газета «Тан» поставила памятный камень. Полет субсидировался этой газетой, которая из трагедии сделала себе рекламу.
А на площади на невысоком пьедестале, широко, как матросы при качке, расставив ноги в унтах, в длинной малице с меховым воротником, с непокрытой головой в свете ночного солнца, стоял сам бронзовый капитан ледовых морей, устремив орлиный взор вдаль, в сторону океана. У ног его всегда лежат цветы и венки.
Разглядывая бронзового Амундсена, я думал: статуя эта поставлена не в память об апогее его жизни — открытии Южного полюса, а о том часе, когда этот немолодой, уже прославленный человек, устремившись во льды спасать итальянскую экспедицию, погиб, «душу отдав за други своя». И в этом, по-моему, сказываются те стороны норвежского характера, которые делают Норвегию такой близкой нашему сердцу…
Есть в Тромсё еще два памятника — их мне тоже показал Юхан. Один памятник — местному поэту-псалмопевцу, который не только слагал псалмы, но и сочинял музыку к ним. Поставили его прихожане, благодарные за услаждение души и слуха. Позеленевший от времени и непогод, на высоком постаменте, в длинном сюртуке, с непокрытой головой, стоит псалмопевец перед кирхой. А другой памятник — обыкновенный серый валун, отполированный дождями, ветрами, морскими волнами. Раньше он лежал метрах в пятидесяти отсюда. Но в 1774 году местного кузнеца, который славился необычайной силой, кабатчик не пустил в свое заведение, заявив, что пьяным там не место. Кузнец же, желая доказать, что он трезв, подошел к валуну, поднял его и перенес на несколько шагов к кабаку, вызвав всеобщее восхищение.
Давно уже исчез след кабака и то место, где он когда-то стоял, определяется лишь расположением валуна, но «подвиг» пьяного кузнеца сохраняется в памяти потомков, и веское доказательство его — валун — охраняется старожилами, как оберегались бы греками руины авгиевых конюшен, если бы они сохранились, — вещественное свидетельство одного из подвигов Геракла…
Но в тот час я больше всего был заинтересован в том, чтобы Юхан продолжил рассказ, начатый на пароме.
— Почему вы не захотели воспользоваться деньгами — возмещением, полученным от ФРГ? — спросил я Юхана.
— Вы помните об этом? — Довольная улыбка скользнула по его лицу.
— На что хватило бы этой суммы?
— На три месяца в санатории, на подержанный автомобиль, на… Но никто из коммунистов на севере, повторяю, не захотел лично воспользоваться этими деньгами. Знаете ли вы, что такое диабет? — вдруг спросил он.
Вопрос был, признаюсь, неожиданный, но, не дожидаясь ответа, Юхан продолжал:
— Вы человек не такой уж молодой и, наверное, помните время, когда сахарная болезнь — диабет был смертельной болезнью. Человеку все время хочется есть, его томит неутолимая жажда. Но, сколько бы ни пил и ни ел, больной быстро теряет в весе и умирает от истощения. Мой дядя и тетка погибли от сахарной болезни. Но к тому времени, когда диабетом заболела моя мать, уже был открыт инсулин. Если его впрыскивать ежедневно, болезнь становится неопасной. Великая победа человека над одной из каверз, которые преподносит ему природа! Но, если прекратить инъекции, болезнь вспыхивает во всей смертоносной силе… И вот весной сорокового года, когда немцы захватили весь юг и центр Норвегии и кровопролитные бои шли у Нарвика, в аптеке нам сказали, что инсулина больше нет. А Осло и Берген, откуда можно бы его получить, захвачены врагом… Можете представить, какая беда навалилась на нас. Горе, которое мы переживали вместе со всем народом, усугублялось нашим семейным. Смерть матери, казалось, предрешена. И вдруг по радио и по газетным сообщениям мы узнаем, что немецкое командование разрешило норвежскому Красному Кресту отправить из Осло на север, в Тромсё, гидросамолет с грузом самых необходимых лекарств, в том числе с инсулином. У многих даже шевельнулась мысль: «А может, немцы не так уж плохи, как о них пишут?»
«Да, судя по всему, человечество, несмотря ни на что, идет все-таки путем прогресса!» — сказал отец.
«Именно на такой эффект немцы и рассчитывают! Они хотят подкупить нас!» — возражал я.
«Как бы то ни было, они спасают жизнь твоей матери!» — отрубил он…
Прошла еще неделя, и я увидел, как на аквадроме, том самом, с которого завтра вы улетите в Киркенес, покачивается на поплавках ослепительно белый гидроплан «Вако» с ярко-красными крестами на фюзеляже и крыльях. Кто бы мог предположить, что этот белый лебедь — символ лжи, посланец коварства. Нет, вы не думайте, лекарство-то было настоящее! А еще через неделю местный Красный Крест роздал больным полученные по воздуху лекарства. Мать была спасена…
«Может быть, королю в самом деле надо начать переговоры с Гитлером?» — утвердительно спрашивал мой отец.
Да и не он один. На это немцы и рассчитывали, сообщая во всех газетах о самолете с медикаментами и многократно объявляя по радио, чтобы англичане, мол, не сбили, что самолет имеет нейтральный статус.
Когда через год на транспорте, переправлявшем нас из лагеря Грини в Заксенхаузен, я рассказал человеку, который уже несколько месяцев разделял со мной все тяготы лагерной жизни (известный у нас актер), об этом даре нацистов, он вдруг побледнел, пристально поглядел на меня и с изумлением спросил:
«Как? Разве этот самолет долетел до Тромсё?.. Немцы потеряли его, разыскивали по радио, писали, что он сбит, и мы так радовались этому!»
Тут уже наступил мой черед удивляться:
«Как — радовались? Ведь на борту были медикаменты!»
Но он продолжал свое:
«Самолет прилетел! И ничего с ним не приключилось?..»
И тут я узнал от него о том, как нацисты хотели превратить санитарный самолет в «троянского коня», или историю о волке в овечьей шкуре…
В Осло правление Красного Креста было удивлено тем, что послать в Тромсё самолет с медикаментами предложил немецкий майор Бенеке, которого знали как штабиста и старого разведчика, хотя он и пришел в Красный Крест в темном штатском костюме.
Атмосфера во время заседания была ледяной. Майор, поняв, что некоторые из присутствующих узнали его, сказал:
«Я намеренно пришел в штатском, иначе у вас создалось бы впечатление, что речь идет о приказе. Немецкое командование руководствуется исключительно мотивами гуманности!»
Президент Красного Креста хотел было отказаться. Уж очень подозрительной ему показалась эта немецкая благотворительность. Но Красный Крест — организация гуманистическая и не может не принять самолета с важнейшими медикаментами. В конце концов Красный Крест с благодарностью принял немецкое предложение.
…Но сразу же после появления в газетах сообщения о том, что норвежский санитарный гидросамолет, пилотируемый норвежскими летчиками, готовится к перелету над горами до Тронхейма, а затем вдоль побережья на север, к Тромсё, наши добровольцы-разведчики из Сопротивления стали отыскивать ключи к этому неожиданному подарку нацистов. Долго рассказывать, как подбирались эти ключи, да в то время друг мой по лагерю и не знал всех подробностей. Во всяком случае, через несколько дней, в субботу вечером, в магазине мод — явочной квартире, хозяйкой которой была приятельница моего друга, тоже бывшая актриса, — стало известно, что пилотом и механиком санитарного самолета назначены заядлые квислинговцы. Им немецкое командование поручало добиться в Тромсё свидания с королем, чтобы передать предложение о «почетном мире», о том, что немцы вовсе не хотят воевать с Норвегией, что они оставят во главе ее нынешнего короля, что их цель — лишь закрыть путь, по которому железная руда могла бы из Швеции идти в Англию, и обезопасить себя от вражеских десантов. Если это будет возможно, летчики должны были похитить короля и доставить в Осло. А если не удастся похищение, «ускорить конец болезни» (в те дни немцами всячески распространялись слухи о тяжелой болезни Хаккона). Все это досконально выяснила наша «самодеятельная», но очень ловкая разведка.
Вы знаете, я не монархист, но должен сказать, что тогдашний король вел себя молодцом. Он не сдался, не капитулировал перед немцами, которым не удалось, как они собирались, в первый же день захватить его во дворце. Он бежал на север, где были сосредоточены главные силы норвежской армии. Потому что нас и в то время всячески стращали «русской опасностью».
Гитлер, как теперь выяснилось, за неделю до вторжения в Норвегию приказал ни при каких обстоятельствах не упускать короля. Поэтому, когда немцы обнаружили, что дворец пуст, их военно-воздушный атташе капитан Шиндлер присоединился к роте парашютистов, которой поставили задачу захватить короля и доставить в Осло, захочет он этого или не захочет. В схватке под Мидскугом атташе этот был смертельно ранен, когда помогал подносить боеприпасы парашютистам, безуспешно пытавшимся захватить короля.
Немцы подвергли яростной бомбежке город Нюбергсунд и Эльверум, вблизи от Осло, где некоторое время находился король и штаб, но «ликвидировать» его так и не удалось.
До Тромсё же, куда перебрался Хаккон, бомбардировщики тогда не долетали — не позволяло и расстояние, и отсутствие подходящих аэродромов…
В эти дни фашисты по их планам должны были захватить Голландию и начать генеральное наступление на Францию. Поэтому немцам было необходимо возможно скорее сломить сопротивление норвежцев и развязать себе руки на севере. Задуманная ими в Норвегии диверсия облегчила бы задачу вермахта.
О плане вторжения во Францию наши разведчики не знали, но о том, для чего вермахт подарил медикаменты, хозяйка магазина мод узнала как раз накануне вылета санитарного самолета, в субботу одиннадцатого мая. Нужно было спешно что-то предпринять, чтобы летчик и механик, которых специально отобрал немецкий офицер, не полетели.
Нельзя терять ни минуты!
И вот бывшая актриса и ее приятель, мой друг актер, помчались отыскивать людей, которые могли отменить полет.
Актер бросился в больницу Красного Креста предупредить врача хирурга Хольста. Но тот делал сложную операцию, на которую уйдет по меньшей мере час, а то и два. Завтра, в воскресенье, никого нигде не застанешь и будет поздно предотвратить катастрофу! Взлет же намечен утром.
Из больницы, перескакивая с одного трамвая на другой, актер кинулся в правление Красного Креста.
Президента и служащих там уже нет — поздно. Что делать?! На счастье, в конторе почему-то находился Хельге Ингстад, известный полярный исследователь, человек решительных действий.
«Будь что будет, — решил актер, — может, он поможет! А немецкий секрет нечего хранить от норвежца…»
Артист этот был очень популярен в амплуа комика-простака, и при первом же взгляде на него человек, видевший его на сцене, настраивался на то, чтобы услышать какой-нибудь анекдот, соленую шуточку. Но улыбка сошла с лица полярника после первых же слов. Он выслушал, не прерывая собеседника, всю историю и, когда пожилой комик, отирая платком пот со лба, воскликнул: «Надо что-то предпринять!», коротко сказал: «Я позабочусь об этом!..»
«Мы были в отчаянии, когда узнали, что самолет все-таки поднялся с аэродрома, — рассказывал мне в лагере актер. — И обрадовались, когда узнали, что англичане сбили его. Так ты говоришь, что он все-таки прилетел?» — с недоумением пожал плечами актер.
«Мы получили инсулин и прочие лекарства», — отвечал Юхан.
…Только уже после войны удалось разузнать, что же произошло утром двенадцатого мая на аэродроме Грессхольмен, вблизи Осло.
Спозаранок у белого гидроплана уже возились пилот и механик, проверяя, все ли в порядке, все ли готово к вылету.
Устойчивость у гидроплана хорошая, погода прекрасная. Ослепительно солнечная дорожка поблескивает, пересекая водяную гладь аквадрома. Ни ветерка.
И вдруг нежданно-негаданно появляется молодой летчик, местный уроженец Ханс Лунд. Осмотрев самолет, он говорит: «Молодцы, все отлично!» — и протягивает летчику-квислинговцу удостоверение, из которого ясно, что Красный Крест предписывает пилотировать этот самолет ему, Хансу Лунду.
Удивленный летчик не верит ни глазам своим, ни ушам, но ему ничего не остается делать, как подчиниться. Разозленный, он уступает место за штурвалом машины Лунду, а его механик — пришедшему вместе с Лундом с такими же документами механику Карлсену.
К самому отлету подоспел немецкий майор, ему только что удалось устранить последнее немаловажное препятствие в воскресный день. Он добился, что в Тронхейме на аэродроме гидросамолет дозаправят горючим. Но тут, к его удивлению, незнакомый пилот с механиком. Еле сдерживая ярость и сделав вид, что все в порядке, он успевает еще отвести в сторону Лунда и тихо, так, что никто не видит, передает ему запечатанное письмо с предложением «почетного мира».
Проплясав поплавками по голубому аквадрому, гидросамолет делает круг. Раздосадованный тем, что летят не те, кого он подготовил, немецкий майор с мостков, уходящих в море, все же «приветливо» машет рукой улетающим. Ни он, ни летчик не знают, что знаменитый полярник поздно вечером сделал все, как и пообещал актеру, чтобы сорвать замысел гитлеровцев.
— Впрочем, обо всем этом мы узнали только после войны, и я даже брал интервью у Лунда. Он теперь уже не лейтенант, а подполковник.
— А вы рассказали отцу причину внезапного человеколюбия вермахта? — спросил я.
— Еще до моего освобождения он узнал им настоящую цену. За то, что он с матерью передавал собранную ими у рыбаков рыбу русским военнопленным, немцы сначала избили их до полусмерти, а затем полгода держали в лагерях. О, они считают, что еще дешево отделались… Мать делала это, конечно, не из-за политики, а из благочестия. Верующая христианка. На допросе она сказала: «Мне все равно, кто страдает, русский ли, немец ли, перед господом «несть ни эллина, ни иудея», и, когда вы будете заперты в лагере в таких же условиях, я вам тоже буду носить рыбу». Эти ее слова привели в такое бешенство следователя, что он не постеснялся избить почтенную мать семейства. Умерла моя мать сразу после войны. А отца моего вы видели — это он на заводе просил узнать, добрался ли до родины его русский друг… Впрочем, вы его еще увидите… Теперь вам понятно, почему мы, коммунисты севера, не захотели принимать в возмещение подачки из Западной Германии.
— Не мне, конечно, вас учить, но ведь можно истратить эти суммы на полезное дело, — робко сказал я.
— Мы считаем другого человека умным, когда он думает так же, как мы сами, — засмеялся Юхан. — Ваша мысль на правильном пути. Мы тоже решили извлечь из этого наибольшую прибыль для общего дела… Обратить их «дар» против дарителей.
Но в ту минуту я так и не узнал, в чем заключалось это решение. Около валуна остановилась машина, на которой мы должны были ехать к Эйвару…
Был поздний час, но о том, что время близится к полуночи, можно было понять лишь по тому, что на улице куда менее людно, чем днем, когда не насчитывающий и пятнадцати тысяч жителей Тромсё выглядит очень оживленным городком.
Однако перед встречей с друзьями у Эйвара нам предстояло еще осмотреть новую школу — на этом настаивал хозяин, сухонький, невысокий, очень подвижной человек, что называется, «в летах». Он сам большим ключом отпер входные двери школы. Показывал ее нам с неподдельной радостью первооткрывателя.
Почти в каждом классе стены выкрашены им самолично. Но не этим он так гордился, а тем, что был депутатом муниципалитета, членом комиссии, ведавшей просвещением, той самой комиссии, которая настояла на постройке этой школы, утверждала проект ее и приняла здание в начале учебного года. Поэтому-то у него и оказались ключи от нее. В безлюдных помещениях — была ночь и каникулы — в каждом классе я увидел на стене розовеющие в лучах низкого, ночного солнца рисунки, почти все изображавшие одно и то же.
— Была задана вольная тема, импровизация, — объяснил Эйвар. — Никто не ожидал, что почти все в разных классах, и малыши и старшеклассники, нарисуют каждый по-своему одно и то же.
Это были мосты. Мосты, озаренные багровым солнцем, и другие — с черной водой под пролетом, отражающей лунный серп. Мосты с северными ветвящимися, как рога оленя, сияниями над ними.
На одном рисунке, нанесенная черной тушью, тонкая прямая линия соединяет два залитых чернилами берега… На другом — под мостом плывет важный кит, подпирая пролет столбом выбрасываемой воды, а рядом с ним клубит дым труба океанского многопалубного корабля.
Чайки и самолеты кружили над мостами. Из ярких, казалось бы, бесформенных пятен «у импрессионистов» непонятно как складывались очертания моста. Но они так же, как и «примитивисты» и «бескрылые натуралисты», были захвачены одной темой, одним сюжетом — мост.
Стало ясно, чем в этом году жил город, о чем шел разговор на уроках, о чем беседовали в каждой семье, во что играли мальчишки, какую важную роль в жизни аборигенов призван был сыграть новый мост, соединяющий Тромсё по сухопутью со страной, с миром.
Из широких окон школы видны три новых семиэтажных жилых дома. Они высятся одиноко на окраине малоэтажного заполярного Парижа, в стороне от них, ближе к морю, на камнях сооружения из жердей, предназначенные для сушки трески, а позади простиралось пустое пространство, которое у нас назвали бы тундрой. Взглянув на эти дома, Эйвар неодобрительно покачал головой:
— Я против таких домов. Как можно с седьмого этажа воспитывать детей, которые играют на дворе? Как вообще можно уследить за ними?!
Ну что ж, жена Эйвара могла бы следить за детьми из окна своего одноэтажного домика. Он уже был полон гостей, когда мы вместе с хозяином появились у его крыльца.
Среди гостей был и старик с китового завода, лысый, с выцветшими уже голубыми глазами под бровями, словно слепленными из мохнатого снега. Странно, как это сразу я не заметил его сходства с Юханом.
Мы поздоровались с ним, как старые знакомые.
В уютном домике Эйвара во всех трех комнатах каждая из стен окрашена в разный цвет.
— Это преимущество вашей профессии? — спросил я хозяина.
— Нет, это нынешняя мода, — быстро ответил он, — и правильная. Пусть глаз радуется радуге, зачем утомлять его однообразием.
За уставленным яствами столом, при мигающем доверительном свете свечей, завязалась живая беседа, такая, что утром я с превеликим трудом мог привести в порядок свои записи. Но это уже было на другой день.
Домой, в гостиницу, до моего острова «Квалёй» и мимо белых медведей на улицах, зазывающих покупателей в магазин, меня провожал Юхан Юхансен. Сам он ночевал у отца. В коридоре мы встретили знакомых саами с женой; они были уже в обыкновенных костюмах — национальное лапландское платье отдыхало «до завтра».
У самых дверей номера я сказал Юхану:
— Но я так и не узнал, во что вы хотите обратить деньги из ФРГ…
— Вы не забыли об этом? Мы решили отдать их на типографские машины. Хотим создать нашу газету на севере — в Тромсё или Киркенесе… На их лагерные деньги — нашу газету! Неплохо придумано? А газетка нам здесь ух как нужна! Уже есть и название — «Северное пламя»… Только денег этих, вероятно, не хватит, придется еще как-нибудь изловчиться.
И, пожимая Юхану на прощание руку, я от всей души пожелал, чтобы возможно скорее зажглось его «Северное пламя» над горами и фьордами Финмарка и Тромсё.
Швеция — это скалы, густые мачтовые леса, бурные ледяные родники, багрово окрашенные деревянные дома со снежными рамами окон.
Пейзаж однообразен и почти дик, но это обман. Здесь пилят лес, варят сталь, мочат кожи, сушат торф, разбирают скалы и валуны, собирают телефонные аппараты и спичечные коробки. Индустрия не портит пейзажа Швеции, а природа не мешает индустрии. Первоклассные заводы уместились в живописных усадьбах, окруженных старыми парками; охотник, преследуя дичь, с разбега въезжает на электростанцию, — так на страницах «Правды» делился впечатлениями о своей поездке в Швецию писатель Михаил Кольцов…
Миновав двадцать четыре тысячи островов и островков Стокгольмского архипелага, наш теплоход ранним весенним утром бросил чалки в столичном порту. И пока полицейские проверяли наши паспорта, к борту подплывали белые стокгольмские лебеди и, выгибая длинные шеи, осторожно вылавливали из прозрачной воды хлебные корки с такой гордой грацией, словно оказывали честь и великое одолжение кормившим их пассажирам. И сквозь дымку видно было, как за мостами, уже не над морем, а над озером Меларен, высокая башня ратуши поднимает на своем шпиле «три короны», издали похожую на рога оленя…
Я приехал сюда лет через тридцать после Михаила Кольцова и могу подтвердить, что с тех пор шведский пейзаж не изменился. Разве что удвоилось число высоких стальных мачт — этих гигантских ног, которыми вышагивают через всю страну высоковольтные передачи от гидроэлектростанций к промышленным центрам Швеции.
Здесь на электротяге все железные дороги — от плодородных равнин юга до болот заполярной тундры. Но что это?
Громкий, протяжный вой разносится по заполярной тундре! Какой огромной должна быть глотка этого волка! Как неутолим его голод!
Когда здесь проложили железную дорогу, десятки и десятки северных оленей постигла гибель под колесами поездов. Ведь олени любят с возвышенных мест оглядывать тундру. Гудки локомотивов не разгоняли, а, наоборот, привлекали на насыпь дороги оленей, которым любопытно было, кто это так по-необычному кричит. И тогда-то на электровозы, мчащие поезда по Лапландии, поставили сирену, воющую по-волчьи. Помню, как поразил меня, как по-человечески обрадовал этот оберегающий оленьи жизни «гуманный» волчий вой электровозов в тундре!
Но вернемся из тундры обратно к Стокгольму.
Большие и малые острова, островки, островята-шхеры — одни голые и скользкие, как спина тюленя, другие ощетинившиеся, словно ежи, колкой хвоей вечнозеленых сосен и ельника — то расступаются широко, то в живописной тесноте толпятся на морских подходах к Стокгольму, в глубоко врезавшемся фьорде Сальтшен.
А в самом удаленном от открытого моря углу, на замыкающем фьорд острове Стадсхольмен и на подступивших к нему полуостровах, возник и вырос Стокгольм. Он продолжает расти и шириться.
Остров Стадсхольмен встал, как каменная граница, как широкое гранитное средостение, между фьордом Балтики и озером Меларен, ластящимся к его западной набережной.
Восточный берег острова — граница Балтийского моря, западный — озера, тоже усеянного островками.
Двумя узкими стремительными протоками, отделяющими Стадсхольмен с юга и с севера от материка, прорывается к морю озеро Меларен. А на высоком холме старого города над северным протоком величаво и спокойно распростер свои крылья огромный, как говорят — не по масштабам страны, Королевский дворец. И еще говорят, что в этом городе, выросшем на гранитных скалах, построить дом — все равно что крепость взять.
У весны в Стокгольме свои приметы, это не только белые ночи, не только солнечные зайчики, отброшенные зеркалами фьорда на стены острокрыших домов на гранитных набережных, не груды махровых гвоздик и тюльпанов, перекочевавших из зеркальных витрин на открытые площади рынков. Цветов немало было и в декабре. Первая несомненная примета весны — это разлет птиц. Да, именно разлет или, если хотите, расплыв, а не прилет птиц…
Зимой, когда ледовая гладь озера Меларен рай для любителей подлёдного лова, у берегов фьорда среди ледового припая дымятся редкие полыньи и, поблескивая, темнеет узкая полоса живой воды, дорога, проложенная судами, все пернатое, водоплавающее дикое население столицы — утки, гагары, чирки, лебеди, — сплывается в северный проток, не замерзающий от быстроты течения.
На небольшом пространстве между двумя мостами, соединяющими старый город с северной частью Стокгольма, от левого крыла Королевского дворца на одном берегу до здания оперного театра — на другом, скопляется водоплавающей птицы видимо-невидимо. И тут же в воздухе носятся, на лету подхватывая подачку, белокрылые чайки и чернокрылые. Зазимовавшие здесь дикие гуси подгребают к гранитным ступеням набережной. А на парапете специальный ларек бойко торгует птичьим кормом, которым любопытные, взволнованные при виде этого многоголосого зрелища детишки, и взрослые, любители птичьего царства, и просто зеваки угощают пернатых.
Около киоска, чтобы каждый мог получше разобраться в кишащем у набережной птичьем поголовье, — большой плакат, где изображены в красках представители всего этого пестрого разнообразия тысячеголовой республики пернатых, морских и озерных, квартирующих на обширном акватории Стокгольма и его окрестностей и скопляющихся зимой на тесной площади в центре города.
Можно часами рассматривать плакат, с которого на живую птицу свысока смотрят изображения крякв, чирков, трескунков и чнрков-свистунков, шилохвосток и широконосок, пеганок и брачных уток, краснолобых и чернолобых гагар, гусей гуменников и длинноклювых серых гусей, дикой морской и озерной птицы.
Но когда на пространстве между королевским дворцом и королевской оперой птиц становится все меньше и меньше, когда под конец остается здесь всего три-четыре лебедя-старожила да несколько пар диких уток, — значит, вскрылись ближние озера, значит, морские волны размыли и унесли ледовый припай припортовых берегов, значит, наступила весна.
Другая несомненная примета весны — наваленные у подъездов и подворотен штабели толщенных телефонных справочников за прошлый год. Значит, апрель! Значит, привезены новые, а эти выставлены на улицы и дожидаются, когда их уберут. Но почему их так много?
Еще полвека назад, в начале первой мировой войны, Ленин писал товарищам, налаживавшим через Швецию связь Центрального Комитета с питерским пролетариатом: «Если вас будут теснить (полиция) в Стокгольме, вам надо спрятаться под Стокгольмом в деревушке (это легко, здесь у них везде телефон)».
С тех пор телефонов здесь стало несравненно больше. В Стокгольме на тысячу жителей — шестьсот шестьдесят пять телефонов. Каждому аппарату положен толщенный трехтомный справочник. И вот сейчас два миллиона таких толщенных телефонных библий дожидаются у подъездов, пока их не отвезут на перемол.
Груды телефонных каталогов у каждого подъезда еще одно косвенное свидетельство того, что Стокгольм — центр телефонной империи «Л. М. Эриксон»…
Той ранней весной, когда в Швеции гостил Юрий Гагарин, ему показывали новый, модернизированный завод Эриксона как одну из главных достопримечательностей королевства.
В заводском музее он осматривал все модели фирмы, от первого допотопного телефона, выпущенного в 1878 году, до последней «кобры» — удобнейшего аппарата, прозванного так по сходству с головой змеи, приподнятой для броска вперед.
И теперь в очередном рекламном проспекте фирмы рядом со снимками президента Америки и шах-ин-шаха иранского, президента Кекконена и императора Эфиопии, Джавахарлала Неру и Элеоноры Рузвельт, Стирлинга Мосса — чемпиона Британии на скачках, — говорящих по «эрикофону» или осматривающих завод, появится и фотография советского космонавта, держащего у своего уха «кобру».
В просторных, светлых цехах нового четырнадцатиэтажного завода нас удивило обилие людей совсем не шведского обличии — смуглых, черноволосых, невысоких, легко разбирающихся в сложном переплетении тонких разноцветных проводов, которые они укладывали в коммутаторы и радиоприемники. То были не только итальянцы, спасающиеся здесь от безработицы, но и бразильцы, эквадорцы, индейцы и индийцы, перуанцы, турки, южноафриканцы…
Впрочем, это объяснялось легко. История акционерного общества «ЛМЕ» — это одновременно история более чем шестидесяти фирм дочерних, связанных с ним не только двадцатью восемью фабриками в Швеции, но и других в двадцати девяти странах: в Южной Африке и Уругвае, Венесуэле и Португалии, Турции и Бразилии, Индии и даже в Соединенных Штатах и Западной Германии. И у нас в Питере в свое время был телефонный завод Эриксона, славный революционным духом своих рабочих.
На завтраке, который устроила дирекция в честь посещения завода первым космонавтом, я напомнил главному инженеру о том, что в Кремле в кабинете Ленина на столе и по сей день сохраняется телефон с маркой «Эриксон».
— Этим телефоном пользовался Ленин в те годы.
— Но мы-то от этого не получили никакой корысти! — отозвался главный инженер.
— А моральное удовлетворение разве не в счет? — улыбаясь, спросил его советский дипломат.
— Ну, тогда вы правы, — любезно согласился инженер… Но соглашался он, конечно, лишь из любезности. Потому, что в самом деле акционерная компания «Л. М. Эриксон» не могла получить никакой корысти от того, что принадлежавший ей до революции в Питере завод, после национализации расширенный и реконструированный до неузнаваемости, преобразился в «Красную зарю».
Впрочем, давно уже хозяин фирмы не мастер-изобретатель Ларс Магнус Эриксон, основавший это предприятие в Стокгольме восемьдесят лет назад, и не его дети, а финансовые воротилы страны Валенберги. Имя же Эриксона красуется на вывеске и потому, что нынешние финансовые магнаты не любят афишировать своего богатства, и потому, что оно связано с приятной шведскому сердцу романтикой изобретательства.
Романтика изобретательства во втором городе Швеции, Гётеборге, сочетается с романтикой морской. Это город моряков и рыбаков. Но сейчас он известен и своим заводом шарикоподшипников «SKF», которые были изобретены гётеборгским мастером и на которых, по заверению рекламы, земной шар вращается вокруг своей оси. На здешних знаменитых верфях, которые строят сейчас корабли и для Советского Союза, в свое время был спущен первый железный пароход. Гётеборгский автомобильный завод «Волво» производит превосходные легковые автомобили, отлично зарекомендовавшие себя и за рубежами страны…
На перекрестке у Малой площади — на высоком гранитном пьедестале памятник человеку в длинном сюртуке, в чулках, с бронзовыми бантами на башмаках. Вокруг памятника — клумбы, на которых лиловеют такие знакомые цветы… Да неужели ж это картофель? Но это и в самом деле картошка!
Статуя изображает гётеборжца Ионаса Альстрема, который завез в Швецию картофель и первым стал его здесь выращивать. Этот человек бесспорно заслужил благодарность шведов, которые ныне не могут представить ни себя, ни родину свою без картофеля…
Чтобы пройти к Музею мореходства от того дома, где я жил в Гётеборге, надо было миновать небольшой двухэтажный старинный дом — оберегаемый памятник архитектуры начала XVIII века. Это дом знаменитого морского разбойника Ларса Гатенхьельма, последнего шведского корсара.
В рыбной гавани еще теснились к стенкам причалов белые борта рыбацких мотоботов, но знаменитый рыбный аукцион уже кончился. С площади медленно уходили груженные ящиками с сегодняшним уловом последние грузовики. Моечные машины смывали следы торга и острый запах свежей рыбы. Под островерхой шатровой крышей рыбного рынка («храма рыбы», как его называют здесь) было полно людей.
У живорыбных садков, у прилавков, игравших трепещущим серебром трески, окуней, палтуса и макрели и бронзовой свежекопченой салаки, сельди, ряпушки, угрей, у наваленных горками устриц, розоватых креветок, темно-коричневых крабов и черных больших омаров, лежавших поодаль от разной морской мелочи, хозяйки деловито выбирали подходящий товар. А на углу, за рынком, в рыбацкой таверне, в ярко-желтых непромокаемых робах рыбаки подкреплялись черным кофе и пенили в кружках прославленное гётеборгское пиво…
Перед Музеем мореходства, у подножия пятидесятиметровой башни, увенчанной статуей жены моряка, меня уже ждали друзья, с которыми я собирался поехать в маленький древний городок Кунгельв.
Когда думаешь о скульптурном облике «западных морских ворот» Швеции, или «маленького Лондона», как часто называют Гётеборг, то память подсказывает не многочисленных королей на постаментах и даже не статую основателя города Густава Адольфа с указующим перстом, мол, «здесь будет город заложен», — а эту высокую колонну, во многом схожую с той, что высится на Трафальгарской площади в Лондоне. Но на вершине ее не знаменитый адмирал Нельсон, прославленный победами на море, а безымянная, неизвестная женщина. Стоит она перед Музеем мореходства на высокой колонне у набережной реки Гёта. Голова ее непокрыта. Западный ветер развевает волосы, срывает повязанную у шеи косынку, относит в сторону тяжелый подол юбки. Но женщина, не уступая ветру, изо дня в день пытливо всматривается в даль, в сторону близкого моря, ожидая, не покажется ли мачта знакомого корабля. На руках несмышленыш-младенец, еще не ведающий о долготерпении, о тревогах и горестях своей матери — жены моряка, во славу которой воздвигнута эта колонна.
От многолюдного промышленного Гётеборга до тихого провинциального городка Кунгельв рукой подать. Но Кунгельв намного старше своего знаменитого шумного соседа. Недавно он праздновал тысячелетие и не всегда был таким тихим и скромным, как сейчас.
Выросший в дельте реки Гёта, в древние времена Кунгельв был людным торговым городом.
Сложенная из дикого камня крепость с высокой круглой башней оберегала вход и выход к морю из самой судоходной реки в стране.
Но не этой старинной крепостью, не курортом — а он тоже не из последних — знаменит Кунгельв. Здесь в 1101 году встретились три короля — норвежский, датский и шведский — и поклялись в том, что между их странами отныне воцарится вечный мир!
Клятва эта увековечена в Королевской саге знаменитого исландского средневекового ученого Снорри Стурлуссона. Клятва о вечном мире! Но, увы, дать такую клятву легче, чем сдержать.
Прошло всего лишь тридцать четыре года, после того как была дана клятва, и славный торговый город Кунгельв был разорен и дочиста сожжен викингами, пришедшими с юга, из Дании.
От замка остались руины, но и они сейчас кажутся неприступной твердыней…
После второй мировой войны, через восемьсот пятьдесят лет, жители Кунгельва снова вспомнили о клятве трех королей и воздвигли на месте их встречи памятник.
Видно, даже неосуществленные благие намерения, которыми, как гласит пословица, вымощена дорога в ад, заслуживают увековечения в бронзе и камне.
Рейсовый автобус Гётеборг — Кунгельв за полчаса доставил меня из Гётеборга в Кунгельв на площадь, прямо к памятнику трем королям.
Спешившиеся, коренастые, без военных доспехов, стоят они на шершавом, неровно отесанном гранитном кубе. За спиной королей вздыбился конь. Каждый из королей ниже обычного роста, и поэтому они кажутся переодетыми во взрослых детьми, играющими в викингов.
Но я приехал сюда не для того, чтобы поглядеть на этот монумент, а на встречу с курсантами Скандинавской общеобразовательной высшей народной школы для взрослых, в которой шестьдесят молодых шведов, датчан, исландцев, норвежцев и финнов проходят шестимесячную учебу, слушают лекции, представляющие для них всех общий интерес.
Вероятно, если бы в свое время короли не встретились в Кунгельве, и я бы сюда сейчас не приехал. Ведь школу эту, которая, по замыслу ее создателей, должна способствовать сближению всех скандинавов, учредили в Кунгельве именно потому, что здесь восемьсот шестьдесят лет назад была дана клятва о вечном мире и дружбе.
Я с охотой принял приглашение школы еще и потому, что мне хотелось увидать городок, который волей случая сыграл такую большую роль в жизни человечества. Именно тут, в Кунгельве, известный физик Лиза Мейтнер постигла механику расщепления атома!
Древняя часть Кунгельва протянулась вдоль северного рукава Гёте-эльв, — новые кварталы его отделены от старых высокой скалистой горой, поросшей густым сосняком.
Скандинавская Высшая народная школа, и общежития курсантов, и дом, где живут преподаватели, расположены в старой приречной части городка. В гостиной на втором этаже, где преподавательница школы Карин Седерблад и ее муж, тоже преподаватель этой школы, датчанин Хансен угощали меня кофе, на низком столике перед окном я увидел несколько глиняных скульптурных групп, которые изображали трех королей.
— Это модели проектов памятника, — сказал Хансен. — Поставили его по инициативе нашей школы. Я был членом муниципальной комиссии, утверждавшей проект.
— Почему же выбрали этот… ну, как бы сказать… — замялся я, — несколько игрушечный вариант?
— Я был против. По-моему, лучше, чтобы каждый король стоял поодаль от другого, без пьедестала, чтобы люди ощущали их рядом с собой, могли проходить между ними. Вот как на этом варианте, — он показал на модель на столике у окна. — Но большинством муниципалитет утвердил проект памятника, к которому вас подвез автобус.
— А где здесь жила Лиза Мейтнер? — спросил я Карин.
— Вы знаете, что она жила в Кунгельве? — испытующе спросила Карин.
— Я читал об этом в книге Юнга «Ярче тысячи солнц».
— Ах, так… — протянула собеседница. — Не спорю, книжка блестящая, но здесь возмущены тем, что Юнг объявил Кунгельв «маленьким городишкой», назвал его «Кунглев» да еще написал, что Лиза жила в пансионе. А на самом деле ни в каком не пансионе, а в этом самом доме номер девятнадцать по Остергатта, в этой самой комнате, где мы сейчас пьем кофе, у своей давней подруги, с которой она училась в Лундском университете.
Подруга эта преподавала в Лунде. В Лунде же она, как рассказали мне здесь, вышла замуж за бывшего францисканского монаха.
Отказавшись от монашества, он увлекся идеей высших народных школ, приехал в Кунгельв, чтобы создать здесь такую школу, и построил дом, на верхнем этаже которого живут сейчас Седерблады, а внизу, в четырех комнатах, девушки-курсантки.
Может быть, монашеское прошлое бывшего хозяина этого дома сказалось в некоторой мрачности отделки комнат нижнего этажа.
После прихода к власти Гитлера еврейка Лиза Мейтнер вынуждена была бежать из Германии.
Она поселилась в Стокгольме, который гордится тем, что в нем нашли приют многие замечательные ученые, гонимые у себя на родине: от великого французского философа Декарта до замечательного русского математика Софьи Ковалевской.
Первое рождество на чужбине Лиза Мейтнер проводила в Кунгельве, в гостях у своей радушной подруги.
В это же время в Копенгагене, в институте Нильса Бора, нашли прибежище многие ученые-атомщики, вынужденные бежать из Центральной Европы. Среди этих изгнанников был и венгерский ученый Теллер. В Копенгагене он женился на давно любимой им девушке, но тщательно скрывал свою женитьбу, так как стипендия, на которую он жил, предназначалась для холостяков.
В институте у Бора работал и очутившийся в изгнании племянник Лизы Мейтнер, молодой физик О. Фриш.
От Кунгельва до Копенгагена очень близко, и когда Мейтнер оказалась в Кунгельве, племянник ее тоже приехал сюда на рождество к друзьям, которые поместили его в том же доме, где жила Лиза. Они собирались хорошенько отдохнуть во время этих каникул и вдоволь походить на лыжах. Лиза привезла их из Стокгольма, а племяннику впору пришлись лыжи бывшего францисканца.
Как раз в те дни Мейтнер получила письмо от немецкого ученого Гана, с которым работала до изгнания. Он писал ей о своих последних экспериментах, результаты которых казались ему необъяснимыми, невероятными.
Ган с волнением и нетерпением ждал, что скажет его бывшая соратница по поводу этих поразительных открытий, противоречивших всему прежнему опыту и теориям.
Фриш видел, что пришедшее из Германии письмо взволновало Лизу.
В точности экспериментов, проведенных Ганом, она не сомневалась. Но, в таком случае, многие представления, которые в физике считались неопровержимыми, неверны! Масса вопросов и предположений зароились в ее голове. Казалось, проясняется нечто громадное.
«Как хорошо, — думала она, — что в это время рядом оказался племянник, с которым можно посоветоваться, поразмышлять вслух».
В лаборатории у Нильса Бора Фриш считался одним из восходящих светил.
Но он, как назло, отказывался в эти дни, во время каникул, говорить о «высоких материях». Делу время, потехе час. И Фриш считал, что наступил именно тот час, который должен быть отдан потехе.
Он застегивал крепления на лыжах и уходил в заснеженные рощи. Лиза догоняла своего строптивого племянника, и, в то время как их лыжи бежали рядом, она безостановочно говорила о том, что ее так волновало.
В конце концов, как он потом рассказывал, бомбардировка слов пробила глухую стену деланного безразличия и возбудила цепную реакцию в его мозгу. По вечерам в гостиной у низенького столика перед диваном, где сейчас дымился в чашечках кофе, между племянником и теткой велись вдохновенные дебаты о значении опытов Гана и о том, что должно из них последовать.
Так постепенно они дошли до понимания того, что было названо «ядерным делением».
Написанная ими об этом статья через два месяца появилась в английском журнале «Природа». Это было в феврале 1939 года, за полгода до начала второй мировой войны.
Вернувшись из Кунгельва в Копенгаген, Фриш рассказал о работах Гана и о том, как в беседах с ним расшифровала их суть его тетка. Услышав это, Нильс Бор, хлопнув себя по лбу, воскликнул:
— Как мы могли не замечать этого так долго!
Об их открытии в Кунгельве Фриш написал своей матери, родной сестре Лизы: «Ощущение такое, как будто я, пробираясь сквозь джунгли, поймал за хвост слона и теперь не знаю, что с ним делать».
Но вскоре люди узнали, что делать с этим слоном.
Решающее открытие на пути к созданию атомной бомбы было сделано по игре случая в том городке, где почти тысячу лет назад три короля поклялись установить вечный мир и в подкрепление клятвы смешали в чаше свою кровь…
…По телефону мне сообщили, что курсанты уже собираются.
Я подошел к трехстворчатому окну. Что видела из своей комнаты Лиза Мейтнер? Перед домом — небольшой садик, низеньким забором отгороженный от узкой улицы. А если поднять глаза, взгляд упирается в высокую циклопическую стену, сложенную из неотесанных глыб серого гранита, — это крепость на крутом холме, на другом берегу рукава не видной отсюда реки. Многоэтажная башня с редкими сводчатыми амбразурами возвышается над крепостной неприступной стеной.
Мы вышли из дома. За ним круто поднимался скалистый склон горы. Черные буки тянули к нему обнаженные ветви. Золотистые сосны медленно карабкались вверх по склону.
На лыжах тут подняться нелегко.
Когда бывший францисканец умер, жена его, подруга Лизы Мейтнер, вернулась в Лунд. Недавно она умерла, а дом продали Скандинавской высшей народной школе, учебное здание которой в трех кварталах отсюда.
Хотя возраст учащихся здесь не ограничен и отдается предпочтение старшим абитуриентам, в зале господствовала молодежь — бородатые юноши, коротко остриженные девушки. Правда, был среди курсантов, как выяснилось во время беседы, даже пятидесятилетний крестьянин из Дании. Он не мог учиться, пока не вырастил детей. А когда они встали на ноги, предоставил им хозяйствовать на земле, а сам приехал сюда узнать, «что, как и почему».
Были тут люди из всех скандинавских стран, — люди разных профессий, возрастов, различных политических взглядов и вероисповеданий.
Такое совместное обучение — и на лекциях, и в общежитиях, и за обеденным столом, — по мнению здешних педагогов, приучает уважать чужие взгляды, убеждения, сближает нации.
В живой, активной аудитории, забросавшей меня перекрестными вопросами, было немало людей со значками, участников движения за атомное разоружение. Немало участников противоатомных маршей в разных городах Европы. Один из юношей, норвежец, сказал:
— Скандинавская молодежь очень любит романы Толстого и Достоевского, музыку Чайковского, русский балет. Мы восхищены тем, что русские запустили первый спутник и сфотографировали обратную сторону Луны. Но нам не очень нравится то, что русские так много пишут и говорят о политике. Что вы будете рассказывать дома о Швеции, о Кунгельве, о нашей школе? Вероятно, и в ваших рассказах тоже будет слишком много политики?
— Я расскажу о трех королях, которые здесь, в Кунгельве, поклялись вечно хранить мир, о памятнике, поставленном им кунгельвцами. Будет это, по-вашему, политика или нет?
— Да!
— Нет!
Мнения аудитории разделились.
— Я расскажу, что побывал в уютном городе Кунгельве, в том доме, где два ученых-физика, проводивших здесь рождественские каникулы, сделали важное открытие. Но это открытие было потом обращено против человечества, оно привело к созданию такого оружия, которое, попав в руки безумцев, может стереть с лица земли не только границы между странами, но и все живое. Будет ли в этом рассказе политика?
И опять-таки мнения курсантов разошлись.
— И, наконец, я расскажу, что сегодня в вашей школе с радостью увидел у некоторых слушателей — вот они, — я показал на девушку и юношу в первом ряду, — значки, свидетельствующие о том, что курсанты эти примкнули к движению за атомное разоружение, движению, к которому с каждым днем примыкает все больше и больше людей. Будет это разговором о политике или нет?
Тут уже почти все признали, что речь идет о политике. И только юноша, который задал мне вопрос, был несогласен.
— Какая же это политика, — говорил он, — когда это правда! Какая же это политика, когда вопрос касается жизни и благополучия народов! — твердил он.
Не знаю, насколько точно переводили мои ответы курсантам, но в конце концов мы расстались довольные друг другом.
Через несколько дней, вернувшись в Стокгольм, я рассказал о встрече в кунгельвской Высшей народной школе работнику Шведского комитета защиты мира, сухощавому, жилистому, немолодому уже человеку Антону. Сам себя Антон в шутку называет «викингом мира».
— Три скандинавских короля? — повторил он. — Сейчас уже не только три короля, а народы всего земного шара ведут борьбу за мир. Под Стокгольмским воззванием поставили свои подписи почти полмиллиарда людей всех наций, всех цветов кожи! И это было только начало.
Мы переходили через мост, соединяющий южную часть Стокгольма с островом, где находится самая древняя постройка столицы.
Сразу же за величавым Королевским дворцом, на высоком холме, начинается сеть узеньких улочек и переулков Старого города, настолько узеньких, что нет места тротуарам. Люди идут по мостовой, и на верхних этажах можно обменяться из окна в окно рукопожатием с человеком, выглянувшим из дома на противоположной стороне улочки.
Был морозный, ветреный февраль. В тот день многие газеты отмечали пятидесятилетие «крестьянского похода». На фотографии, помещенной в консервативной газете, толпы людей сгрудились около дворца, к которому мы сейчас подходили.
— Что это за поход? — спросил я спутника.
— Крестьянский поход! — усмехнулся Антон. — Хотя я был тогда десятилетним мальчиком, жил в рабочем поселке, далеко от столицы, это событие не прошло мимо, отозвалось так, что я несколько дней не мог сидеть.
Я слыхал о торжественных обедах, которые давались по подписке участников, о памятниках знаменитым людям, сооруженным по всенародной подписке; знал я, например, что к восьмидесятилетию Сельмы Лагерлеф, написавшей книгу «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями», каждый шведский школьник дал по десять эре, и на собранные деньги была сделана художником-стеклодувом хрустальная ваза и подарена детьми любимой писательнице. Сейчас студенты Скандинавии собирают по подписке деньги, чтобы оплатить проезд и учение в шведских университетах негров из Южно-Африканской Республики и других стран, где они подвергаются преследованиям. Но постройка по подписке броненосца?! Об этом я услышал здесь впервые.
Перед первой мировой войной шведское правительство усилило гонку вооружений. На верфях был заложен броненосец нового типа. Король при этом не скрывал своих симпатий к Германии Вильгельма II…
Наперекор правительству в стране росли антивоенные настроения, особенно среди рабочих.
На очередных выборах в парламент победили партии, ратовавшие за снижение расходов на вооружение.
Пришедшее к власти новое либеральное правительство сразу же резко сократило военные расходы.
Постройка броненосца была приостановлена.
И вот тут-то началось контрнаступление правых — помещиков, фабрикантов оружия, военных. Они объявили сбор средств, чтобы завершить постройку броненосца.
Зная, что король не согласен с правительством, правые объявили «крестьянский поход» в Стокгольм, требуя срочных мер для «укрепления обороны».
В Стокгольм потянулись участники этого «крестьянского похода». Они пришли в Старый город, где находился Дом правительства, дом Шведской академии и Королевский дворец.
«Дворцовой площадью» здесь служит само море, к которому обращен фасад дворца. Зато с тыловой стороны огромные крылья образуют большущие внутренние дворы, где без давки может расположиться несколько десятков тысяч людей.
Распевая походные марши, выкрикивая требования, тридцать тысяч человек заполнили большой двор Королевского дворца, расположились на Замковой горе, в центре города.
Это была внушительная демонстрация. Большинство участников ее — зажиточные фермеры-землевладельцы.
Запылали костры — дни стояли морозные, февральские…
Ораторы и аквавита (водка) поднимали настроение.
— Видишь, как пишется история, — сказал Антон. — Про этот поход написано во всех наших учебниках, а вот про то, что в тот же день, шестого февраля, на улицы Стокгольма вышли рабочие с контрдемонстрацией, в учебниках не прочтешь. Хотя в антивоенной демонстрации участвовало вдвое больше людей — шестьдесят тысяч!..
Король громогласно объявил, что присоединяется к требованиям «крестьянского похода».
Правительство подало в отставку.
Пока шли бурные споры в парламенте, началась первая мировая война, смешавшая все карты.
…Из городка, где жила семья Антона, в «крестьянский поход» отправились всего двое: зажиточный фермер, на которого работало восемь батраков, да лавочник.
Все в городке возмущались ими. К их возвращению приготовили сюрприз.
На станцию к поезду вышла рабочая демонстрация. Впереди шествовали два человека, загримированных под «героев» дня, — один под лавочника, другой под кулака. Они вели под уздцы сивку, запряженную в сани, полные навозом, таким свежим, что от него еще подымался пар. За санями же шла колонна рабочих с плакатами, на которых написаны были антивоенные лозунги.
Со станции шествие продефилировало по всему поселку.
Проходя мимо дома, в первом этаже которого была лавка, а во втором — квартира купца, демонстранты склоняли, словно в знак траура, знамена и выкликали:
— Позор!
В помощь местной полиции из губернского города прибыли трое конных полицейских. Они въехали в толпу, стремясь разогнать ее. Но в колонне шел кузнец, который славился богатырской силой, — идеал всех местных мальчишек. Он так стал скручивать хвосты полицейским лошадям у самой репицы, что те под общий смех толпы валились на снег.
На холмах, подступающих к городку, рабочие после демонстрации провели митинг.
Антон тоже был там, хотя он мало что понял из речей рабочих-ораторов, но все, что происходило в тот день на улицах городка, показалось ему таким забавным, игра, в которую играли взрослые, такой интересной, что он решил повторить ее с друзьями.
Затея понравилась детям. Быстро написали несколько плакатов с теми же лозунгами, которые несли взрослые, но на покупку кумача для флага денег, увы, не нашлось.
«Постойте! — сообразил какой-то паренек. — У нас дома одна комната оклеена красными обоями».
— Тайком от родителей мальчик срезал полосу обоев со стены, и у нас оказалось красное полотнище, — с жаром рассказывает мне Антон, воодушевленный детскими воспоминаниями. — В школе собралось несколько сот ребят. Даже сын директора, — разве можно пропустить такую игру! Тронулись по тому же маршруту, что и взрослые. А когда поравнялись с лавкой, стали кричать: «Позор!» — и склонять знамена.
«Безобразие! Я разгоню всех ваших учителей!» — визжал купец, выскочив из лавки.
Под улюлюканье ребят он бросился к телефону, что называется, «по тревоге» поднял педагогов.
Митинг ребятам провести не удалось.
Они уже подходили к холмам, где обычно бывали сходки, когда увидели бегущих к ним учителей.
Предчувствуя неладное, дети разбежались.
Но делу все же был дан ход.
Правые газеты истерически вопили: «Рабочие союзы втягивают даже детей в политику!»
В школе легко дознались, кто зачинщик «крестьянского похода».
Да дети и сами этого не скрывали.
Педагогический совет постановил отдать мальчика в исправительное заведение. Но муниципалитет воспротивился. Большинство в нем ведь принадлежало к партиям, выступавшим против гонки вооружения.
Тогда решили накормить ребенка «березовой кашей».
В школе было семь классов. В каждом из них Антон должен был получить по пять розог!
В каждом классе Антона укладывали на скамью. Один учитель объявлял о его вине, другой держал, а третий порол.
— Хотя я и успел подготовиться — положил в штаны газету, но все же было очень больно!
— Так ты, сам того не ведая, включился в борьбу против милитаризма!
— Включился-то играючи, а наказание получил настоящее. Добрую неделю не мог сидеть…
— Ну что ж, ты по праву был избран секретарем Всешведского комитета. Вряд ли кто из ваших борцов за мир в десять лет подвергался за это репрессиям!..
Правда, это было первое наказание, но не последнее.
Когда Антону исполнилось семнадцать лет, его, тогда чернорабочего, за организацию молодежной стачки изгнали с цементного завода.
В годы кризиса, в 1931 году, каменщик Антон был посажен в тюрьму за драку со штрейкбрехером.
А еще через десять лет Антону снова пришлось войти под тюремные своды.
Шла вторая мировая война.
Шведское правительство пропускало через свою территорию на севере германские войска, сражавшиеся затем в Лапландии против норвежских патриотов и Красной Армии, и разрешило проезд по шведской земле немецким солдатам-отпускникам…
Чтобы помочь норвежским патриотам (это была его борьба за мир), Антон взялся следить за прохождением немецких эшелонов по шведской территории и сообщал о них норвежским партизанам.
Он был уличен в этом, арестован и приговорен шведским судом к трем годам тюрьмы. Впрочем, об этом я знал еще задолго до нашего разговора на мосту, когда Антон предался сладким воспоминаниям о детстве.
Тут же на мосту мы и расстались. Он сейчас спешил в Комитет. Готовилась Общескандинавская конференция защитников мира. Приезжали делегации из Дании, Норвегии, Исландии, Финляндии.
Я же остался у дворца, там, где полсотни лет назад толпились кулаки и лавочники, требуя увеличить ассигнования на военные нужды.
На другой день я был в гостях у Карла Сандблата, редактора журнала Союза учителей.
И опять на столе дымился душистый черный кофе. Здесь его пьют больше, чем где бы то ни было, — утром, днем, вечером. Даже выученная мною на гостеприимной шведской земле первая фраза: «Ней, так!» («Спасибо, нет») — не могла спасти меня от неизменного при каждой встрече кофе. А сколько встреч было каждый день!..
Рассказывают, что начало этому кофейному потоку положил эксперимент, проделанный в XVIII веке королем Густавом III.
Двум осужденным на смертную казнь братьям-близнецам он даровал жизнь при условии, что один близнец будет пить много кофе, а его браг в столь же больших количествах чай. Король желал выяснить, какой напиток полезнее.
Так братья-близнецы просидели в тюрьме много лет, и каждый год королевские врачи обследовали их. Кофепийца пережил чаевника, умершего в возрасте восьмидесяти трех лет… И, подкладывая на мою тарелку печенье и наполняя чашку за чашкой ароматным кофе, сын Сандблата пожелал жить мне больше близнеца-чаевника.
Карл Сандблат — он не только редактор, но также один из руководителей общества «Кампания против атомного оружия» — живо, со всеми подробностями рассказывал мне об антивоенном движении в Швеции, которое имеет долголетнюю историю и насчитывает много организаций самого разного толка.
— Скажите, а у вас до сих пор существуют в школах телесные наказания? — спросил я, вспомнив вчерашний рассказ Антона.
— Нет! Они отменены в двадцатых годах. Передовые учителя сейчас считают не только телесные, но какие бы то ни было наказания вообще непедагогичными.
Карл Сандблат подарил мне несколько номеров журнала Центральной организации гимназистов Швеции, сокращенно «Секо».
Во всю обложку последнего номера изображена студенческая фуражка, перечеркнутая жирным-прежирным крестом.
К чему бы это?
Я знал, что каждой весной выпускники гимназии, сдав то, что у нас называется экзаменами на аттестат зрелости, а у скандинавов — студенческими экзаменами (они дают право без дополнительных испытаний поступать в вузы), тысячи девушек и юношей Дании, Норвегии, Швеции с торжеством надевают долгожданную, заранее купленную студенческую фуражку с белым верхом и красным (в Дании), синим (в Норвегии) или черным (в Швеции) околышем.
И, хотя лишь немногие из сдавших студенческие экзамены осенью пойдут в университеты и институты, все они будут целое лето носить студенческую фуражку — символ перехода во взрослое состояние.
С осени эти фуражки носят уже только те, кто действительно стал студентом, а остальные нередко хранят их всю жизнь как воспоминание о славных днях юности.
Студенческая фуражка, словно пограничная линия, делит нацию на две неравные части: привилегированное меньшинство и те, для кого гимназия и высшее образование были недоступны.
И вот теперь шведские гимназисты требовали в своем журнале упразднить студенческую фуражку. Они вообще, мол, против форменной одежды в гражданской жизни, тем более против студенческой фуражки, которая символизирует кастовость.
В других статьях старшеклассники настаивали на том, чтобы убрать латынь, отменить преподавание закона божьего. «Электроны важнее, чем Венский конгресс», — также писали они, и поэтому надо за счет уроков истории увеличить часы на естествознание.
Председатель столичной организации гимназистов заявлял, что «кафедра в классе должна исчезнуть. Она производит недемократическое впечатление и возводит учителя в положение бога. Школьная молодежь должна уяснить, что учитель не какой-нибудь безупречный робот, а человек, как и другие, со своими ошибками и недостатками».
Впрочем, на следующей странице сообщалось, что Союз гимназистов, вопреки мнению некоторых учеников, считает, что учитель вправе оставлять в классе после занятий проштрафившегося школьника.
— Прочитав этот журнальчик, — улыбаясь, сказал Сандблат, — вы поймете, как справедливы жалобы учителей, что трудно им поддерживать в школе дисциплину! — И, сразу посерьезнев, добавил: — Вероятно, не случайно, среди самоубийц у нас большой процент учителей. А между прочим, молодежь в целом превосходная… Наша кампания против атомного оружия и стала такой массовой организацией потому, что во многих гимназиях и школах созданы примыкающие к нашей организации юношеские группы. Молодежь с нами!..
Карл Сандблад был в числе вожаков и ораторов прошлогоднего противоатомного марша, завершившегося большим митингом в Васа-парке, в центре Стокгольма.
Из местечка Содертеле вышло пятьсот человек. По дороге ночевали в школе Худдинге, а утром по шоссе уже двигалась колонна в две тысячи человек. В Стокгольме же примкнула еще тысяча!
Сандблад показывает мне диапозитивы, снятые во время марша.
— Как видишь, преобладает молодежь.
Участники похода несут транспарант, на белом полотнище которого черными буквами выведено:
И я думаю, что нынче Антон и такие, как он, парнишки-школьники не были бы за свой «проступок» подвергнуты порке не только потому, что телесные наказания запрещены!..
И, может быть, еще при жизни этих марширующих юношей и девушек станет явью давняя мечта человечества, воплощенная в клятве трех королей в Кунгельве.
В первых числах апреля вместе с Антоном, его женой и миловидной студенткой-медичкой Ирен Маттис я приехал к их друзьям в город-спутник, один из нескольких входящих в Большой Стокгольм. Их называют «спальными городами», потому что тут нет ни контор, ни промышленных предприятий.
Через распахнутую на балкон дверь в комнату лился весенний холодок, насыщенный озоном сосновых рощ, обступивших дома. Я расспрашивал друзей о приметах весны в Стокгольме, мимо которых, к моему удивлению, жители столицы равнодушно проходят. Они не обращают решительно никакого внимания на молоденьких юношей и девушек, на куртках которых сзади начерчены геометрические фигуры, черной и белой краской написаны непонятные уравнения и формулы. Шляпы их увиты пестрыми лентами, а к полям прикреплены длинные тесемки, на которых болтаются разноцветные помпоны.
Что это — маскарад? Реклама нового сорта синтетического мыла или ковбойского фильма?
Нет! В апреле начинаются школьные экзамены, и школьники, сдавшие испытание по какой-либо дисциплине — по математике, например, — отмечают формулами на куртках эту пройденную ими ступеньку к аттестату зрелости. Пушистый желто-голубой помпон цвета шведского флага, болтающийся на тесемке перед лицом девушки, означает, что она уже сдала экзамены по шведскому языку или шведской литературе.
Каждый из этих юнцов, гордясь очередной победой, придумывает символы, которые при всей своей мудрености должны быть все же понятны другим школьникам. Это тоже приметы весны здесь, хотя взрослые в вечной своей спешке, кажется, и не замечают ее.
С витрин смотрят на прохожих манекены подростков — мальчиков и девочек — в новых праздничных нарядах; витрины с надписями: «Костюмы для конфирмации»…
Конфирмация — обряд, знаменующий церковное совершеннолетие, — обычно тоже отмечается весной.
Не случайно вчера по телевизору показывали норвежских и датских мальчуганов и девочек, которые отказались участвовать в этой традиционной церковной процедуре, потому что не хотят, как они довольно бойко и толково объясняют перед объективом телевизора, лицемерить и притворяться верующими в то, во что они не верят или сомневаются.
Ну, а традиционную дату перехода от детства к отрочеству можно отпраздновать в домашнем кругу или в кругу друзей и без ханжества!
После этой передачи, рассказывали мне, многие шведские мальчики тоже решили последовать примеру датских и норвежских сверстников.
И вдруг в разгаре оживленной беседы Ирен Маттис, активистка общества студентов-социалистов «Кларте», взглянув на часы, включила телевизор;
— Сейчас мы увидим моих друзей, — сказала она.
И через несколько минут среди других хроникальных кадров мы действительно увидели друзей Ирен, студентов Стокгольмского университета, объявивших голодовку в знак протеста против бесчеловечной политики апартеида в Южно-Африканской Республике.
Изящные девушки в пестрых свитерах и юноши со шкиперскими бородками. Они сидят на скамьях в зале клуба молодежи. Лица их серьезны, так же как и голос диктора, рассказывающего телезрителям о причинах голодовки.
— Мы будем так голодать много дней. Каждый день на это место будут приходить другие, смена, — объясняла нам Ирен Маттис, стройная, миловидная девушка с блестящими глазами. — Я тоже сегодня находилась бы среди них, если бы раньше не пообещала привезти вас сюда, — сказала она мне. — Но ничего, завтра присоединюсь к ним.
— И вы думаете чего-нибудь добиться таким способом? — несколько скептически спросил кто-то из гостей. — Разве правителям ЮАР не безразлично, обедают в Стокгольме студенты или нет?
— Конечно, им наплевать на это, — отозвалась Ирен, — и мы на это и не рассчитываем. Мы хотим снова поднять общественное мнение у нас. Конечно, все против расовой дискриминации. Но нам, молодежи, кажется, что внимание к тому, что делается в ЮАР, притупилось, — это ведь так далеко от нас. А сколько шведских банкиров и предпринимателей еще заключают сделки с ЮАР! И мы хотим усилить протест. Ведь про пикеты около магазинов, торгующих южноафриканскими товарами, газеты уже перестали писать. А тут — смотрите! Мы попали на экраны телевизоров. Про нашу голодовку узнают тысячи и тысячи людей, которые смотрят сегодняшнюю передачу не только в Стокгольме!
— Ирен права. Общественное мнение у нас — великая сила, — поддержал девушку Антон. — А то ведь здесь есть люди, которые скептически относятся и к движению сторонников мира. Чем, мол, можете вы повлиять на ход событий, когда у вас нет никакой реальной власти, а те, кто может развязать войну, не считаются с вами? Между тем именно у нас, в нашей истории, есть опыт, который Ленин ставил в пример другим. У нас рабочий класс помешал развязать войну.
Это было в 1905 году, когда Норвегия отделилась от Швеции.
Шведские помещики вместе со шведскими попами проповедовали войну против Норвегии. Норвегия гораздо слабее Швеции. Она уже испытывала шведское нашествие, а «так как шведская аристократия имеет очень сильный вес в своей стране, то проповедь эта была очень серьезной угрозой», — писал о тех днях Владимир Ильич.
В Швеции готовилась всеобщая мобилизация. И, как говорит шведский историк, «многие хотели, чтобы топор, опустился». Но в результате сопротивления шведских рабочих «никто не решился взяться за топорище». И малую, местную войну, которая легко могла перерасти во всеобщую, удалось предотвратить.
Слушая Антона, я думал, что шведским рабочим удалось задушить в зародыше войну тогда, когда еще не существовало содружества социалистических стран, не было Советского Союза, военная мощь которого ныне — щит мира. Как же неправы сейчас те, кто толкует о фатальной неизбежности войн!
— Не можешь ли познакомить меня хоть с одним из участников той великой борьбы? — спросил я Антона.
— Могу, — улыбнулся он, — ведь шведы, как и ваши кавказцы, славятся долголетием. — И, перелистав записную книжку, Антон снял трубку телефона…
На другой день в назначенное время вместе с переводчицей Мариан, студенткой университета, слависткой, мы поднимались по крутой лестнице старого доходного дома к ожидавшему нас ветерану рабочего движения, восьмидесятичетырехлетнему Эйнару Льюнгбергу, президенту «Клуба борцов за свободу». Членами клуба могут состоять только социалисты, отбывшие в то или иное время заключение в шведских тюрьмах за политические убеждения.
Шведы любят точность. Статистика у них поставлена превосходно. Из статьи, посвященной восьмидесятилетию Льюнгберга, прочитанной утром перед визитом, я уже знал, что за свою жизнь он выступал на рабочих митингах шестнадцать тысяч раз, что по его инициативе было создано в разное время, в разных пунктах страны 600 организаций — отделений профсоюзов, рабочих клубов, социал-демократических обществ и т. д.
Я ожидал встретить дряхлого старика. Однако нам открыл дверь седой, но очень энергичный и совсем еще бодрый человек. На эту нашу первую встречу отведено было два с половиной часа, потому что Льюнгберг должен читать лекцию в пригородном молодежном клубе.
— Число моих выступлений приближается к семнадцати тысячам, — не без гордости сказал он.
Ну конечно, он прекрасно помнил те вдохновенные дни, когда рабочие Швеции поднялись на борьбу против войны!
Он работал тогда в Гётеборге, в столярном цехе судостроительной верфи. Молодому столяру удалось сколотить в цехе профсоюз, и товарищи избрали Эйнара своим председателем. За это его уволили с работы. Он в то время уже состоял в Союзе социал-демократической молодежи.
— Знаете, вожаками нашего союза были тогда Зет Хеглунд, тот самый, который потом стал одним из организаторов Коммунистической партии, и Пер Альбин Хансон, возглавивший впоследствии социал-демократическое правительство Швеции.
Они-то и предложили молодому безработному столяру, уже известному своими зажигательными речами, стать агитатором Союза молодежи.
Шведская армия в это время подтягивалась к границе, и спор между Норвегией и Швецией грозил перерасти в братоубийственную войну.
Крон-принц, будущий шведский король Густав V, громогласно заявил: «Война с Норвегией будет легкой прогулкой».
— Но рабочий класс не позволил ему совершить эту «прогулку», — говорит старик.
11 июня открылся Первый съезд Союза социал-демократической молодежи.
При общем ликовании был прочитан и единодушно принят манифест мира — «Долой оружие».
Льюнгберг достает пожелтевшую от времени, заложенную в книге листовку.
Мариан переводит мне текст манифеста:
«Так как с каждым днем становится все яснее, что шведский господствующий класс и реакционные газеты стремятся создать настроение в пользу вооруженного выступления, против борющейся за свободу Норвегии, то собравшиеся в Стокгольме представители трудовой молодежи Швеции заявляют:
что агитация за войну с братским народом — преступление против миролюбивого народа Швеции…
что шведские рабочие готовы прекратить работу по всей стране, чтобы предотвратить войну;
что трудовая молодежь Швеции убеждена, что долг ее в случае приказа о мобилизации отказаться от военной службы, с тем чтобы оружие не было направлено против норвежцев…
Наш лозунг: «Мир — Норвегии!»
Что из того, что автор воззвания студент Зет Хеглунд был арестован и брошен в тюрьму, сто тысяч листовок с манифестом отпечатали в тот же день!
Их читали на демонстрациях.
На бесчисленных митингах открытым голосованием одобряли манифест.
Мой сегодняшний собеседник Эйнар Льюнгберг сразу же после закрытия съезда пошел пешком из Гётеборга в Стокгольм, распространяя по дороге листовки и агитируя на местах за создание отделений Союза молодежи…
Не раз бывали у него столкновения с помещиками.
— Они объявляли меня русским шпионом и передавали в руки полиции, — улыбаясь, вспоминает Эйнар. — Тогда по Швеции ходило несколько точильщиков с точильными кругами за спиной. Они пришли на заработки, кажется, из Карелии. И, чтобы отвлечь внимание публики от насущных вопросов, их тоже объявили русскими шпионами. «А ты не из их ли числа?» — спрашивали меня полицейские. Но, убедившись, что я истый швед, отпускали.
Так он прошел пешком половину страны.
— Но больше всего, — говорит Льюнгберг, — мне запомнился митинг в Гётеборге, на поле Хеден, рядом с местом, где теперь знаменитый стадион Уллеви. Туда пришли судостроители и столяры, ткачи и рыбаки, железнодорожники и крестьяне. Не меньше сорока тысяч людей. Выступила Елена Кей с одной из самых своих замечательных антивоенных речей. Вы знаете, кто такая Елена Кей? Писательница. Знаменитый борец за равноправие женщин. Мы, шведы, не сентиментальные люди, но тут… — И старик развел руками. — А потом на трибуну вышел поэт Оссианильсон и прочитал специально для этого митинга написанные стихи. Подъем был такой, что не только с трибуны, но и в разных местах поля начали стихийно выступать ораторы. И все, кто был на поле, клялись: молодые — не идти в армию, пожилые — бросить работу. И что же — военщине пришлось отступить! До этого мы даже сами не представляли, какая мы сила!
— Скажите, когда и за что вы сидели в тюрьме? — спросил я. — Ведь членом клуба борцов за свободу может быть только тот, кто отбывал тюремное заключение.
Эйнар Льюнгберг оживился:
— О, это было в те дни, когда назревала знаменитая всеобщая забастовка. В тысяча девятьсот девятом году лидер социалистов Яльмар Брантинг добивался во что бы то ни стало аудиенции у Густава Пятого. Из крон-принца тот уже стал королем. Наконец король согласился принять его. От этой встречи Брантинг почему-то многого ждал, на многое надеялся… Но, когда он пришел во дворец, король сказал, что он торопится и может уделить на разговор с лидером социал-демократов только десять минут, чтобы не опоздать на поезд в Мальме. Там должен был состояться теннисный матч. А Густав Пятый был страстный теннисист. Ты знаешь об этом? Теперь у нас король археолог, а тот был теннисист. Сколько кортов по стране он настроил! Так что разговора у него с Брантингом не получилось. Разочарованный Яльмар в тот же день рассказал об этом казусе мне. А я вечером выступал на рабочем митинге в театре и сказал так: «Традиционный девиз короля — «С народом, за родину», но сейчас нашему королю, оказывается, теннисный матч ближе и дороже, чем народ и родина». Из театра я отправился выступать на другой митинг, в Народный дом. И там мне сказали, что меня ищет полиция. Я сразу же отправился на вокзал — уехал в Гётеборг. Выступил там на митинге, а оттуда — на митинг в Норчёпинг. В Норчёпинге меня и арестовали. Привезли в Стокгольм — на суд высшей инстанции. Пять месяцев шло предварительное следствие… Обвиняли в измене королю. По этому параграфу старинного закона могли и казнить! Но тут забастовка — всеобщая, всенародный подъем! И ограничились девятью месяцами заключения.
Во время воскресной обедни в тюремной часовне я очутился между убийцей и взломщиком.
«Ты что сделал? — спрашивают они меня. — Украл?» — «Нет!» — «Убил?» — «Нет! За измену королю!» — «А это что такое?» — «Стукнул его хорошенько!» — объяснил кто-то из заключенных. И уголовники прониклись ко мне огромным уважением. А стоявший позади карманник даже послал по рядам табак (курить в тюрьме было строго запрещено)… Двадцатого июня я был освобожден. На улицах фейерверки, флаги, салют. Думал, в честь моего освобождения, а, оказывается, праздновался день рождения короля. Прямо из тюрьмы я прошел в Народный парк и тут же выступил на митинге за республику.
Уже перед моим уходом Льюнгберг вынул из ящика письменного стола фотографию: Ленин с группой товарищей идет по улице Стокгольма от вокзала к гостинице «Регина». Рядом с ним шагает высокий, в котелке, автор «Гуманистического манифеста» — социал-демократический бургомистр Стокгольма Карл Линдхаген.
— Это было в такой же апрельский день, как сегодня. В семнадцатом году Ленин с группой политических эмигрантов возвращался на родину, через Швецию.
— Мне знакома эта фотография, — говорю я. — Вот Надежда Константиновна, а это, кажется, Усиевич. Это — Отто Гримлунд.
— Да, но вы не знаете, кто этот человек — самый последний в группе. Это я! Я тоже встречал Ленина на Центральном вокзале. Вы видите, как пестро и старомодно одеты эти русские эмигранты. Вот тот, что сбоку, надвинул на глаза кепку, в кавказской рубашке…
— Это Миха Цхакая… Но разве остальные одеты не по тогдашней моде?
— Нет, что вы! Они одеты по моде, которая к тому времени здесь устарела уже на добрый десяток лет. Так вот, один швед, встречный прохожий, глядя на эту шагающую по мостовой группу иностранцев, удивился: «Что это за люди приехали? Артисты?» И хотя он произнес это негромко, но у Линдхагена был очень тонкий, острый слух. Он повернулся к прохожему и сказал: «Это русская революция приехала!»
И в самом деле, то была русская революция, провозгласившая своим первым лозунгом — «МИР».
Эскильстуна. Город железа и стали. Старинная кузница страны. Колыбель ее индустрии. Шведская Тула.
На центральной улице города, как священные реликвии, нетронутые, открытые для посетителей, сохраняются и по сей день со всеми своими нехитрыми орудиями — клещами, закопченными горнами, наковальнями, скрипучими кожаными мехами — шесть кузниц. Дощатые вишнево-красные домики с белыми плоскими, вровень со стеной, рамами окон. Такими, какими они были и лет триста назад.
В прошлом веке в Эскильстуне сделали первый в Швеции паровоз. А сейчас город славен своими тракторами.
В начале нашего века здесь родились знаменитые плитки Иогансона. Эти плитки такие гладкие, что, если их поверхность слегка потереть ладонью и приложить друг к другу, они прилипают с силой давления в тридцать три атмосферы. Плитки эти стали во всем мире эталоном тех измерительных инструментов, без которых невозможен конвейерный способ производства.
Форд испробовал все, чтобы изготовить в Америке такие же сверхточные, отполированные стальные измерительные плитки, но и ему пришлось сдаться на милость старому провинциалу — эскильстунцу Иогансону, чье мастерство полировки пластин было тогда выше разумения американской техники.
И Форду пришлось купить у Иогансона секрет плиток за десять миллионов долларов.
Ныне японцы, стремясь открыть своим товарам новые рынки, пытаются возможно точнее скопировать удобные, оригинальные, современного стиля эскильстунские ложки, ножи и вилки из нержавеющей стали, форма которых и качество безупречны.
Лучшие в мире хирургические инструменты тоже идут отсюда.
В парке Эскильстуны на высокой каменной четырехугольной колонне простерта огромная бронзовая рука — рука Творца. На ней, тревожно озираясь, стоит голый, только что сотворенный господом человек. Правой ногой он опирается на большой палец создавшей его руки, левой — на указательный. И вся его фигура — олицетворение любопытства и недоумения. В какой неизвестный мир он ввергнут Творцом? Что ждет его здесь?
А на одной из площадей Эскильстуны бьет необычный фонтан… Среди рвущихся со всех сторон могучих струй воды, обдающих его россыпью брызг, в страшных потугах корчится кит — нелегко ему было исторгнуть из чрева своего библейского Иону. У самого же выброшенного наверх Ионы лицо обезумевшего, обалдевшего человека.
Да может ли оно быть другим после трех суток, проведенных во чреве поглотившего его морского чудовища? Никакой святости! Из-за этого, говорят, церковники и отказались принять заказанную ими скульптуру-изваяние…
И эскильстунцы приобрели фонтан для вящего прославления своего города! И «Рука Творца» и фонтан «Ионы, исторгнутого из чрева кита» — творения великого скульптора XX века шведа Карла Миллеса.
Но не из-за плиток Иогансона, не из-за эскильстунских ножей и вилок и даже не из-за прекрасных, умных и вдохновенных творений Карла Миллеса припомнилась мне в тот весенний день в одном из стокгольмских музеев Эскильстуна.
Когда я впервые приехал в Стокгольм, этого музея здесь еще и в помине не было. Он мирно покоился на дне гавани, погребенный толщею морской тины. Теперь же, всплыв из глубин, он стал новой достопримечательностью столицы и влечет к себе толпы туристов — и старых морских волков, и бесконечные экскурсии школьников.
Имя его — королевский флагман, трехпалубный, шестидесятичетырехпушечный фрегат «Васа».
Мы на Неве охраняем «Аврору» как реликвию тех десяти дней, которые потрясли мир. Норвежцы в Осло сберегают под крышей деревянный «Фрам» Фритьофа Нансена и плот Тура Хейердала «Кон-Тики», знаменитые своими необыкновенными плаваниями.
В отличие от них, фрегат «Васа» известен тем, что ни в какие плавания не ходил, ни в каких морских сражениях не участвовал. Просто-напросто, выйдя под парусами первый раз в море, он через полчаса, едва пройдя восемьсот ярдов, от налетевшего шквала перевернулся и пошел ко дну со всем экипажем и многочисленными гостями, собравшимися отпраздновать спуск на воду нового флагмана.
Пролежавший 333 года на дне стокгольмской гавани, затянутый сотнями тонн ила, корабль в 1962 году был поднят со всеми пушками, ядрами, кухонной посудой и даже разменной мелкой монетой, принадлежавшей матросам.
Корабль очистили, поставили у берега острова, вблизи которого он затонул.
Вокруг его огромного дубового тела, высотой в шесть этажей, возвели стены из алюминия, крышу — и превратили в музей.
Высокие стены музея-ангара видны с многочисленных набережных столицы.
Сюда на краснобоких автобусах спешат по большим и малым стокгольмским мостам экскурсанты. Их перевозит к «Васе» теплоходик, неустанно круглый год снующий по заливу.
Конечно, любопытно в парах влажной атмосферы, искусственно создаваемой, чтобы лучше сохранять корабль, увидеть, как же выглядели линейные корабли-флагманы лет триста с лишним назад.
С уважением думаешь об инженерах и водолазах, благодаря точному расчету и мастерству которых удалось в целости поднять этот дубовый, набухший соленой водой трехмачтовый левиафан.
Но то были следы исчезнувшей, канувшей в историю воинской мощи и славы, которая, несмотря на всю храбрость «сынов любимых победы», несла шведскому народу лишь несчастья и разорение. Слава, обращенная в прошлое!
И, проходя по дощатым подмосткам, которыми в три этажа обнесен фрегат-флагман, я думал о новой славе шведского народа. Славе, обращенной к будущему.
Символом этой новой славы надо бы поставить у причалов и превратить в музей небольшое торговое судно каботажного плавания «Эскильстуна».
Внешне оно, вероятно, ничем не примечательно. Гривастый раззолоченный лев, искусно вырезанный из дерева, не поддерживает его форштевня. Внешне «Эскильстуна» — обыкновенный, видавший виды морской ломовик, коммерческий пароход. Но, оторвавшись от родного берега, он совершил великое и опасное плавание в будущее.
Это было первое судно, прорвавшее блокаду, которой интервенты пытались задушить молодую Советскую республику.
С грузом лекарств, бинтов, хирургических инструментов «Эскильстуна» пришла в Петроградский порт в мае 1919 года.
Она была первой ласточкой мирного сосуществования, прилетевшей в колыбель революции — Петроград, когда еще вокруг раздавался грохот орудийной пальбы.
Пусть «Эскильстуна» уже пошла на слом, думалось тогда мне, но память о ней жива и в душах и в делах шведских рабочих.
В этом еще раз я убедился вскоре, уже в Москве.
На вечере в Политехническом музее, рассказывая о Швеции, среди слушателей я вдруг увидел группу шведов. И между прочим, почти не надеясь получить ответа — ведь с тех пор прошло сорок четыре года, — спросил, не помнит ли кто-нибудь из них об «Эскильстуне», не знает ли хоть одного моряка из ее смелого экипажа.
В перерыве ко мне подошел высокий, стройный немолодой человек в пиджаке, застегнутом, несмотря на страшную духоту в зале, на все пуговицы.
— Хотя я тогда был еще очень молодым, совсем подростком, но кое-что помню об «Эскильстуне», — сказал он.
На его красном от загара лице особенно ярко голубели глаза.
Это был участник гостившей в то время у нас делегации общества «Швеция — СССР» Ялмар Вернер, кассир стокгольмского отделения профсоюза разнорабочих.
— «Эскильстуна» — небольшой пароход. Вряд ли он смог бы взять на борт и триста пассажиров. Нелегко было набрать команду, найти капитана для того рейса в Россию, и еще труднее оказалось зафрахтовать судно, потому что ни одно страховое общество не соглашалось застраховать такое опасное плавание. Но нашелся капитан, он-то и подобрал экипаж. Это был Эфраим Эрикссон, идейный человек. Ему тогда не стукнуло еще и тридцати пяти лет. Умер он не так давно. Я его лично знал. Третьим штурманом на «Эскильстуну» Эрикссон взял в это плавание Свена Линдерута.
— Свен Линдерут? Тот самый?..
— Да, тот самый…
Речь шла об известном деятеле рабочего движения Швеции, профсоюзном организаторе, депутате риксдага многих созывов, одном из создателей компартии, неоднократно выбиравшемся ее председателем…
— Этот рейс имел тогда большое политическое значение, — вспоминал Ялмар Вернер. — Иначе бы старик Эрикссон не взял такого третьего штурмана. Ведь Линдерут по профессии не моряк. Вероятно, важно было установить личный контакт с советскими товарищами. В наших газетах промелькнуло сообщение о том, — продолжал рассказ Вернер, — что в Петрограде и во фронтовых госпиталях раненым красноармейцам делают операции без наркоза. Нет ни эфира, ни кокаина, ни хлороформа — никаких анестезирующих средств. Помню, какое страшное впечатление произвела на нас всех эта статья. Пожалуй, тогда во всей стране не нашлось бы такого рабочего, который не уделил бы хоть самой малой толики на медикаменты для русских.
Подросток Ялмар Вернер жил тогда вблизи Нючёпинга, зарабатывал крохи, но был счастлив, что и на его взнос можно обезболить две или три операции.
Конечно, это простой случай, что корабль, прорвавший блокаду и первым пришедший с самым мирным грузом в запустелый петроградский торговый порт носил название «Эскильстуна» — города, который часто именуют здесь «город труда», — но случай знаменательный.
Вместе с Ялмаром Вернером в делегации был и директор Народного парка города Эскильстуны Эрик Андерсон. Грузный, мешковатый и бесконечно добродушный человек. Он также внял моей просьбе. И вскоре «Эскильстунский курьер» рядом с фотографией, на которой Андерсон был снят с балалайкой в руках перед столом с бутылками «Советского шампанского», опубликовал и его интервью о поездке в Советский Союз. В этом интервью он, между прочим, просил тех, кто что-нибудь знает о судьбе судна «Эскильстуна», в свое время курсировавшего с шумными пассажирами между «городом кузнецов» и столицей, сообщить об этом.
Мою просьбу Эрик Андерсон повторил и по радио.
На нее откликнулись. На страницах столичных и эскильстунских газет появились воспоминания о необыкновенном плавании зафрахтованной рабочими организациями «Эскильстуны».
В этом рейсе впервые в жизни капитан Эфраим Эрикссон пожалел, что в мае ночи не такие, как поздней осенью — темные, безрассветные, — а белые, когда вечерняя заря почти смыкается с утренней.
Из предосторожности все же после Аландских островов «Эскильстуна» шла, потушив огни.
Мимо проплывали последние льдины, принимая самые причудливые формы. Может быть, они шли навстречу с Невы? С Ладоги? На некоторых из них лежали, отдыхая, тюлени. Но матросы и не думали охотиться. Гулкие звуки выстрелов в прозрачном воздухе ранней весны разнеслись бы слишком далеко, их могли услышать и те, мимо которых следовало пройти незамеченными.
Тем, что нельзя охотиться, больше других огорчался самый младший юнга, которого из-за того, что он бегал по палубе, размахивая руками, как крыльями, все прозвали «Птица».
Финский залив в ту пору кишел крейсерами, эсминцами, подводными лодками и торпедными катерами Британии и других стран Антанты, зорко блокировавших все подходы к Стране Советов. Одновременно с «Эскильстуной» по суше на Петроград от Нарвы и Ямбурга двигались развернутым фронтом белые армии царского генерала Юденича. Но, в отличие от «Эскильстуны», до Питера не дошли.
Уже на подходе к нему, вблизи от Толбухина маяка, у самого борта «Эскильстуны» на воду вдруг сел военный гидросамолет. Эрикссон не мог понять, какой он национальности, — ни красной звезды, ни финской голубой свастики, никаких опознавательных знаков ни на крыльях, ни на фюзеляже не было.
Сначала люди подумали, что так их встречают советские люди. Но короткие очереди пулемета рассеяли сомнения.
Летчики приказали Эрикссону застопорить машину. Говорили они по-шведски, но с таким «нюландским» произношением, что стало ясно — это финские шведы, маннергеймовцы. Они сообщили, что у самолета будто бы кончился бензин, и потребовали, чтобы «Эскильстуна» отбуксировала гидроплан к финскому берегу.
Даже если летчики и не врали, Эрикссону ясно было, что белогвардейцы не выпустят «Эскильстуну» и груз, собранный на трудовые деньги и такой необходимый для госпиталей Красной Армии, он не доставит по назначению.
— Полный вперед! — приказал он, и под пущенные вдогонку пулеметные очереди «Эскильстуна» рванулась к Кронштадту.
Благополучно миновав все заграждения, в ночь на 11 мая пароход подошел к Кронштадту и в виду берега бросил якорь, чтобы, дождавшись рассвета, «запросить лоцмана».
Утром, встревоженные появлением неизвестного судна и разглядев на корме и мачтах шведские флаги, кронштадтцы выслали лоцманский катер. Но он вел себя как-то странно, приближался к «Эскильстуне» непонятными зигзагами.
Эрикссон, человек нетерпеливый, выходил из себя.
— Вот деревенщина! Удивляюсь, как таких неумелых людей держат лоцманами. Взрослые, вероятно, все на фронте!
И когда наконец лоцманский катер подошел к «Эскильстуне» и лоцман поднялся на борт шведского судна, Эрикссон, человек не только нетерпеливый, но и прямой, стал отчитывать его на «обычном морском диалекте». Он спросил лоцмана о причине такой необычной кадрили, однако заметно приуныл и замолк, услышав ответ:
— Мы вынуждены были так идти. Вы бросили якорь посреди минного поля — нашего заграждения от англичан.
Буксир «Северный» привел «Эскильстуну» в обезлюдевший петроградский порт с пустыми складами, неподвижными скелетами подъемных кранов.
Драгоценные грузы подняли из трюмов питерские рабочие, братавшиеся со шведскими моряками.
Орудийный гул наступавших белогвардейцев был слышен на набережных Петрограда.
Матросы «Эскильстуны» ходили по голодному, ощетинившемуся в обороне Петрограду и были счастливы.
Они вдыхали живительный воздух весны революции. Они проходили по широким гранитным набережным Невы.
Как всегда, в лучах майского солнца сверкала Адмиралтейская игла, но Дворцовая площадь зеленела: из-под булыжников пробивалась молоденькая трава.
Деревянные торцы мостовой Невского проспекта кое-где были разобраны на тут же возведенные баррикады и на топливо. Город готовился защищать каждый свой дом, каждый перекресток. В воротах Александровского сада стояло нацеленное вдоль узкого ущелья Гороховой улицы, защищенное броневыми листами орудие.
Когда «Эскильстуна» отправилась в обратный рейс, в каюте Линдерута были припрятаны тючки литературы, а в папках — материалы и документы, которые он обещал передать Вацлаву Воровскому, возглавлявшему тогда полупризнанную советскую миссию в Швеции. Боровский издавал в Стокгольме для Запада информационный бюллетень. Это было не окно, а узенькая-преузенькая форточка, почти единственная, через которую проникала на Запад правда о том, что происходит в сжимаемой огненным кольцом фронтов и блокады Советской России.
Подробности о весеннем плавании «Эскильстуны» я узнал от Фритьофа Лагера, ныне члена ЦК компартии Швеции, который слышал обо всем этом из первых уст — от молодого капитана Эфраима Эрикссона и ее третьего штурмана, ставшего затем первым штурманом партии.
На призыв Андерсона отозвались и живущие ныне в Стокгольме супруги Герд, и Эрик Альмгрен, сын совладельца «Эскильстуны», принадлежавшей пароходству «Альмгрен и Ларссон». У них до сих пор хранится судовой журнал «Эскильстуны».
В газетах появились снимки судна в момент спуска его со стапелей в 1915 году и другой снимок — «Эскильстуна», расцвеченная праздничными флагами во время какой-то веселой экскурсии, к которой она больше приспособлена, чем к дальним международным плаваниям.
Из вахтенного журнала стало известно, что «Эскильстуна» повторила свой отчаянно смелый рейд в еще более трудных ледовых условиях, в самое тяжелое для блокированного Петрограда время, в морозном декабре того же года.
Снова с грузом медикаментов и хирургических инструментов, плугов и жнеек, изготовленных на предприятиях Эскильстуны, потушив огни (зимняя ночь стала союзником), судно проскочило, не замеченное ни белофинскими, ни английскими военными, осуществлявшими жестокую морскую блокаду.
В судовом журнале не указано точное место, где «Эскильстуна» была на этот раз пришвартована, сказано только, что ее поставили поблизости от крейсера «Аврора».
Вскоре, обходя ледяные припаи и плавающие льды, корабль, груженный льняным семенем, в котором Швеция испытывала нужду, отправился в обратный рейс. Но он, увы, не был таким удачным.
Уже почти у самого выхода из горла Финского залива «Эскильстуну» атаковали и захватили финские военные корабли. Шюцкоровцы искали золото, которое, по их предположениям, было отправлено из России в Швецию, революционную литературу, оружие. Не найдя ни того, ни другого, ни третьего, они «на всякий случай» уничтожили льняное семя, а судно вытянули… на мель.
За этот день записи в журнале нет.
Владелец парохода развил бурную деятельность, требуя возвращения судна. И после решительного вмешательства шведского правительства «Эскильстуну» наконец возвратили хозяевам в весьма плачевном состоянии.
Судно отремонтировали на Стокгольмской верфи, пригласили другого капитана, набрали новый экипаж и переименовали в «Эрегрунд», чтобы не смущать сомнительными воспоминаниями пассажиров.
Стоимость уничтоженного «опасного груза» так и не была никем возмещена.
Но даже и переименованный «Эрегрунд» нельзя было бы теперь сделать музеем, потому что через три года после плавания в Петроград во время шторма, в тумане, в очередном рейсе между Евле и Стокгольмом он налетел на скалу и погиб. Много людей потонуло, а снятый затем со скалы пароход был пущен в переплав.
Интервью Андерсона воскресило сейчас на страницах шведских газет историю гибели «Эскильстуны» — «Эрегрунда», связанных с этой гибелью судебных процессов и недостойного поведения капитана парохода «Король Оскар», который во время катастрофы проходил мимо тонущего корабля, но не поспешил к нему на помощь.
Как это не похоже на поведение безымянных шведских моряков, отвага которых спасла жизнь полутора тысячам советских людей!
…Старый морской немецкий транспорт «Гинденбург», годный лишь на металлолом, зимней ветреной ночью подходил к берегам Финляндии. Уже близко был порт назначения — Турку.
В плотно задраенных трюмах транспорта томились советские военнопленные, полторы тысячи человек, которых перебрасывали из концлагерей Германии — из Данцига — на север. Среди них находился и мой друг, инженер-строитель Игорь Трапицын, рассказавший мне впоследствии о том, что произошло в ту ночь в конце ноября 1943 года в виду берегов Финляндии.
Транспорт был торпедирован и начал тонуть.
Немецкая команда и эсэсовский конвой быстро покинули судно, предварительно заложив две авиационные бомбы, взрыв которых должен был окончательно доконать тонущий пароход, уничтожив заодно и пленных.
Возможно, что катастрофа была заранее прорепетированной инсценировкой.
До взрыва оставались считанные минуты.
Из задраенного люка доносилось приглушенное пение. В кромешной тьме обреченные на гибель пели «Интернационал». По бикфордову шнуру медленно полз огонек. Но тут случилось непредвиденное.
Со шведского суденышка, стоявшего поблизости, едва лишь немецкая команда успела покинуть тонущий корабль, отвалила лодка и через несколько минут причалила к «Гинденбургу» с другой стороны борта.
Один из гребцов ловко взобрался на пароход, нашел бикфордов шнур, перерезал его, затоптал тлевший огонек и помог пленным, которые изнутри раздвигали доски, прикрывавшие спуск в люк, выйти на палубу. Сказав первым вырвавшимся на воздух людям, что взрыв предупрежден, пожав нескольким из них руки, швед столь же решительно и спокойно спустился в подбрасываемую волнами лодку и, не обращая внимания на вспышки выстрелов со шлюпки эсэсовцев, стал грести обратно к шведскому суденышку.
Ни Игорь Трапицын, ни другие изголодавшиеся военнопленные, прошедшие затем муку всех кругов дантова ада — немецких концлагерей в Финляндии и Норвегии, — не спросили имени своего спасителя. Оно так и осталось безвестным.
Если эти строки будут им прочитаны, может быть, он вспомнит темную ноябрьскую ночь сорок третьего года у берегов Финляндии, взрыв, потрясший немецкий транспорт (на судне были еще мины замедленного действия), поймет, что люди, вырванные им из пасти смерти, хотят знать имя отважного спасителя, откликнется и назовет себя. Или, может быть, отзовутся те, кто плавал вместе с ним на суденышке под пересеченным желтым крестом голубым флагом.
В мае 1920 года, когда Красная Армия еще вела ожесточенную войну с белогвардейцами и английскими, французскими, японскими, американскими интервентами, шведские фирмы, заключив с благословения правительства договор с нашим Центральным союзом кооперации, прорвали приведшую к страшным бедствиям блокаду.
Блокаду экономическую. Блокаду кредитную. Блокаду золотую. Ведь западные государства отказались принимать даже русское золото в оплату товаров. Договор со шведскими фирмами был первой ласточкой мирного сосуществования, которая, вопреки пословице, все же сделала весну.
Первые пятьсот паровозов мы получили из Эскильстуны, из Швеции. Первые десять тысяч косилок, жаток и тысячи сепараторов тоже пришли оттуда.
Простой расчет шведских промышленников оказался куда умнее «простого расчета» других иностранных промышленников, субсидировавших интервенцию и белогвардейцев.
Я был на Волховстрое, этом первенце нашей электрификации, когда там начали монтировать шведские турбины.
Оборудование нашего первого завода шарикоподшипников пришло из Гётеборга. Всего не перечтешь! Но все это — так же как недавние поставки стальных труб, необходимых для наших газопроводов, поставки, сделанные вопреки американским протестам, — было взаимовыгодными операциями, которые загружали работой шведские предприятия, приносили им прибыль. И здесь мы в расчете.
Но геройское плавание «Эскильстуны»!
Но подвиг сестры милосердия Карин Линдскуг, память о которой хранят сердца стариков самарцев! По призыву Фритьофа Нансена она вместе с другими шведскими медиками добровольцем приехала в Самару во время голода в Поволжье, самоотверженно спасала сотни людей, но сама умерла от тифа. День ее похорон, в которых принимал участие весь город, стал тут днем всеобщего траура.
Одну из улиц благодарные самарцы назвали ее именем.
Или вот этот оставшийся неизвестным шведский моряк, который, рискуя жизнью, перерезал бикфордов шнур на тонущем в ночи транспорте!
— Помогите мне разыскать этого парня, — попросил я Эрика Карлсона, активного деятеля рабочего движения. — Хочу передать ему благодарность Игоря Трапицына и Нади, его жены. «Мы в неоплатном долгу перед ним», — говорила она мне.
— Полно считаться! Вы сделали для нас больше, чем представляете, — сказал Эрик. — Десятилетиями добивались мы всеобщего равного избирательного права, — торжественно произнес он, — а также и политического равноправия женщин! И получили — когда? В тысяча девятьсот восемнадцатом году. Восьмичасовой рабочий день тогда же. После вашей революции. После Октября! Рабочие стали активнее, буржуазия уступчивей: видела, что творится по соседству. Это у нас все знают. А уж после и всего остального добиваться было легче. Потом, — продолжал Карлсон, — вы спасли нас от нацистов.
— Ты имеешь в виду нашу ноту Гитлеру в сороковом году, требовавшую уважать шведский нейтралитет?
— Нет, я говорю не о нотах, а о подвиге народа. Советский народ сделал для шведов самое большое, что может сделать один народ для другого: своей кровью отстоял нашу независимость, ценой тысяч и тысяч жизней спас нас от войны. Ты знаешь про план операции «Голубой песец», операции по захвату Швеции? Гитлер хотел провести ее сразу после падения Сталинграда. Тебе известно, почему она не состоялась?
И каждый раз, заново постигая все эти связи, думаешь о великой интернациональной роли нашей революции, воплощенной не только в деяниях на родной земле, но многократно отраженной за близкими и далекими рубежами ее. Красноармейцы, павшие в боях за бесчисленные безымянные высоты, горячей кровью своей поливавшие перемешанные с землей снега Подмосковья, сражались за свободу и независимость не только своей страны.
Сталинград стал могилой не только этого плана.
И многие шведы это отлично понимают…
Даже и тогда, когда об этом секретном плане было известно лишь приближенным фюрера, когда на улицах осажденного Ленинграда еще рвались нацистские снаряды, известный шведский литератор, депутат риксдага Густав Юхансон написал стихотворение «Наташа мерзнет», посвященное подвигу ленинградцев:
Памятуя об этом и зная, какие муки испытывают жители блокированного Ленинграда, шведы собрали деньги на лекарства для ленинградцев, женщины шили и вязали теплые вещи ленинградским детям.
Но шведы бывают разные.
Власть имущие, те, кто пропускал через шведскую территорию немецкие воинские эшелоны, не боясь нарушить нейтралитет, сразу же вспомнили о нем и запретили отправлять в Ленинград корабли с этим мирным грузом. Правда, министр Гюнтер пообещал, как с горькой иронией писал тогда Густав Юхансон, что
Есть и сейчас в Швеции люди, которые хотят, чтобы их страна пошла в кильватере политики агрессивных кругов Запада, люди, мечтающие о шведском атомном оружии.
Но настоящая Швеция — это Эскильстуна, город рабочих. Это шведский трудовой мирный народ.
Неужели Хельсинки на одной широте с закованной в ледяной панцирь Гренландией? Этому трудно поверить, особенно летней белой ночью, когда, раскрыв окно, вдыхаешь теплый морской воздух, словно настоенный на смолистой сосновой хвое, и видишь скользящие по заливу белокрылые яхты.
Но зато, пожалуй, нигде с такой наглядностью, как в Хельсинки, не увидишь, насколько прав учебник географии, утверждая, что линия северного финского берега «в высшей степени изрезана» и залив вдоль берегов усеян тысячами островов, шхер.
Здесь, куда ни пойдешь — прямо ли, направо или налево, — обязательно выйдешь к морю, к пакгаузам торгового порта или к приморскому парку, к дощатым настилам, на которых женщины полощут белье, к песчаному пляжу или к причалам какой-нибудь прибрежной фабрики. Многие из них имеют свои пирсы, где сгружают сырье и откуда прямо из цехов в заморские страны уходят товары.
Мало того, что город расположен на полуострове, — сам этот полуостров изрезан заливами, всеми этими бухтами и бухточками, по-фински — лахти. Они омывают бесчисленные мысы и мыски, глубоко вдаваясь в полуостров.
Пассажирские океанские пароходы причаливают к пристани в центре города, рядом с фешенебельнейшими гостиницами. Рыбачьи лайбы подходят чуть ли не вплотную к Президентскому дворцу.
И куда ни взглянешь — острова, острова. Лесистые, большие и маленькие, вырастают крутобокими скалами прямо из моря.
Большой Хельсинки насчитывает свыше двухсот островов.
Легкие мосты переброшены с одного острова на другой. Целые цепочки островов сплетаются мостами, нанизываются, как бусины волшебного ожерелья.
Один остров заслоняет собой соседний, замыкая горизонт, и кажется — перед тобой вовсе не море, а озеро. Но пройдешь сотню-другую метров — и блеснет другая даль, словно взору открылось новое озеро.
И надо всем этим царит отовсюду видный купол кафедрального собора.
И каждый остров по-своему известен.
На Сеурасаари — музей старой деревни под открытым небом, на скалистом Коркеасаари (сюда можно попасть только по морю) — зоологический сад. На четырех островах — старинная крепость, бывший Свеаборг, ныне Суоменлинна.
Остров — яхт-клуб.
На острове Ламмисаари — дома отдыха рабочего общества трезвости «Куйтто». На острове Лауттасаари, в сосновом лесу, — район нового жилого строительства. И так далее.
Острова, острова, — но легче запутаться в этом лабиринте, чем перечислить их.
И еще что поражает глаз в Хельсинки — вдруг среди домов высится стеной гранит ребристой скалы. Среди позвякивающих трамваев и быстро летящих автобусов поросшие мхом и соснами скалы здесь запросто вписываются в пейзаж.
Вживаясь в образ города, и летом и зимой я один и с друзьями много бродил по его проспектам и переулкам.
Высокая седеющая энергичная женщина Сюльви-Кюллики Кильпи, председатель общества «Финляндия — Советский Союз», автор книги «Ленин и финны», показывала мне в Хельсинки дома, связанные с именем Ленина: аристократический дом, где в квартире профессора ночевал Ленин, впервые попав в Суоми; высокий дом на площади перед рынком в рабочем районе, где, скрываясь от ищеек Временного правительства, Ленин жил на шестом этаже, у Густава Ровно.
— Я мечтаю, — сказала Кильпи, — чтобы над этим домом зажглась неоновая надпись: «Музей Ленина». Она будет по вечерам сиять над площадью… Отсюда обычно рабочие демонстрации направляются на Сенатскую площадь или к парламенту.
Побывал я и на Тэёлёнкату, где в квартире на третьем этаже, с окнами в безрадостный двор, у железнодорожника Блумквиста, жил Ленин. Здесь, на маленьком письменном столе в комнате Блумквиста, Владимир Ильич писал «Государство и революция».
Знакомство с людьми, которые своими руками строят сегодняшний Хельсинки, с такими, как маляр Антеро Бюман, и его друг старый каменщик Нестори, и молодой строительный рабочий Стемберг, помогло мне постичь душу города, его историю, пожалуй, лучше, чем самые подробные путеводители.
В этой стране камня люди много веков предпочитали строить себе жилье из дерева. Поэтому-то история каждого современного города начинается с памятного пожара. Столица не стала исключением. После пожара 1808 года в городе осталось всего семьдесят домов. А когда через четыре года повелением императора Александра I Хельсинки преобразовали в столицу великого княжества Финляндского, весь город с его четырьмя тысячами жителей умещался на площади в сорок гектаров.
И снова пламя «способствовало украшению» города. Хотя оно бушевало уже не в Хельсинки, а в Або (Турку). Пожар этот почти целиком сожрал старую столицу. Здание университета в Або — единственного в стране — было испепелено. Строить новый университет повелено было в Хельсинки, в новой столице. Туда же перевели всех профессоров и студентов.
С наступлением темноты по улицам города ходили но двое в длинных серых шинелях, в больших черных шляпах, с медной бляхой, с палкой в руках ночные сторожа. Они должны были распугивать воров и бить тревогу в случае пожара. Медленными шагами проходили сторожа по темным улицам, каждый час останавливались на перекрестках и пронзительным голосом кричали:
«Било десять (одиннадцать, двенадцать и т. д.) часов! Избави бог наш город от пожара. Било десять часов!»
Мой спутник, улыбаясь, говорит:
— Тот, кто в дурном ищет доброе зерно, найдет его и в этих пожарах. Из-за них получили такое развитие в Суоми добровольные пожарные общества. Царь распустил наши полки, и поэтому мы использовали любую легальную возможность, создавая организации, напоминающие военные. Не случайно еще в дни первой революции, в пятом году, пожарные общества часто были теми центрами, вокруг которых и из которых возникали отряды Красной гвардии… Правда, и белой тоже, — добавил он, помолчав.
Новые районы города не приходится «озеленять» — дома высятся прямо в сосновых рощах, и при постройке их не вырублено ни одного лишнего дерева.
Такая «сознательность» строителей достигается просто: за каждое испорченное дерево приходится платить столь большой штраф, что подрядчикам выгоднее укутывать рогожей или укрывать дощатыми чехлами березу или сосну, стоящую слишком близко к котловану, чтобы, не дай бог, не повредить ее.
На четвертом этаже в комнате распахнешь окно — и кажется, рукой можно достать смолистые ветви или ладонью погладить шелковистую бересту. И здесь, в отличие от старых рабочих кварталов столицы, с дворами, как каменные мешки, даже воздух пахнет свежей хвоей.
На одиннадцатом этаже, на крыше самого высокого, вернее, единственного высокого здания пригорода Хельсинки — Тапиолы, расположено кафе. Стоя здесь, воочию убеждаешься в том, что треть площади столицы отдана паркам, садам, бульварам и что на каждого из четырехсот тысяч жителей Хельсинки приходится свыше 25 квадратных метров зеленого царства. Налюбовавшись видом, открывающимся из кафе Тапиолы, зеленью обступающих пригород лесов, голубизной морских бухт и синевой озер, мы спустились в лифте на каменистую землю.
Редко кому воздвигаются памятники при жизни…
В Дании это довелось пережить одному человеку — Хансу Христиану Андерсену, и мы знаем, за что и почему он критиковал ваятелей, представивших свои проекты скульптуры.
В Норвегии памятник при жизни поставили драматургу Хенрику Ибсену, в центре Осло, перед Национальным театром. И каждое утро, прогуливаясь (он жил неподалеку от театра), Ибсен, проходя мимо пьедестала, снимал цилиндр и шутливо раскланивался со своим бронзовым подобием…
В Финляндии, и это характеризует пристрастия народа, такой почести удостоился спортсмен.
На невысоком пьедестале бронзовый атлет с необычайной легкостью (хотя видна каждая напряженная мышца его тела) уверенно и свободно продолжает свой бег, принесший ему мировую славу.
Это Пааво Нурми.
Он поставил 24 мировых рекорда в беге на разные дистанции — от 1500 метров до марафонского.
Двадцать семь лет мировой рекорд бега на 10 километров принадлежал Финляндии.
Статуя бегущего Нурми изваяна замечательным скульптором Вяйне Аалтоненом и поставлена в Хельсинки в парке поблизости от Олимпийского стадиона. Такая же воздвигнута и на набережной реки Аура в Турку, потому что здесь начинал свою спортивную жизнь Нурми.
Герой трех олимпиад (в Антверпене, Париже, Амстердаме), знаменитый Нурми в своей неспортивной жизни — владелец магазина мужских сорочек в Хельсинки. Этот магазин находится вблизи от парка, где установлена статуя Нурми. И по воскресеньям, как рассказывают, он с семьей иногда приходит сюда погулять. Несколько раз и я побывал в парке и могу подтвердить, что рассказы эти правдивы.
Разговоры о спорте, о лыжах, споры о том, кто возьмет верх на лыжных гонках, увлекают здесь каждого молодого ли, старого ли финна. А в дни соревнований в Лахти хельсинкские газеты посвящают лыжам по две, три, а то и четыре полосы. Печатают планы местности и профиль пересеченной трассы гонок, напоминающий пилу или график температуры человека, больного перемежающейся лихорадкой.
Здесь по радио реферируют и комментируют не только ход самих соревнований, но и процесс жеребьевки: кому за кем идти…
А это, как я мог убедиться, очень важно.
Семьдесят школьных команд во время «лыжных каникул» в том году, когда я был в Суоми, оспаривали первенство по хоккею с шайбой. И первое место завоевала команда лицея Тампере, в котором обучаются тысяча мальчиков.
За год до этого команда этой же школы заняла первое место в соревнованиях по легкой атлетике.
«Так и должно быть, — говорили болельщики, — ведь в этом лицее учитель гимнастики — Кууно Хонканен, чемпион Финляндии по прыжкам в высоту».
В жаркое июльское утро, вдоволь побродив по улицам Хельсинки с учителем гимнастики Кууно Хонканеном, мы уселись отдохнуть на скамью рядом со скульптурой неутомимо бегущего Нурми.
Стройный, подтянутый, голубоглазый, льняноволосый Кууно выглядел двадцатипятилетним парнем. Завтра открывалась первая сессия парламента нового созыва, депутатом которого от Тампере был избран коммунист Хонканен. Сегодня же предстояло заседание фракции Демократического союза финского народа, но в нашем распоряжении оставалось еще часа два.
— Когда в тридцать втором отца арестовали и бросили в Таммисаари, нас у матери осталось трое, — рассказывал мне о своей жизни Кууно. — Мне было десять лет, я уже ходил в школу. И вот, пока отец за связь с коммунистами два года сидел за решеткой, я зарабатывал себе на одежду и учебники крысами — уничтожал их. За крысиный хвост давали десять марок. Наловчился я их ловить. Пятьдесят-шестьдесят хвостов в неделю!
Кууно жил тогда в Пиетарсаари. В этом городке на севере Ботнического залива в восемнадцатом году и поселился его отец, сапожник Хонканен, после того как ему удалось сбежать из-под конвоя, который вел на расстрел семерых рабочих. Их подозревали в том, что они сражались в рядах Красной гвардии. В Пиетарсаари он и женился, а в тысяча девятьсот двадцать втором году у него родился первенец Кууно.
Когда мальчику стукнуло пятнадцать, он играл в футбол уже в мужской, а не в юношеской команде, защищая спортивную честь города.
Ростом Кууно уже тогда был выше любого взрослого игрока команды. Но, когда ему исполнилось семнадцать лет, во время матча он сломал ногу. Друзья сокрушались, что так хорошо начавший свою спортивную карьеру парень должен покинуть футбольное поле…
Однако не в характере этого мальчика было унывать. Выздоровев, он занялся прыжками в высоту в Рабочем спортивном союзе, отдавая тренировке все свободные от работы часы. Правда, свободных часов было не так уж много, потому что, окончив семилетку, он работал на металлическом заводе подручным токаря.
В спорте в Суоми противостоят друг другу две организации, имеющие свои базы и клубы по всей стране. Рабочий спортивный союз (ТУЛ) и буржуазный Гимнастический и атлетический союз Финляндии (СВУЛ).
Свыше шестисот тысяч человек входят в эти союзы.
Вряд ли можно найти в какой-нибудь другой стране такую большую часть населения, объединенную спортивными организациями, которые, кстати сказать, имеют не только клубы, специальные спортивные гимнастические залы, корты, бассейны, но и школы.
Отец Кууно разрешил мальчику, тогда еще не разбиравшемуся в политике, заниматься футболом или атлетикой только в рабочем спортивном клубе. Здесь начиналась его закалка не только как спортсмена.
Кууно мечтал окончить среднюю школу, а затем — вуз. Но если в семилетке обучение бесплатное, то за учение в следующих трех классах, окончание которых давало право поступить в вуз, надо было платить.
За два года работы на заводе Кууно приобрел не только квалификацию — разряд младшего токаря. Из недели в неделю, из месяца в месяц, отказывая себе во всех удовольствиях и даже в насущно необходимом, ему удалось скопить сумму, достаточную для окончания гимназии.
Когда осенью он покинул завод и снова стал школьником, высшая отметка его прыжка достигала 170 сантиметров.
К весне, сбавив вес на полпуда, прыгал уже на шестнадцать сантиметров выше, чем осенью, — 186 сантиметров.
…Трехлетний курс, но уже не средней школы, а института, Кууно закончил в два года.
Как и прежде, рассчитана каждая минута. Но, кроме всего, Кууно захвачен активной работой в Социалистическом союзе студентов, в обществе «Финляндия — СССР» и Обществе сторонников мира.
В 1947 году он завоевал звание чемпиона Финляндии за прыжок в высоту на 190 сантиметров.
Стоит ли перечислять его победы на Олимпийских играх в Лондоне, на соревновании Норвегии и Финляндии в Осло, когда он прыжком на 193 сантиметра перекрыл свой прежний рекорд!
В это время, окончив институт, он уже был учителем гимнастики в лицее сначала в Тампере, а затем в Кемио.
Конгресс Международного союза студентов избрал его в постоянное бюро.
В соревнованиях на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Варшаве Кууно снова завоевал первое место по прыжкам в высоту. К тому времени ему уже было тридцать три года!
Солнце начинало припекать. Тень от статуи Нурми становилась все короче. Мы встали со скамьи и пошли к зданию парламента.
Завтра предстояло торжественное открытие первой сессии вновь избранного парламента, на которой должен выступить президент. Сегодня же он… Но мы еще не знали, чем, между прочим, президент занимался сегодня…
На другой день во всех газетах Финляндии, на первых страницах, была опубликована речь президента на открытии парламента нового созыва.
Газета «Кансан уутисет» под заголовком «Чемпионы по прыжкам в высоту встретились» напечатала фотографию президента, разговаривающего в кулуарах с новым депутатом.
«На открытии вновь избранного парламента вчера встретились президент Кекконен и новый член парламентской фракции ДСНФ Кууно Хонканен, — сообщала газета в подписи под снимком, — и между ними возник следующий разговор:
К е к к о н е н. Ну, какую высоту вы нынче берете?
Х о н к а н е н. Пока еще беру сто восемьдесят сантиметров.
К е к к о н е н. Это много. У меня уже так не выходит. А сколько раз подтягиваетесь?
Х о н к а н е н. Четырнадцать раз.
К е к к о н е н. Я подтянулся позавчера двенадцать раз, а теперь все тело ломит».
Заметку об этой встрече редакция заключала напоминанием о том, что высота рекордного прыжка Кекконена в свое время достигала 185, а Хонканена — 196 сантиметров.
Рассматривая эту фотографию, я пожалел, что в дни визита Кекконена в Советский Союз даже при описании того, как он был на стадионе имени Кирова на Островах в Ленинграде и вел беседы с физкультурниками, ни один из наших радиокомментаторов почему-то не упомянул о том, что Кекконен был чемпионом Финляндии по прыжкам.
Вероятно, они считали неудобным, говоря о политическом деятеле, сообщать о таких вещах, словно напоминать о грехах молодости.
Здесь же, в Суоми, наоборот, очень любят вспоминать о спортивных успехах своего президента и других популярных общественных деятелей. Это как бы дополнительный мазок на знакомом портрете, делающий оригинал ближе зрителям, подавляющее большинство которых занимается или занималось спортом.
Из окон правого крыла здания парламента видна башня Олимпийского стадиона, на которую чемпион мира Пааво Нурми внес пылающий факел, чтобы зажечь неугасимый огонь Олимпийских игр.
Высота этой башни — 73 метра.
Она равна длине полета копья, брошенного Ярвиненом. Мировой рекорд копьеметания!
Поэтому-то башня у стадиона — одновременно и памятник славе финского спорта.
С верхней площадки башни я разглядывал столицу, изрезанные берега ее многочисленных гаваней, голубую даль Финского залива. День был ясный, воздух прозрачен, и в далекой дымке — мне казалось — я различаю шпили Таллина, на другом берегу Финского залива. Бронзовая же статуя Нурми отсюда казалась едва заметной.
Приятный пряный запах распаренных березовых листьев, смешиваясь со смоляным духом сосновых досок, молодил душу. В маленькое шестиугольное оконце, напоминающее иллюминатор, с полка, где я парился, виден край гранитного валуна, а за ним — голубая полоска залива… На полке в тесноватой парилке могли уместиться свободно лишь двое. А в баньку втиснулось нас пятеро немолодых мужчин. Поэтому, пока двое парились, трое сидели в предбаннике на узких тесаных скамьях по обе стороны некрашеного стола, около кувшинов с пивом и клюквенным морсом, и, ожидая своей очереди париться, вели беседу.
— Он хотел купить себе березовый веник. Я с трудом отговорил его. У Виллениуса найдется, мол, веник для тебя, — рассказывал про меня мой старый друг поэт Армас Эйкия.
И всем было смешно, но особенно громко смеялся хозяин баньки Лаури Виллениус, портовый грузчик в Хельсинки.
Вряд ли стоило объяснять им, что я приценивался к венику не потому, что хотел купить его, а потому, что мне любопытно было то место, где он продавался: рынок под окнами Президентского дворца…
И хозяина и его старых друзей Ээро Юханеса, Ээро Хаутоярви, тоже бывшего грузчика, и печника Пааво Коскинена, вместе с нами приглашенных попариться, объединяло еще и то, что они вместе сражались добровольцами в гражданской войне в Испании…
— У нас в роте было два станковых пулемета. Один назывался «Тойско» — в честь Тойво Антикайнена. Другой «Херрта» — в честь Херрты Куусинен.
И у каждого пулемета была своя история, свои заслуги, о которых рассказал сосредоточенный, немногословный Пааво, человек атлетического сложения. В свое время он послужил скульптору натурой для одного из трех знаменитых кузнецов — статуи, поставленной в самом центре Хельсинки, на перекрестке перед самым большим столичным универмагом.
— Березовых веников у меня сколько угодно, на чердаке еще с прошлого года остались! — перебил словоохотливый Лаури Виллениус, подхватывая сообщение Армаса о моей несостоявшейся покупке. — Но, когда березы совсем нет, тогда дело швах! А в Испании, понимаешь, берез нет! Как только мы, финны, прибыли на испанскую землю, видим: ни берез, ни сауны — бани! Мы сразу за дело. В глинобитной хижине приспособили, как печь, цистерну из-под бензина. Полок сделали из решеток автомобильных сидений. Дрова — из слив! А веники? Что за страна, где нет берез! Веники, понимаешь, из цитрусовых веток связали. Правда, пришлось поцарапать руки, пока не срезали все шипы… А испанцы не понимают: что? для чего? Париться — у них это не принято. Удивляются!.. На улице жара тридцать пять градусов, а мы топим. Истопили как полагается, забрались на самый верх, а испанцев, из тех, кто любопытствовал, посадили внизу и… наддали пару! Они выскочили, перепуганные до смерти! «Нет, галдят, финны эти совсем сумасшедшие!..» — «А нам без этого воевать невозможно, — отвечаем мы, — это для нас важней молитвы!..» Был с нами один русский, так он с удовольствием парился. Молодец! — И Лаури с восхищением хлопнул ладонью по голому колену. — Хаутоярви, подтверди!
Но Хаутоярви, человек с волевым подбородком, с лицом, словно вырубленным из одного куска гранита, хотел рассказывать совсем о другом.
Да, Армас Эйкия был прав, когда, узнав, что я хочу познакомиться с «финскими испанцами», условился с Виллениусом, что тот позовет к себе попариться нескольких из них.
Ведь приглашение в свою домашнюю баню у финнов — знак высшего расположения и призыв к полной откровенности.
И, хотя сейчас нам было и тесновато, и жарковато, несмотря на то что кувшины с пивом и клюквенным морсом не задерживались на столе (и нельзя было раскрыть тетрадь — от влажного воздуха, записи сразу расплылись бы), я с каждой минутой все больше убеждался, что Армас был прав, собрав нас здесь.
Разговор получился откровенный. Даже Хаутоярви, обычно предпочитавший словам действие, не молчал.
— Несколько лет я сидел здесь в тюрьме за то, что был коммунистом. Кончился срок. Выпустили. Второго февраля тридцать шестого года… А пятнадцатого я уже отправился воевать в Испанию. Конечно, тайком. Через Данию… От одной явки к другой добрался до Франции… Но тут не повезло. Французская полиция оказалась на высоте. И в результате, перед тем как попасть на фронт, пришлось два месяца за финский нож — пуукко в чемодане и шесть за чужой паспорт — всего восемь месяцев отсидеть во французской тюрьме. Над воротами ее девиз: «Свобода, равенство и братство»… — деловито рассказывал Хаутоярви.
Все трое «испанцев» вызвались на самую отчаянную работенку.
Ходили подрывниками в тылы франкистов…
— Конечно, и до Перпиньяна, где должны были перейти границу, мы попадали в разные переделки, но все ж таки с грехом пополам добрались до него. Там в одной казе нас собралось двенадцать человек. Девять национальностей! И среди них один финн — я, — повествовал Виллениус. — Шли мы гуськом по тропе. Впереди проводник, местный коммунист, а за ним англичанин, швед, голландец, болгарин, датчанин, бельгиец, югослав, я, а кто за мной, уж не помню. Мы считали, что уже перешли границу, как вдруг навстречу вооруженные люди в форме. Англичанин вообразил, что это испанцы, и воскликнул: «Салют, камарадос!..» Они, сволочи, стали обниматься с нами, и мы, как овцы, пошли дальше за ними, распевая революционные песни. На самом же деле мы напоролись на французских жандармов. А они привели нас на площадь маленького городка и объявили: «Вы арестованы!»
Вокруг собралась огромная толпа, и народ чуть не полез в драку с полицией. Требовали, чтобы нас освободили… Люди всё подходили и подходили. Стихийно вспыхнул митинг. Мэр города, член Народного фронта, прочитал резолюцию, в которой требовал нашего освобождения. Полиция пошла на уступки и, взяв слово, что мы не убежим, разместила нас в местной гостинице… Но утром к гостинице подъехал полицейский автомобиль и отвез нас в окружной город Сан-Ганден — прямо в тюрьму. Началось следствие. Нас двенадцать человек, говорим на девяти языках. Всё запуталось. Но в Сан-Гандене нашелся учитель, который знал все эти языки, за исключением финского. И что бы мне ни говорил следователь, на каком бы языке ни обращался переводчик, я твердил одно: «Ей юммере!..» «Не понимаю», — значит.
Рассадили нас всех по одиночкам. Камеры соседние. Но перестукиваться невозможно — не знаем языков!.. Все же как-то сговорились и написали каждый на своей двери: «Пансионат Леона Блюма» — он тогда был французским премьером… Тюремные надзиратели — люди щуплые… А я грузчик. Как-то они вдвоем долго не могли приладить бочку, которая служила душем. А я взял один, поднял и пристроил ее. «Чемпион?» — спрашивают они меня. Посмотрел я на них свысока: «Мы, финны, все такие чемпионы!» Что там говорить — сорок дней и сорок ночей, как во время всемирного потопа, продержали нас в этом ковчеге и отправили наконец в суд. Выстроили во дворе гуськом и принесли длинную толстую цепь… Наручниками подключили каждого к этой цепи и под конвоем повели в суд… А мы, каждый на своем языке, запели «Марсельезу»… Не прошло и пяти минут, как мы уже шли окруженные народом, поющим «Марсельезу». Из-за толпы даже и не разглядеть конвоя… Судьи, и адвокат, и прокурор — все в средневековых мантиях. Прокурор и защитник устроили между собой петушиный бой! С такой яростью кричали один на другого — не приведи бог! Я думал, вот-вот вцепятся, лишь перья полетят, раздерут на клочки мантии друг на друге… А оказывается, у них там, на юге, просто такой темперамент. Удивительно! Приговорили нас к заключению на сорок суток и зачли те, что мы уже отсидели, и отпустили. Однако предупредили, если через две недели обнаружат нас во Франции, то сошлют на восемь лет на Чертов остров… Ха-ха! — воскликнул Виллениус, вспомнив что-то очень смешное. — Со мной в одной камере сидел какой-то французский капитан. Ему за что-то припаяли два месяца. Так он, бедняга, плакал и спрашивал, как может человек так долго просидеть!.. Ну, я, понятно, утешал его. «Да, ты прав, говорю, за такой срок человек и умереть может!..»
— Сам-то Лаури к тому времени отсидел уже несколько лет за революцию, — объяснил мне Армас Эйкия.
— Ну, Виллениус, ты еще Францию не покинул, а столько уже наговорил!.. Так мы, пожалуй, до утра в Испанию не доберемся, — сказал Пааво.
Но мы добрались! И даже несколько раз с подрывными группами переходили линию фронта. Взрывали поезда с солдатами Франко, эшелоны с итальянскими танками.
Свои рассказы о необычайных, но ставших такими обычными для них «подвигах самоотвержения», словно стесняясь их или не желая прослыть бахвалами, они заземляли бытовыми мелочами и приправляли грубоватым юмором. И мы не только вдоволь навоевались на испанской земле, но, дважды побывав на полке, обхлеставшись березовыми вениками и опустошив еще два кувшина пива и морса, успели вернуться домой на родину, негостеприимно встретившую своих сынов.
— Нас обманули, — мрачно сказал Хаутоярви и стиснул зубы. — Попались, как мышата в мышеловку…
Видно было, что старая обида быльем не заросла…
Англичане, французы, американцы, голландцы, бельгийцы спокойно возвращались домой. Итальянцам и немцам путь туда был заказан — и это понятно: на пустынных плоскогорьях Испании они сражались против Гитлера и Муссолини. Шведы спокойно возвращались к своим пенатам. За некоторых норвежцев, попавших в плен к франкистам, хлопотал сам норвежский король…
— А нас обманули! — с неистовством повторил Хаутоярви…
Бывший хельсинкский губернатор генерал Яландер приехал в лагеря во Франции, где, после того как в Испании восторжествовали фашисты, содержались бывшие интербригадовцы, и, обратившись к финнам, дал честное слово, что они могут спокойно возвращаться в Суоми, никто их пальцем не тронет…
— И мы поверили его слову, — говорит Пааво и с такой силой хлещет себя веником, будто расправляется с клятвопреступником…
Когда пароход, на борту которого находились бывшие бойцы интербригад, подходил к причалам Хельсинки, высыпавшие на палубу пассажиры увидели, что безлюдная площадь перед пристанью окружена полицейскими и на сходни нацелены рыльца пулеметов. -
Все финны-интербригадовцы попали с корабля — нет, не на бал, а в тюрьму и были приговорены к длительному тюремному заключению за то, что, вопреки местным законам, приняли участие в чужой войне…
Но хотя обвиняемые и утверждали, что война-то эта была «не чужая, а за честь Суоми», им все же пришлось провести в тюремных казематах несколько лет.
— Интересно, — сказал Пааво, — наши тогдашние правители в годы войны делали все, чтобы сохранить в целости «Трех кузнецов», даже обложили мешками с песком. Но они ничего не имели против того, чтобы «оригинал» — натурщик — окончил свою жизнь в концентрационном лагере!
Освободили их только в 1945 году, после того как Финляндия. разорвав союз с Гитлером, вышла из войны. Тогда-то Хаутоярви и был избран начальником полиции столицы. Он занимал этот пост почти три года — намного дольше, чем Ровно, находившийся в этой же должности в семнадцатом году.
— Я еще на палубе все понял, — говорит Хаутоярви, — и очень жалел, что мы поверили этой буржуазной лисице Яландеру и сдали оружие… Мне бы тогда в руки автомат!
— Ну нет, — остановил его Пааво, — хорошо, что мы с ходу не ввязались в драку… Перебили бы нас, как куропаток, и без всякой пользы для дела… Не имели бы мы своего полицмейстера! — улыбнулся он.
Сейчас Хаутоярви был директором нового Дома культуры, недавно выстроенного рабочими столицы и сразу же ставшего ее достопримечательностью.
— Рядом со мной на палубе стоял однорукий Калапакса, — вспоминал Виллениус. — Уж на что был спокойный человек, никто не мог разобрать, когда он шутит, когда говорит всерьез, но и он чуть не плакал от злости, увидев, какую нам приготовили триумфальную встречу… Еще по дороге в Испанию, в Стокгольме, он сказал мне: «Я съем свои старые брюки, если не уничтожу танк и десяток фашистов!..» И свое обещание он выполнил.
— Что, съел брюки? — спросил, подмигнув мне, Армас.
— Нет, наша группа взорвала эшелон с танками далеко от фронта… Близ Гренады… На каждого из группы пришлось больше чем по танку!..
Один за другим сыпались рассказы о подвигах друзей, и кто бы после этого поверил в «прирожденную» молчаливость финнов! Истории теснились в моей памяти, подминая одна другую, а записывать здесь, в предбаннике, кроме имен и названий мест, ничего не удавалось…
— Товарищи, я устал переводить, — взмолился Армас.
В эту самую минуту раздался стук в дверь. Хозяйка торопила. Кофе давно готов! Нас ждут за столом…
Мы условились о новой встрече и, одевшись, разгоряченные беседой и паром, гуськом по лесенке из полуподвала, где помещалась банька, поднялись в большую уютную угловую комнату. И сразу за столом, уставленным снедью, нарушая все правила приличия, я раскрыл записную книжку и наскоро записал кое-что из только что услышанного, в то время как Виллениус горячо заспорил о чем-то с Пааво…
Но тут неожиданно послышалось отчетливое бульканье воды, шарканье шаек, словно мы находились не в гостиной, а по прежнему сидели в баньке. Звуки эти шли из радиоприемника, только что включенного Хаутоярви. И вдруг на фоне не то всплесков воды, не то звонких шлепков ладонью по голому телу уверенный мужской голос на чистейшем русском языке возгласил:
«Я очень люблю париться в бане…»
— Что это такое? — изумился я.
— Это радиорепортаж из Сандуновских бань. Из Москвы, — развеселился Армас Эйкия. — Третий раз повторяется по просьбе слушателей…
«Да, я часто хожу в Сандуны. Сам-то я по профессии инженер», — перебил русский голос из Москвы объяснения Армаса.
И тут же кто-то быстро заговорил, затараторил по-фински.
— Он рассказывает, что стоит в облаках пара перед человеком, покрытым клочьями мыльной пены, — быстро переводил мне Эйкия слова комментатора, в то время как остальные, прервав спор, внимательно слушали радиопередачу…
Комментатор расспрашивал московского инженера о его работе и заработке, о том, как часто тот парится, а затем перешел к другому. Тот, сидя на полке, хлестал себя по спине березовым веником, который принес из дома…
И все мы в домике, построенном среди прибрежных валунов, вблизи от голубеющего залива, слышали это похлестывание веником в московской бане так явственно, словно стояли тут же, рядом, в облаках пара.
Человек, сидящий на полке с веником, оказался шофером московского такси.
Парная баня — неотъемлемая часть финского образа жизни, чтобы не сказать — даже финского образа мыслей… И поэтому, вероятно, как это не покажется нам странным, ни репортаж с великих строек, ни передача богослужения из Елоховского собора не могли бы расположить к нам финского слушателя больше, чем передача из Сандуновских бань…
— Парная баня, — говорил репортер, объясняя необходимость этого необычного репортажа, — первая буква азбуки финской жизни. Нам надо начинать с азбуки, а затем переходить к сложному — к великим стройкам на Волге и Енисее. У нас даже на дизельэлектроходах рядом с ванными и душевыми кабинами сооружают парные бани с бревенчатыми стенами, с полками и печью для раскаленных камней. Даже в городских многоэтажных домах, где в квартирах ванные комнаты, строят на чердаке или в подвале баню с печью для пара и полком… А в рунах «Калевалы» невесту учат ублажать родителей мужа:
Если бы я в ту минуту был рядом с репортером, то подтвердил бы, что в Суоми мало сказать «уважают» баню, — здесь поистине культ ее. Даже норвежец Фритьоф Нансен, перед отплытием «Фрама» побывав в сауне, написал: «Сам Магомет не сумел бы устроить ничего лучшего в своем раю».
О пользе парной бани финские врачи написали уйму книг. В Хельсинки собираются международные конгрессы по банному делу.
Плывешь на пароходе по озеру. Обступили его бескрайние леса. На скалистых уступах над водой лепятся бесстрашные сосенки, цепко запуская корни в каждую расщелину. Тишина, безлюдие. Безмолвие. Ни следа жилья, словно от сотворения мира здесь не ступала нога человека. И вдруг на мысу между соснами и березками мелькнули красные стены лесной баньки. Когда я рассказывал здесь, что точно такие же парные бани крестьян бывают у нас в Поморье, Вологодчине, Новгородской области, что и там крестьяне считают баню лучшим лекарством от всех болезней, мол, «пар костей не ломит» и «полок мягче перины», то некоторые ограниченные люди обижались, словно у них что-то отнимали, и начинали горячо убеждать, что это исконно финский обычай и что русские крестьяне позаимствовали его у финнов.
Другие же, узнав о русских парных банях, радовались, что находили еще одну черту быта, сближающую соседние народы.
Репортаж из Сандуновских бань завершился веселой песенкой про бани, и мы все чинно принялись за кофе. Армас Эйкия с гордостью сказал:
— Да… У нас есть несколько талантливых комментаторов. Их еще Хелла Вуолиокки привлекла на радио. Ты был с ней знаком?
Энергия этой высокой, властной, красивой женщины с седой косой, уложенной короной на голове, поразила меня да и других членов нашей культурной делегации еще в первый день знакомства, в феврале сорок пятого года. Тогда, выпущенная из женской тюрьмы в Хяменлинна, она переживала первые недели свободы и только что приняла назначение директором финского радио.
Мы знали, что Вуолиокки не только депутат финского парламента, общественный деятель левого крыла, но и очень известная за рубежами Суоми писательница. Однако произведения ее еще не были переведены на русский (а пьеса «Каменное гнездо» увидела сцену Академического Малого театра лишь несколько лет назад). Перед самой войной в гостях у нее жил бежавший из гитлеровской Германии (об этом мы узнали здесь) Бертольд Брехт и в соавторстве с ней написал обошедшую театры всего мира пьесу «Господин Пунтилла и его слуга Матти».
Приглашенные к ней в занесенную снегами усадьбу километрах в сорока от Хельсинки, мы были наивно удивлены тем, что в коровнике на ее ферме содержалось больше сотни дойных коров. Как и во всей Финляндии, лишенной в годы войны бензина и керосина, на тракторах в ее имении высились газовые колонки. Машины работали на березовой чурке.
«А кто же управлял фермой, когда вы были в тюрьме?» — спросил я.
«Мой служащий», — ответила Хелла Вуолиокки.
В ней удивительно сочетался литературный талант и левые радикальные убеждения с незаурядными коммерческими способностями. Эта женщина не только властно хозяйствовала на земле, по промышляла еще и лесом. Покупала и продавала участки на сруб. Торговала древесиной в больших масштабах и как раз по этим делам перед войной побывала в Советском Союзе.
Приговоренная к пожизненному заключению за свою антивоенную деятельность, она находилась в тюрьме в Хяменлинна вместе с Херттой Куусинен, известной поэтессой Эльви Синерво и приговоренной к смерти моей давней знакомой красавицей Керттой Нуортева, дочерью Сантери Нуортева, того самого, который в 1907 году помогал бежать через Турку Владимиру Ильичу, а в 1924 году был избран председателем ЦИКа Советской Карелии.
В моем романе «Клятва», написанном лет за десять до встречи с Хеллой Вуолиокки, были строки о том, как в 1919 году, выступая в английском парламенте, левый лейборист, побывавший в Суоми, рассказывал с гневом о царившем тогда в Суоми белом терроре и для большей доказательности своих слов вдруг поднял над трибуной кнут, которым в концлагерях били пленных красногвардейцев…
Но только теперь я узнал, что депутат английского парламента получил этот кнут из рук Хеллы Вуолиокки. Да, я уже немного знал о Хелле Вуолиокки.
Между прочим, это по ее предложению была введена передача «Полчаса воскресного ворчания», когда каждому вольно было побрюзжать по радио на мелочи быта, на погоду, на соседа, на министров… Кстати, в одном из таких «ворчаний» побывавшая в Хельсинки крестьянка впервые узрела в центре столицы скульптуру — трех обнаженных кузнецов, поднявших свои молоты над наковальней — и в своем письме в радио сетовала: «Неужели правительству не хватает высоких налогов, какие мы платим, чтобы одеть этих голых кузнецов»…
Вскоре после того, как Хеллу Вуолиокки уволили с поста директора радио, эта передача постепенно заглохла. А снята Вуолиокки со своей должности была потому, что большинству членов правления финского радио ее деятельность показалась слишком уж левой, слишком радикальной.
Армас выключил радио.
— Между прочим, — сказал он, — по нашему радио не так давно передавали беседы с людьми, у которых в Хельсинки, перед тем как отправиться в Стокгольм на Четвертый съезд партии, нелегально жил Ленин. Это были интересные передачи, их тоже пришлось по требованию слушателей повторять…
— А кто эти люди? — заинтересовался я.
— Инженер Севере Аланне и Вяйне Хаккила. Хаккила тогда был студентом, а потом стал птицей высокого полета. И бургомистр Тампере, и министр юстиции, и десять лет председатель парламента! Всего и не перечесть.
— А эти интервью записаны на пленку? Можно их получить?
Пленку с магнитофонной записью этих репортажей я получил уже дома. Финское радио подарило их нашему Радиокомитету, и они прозвучали также и в передачах на финском языке из Москвы.
И вот переводы их сейчас лежат передо мной. Хотя каждое интервью записано отдельно, в разное время, но так как речь в них идет об одном и том же, естественно, кое-что повторяется. И, чтобы излишне не утруждать читателя, я позволил себе небольшую вольность, объединив оба диалога, исключив повторы.
Это было весной 1906 года. Два студента, Севери Аланне и Вяйне Хаккила — один готовился стать инженером, другой юристом, — снимали вдвоем комнату в двухэтажном доме на Вуоримиехенкату — Горной улице. Хотя этот дом стоял почти в самом центре, но ни электрического освещения, ни других удобств не было.
Я отыскивал этот дом, но оказалось, что он недавно снесен и на месте его выстроена гостиница «Хоспиц» Общества молодых христиан, напротив городской школы, та самая гостиница, где я, не будучи ни молодым, ни христианином, тогда и жил…
Мы встретились с инженером Севери Аланне, который после сорокалетнего пребывания в Америке вернулся на родину и обещал нам рассказать о Ленине…
— Расскажите, пожалуйста, как вы познакомились с ним? — спрашивал перед микрофоном Унто, радиокомментатор.
— Я познакомился с ним весной тысяча девятьсот шестого года, — отвечал Аланне. — За год до этого я вступил в социал-демократическую партию и был членом нашей студенческой организации. Как-то после собрания ко мне подошел товарищ, говоривший по-русски, Юхо Переланен, и спросил, нельзя ли у нас в комнате поселить недели на две видного деятеля русских социал-демократов. Мы предупредили хозяев, что у нас будет жить наш друг, и через несколько дней Переланен привел к нам человека лет сорока, широкоплечего и назвал его магистром Вебером.
Х а к к и л а. Все русские товарищи имели подпольные клички, и нам даже не приходила мысль узнавать их подлинные имена. Нас, финнов, русские товарищи тоже скоро, по своему обычаю, начали звать по имени и отчеству. Например, имя моего отца Юхо, и меня русские стали звать Петром Ивановичем, а наш товарищ ингерманландец Юхо Переланен стал Иваном Петровичем. Так просто все это получалось.
А л а н н е. Какие черты характера доктора Вебера я подметил за эти две недели, что мы жили в одной комнате? Ну, прежде всего меня поразила основательность, с какой он готовился к Стокгольмскому съезду Российской социал-демократической партии. С утра до вечера сидел за столом, читал, писал. Когда он впервые вошел в нашу комнату, я сразу понял, что это человек прямой, непосредственный. Для нас, молодых социал-демократов, понадобилось немного времени, чтобы убедиться, что он знает о социализме куда больше, чем мы оба, вместе взятые. Держался он очень естественно и ни разу даже не дал нам ощутить свое превосходство.
Х а к к и л а. Наш жилец был сама скромность. Спал на топчане, питался всухомятку, ел бутерброды, которые ему товарищи приносили. Почти никуда не выходил.
А л а н н е. Мы беседовали с ним по-немецки и сразу же обнаружили, что это очень образованный, умный человек.
Х а к к и л а. Вебер много путешествовал по Европе, был очень начитан, и я чувствовал в нем большого одаренного политического деятеля. Мы с Аланне были молоды, нас очень многое интересовало, и мы охотно беседовали с таким эрудированным человеком. Меня поражало и то, как хорошо он знал обстановку в Суоми, которую очень уважал… Днем в комнате у нас царила абсолютная тишина. Аланне занимался во дворе, я — в университетской библиотеке. Готовился к экзамену на звание магистра философии. И Вебер мог спокойно работать один весь день.
Р а д и о к о м м е н т а т о р. Вы интересовались, чем Ленин занимается?
А л а н н е. Да, он рассказывал, что готовится к съезду. Российская социал-демократическая партия находилась в подполье, она не могла проводить съезд у себя в стране. Им приходилось собираться за границей… Тогда как раз съезд должен был состояться в Стокгольме…
К о м м е н т а т о р. Не помните ли вы, кто приходил к Ленину, когда он жил в вашей комнате?
Х а к к и л а. Естественно, мы постарались, чтобы к нам никто не приходил, чтобы не подвергать излишней опасности нашего гостя. К Веберу же приходил капитан Юхан Кок, тот самый, который командовал Красной гвардией в Хельсинки в дни всеобщей забастовки. Часто заходил к нему заведующий русским отделом университетской библиотеки Владимир Мартынович Смирнов. Побывала у нас, и не однажды, деятельная, умная женщина, настоящий образец энергичного, практического работника, фрау Сельма. Но это ее подпольная кличка. Подлинная фамилия — Елена Стасова. Об этом я узнал позднее от ее брата. В ту пору она была техническим секретарем партии. Заходили к Веберу и другие товарищи из России. Однажды хозяйка наша…
А л а н н е. Госпожа Когемсон… Потом, — было такое время, — вспышка национализма, — когда многие финны меняли свои шведские фамилии на финские, и семья эта приняла фамилию Яласмаа…
Х а к к и л а. Хозяйка наша решила как-то убрать комнату днем. Ей показалось, что там никого нет. Она без стука открыла дверь и чуть не умерла от страха. Три револьверных дула были направлены на нее. У Ленина сидели боевики. Они считали, что и у нас в Финляндии необходимо быть строго бдительными. Потом еще помню, с каким интересом Ленин следил за тем, как один посетивший его русский революционер рассматривал мою японскую винтовку. Я купил ее в спортивном магазине. Тогда у нас это легко было. Человек этот, кажется, пробовал сделать из японской винтовки пулемет… Но ему удалось только испортить хорошее оружие!
И старый Вяйне Хаккила вздохнул, словно и через сорок с лишним лет он снова переживал порчу своей винтовки…
— От нас Ленин через Турку уехал в Стокгольм, — продолжал Хаккила.
А л а н н е. Меня потом удивляло, что на некоторых фотографиях у нас и в Америке Ленина изображали как брюнета. В действительности он был блондин с редкими рыжими усами.
Студент Севере Аланне, ставший вскоре инженером, никогда в последующей жизни с Лениным не встречался. Больше того, лишь после революции он обнаружил, что доктор Вебер — это и есть Ленин. Вяйне же Хаккила узнал, что человек, живший у них в комнате под именем Вебера, — Ленин, уже через год, когда ему в ноябре руководство финской партии поручило подыскать помещение, создать безопасную обстановку для конференции русских социал-демократов. И хотя сам Хаккила запамятовал, для какой именно конференции он доставал помещение, мы-то знаем, что речь идет о Четвертой конференции Российской социал-демократической рабочей партии.
В его рассказе о ней сквозит нескрываемое самодовольство.
Х а к к и л а. Конференция прошла хорошо, и все собрания сохранялись втайне. Первое заседание состоялось на верхнем этаже завода на улице Ластенкодиенкату. Как мне помнится, дом номер пять. Там имелась большая комната. Я заказал принести туда большой бидон молока и сотни две бутербродов. Все были очень довольны! Участников конференции, помню, очень веселило, когда они видели, как ничего не подозревающий жандарм разгуливал около дома по противоположному тротуару. На другой день конференция заседала в Политехническом институте на Андреевской улице, теперь это улица Ленрота, в большой комнате, принадлежавшей Армии спасения. Я помню, и другие ораторы там произносили горячие речи, но, когда в кулуарах пронесся слух, что говорит Ленин, все ринулись в зал и слушали его в полной тишине… Третье заседание происходило там же, где и первое. И так все дни попеременно то в помещении заводоуправления, то в комнате Армии спасения. На конференции были и поляки, и бундовцы, и представители Кавказа. Говорили, будто бы среди них и бывший тбилисский губернатор… Во время собраний я видел Ленина только мельком — он то сам выступал, то вел собрания, а я по горло был занят доставанием помещения для конференции, размещением по квартирам делегатов… А потом, по просьбе Ленина, после его отъезда, я отправил его библиотеку в Швейцарию через пароходную компанию Экк. Очевидно, несмотря на такое дальнее расстояние, все дошло до места назначения, раз никто потом не спрашивал об этом багаже.
Уточним свидетельство очевидца. Действительно, Северный Кавказ послал делегатом на эту конференцию большевика, бывшего губернатора, но не Тифлисской губернии, а Кутаисской, о существовании которой Хаккила, вероятно, и слыхом не слыхивал, а поэтому и спутал. Рассказ о необыкновенной судьбе этого губернатора-революционера, агронома Владимира Александровича Старосельского, спасавшего грузинских крестьян от страшного бича — вредителя виноградников филоксеры, — помогавшего штабу гурийского восстания, увел бы нас далеко от Суоми.
Интервью Хаккила помогает, однако, сделать и другое уточнение. До сих пор со слов большевика, тогдашнего библиотекаря Хельсинкского университета Смирнова, считалось, что конференция заседала в зале Общества трезвости «Който». Но, по-моему, правильнее в данном случае полагаться не на свидетельство того, кто не принимал непосредственного участия в конференции и в своих поздних воспоминаниях легко мог спутать Общество трезвости с Армией спасения, а того, кто сам доставал помещения и называет их точные адреса, — на свидетельство Хаккила.
И еще один раз Вяйне Хаккила разговаривал с Лениным. Это было в 1910 году в Копенгагене, на Конгрессе Социалистического Интернационала… Юрьё Сирола и Карл Вийк представляли финскую социал-демократию. Хаккила — Союз социалистической молодежи. Он разговаривал с Карлом Либкнехтом, когда к ним подошел Карл Вийк.
Но предоставлю слово самому Хаккила:
— Вийк сказал мне, что какой-то странный на вид человек спрашивает меня. Это был Ленин. У него болели зубы, и щека была перевязана платком, поэтому он и казался таким странным. Ленин спросил меня, возможно ли сейчас организовать конференцию в Финляндии. Я ответил, обстановка изменилась и реакция настолько усилилась, что в нашей стране ныне небезопасно проводить такие конференции, — рассказывал Вяйне Хаккила перед микрофоном и опять не без самодовольства добавил: — В Копенгагене мы говорили по-русски. Ленин сказал, что я уже настолько хорошо владею русским, что нет необходимости говорить по-немецки.
К о м м е н т а т о р. А после вы не встречались с Лениным?
Х а к к и л а. Многие удивлялись, почему я не поехал к Ленину, когда он стал в России крупнейшим государственным деятелем. По-моему, я сделал правильно, что не пошел к нему без дела. Я знал, что он перегружен работой по руководству великим государством. Хорошо, если б в каждой стране были такие скромные, бескорыстные и мудрые государственные мужи.
Но напрасно сам Хаккила в этом интервью так «скромничал» перед радиослушателями. И вовсе не потому, что не хотел отрывать от дел человека, перегруженного государственными заботами, он не поехал к Ленину, а потому, что понимал, что Владимир Ильич наверняка наотрез откажется от встречи с человеком, ставшим на путь измены делу рабочего класса.
По-разному сложилась жизнь двух студентов, приютивших Ленина у себя в комнате весной девятьсот шестого года.
Севере Аланне вскоре получил диплом инженера-химика. Свою службу в фирме он совмещал с изготовлением бомб для революционеров-боевиков. Подпольную химическую лабораторию вскоре обнаружила полиция, и, спасаясь от преследования, Аланне вынужден был нелегально покинуть родину. Так рассказывали мне финские друзья. Однако в одном из обзоров финляндской жизни, составлявшихся для «служебного пользования» с «высочайшего благовоззрения» Николая Второго, я нашел еще и другое сообщение о деятельности молодого инженера. Финскими и русскими революционерами совместно, сообщалось в обзоре, «была устроена тайная типография в Гельсингфорсе, на Доковой улице, в доме № 1… Наборщиками в типографии были русские революционеры, но хозяином-распорядителем финляндец, инженер Севере Аланне. Когда типография была обнаружена полицией и дело перешло в суд, Аланне был оставлен на свободе, несмотря на требование прокурора. Он воспользовался этим, чтобы бежать за границу, причем, по газетным сообщениям, ему было дано на дорогу 5000 марок».
Слова «тайная типография» и «Аланне был оставлен на свободе» в этом сообщении выделялись курсивом.
На другой странице того же обзора говорилось о том, что во время подготовки к знаменитому Свеаборгскому восстанию весной 1906 года (то есть примерно в то время, когда у него жил Владимир Ильич) Севере Аланне получил от капитана Кока деньги, четыре тысячи марок, на которые он купил оружие для финской Красной гвардии.
В свете этих донесений видно, что Севере Аланне и в самом деле ничего не оставалось, как бежать за океан, в Америку. Из Соединенных Штатов он приезжал на родину лишь через сорок лет, уже после Отечественной войны.
Другую карьеру избрал адвокат, кандидат права и кандидат философии Вяйне Хаккила. Он стал деятельным приверженцем своего тезки — правого из правых социал-демократа Вяйне Таннера. В 1918 году, в дни гражданской войны в Суоми, во время боев за Хельсинки, Таннер написал обращение к Красной гвардии, предлагавшее ей капитулировать.
Немецкие самолеты разбрасывали над сражающимися красногвардейскими частями это обращение, на котором рядом с подписью Таннера стояла и подпись Хаккила. После этого он быстро пошел в гору. В восемнадцатом был главным директором тюрем Финляндии, через несколько лет получил портфель министра юстиции.
С 1936 года и до сорок пятого он был председателем финского парламента и так скомпрометировал себя близостью к Таннеру, которого финский суд признал военным преступником, что на первых послевоенных выборах его кандидатуру даже и не выставляли.
Нет, нечего было делать ему у Ленина.
Комментатору же коммунисту важнее всего было донести до радиослушателей еще несколько человеческих черточек, несколько штрихов из жизни Владимира Ильича Ленина.
В то лето один день с утра до позднего вечера я провел с бродячим фотографом Матти Раухавуори.
Он тоже «испанец», но так и не добравшийся до берегов Испании!
Впрочем, Раухавуори и не должен был туда добираться. Партия поручила ему переправлять в Швецию тех, кто хотел драться с Франко и не мог легально уехать из тысячеозерного края.
Однажды вблизи Аландских островов моторку, на которой Матти отвозил в Швецию волонтеров, перехватили финские морские пограничники.
И ему пришлось второй раз перейти на казенное довольствие — отведать тюремной похлебки.
Во время первой отсидки в камере знаменитой тюрьмы Тамиссаари он и подружился с Армасом Эйкия.
Выходя замуж за Матти, невеста предупредила его:
«Знаешь, милый, я не умею стряпать!» — «Не беспокойся, тебе и не из чего будет готовить», — утешил он девушку.
— И оказался прав, — смеясь, рассказывала она.
Профессия бродячего фотографа не очень-то хлебная, зато весьма удобная для подпольщика-связного.
Впрочем, сейчас Матти зарабатывал на жизнь вполне легально.
С утра мы бродили по городу, и высокий, тощий, похожий сразу на Дон-Кихота и Россинанта, — впрочем, роль Россинанта у него выполнял обшарпанный подержанный мотоцикл, — Матти фотографировал людей у избирательных участков (был день выборов в парламент). Затем на площади перед вокзалом он сделал снимок с памятника Алексису Киви, а на бульваре Эспланады фотографировал нужные для моей статьи о финской скульптуре памятники поэту Рунебергу, поэту Эйно Лейно и «Трех кузнецов» на перекрестке главных улиц, а потом, взглянув на часы, помчал меня на тряском мотоцикле к кирке, на паперти которой по сделанному ранее заказу он должен был сфотографировать новобрачную пару во всем ее праздничном облачении.
Мы чуть не опоздали.
Принаряженные молодые — она в белоснежном платье с фатой, он в парадном костюме с черной бабочкой — уже выходили из храма.
Лица молодоженов сосредоточенно серьезны. Напряженный взгляд устремлен в объектив.
— Не так, глядите веселее, ведь жизнь прекрасна! — командует Матти.
Не помогает. Смотрят в аппарат не сморгнув.
— Послушайте, — говорит тогда Матти, делая вид, что перезаряжает аппарат, — в тюрьме мне объявили, что заключенный может там приобрести профессию. «Правда?» — спросил я. «Да, правда. Хотите?» — «Конечно!» — «Какую? На кого хотите учиться?» — «На летчика!»
Подобие улыбки скользнуло по лицу молодого человека и сразу же исчезло.
И тогда Матти спрашивает:
— Знаете, кто самый скупой финн? Мой друг Ялмар. Когда он женился, то для экономии поехал в свадебное путешествие один!..
Лед разбит, молодожены, забыв о серьезности своего положения, смеются: он — во всю силу своих легких, она — пронзительно взвизгивая.
Но и смеющимися тоже нельзя их фотографировать. Пришлось подождать, пока успокоятся…
— Зря клевещут на нас, финнов, что, мол, нельзя нам в пятницу рассказывать анекдоты, потому что мы засмеемся в церкви в воскресенье во время проповеди!.. Видишь, их пробрало уже через две минуты, — объяснял Матти по дороге в маленький ресторанчик, где мы условились встретиться за ленчем с Армасом Эйкия.
В ресторанчике было полно, но Армас уже успел занять столик у самой стены, рядом с автоматом-радиолой.
В придорожных харчевнях, в кооперативных столовых, во многих кафе Суоми установлены такие радиолы-автоматы с большим набором пластинок.
Поглядев на каталог, Матти на ходу опустил в автомат никелевую монетку и нажал кнопку около желаемого номера.
Из кучи пластинок на закружившийся диск легла требуемая, и под сводами ресторана на финском языке зазвучала песня «Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой…».
— Знаешь, кому принадлежит эта музыкальная машина? — спросил меня Армас Эйкия. — Вяйне Хаккила… Когда этот политикан ездил в Соединенные Штаты праздновать трехсотлетие финской колонии, он оттуда вывез не только звание почетного доктора Филадельфийского университета, но и эту машину. Делец он более дальновидный, чем политик. Увидев в американских барах такие радиолы-автоматы, он решил заняться подобным же делом на родине… Запатентовал… Взял монополию… И со всей страны от этой музыки марка за маркой капают в его карманы… Впрочем, теперь уже в карманы его наследников…
— Как изменяются люди! — сказал Матти. — Хаккила этот в молодости скрывал революционеров, а потом сам выступал против них.
— Не в том дело, что люди меняются, хотя и это правда, — возразил Эйкия, — а в том, что наша борьба переходит с одной ступеньки на другую. До революции пятого года русских революционеров, не делая между ними различий, поскольку все они боролись против царя, скрывали у нас и фабриканты, и лавочники, и даже помещики, и, конечно, в первую голову рабочие. Ведь даже брат генерала Маннергейма тоже находился в оппозиции к самодержавию и стоял за парламентаризм, вроде русских кадетов. После пятого года противоречия у нас внутри страны так обострились, что и социалисты могли рассчитывать лишь на помощь финских социал-демократов, в том числе и таких, как Хаккила. А после революции семнадцатого года ленинцам оказывали уже помощь и самого Ленина скрывали от полиции Керенского лишь те социал-демократы, которые сами потом стали коммунистами, такие, к примеру, как Артур Усенниус, Густав Ровно, Артур Блумквист — в Хельсинки, Латукка — в Выборге.
Всех, кого сейчас назвал Эйкия, я знал лично. С журналистом Латукка, у которого Владимир Ильич жил в Выборге, я познакомился в Ленинграде, когда он заведовал финским отделением Коммунистического университета народов Запада. Густав Ровно — в Петрозаводске он тогда был секретарем Карельского обкома партии — рассказывал мне, как у него в квартире, когда он был «красным полицмейстером» Хельсинки, в августе-сентябре семнадцатого года скрывался Владимир Ильич. От него же впервые я узнал о героическом лыжном рейде курсантов-финнов и Интернациональной военной школы по тылам противника. Он хорошо знал об этом рейде, потому что был комиссаром этой школы и сам провожал лыжников до линии фронта в село Паданы. Он же познакомил меня с Тойво Антикайненом.
— Правда ли, что Ленин прислал вам игрушки? — спросил я как-то у него. — Мне об этом рассказывали товарищи.
— Да! На Третьем конгрессе Коминтерна в Кремле во время перерыва, перед заключительным словом, Владимир Ильич поинтересовался моими семейными делами. Он жену мою и сына еще по Хельсинки помнил. А у меня тогда жена недавно умерла. Сыпняк. Ленин посочувствовал мне и спросил о сынишке. «Мальчик, говорю, ничего, только уж очень грустит, скучает. Без матери…» Ленин что-то записал в блокнотик. И тут вскоре кто-то его от меня отозвал…
После конгресса Ровно вернулся в Петроград.
Проходит недели две, и ему в школу приносят повестку с почты.
Посылка небольшая. Обтянута холстинкой. И в левом краю снизу надпись: «От Председателя Совнаркома РСФСР Ленина В. И.».
Ровно удивился. Что бы это могло быть? Разорвал холстинку по шву — там фанерный ящичек. Раскрыл его. Игрушки. Владимир Ильич их прислал для сына Ровно. Заводной автомобильчик и строительный материал.
— Почему вы об этом ничего не написали?
— Мало ли о чем и более важном я не писал. Не написал ведь и о том, что после того как Ленину в Хельсинки стало небезопасно жить у меня, мы переправили его к машинисту, шведу Артуру Блумквисту… Вы спрашиваете, почему? Да потому, что в дни рабочей революции Артур Блумквист вошел в революционный совет как представитель рабочих, говорящих по-шведски, и стал членом коллегии, управлявшей железной дорогой. «В награду» после поражения белые его приговорили к смертной казни. Потом заменили пожизненным заключением. Так вот, чтобы как-нибудь не повредить другу, не доставить ему лишних неприятностей, я в своих воспоминаниях даже не назвал его имени. И вам не советую делать этого!
А через десять лет после разговора с Ровно я встретился с Артуром Блумквистом в Хельсинки в памятный день 23 февраля сорок пятого года в самом большом зале столицы — Мессухалле.
Красноармейский ансамбль песни и пляски Александрова, восторженно принимаемый собравшимися, давал свой первый зарубежный концерт.
В антракте меня подвели к благообразному осанистому старику с седой бородой. Это и был Артур Блумквист, и тут же, в первом ряду почетных гостей, сидела его жена Эмилия…
Пожизненное заключение обернулось для Блумквиста после нескольких амнистий пятилетним заключением… За это время квартира в доме железнодорожников, конечно, была утеряна.
Эмилия уехала в Васу, где работала подавальщицей в кооперативной столовой.
Выйдя из тюрьмы, на свою должность паровозного машиниста Артур уже вернуться не смог. Он стал трамвайным вагоновожатым в Хельсинки… А перед войной вышел на пенсию…
— Пенсия-то у вагоновожатых куда меньше, чем у паровозных машинистов! — сетовала Эмилия по дороге домой, когда вместе с товарищем из Союзной контрольной комиссии мы провожали стариков после концерта.
Жили они в доме, принадлежащем коммунальному транспорту… Когда условившись о следующей встрече, уже прощаясь, я подарил Эмилии маленькую баночку черной икры, Блумквисты дружно засмеялись…
— Теперь-то я не попаду впросак, — сказала Эмилия, вытирая слезы.
И тут я узнал, что когда на квартиру Блумквистов к их жильцу Константину Иванову вдруг приехала жена Надежда Константиновна, она дала хозяйке открыть привезенную из Питера баночку. Открыв ее, Эмилия подумала, что это особая черная вакса, — взяла в руки сапожную щетку, и так, держа в одной руке щетку, в другой баночку, вошла в комнату к Ивановым, чтобы узнать, как такой ваксой полагается чистить ботинки. И тут только по выражению испуга, появившемуся на лице Крупской, она поняла, что дело неладно… Но откуда ж Эмилия могла знать, что в баночке не вакса, а черная икра?
Она ее первый раз в жизни видела! С продуктами было тогда очень-очень трудно!
Впервые за все пребывание у них Ленина Эмилии удалось в тот вечер по случаю приезда жены постояльца к черным сухарям достать немного сливочного масла.
А икра была очень вкусная!
К сожалению, за день до назначенной новой встречи с Блумквистом я срочно должен был уехать в свою воинскую часть, отправлявшуюся на Дальний Восток. А когда еще через десять лет я снова приехал в Финляндию, Артура Блумквиста уже не застал в живых.
Депутат парламента, Сюльви Кюлике Кильпи рассказала мне, что Артур последние годы был у них активистом. Хоронили его торжественно. Эмилия потом переселилась в загородный дом для престарелых.
Вместе с Кильпи мы поехали в рабочий район, на Тееленкату, но смогли только осмотреть мрачный внутренний двор четырехэтажного дома, куда выходили окна квартиры, где жил у Блумквистов Ленин. Нынешние жильцы отсутствовали, и дверь была заперта.
— В этом доме Ленин завершал работу «Государство и революция», — сказала Сильви Кюлике Кильпи, — а как только книга вышла, он прислал ее Блумквисту из Петрограда с дарственной надписью. И хотя старикам — впрочем, тогда они не были стариками — пришлось пережить такие тяжкие годы, когда они не могли никому даже шепнуть, что скрывали у себя такого «опасного» человека, Артур сохранил книгу до конца своих дней.
Однако комнату, в которой Ленин писал эту книгу и свои исторические письма в Центральный Комитет «Большевики должны взять власть» и «Марксизм и восстание», ставшие программой действия, программой подготовки к восстанию в Октябре, вернее, обстановку ее я все же увидел в Тампере, в Музее Ленина.
Ее подарили Блумквисты.
Простой дешевый письменный столик, вместо тумбочек на коротких ножках — с обеих сторон по два ящика с металлическими ручками. Слева и справа от стола — на высоких деревянных подставках стеклянные вазочки для цветов. В них всегда живые цветы. А когда Ленин поднимал голову от стола, перед его глазами было окно во двор, с незатейливыми тюлевыми занавесками. Справа от письменного стола — круглый резной столик с кружевной скатеркой и над ним на стене коврик с аппликацией, изображающей берег ясного синего озера с зеленой раскидистой березой на первом плане. А повыше, над ковриком, часы в деревянном футляре, по обе стороны от них, в темных прямоугольных рамах овалы увеличенных фотографий, с которых смотрят строгие, серьезные лица рабочего-железнодорожника и его жены. Не старые, семидесятилетние, какими их увидел я, а совсем молодые, двадцатилетние, новобрачные…
— Возьми на заметку, — продолжает между тем Армас Эйкия, — что наше радио передавало интервью и с Эмилией Блумквист и вдовой Усенниуса — Марией, у которого Ленин жил тогда два дня в Хельсинки…
— Между прочим, помнится, — говорю я, — Артур Блумквист рассказывал, что он с Владимиром Ильичем несколько раз ходил париться в баню для железнодорожников в Пасила?
— Эта баня еще действует! Хочешь, мы отправимся с тобой туда хоть сегодня, — предлагает Матти Райхавуори. Ладно?
Но тут кельнерша приносит большое блюдо «Хорошенького понемножку», и, положив на колени салфетки, мы принимаемся за еду. Кто-то включает радио, и диктор объявляет: репортаж из Советской Карелии, с берегов озера Куйто, от сосны, под которой, по преданию, Элиас Ленрот записывал руны «Калевалы».
Дорога, по которой нас мчит машина, — это коридор, прорубленный в густом сосновом лесу. То и дело за высокими бронзовыми стволами засинеет, заголубеет или сверкнет свинцовым блеском озеро. Другое… Третье… Но вот озеро слева закрылось скалой.
Справа от машины тоже гранитная стена. Здесь дорога динамитом прорвана в камне. Нелегкий это труд, но зато уж эти дороги надежны, вечны. Мы в губернии Хяме, в центральной Финляндии.
«Финляндия — это та самая страна, где, по свидетельству Пушкина, жила злая волшебница Наина н добрый волшебник Финн. Финн долго боролся с Наиной, но потом махнул рукой и уехал в Швейцарию доить симментальских коров. Наина осталась одна, и сколько она делает всяких пакостей своему отечеству, — этого ни в сказке сказать, ни пером описать. Наводит тучи, из которых в продолжение целых месяцев льют дожди; наполняет страну ветрами, наворачивает камни на камни, зарывает деревни на восемь месяцев в снега…» — писал Салтыков-Щедрин, свидетельствуя, что такой климат, как в Суоми, может быть только делом рук злой волшебницы. Но, возможно, поэтому и есть в этих диких пейзажах свое неповторимое волшебное очарование… Озера и протоки. Среди скал, поросших хвойным лесом, — лоскуты удобной земли. И всюду навалены мшистые камни. Ландшафт, про который финны говорят: «Тут сам черт в бабки играл».
То тут, то там виднеются пашни. Они зажаты между лесами, между озерами и поросшей мелким кустарником заболотью.
Земледелие здесь рождалось буквально в огне. На лесных пожогах. Пустили на дремучий лес огонь — пал. Прошел он, и огневище быстро распахали, а то и просто «перелопатили» мотыгой побыстрее, чтобы ветер не успел рассеять золу — удобрение.
Немало хозяйств возникло потом и на привозной земле. На парусных лайбах издалека привозили на каменистую площадку землю и засевали ее.
Но даже и на вязкой болотистой земле столько занесенных сюда великими ледниками камней, валунов, больших и маленьких, что сразу от них не избавишься, не очистишь пашню. Из года в год, поколениями, крестьяне убирали их чуть ли не из-под лемеха, спасая плуг, и относили к краю пашни. Вот и образовались эти валообразные каменные гряды — «каменные заборы», отделяющие землю одного хозяина от соседской.
И повсюду поля разрезают длинные полоски, которые издали кажутся межами. А подъедешь поближе — увидишь: это осушительные канавки. Без них финский крестьянин урожая не соберет.
Слишком уж много тут влаги.
Поздней весной и в конце лета ранние заморозки часто уничтожают плоды терпеливого труда. А нередко в недели уборки зачастит дождь — и все погниет.
Если немало пришлось потрудиться, чтобы исправить промахи ангела и соединить озера шлюзами и каналами, то сколько же нужно было пролить пота, избавляясь от пакостей нечистой силы — Наины, творившей здесь и климат и землю!
Нет, нелегко давалось финнам земледелие.
Да и финская деревня для нашего глаза вовсе и не похожа на деревню.
Это не строй домов, вытянувшихся вдоль улицы, с приусадебными участками позади, а хутор.
Деревянный, ярко выкрашенный дом с группой построек около него — баней, коровником, чаще всего сложенным из булыжника или гранитных глыб, скрепленных цементом, дощатый темно-красный сарай, амбар.
Глядишь на карту — здесь обозначена деревня. А где она? Нет ни деревни, ни села, а несколько хуторов. И сразу даже не скажешь, много их или мало: ведь каждый расположен в отдалении от другого метров на триста-пятьсот, а то и на полтора километра.
Однако эта разобщенность продиктована не свойствами финского характера, а характером земли, удобные лоскутки которой отделены друг от друга болотами, скалистыми кряжами, лесом.
— Но скудость земли была тут не только несчастьем, — говорит мой спутник. — Из-за нее финский крестьянин оставался свободным. Тут никогда не было крепостного права. Феодалы обзаводились крепостными там, где обработка почвы не только покрывала мизерные потребности земледельца, но оставляла кое-какие «излишки» в распоряжение помещика.
Не знаю, правильно ли такое объяснение, но нынче и на этой почве финны сумели добиться высоких урожаев, и сейчас в среднем урожай по всей стране достигает 17 центнеров пшеницы с гектара.
Стороннему наблюдателю финн казался «угрюмым пасынком природы». И в самом деле, сурова она. И не переменишь ее, не переспоришь, не переупрямишь, — надо суметь исподволь и самый норов ее приспособить к делу.
В средней Европе, где нет ранних заморозков, для того чтобы поспел ячмень, требуется восемнадцать недель. В северной же Финляндии короткое северное лето славится белыми ночами и обилием солнечного света, для созревания нужен меньший срок: ведь ту стадию развития, которая требует света, ячмень проходит несравненно быстрее. Пользуясь этим, финские крестьяне вывели сорта, вызревающие за двенадцать недель.
Человек здесь, как и всюду, сотворил нужные сорта растений, он своими руками сотворил и почву, но самый способ создания ее формировал и характер человека: настойчивость, переходящую порой в упрямство, расчетливость и неистощимое трудолюбие. Именно эти свойства вместе со страстной любовью к своей земле и стали второй натурой финского народа. Глядя на эти озера и перелески, отделяющие починок от починка, болота, скалы, начинаешь понимать, почему так распространено у нас мнение об угрюмости финнов, их нелюдимости, мрачности.
Но это мнение, как я неоднократно убеждался, грешит по меньшей мере «неточностью».
Правда, оно идет и от финской литературы, которая, может быть, больше чем кто бы то ни было осмеивала такие недостатки характера, как несговорчивость, упорство, ставшее упрямством, бичевала идиотизм хуторской жизни.
Это говорливые острословы-финны, уроженцы области Саво, придумали и пустили в обращение десятки, сотни рассказов про молчаливость уроженцев соседней провинции Хяме — вроде истории о немом сыне.
…Родился у крестьянина в Хяме немой сын. Горевали родители, что он и слова молвить не может, но ничего не поделаешь — судьба. Так он рос до четырнадцати лет, когда отец взял его с собой на сенокос. С утра они вдвоем трудились на солнцепеке, а кринка с пиймя[5] стояла в прохладном месте, в ямке под кустом. Настало время полдничать. Достал отец кувшин и начал пить. Пьет, пьет, а сын с него глаз не сводит. Уже запрокинул голову отец — все напиться не может…
— Так ты, пожалуй, мне ничего не оставишь, — вдруг сказал сын.
Отец от удивления окаменел.
— Так ты, оказывается, не немой! Почему ж до сих пор все молчал, слова не промолвил?
— А так, надобности не было. Чего попусту слова тратить! — отвечал сын…
И вот с легкой руки уроженцев Саво пошли гулять такие рассказы по всей стране, перешли границу, и всюду стали отождествлять всех финнов с уроженцами одной лишь области Хяме.
Хямеляйнены, со своей стороны, сложили немало историй про многословных остроумцев саволяйненов, что в свою очередь доказывает, что вовсе они не такие уж молчаливые, какими их изображают уроженцы соседней губернии.
В самом деле, трудно назвать молчаливым депутата парламента от крупнейшего центра Хяме — Тампере. Председатель Фагерхольм лишил слова этого депутата, но тот не оставил трибуну и продолжал говорить.
Тогда выключили освещение, но и в темном зале продолжала звучать горячая речь депутата.
Председатель закрыл заседание, покинул свое место, а оратор с трибуны продолжал свое слово.
Правда, уж очень важный был вопрос — о пособии на детей, на которое посягал правительственный законопроект, — но, во всяком случае, этот факт свидетельствует совсем не о молчаливости хямеляйненов.
Но если пересказывать все истории про саволяйненов и хямеляйненов, услышанные мною на дорогах Финляндии, так ведь и книге конца не будет…
…У самого шоссе, там, где от него ответвляется бегущая в сторону узкая дорога, пестрой толпой на коротких, низких подставках-штакетинах стоят десятка полтора почтовых ящиков — красных, синих, желтых, голубых, лиловых. Чтобы облегчить труд почтальона, хутора, расположенные на этой непроезжей для машины тропе, выставили свои почтовые ящики к обочине шоссе.
Что это за бидон у дороги?
Через полкилометра — на невысоком дощатом помосте другой, такой же большой бидон. А потом еще и еще. И так они, выстроившись на разных дистанциях, сопровождали автобус, как верстовые столбы, с той только разницей, что бидоны стояли у обочин по обеим сторонам лесной дороги.
Крестьяне вывозят сюда бидоны с молоком и оставляют их. В определенный час по дороге проезжает грузовик молочного завода, сгружает опорожненный вчерашний бидон и забирает с собой полный…
На некоторых помостах, где стояли бидоны, надпись «Валио».
Маленький пастушонок в огромных лаптях, изо всех сил раздувая щеки, играет на берестяном рожке — эту идиллическую марку «Валио» хорошо знают и за рубежами Суоми. С помостов «Валио» молоко идет на маслозаводы этого акционерного общества, основанного в стране по переработке и сбыту молочной продукции.
Другие помосты принадлежат местным кооперативным маслозаводам.
Бидоны, выставленные у обочины, наводят пассажиров автобуса на беседу о честности, об особенностях финского сельского хозяйства.
В сознании людей моего поколения укоренилось представление о Финляндии как о стране, где крестьянство и сельское хозяйство играют господствующую роль и в жизни и в экономике.
Еще не так давно старое, сложившееся перед Октябрьской революцией представление было правильным: в 1936 году в сельском хозяйстве было занято шесть человек из десяти. В сороковом году — пять, то есть половина. А сейчас уже доходами от сельского хозяйства живет лишь около 40 процентов населения.
Что же касается доли сельского хозяйства в общенациональном доходе, то она не достигает и 13 процентов. Доля эта была бы еще меньше, если бы сельское хозяйство оставалось зерновым и не приняло бы животноводческий уклон.
Не знаю, откуда взял Салтыков-Щедрин, что добрый волшебник Финн уехал в Швейцарию доить симментальских коров. Если это и было так, то, во всяком случае, он давно уже вернулся на родину, назло Наине, и доит теперь коров в Суоми.
Когда впоследствии на скалистом берегу озера, в доме отдыха Союза мелких земледельцев Лаутсиа, где я летом провел целую неделю, зашел разговор об этом «чуде», один из собеседников сказал:
— Чуда в этом нет, просто каждая корова стала давать вдвое больше молока.
— Да, чуда здесь, может быть, и нет, — отозвался второй, — это подвиг! Подвиг финской крестьянки, результат ее неустанного труда. Ведь коровами, как и домом, у нас в хозяйстве занимается только женщина. Дело мужа — работа в поле, лошадь. А теперь трактор…
— Напрасно ты сбрасываешь со счетов мужчину, — засмеялся первый, — корма растут на поле, которое возделывает муж.
И в самом деле, если жена крестьянина занята коровой, то кормами коров, и овец, и лошадей обеспечивает труд мужа. Больше половины пахотной земли в Суоми, не считая лугов, отводится под кормовые растения. Молочное животноводство накладывает свой отпечаток на всю жизнь страны, на политику ее, на технику, на науку. И, думается мне, не случайно десять лет назад президентом Финляндской академии избран был лауреат Нобелевской премии, выдающийся ученый-биохимик Артури Виртанен, известный своими трудами и открытиями в науке кормления молочного скота.
И даже ледоколы, которыми здесь так гордятся, обязаны своим появлением в Суоми в первую очередь коровам! Когда финское масло, конкурируя с датским, вышло на мировой рынок, обнаружилось, как важно иметь круглый год морское сообщение с английскими и шотландскими гаванями. Лишь тогда можно было бы воспользоваться высокими зимними ценами на масло. И в результате в конце прошлого века в Ханко появился первый ледокол. Сбыт масла морем за границу был обеспечен и зимой.
На хуторе Сванте Бергмана, на островах Парайнен, вблизи от Турку, я побывал зимой. Стояли лютые морозы. Вечером в Хельсинки, готовясь к поездке, я услышал по радио обращение Хельсинкского муниципалитета. Завтра будет такой мороз, что, вероятно, затянутся льдом все промоины залива, и дикие утки, зимующие у проруби на льду Рыбного рынка, могут замерзнуть. Муниципалитет просит крестьян, которые приедут на рынок, привезти заодно и немного соломы, чтобы набросать на льду подстилку для уток.
Утром, уезжая из Хельсинки, мы проехали мимо Рыбного рынка перед президентским дворцом.
Морозное солнце, не грея, сияло над заснеженными крышами. Ресницы прохожих индевели, усы покрывались сосульками. А на льду залива, где обычно скопляются дикие утки, и на самой набережной была набросана свежая, хрустящая солома.
Призыв муниципалитета услышан. Впрочем, подстилкой пользуются не только дикие утки, но и нахальные чайки, также оставшиеся на зимовку в гостеприимной столице.
— Вот здесь, у стены, стояла деревянная кровать. Доктор Мюллер спал на ней, — рассказывает Сванте Бергман, высокий, сероглазый, жилистый старик. — Года три назад я продал ее соседу. Вот туда! — И он показывает рукой в поблескивающее изморозью окно.
Дом стоит на высоком холме, и нам в продышанный на стекле круг видны берег скованного льдом пролива между островами и разбросанные по лесистым склонам на нетронуто-белом снегу строения соседних хуторов цвета спелой брусники.
День ясный, солнечный, безветренный. Полупрозрачные дымки подымаются из труб прямо вверх. Заиндевевшие сосны и березки не шелохнутся, словно боятся потревожить тонкое вологодское кружево, в которое их облачил мороз.
Из окна горницы, натопленной жарко, как топят только на севере, видна желтая стена другого дома, срубленного почти впритык.
— Его тогда не было, — говорит хозяин, поймав мой взгляд. — Он построен позже. Это «дом старика».
Я уже раньше замечал, что во многих крестьянских усадьбах здесь за одной оградой вблизи друг от друга поставлены два жилых дома. Один получше, побольше, второй — поскромнее. Не в обычае здесь двум поколениям взрослых жить вместе. Владелец хутора старится, ему уже не под силу хозяйствовать, и, передавая бразды правления старшему сыну, он отдает ему и большой дом, а сам со старухой переселяется доживать век в меньший, в «дом старика»…
Окрестные шхеры славятся своим известняком. Немало народа сыздавна подрабатывает тут на ломке камня и у печей, обжигающих известь.
И поэтому, когда Бергману, отцу нашего собеседника, сказали, что у него заночует немецкий геолог профессор Мюллер, который приезжал разведывать запасы известняка, а теперь торопится домой в Германию, он ничего не заподозрил.
— Но парни, которые провожали Мюллера на остров Лиллмяле, хотя и были под хмельком, уверяли отца, что тут дело не в известняке, а в политике. Политика так политика! Разве есть финн не политик? — продолжал хозяин свой рассказ. — Но только через десять лет, когда я уже собирался жениться, в семнадцатом году, отец как-то раскрыл газету. «Так вот, оказывается, кто такой профессор Мюллер, который ночевал у нас!» — воскликнул он.
В газете была фотография Ленина.
Я внимательно разглядываю блеклые цветы на обоях, хотя понимаю, что за полвека они уже не раз переклеивались.
— Он был в черном пальто с каракулевым воротником и в черной каракулевой шапке, — вспоминает старик. — А печь тут была другая. Кирпичная, побеленная. Это уже после я переложил ее, поставил нынешнюю… Вот, кажется, и все. Я ведь был тогда совсем еще мальчуганом…
Старик словно просит извинить за то, что не может нам помочь полностью восстановить картину, каждый штрих которой нам хотелось запечатлеть в памяти.
На легковушке около двух часов мы добирались сюда из Турку то по мостам, перекинутым с острова на остров, то по снежной колее, а через незамерзающий пролив на остров Кирьяла переправились на мотопароме, Ленин же ехал сюда на тряской телеге. Хотя декабрь тогда был уже на исходе, зима стояла бесснежная, и санный путь еще не установился. Залив же затянуло льдом гладким, темным, ненаезженным. Лошадь на нем скользила всеми четырьмя копытами… И только за полночь со своим спутником, студентом Людвигом Линдстремом, Ленин добрался до пролива перед островом Кирьяла. Возчика с лошадьми отправили обратно и колоколом у пристани вызвали с той стороны паромщика. Кое-как перекарабкались через скользкий от льда кряж на острове Кирьяла и добрели наконец до постоялого двора, принадлежавшего огромному, неуклюжему, как медведь, крестьянину Фредериксону.
Заспанная, но приветливая фрекен Фредериксон, улыбаясь нежданным гостям, поставила на стол хлеб, масло, сыр и кувшин молока.
На постоялом дворе зимой отапливалась всего одна комната для приезжих, и в ней стояла одна-единственная кровать. Линдстрем уступил Ленину место у стенки, а сам прилег с краю. Проснулись они только перед обедом…
Декабрьский день короче воробьиного носа: не успеет рассвет оглядеться, как спускаются сумерки, и, кажется, нет конца им. Но, как ни торопился Ленин, хозяин уговорил их заночевать. Хотя Владимир Ильич и в самом деле очень устал, но все же главным доводом, решившим дело, было утверждение старика Фредериксона, что у него ноют суставы, а это верный знак того, что скоро пойдет снег. А по снегу лучше ехать, чем по скользкому льду, и быстрее можно добраться до хутора Бергмана на острове Ноуво и потом дальше на санях до Лиллмяле, мимо которого пролегает фарватер на Стокгольм… Повезет их на санях один из сыновей Фредериксона.
У старика было два сына. Старшему, Вилле, он оставлял в наследство лодки, невода, землю, младшему, Карлу, — постоялый двор. И Карл собирался ехать в Хельсинки на поварские курсы, стать поваром, чтобы приезжие летом — а места здесь были дачные — столовались у него…
Суставы старика Фредериксона хотя и предчувствовали перемену погоды, но на сей раз не распознали, в какую именно сторону она изменится.
Снег так и не пошел, а поднялся сильный ветер, исколотивший лица мелкими льдинками. И, когда Ленин наконец добрался до дома, где сейчас находились мы, встретивший его крестьянин Вильберг, заранее подряженный в проводники — это было ему не впервой, — заявил, что ветер и стремительное течение в проливе сделали свое дело — разбили лед. А пока он не станет, пока льдины гуляют, ни на лодке, ни пешком и думать нельзя добраться до Лиллмяле.
— Будьте спокойны, — сказал он, уходя, — при первой же возможности я приду за вами!
Владимир Ильич почувствовал себя на этом островке пленником, отрезанным от всего мира. И это тогда, когда дело ждет, когда дорог каждый час! Да и царские сыщики тоже не дремлют и, может, уже учуяли след, который позавчера потеряли.
Но ничего не поделаешь! Надо набраться терпения, которого ему так не хватает и которого так много у окружающих его суровых «пасынков природы».
Пришлось заночевать.
К утру ветер утихомирился, но пришел Вильберг и сказал:
— Идти невозможно… Я пробовал. Льдины еще шевелятся под ногой. Подождем вечера.
Короткий декабрьский день невыносимо тянулся. Ленин то и дело подходил к окну.
Небо обложено тяжелыми снеговыми облаками. Вот за тем скалистым островком виден краешек узкого пролива, застланного скомканной ледовой простыней. Хотя он и мало чем отличается от других бесчисленных, извивающихся между шхерами проливов, но он знаменит.
На его берегу некогда сожгли ведьму.
Мало ли где сжигали ведьм! Почему же этот костер, погаснув, не растворился во тьме времен, не исчез из памяти людской? Потому что он был последним. Это была последняя ведьма, сожженная в Суоми.
Выходя на крыльцо, чтобы взглянуть, наступил ли желанный мороз, вряд ли Владимир Ильич думал об этой несчастной женщине. Уж скорее, он вспомнил бы о той, о которой позавчера ему рассказывал депутат парламента Сантери Нуортева.
Весной, когда открылась сессия нового парламента, среди депутатов которого было (впервые в мире!) девятнадцать женщин, все загадывали, что поведает собранию первая женщина, взошедшая на эту трибуну. Здание парламента еще не успели выстроить, и поэтому сессия открылась в зале Вольного пожарного общества. Первое заседание обещало быть коротким, если бы лукавый, как говорится, не попутал лидера консерваторов старофинской партии сделать первый боевой выстрел.
— Финский народ религиозен, — благоговейно, с опущенным долу взором заговорил он и предложил каждое заседание начинать молитвой.
В защиту этого предложения консерваторы-старофинны выдвинули на передний край свою «тяжелую артиллерию» или «легкую кавалерию», как по-разному писали столичные газеты.
На трибуну взошла сухопарая девица Кэкикоски, на долю которой выпало счастье впервые в мире произнести в парламенте первое женское слово, и поддержала консерваторов.
Впрочем, она считала более целесообразным открывать заседания не молитвой, а чтением библии, сопровождая тексты подходящими пояснениями.
— Стоило ли так ломать копья из-за равноправия! — недоумевал кое-кто на хорах для публики, слушая ханжескую речь старой девы.
— Стоило! — отвечали им соседи, глядя, как девять депутатов социал-демократок проголосовали против этого предложения.
Оно было отвергнуто подавляющим большинством голосов.
Но с каким удовольствием такие ханжи, как Кэкикоски, подкладывали бы сучья в костер, на котором сжигали бы этих восставших против молитв в парламенте, одержимых дьяволом ведьм социал-демократок! С не меньшим, думается, чем их прапрабабки на берегу пролива за тем дальним островом.
Но в долгие часы ожидания вряд ли думал Ленин и о парламентском дебюте «барышни» Кэкикоски, — мысли его были поглощены другим: как через Швецию организовать связи и транспорт литературы из Женевы в Россию, когда Надежда Константиновна закончит ликвидацию дел в Питере и скоро ли приедет в Стокгольм?
Они условились, что он там будет ее ждать.
К какому сроку удастся выпустить новые, уже зарубежные номера «Пролетария»… Но стройный ход его мыслей нарушили два местных крестьянина.
Они пришли зачем-то к хозяину, увидели незнакомца и надолго застряли возле него. И хоть он мало что понимал из их речей, они пространно рассказывали ему о чем-то, делились своими соображениями… То один, то другой дружелюбно похлопывали его по плечу, и, пересмеиваясь, они силились что-то объяснить. Затем один вышел из дома.
Не в полицию ли? — насторожился Владимир Ильич.
Но через несколько минут тот возвратился с бутылкой водки и тремя гранеными стаканами.
Неожиданных посетителей огорчило то, что незнакомец наотрез отказался от спиртного. Но потом они поняли: трезвенник! — достали в сенях молока, налили стакан гостю, а свои, наполнив водкой, опрокинули залпом, без закуски — по-фински…
После этого они стали еще словоохотливее, веселей, и дружелюбие их теперь, казалось, не имело границ.
Только на следующий день, когда уже стемнело, пришел Вильберг и с ним младший сын старого Фредериксона, Карл.
Они уже успели «подкрепиться» перед походом, хотя идти предстояло по скользкому льду. И все же, когда Вильберг сказал: «Попробуем пройти. Не так уж далеко, не больше четырех километров», — Ленин обрадовался:
— Наконец-то!
Вооружившись длинными баграми и прихватив «летучую мышь», они двинулись в путь. Ленину багра не дали, и он нес только свой небольшой саквояж из желтой кожи.
Легко спустились по заснеженному склону на лед пролива, обогнули мысок и по крепкому припаю пошли напрямик к Лиллмяле.
В кромешной мгле декабрьского вечера тусклое желтое пламя «летучей мыши» казалось ярким… но больше освещало несущую ее руку, чем дорогу.
Мокрый, припорошивший лед снежок налипал на каблуки, на подметки, и от этого идти было скользко.
Проводники, разговорчивые в начале пути, вскоре замолчали и лишь изредка перебрасывались словцом.
Поверх наледи проступила вода, и налипший на ботинки снег тоже стал леденеть. С зловещим хрустом треснул под ногой лед. Шаг, другой, и льдина зашаталась, стала уходить из-под ног… Но вовремя удалось перешагнуть, почти перепрыгнуть вперед на другую…
Теперь продвигались, ощупывая перед собой путь баграми… Через несколько минут неустойчивая льдина снова накренилась, уже не только подвыпившим рыбакам «море стало по колено» — вода пронизала холодом ноги. И тут, на льду Финского залива, Ленин подумал: «Эх, как глупо приходится погибать!»
Однако Вильберг и Карл не растерялись, такое с ними случалось не впервые. Протянутый вовремя багор помог восстановить равновесие, и вскоре с их помощью насквозь промокший в оледенелой одежде профессор Мюллер добрался до места — до сверкающего огнями в темной метельной ночи парохода «Боре», совершавшего свой очередной рейс.
Ждать долго не пришлось.
Держась за поручни, оскальзываясь, он поднялся по сходням на борт уже как доктор Фрей.
Вернувшиеся домой Вильберг и Карл, раскупорив бутыль с «молоком от бешеной коровки», посмеивались над профессором Мюллером. Они, мол, показались ему нетрезвыми! Что бы он сказал сейчас, когда они действительно напьются вволю! Как же иначе отогнать простуду. Ведь и так тело человека состоит на три четверти из воды, а трезвенникам и этого мало!
Через неделю в Турку на борт того же парохода «Боре» взошла Надежда Константиновна. Провожал ее Сантери Нуортева, передав «во временное пользование» паспорт своей жены.
Весь следующий день по накатанному шоссе вдоль берега Ботнического залива наша машина держит курс от Турку на север.
Мохнатый, липкий, мокрый снег застит ветровое стекло.
«Дворники» мельтешат, трудятся неукротимо, но расчищают только узкий сектор, и для разговора больше простора, чем для глаза.
— Какое счастье, что проводники были опытные и лед выдюжил! — говорит Аско.
И мы перебираем вчерашние впечатления от дороги к хутору Сванте Бергмана, от самого хутора и его хозяина. И я читаю строфы из поэмы, посвященные Ленину:
Аско вдруг взглянул на циферблат.
— Обедать будем в Раума! — решительно сказал он.
Раума. Многое можно было бы порассказать об этом городке, который намного старше, чем Хельсинки.
Но пока Аско уславливается с сидящим за рулем местным товарищем, где мы остановимся, мое воображение прежде всего рисует картину знакомства Людвига Линдстрема с Лениным; знакомства, при котором Владимир Ильич упомянул этот город.
Товарищ по партии, видный коммерсант Вальтер Борг днем сообщил Линдстрему по телефону, что с вечерним поездом из Хельсинки приедет русский товарищ, которого он должен встретить на вокзале и по известному уже плану проводить дальше.
— В одной руке у него будет желтый кожаный саквояж, в другой — газета «Хувусбладет».
Кроме Линдстрема, на вокзал встречать «русского товарища» пришли еще двое юношей, сыновья Вальтера Борга… Но человека с желтым чемоданом и номером «Хувусбладет» среди прибывших не оказалось…
Раздосадованный попусту истраченным вечером, Линдстрем вернулся домой и завалился спать… Но среди ночи его разбудил снежок, запущенный с улицы в окно. Линдстрем вскочил с теплой постели, впустил Сантери Нуортева и Вальтера Борга, а вместе с ними и человека с желтым кожаным саквояжем.
— Надо немедля выходить, — торопил незнакомец.
— Не лучше ли подождать до утра? — отвечал еще не отошедший от сна Линдстрем.
Но русский решительно отказывался ждать.
— За мной следят. Я знаю, меня будут искать… Я уже побывал в Сибири и вторично ехать туда не хочу. Если не можете проводить путем, который намечали, я уйду пешком на север и где-нибудь у Раума по льду перейду в Швецию.
— Но Ботнический залив у Раума еще не замерз…
— Тогда я пойду дальше, до Торнео.
Под напором такой настойчивости Линдстрем сдался, пошел к хозяину извозчичьего двора, с которым загодя сговаривался, и еще затемно вместе с ночным гостем на тряской телеге выехал из Турку в шхеры.
И лишь в дороге этот словоохотливый студент-весельчак своими рассказами и расспросами так расшевелил русского, что тот, превозмогая одолевавшую его усталость, объяснил своему проводнику, почему они не встретились вечером на вокзале. За час до Турку Ленин заметил, что за ним следят двое молодчиков весьма определенного типа. Он решил проверить и на станции Карья вышел в станционный буфет. Стакан чаю и два бутерброда! Одно из гороховых пальто уселось сразу же за соседним столиком, второе встало у двери. Сомнений никаких, глаз у него наметан. Вслед за ним оба вернулись в вагон. И тогда на платформе Лнттойнен — последняя остановка перед Турку, — как только поезд тронулся, Владимир Ильич на ходу соскочил с площадки вагона. Повезло. Ни вывиха, ни ушиба — угодил в глубокий сугроб…
Шесть километров он одолел часа за три и к полуночи уже постучался в квартиру Борга. Нашел ее без особого труда: помог путеводитель с планом города. Да к тому же здесь он останавливался весной, тоже по дороге в Стокгольм, на съезд партии… Только вот озяб изрядно и ноги закоченели.
Жена Борга, энергичная женщина, заставила гостя выпить рюмку коньяку и, не обращая внимания на его смущение, принялась массировать руки и ноги до тех пор, пока не разлилось в них живительное тепло. А к тому времени вскипело и поставленное на плиту молоко и пришел вызванный по телефону Сантери Нуортева.
Было от чего устать Ильичу, но он не пожелал воспользоваться гостеприимством Борга и хотел немедля продолжать путь…
— В Сибири морозы куда крепче, — сказал он, — но не так зябко…
— Да это и понятно, — отозвался хозяин. — Воздух там не такой влажный, не приморский…
— И вот теперь он готов был идти до Раума и в самом деле пошел бы, — через сорок лет рассказывал Линдстрем.
Три человека, три социал-демократа из Турку, устроили Ленину в декабре 1907 года побег за границу. Коммерсант Вальтер Борг. Редактор газеты «Социалист» и депутат парламента от Турку — Сантери Нуортева. И тогдашний студент, а затем магистр и гимназический учитель, Людвиг Линдстрем…
Как по-разному обернулась потом их судьба!
Линдстрем тоже стал депутатом парламента, но уже в начале первой мировой войны отошел от партии, оставил место учителя гимназии и занялся коммерцией. Во время войны спекуляция процветала, и вместе с ней, как на дрожжах, подымалось состояние Линдстрема.
Впрочем, по тем спорам, которые Ленину довелось вести с ним за два дня, что они провели вместе, и о которых простосердечно через сорок лет в шведском журнале рассказал сам Линдстрем, Владимир Ильич мог предугадать такую эволюцию своего словоохотливого спутника.
Вальтер Борг… С детства помнится мне огромный пустынный плац Марсова поля. После уроков веселой гурьбой мы, мальчишки, отправлялись гонять там футбольный мяч. Места хватало с избытком для двадцати команд… Предназначалось Марсово поле для парадов императорской гвардии. Но в марте семнадцатого года с красными, отороченными черным знаменами впервые прошли через него бесконечные колонны людей. Шли порайонно. Впереди каждой колонны несли на плечах открытые, обитые красным кумачом гробы…
Был первый весенний месяц семнадцатого года. Хоронили убитых в последние дни февраля. И Марсово поле стало Площадью жертв революции. Прошел год. И летом восемнадцатого года с воинскими почестями, с гулким прощальным траурным салютом из винтовок в эту землю опустили тело Вальтера Борга. В дни рабочей революции в Суоми Совет народных уполномоченных назначил его заведовать Финским банком в Турку. Оба сына его, красногвардейцы, погибли, сражаясь с немецким десантом, пришедшим на подмогу белым. Третьего расстреляли белогвардейцы, разгромив дом Борга в Турку и разграбив имущество.
После поражения революции Вальтеру Боргу с одним из разрозненных отрядов финской Красной гвардии удалось уйти в Советскую Россию. Здесь настигла его скоротечная чахотка.
«Не горе, а зависть рождает судьба ваша в сердцах благодарных потомков», — высечено на гранитном надгробии на Площади жертв революции.
Сантери Нуортева. Бессменный депутат финского парламента, один из популярнейших ораторов левого крыла, он в месяцы революции был за границей и там стал представителем Совета народных уполномоченных перед лицом правительства Соединенных Штатов и зарубежного рабочего движения. А после создания Карельской Советской Республики вслед за Шотманом его избрали председателем Карельского ЦИКа, и на этом посту он работал до самой смерти.
В первый свой приезд в Петрозаводск, когда я жил в доме на берегу Онежского озера, на набережной имени Нуортева, я познакомился с его старшей дочерью, красавицей Керттой, и двумя ладными сыновьями Пенти и Матти.
Оба они оказались достойными своего отца. В годы Великой Отечественной войны они ушли в партизаны.
Пенти погиб вблизи деревни Ялгуба в схватке с оккупантами. Брата его, захваченного в бою, военно-полевой суд приговорил к смерти. Но в последнюю минуту судья сказал: если Матти даст честное слово впредь никогда не сражаться против своих единоплеменников, он будет прощен.
— Даю честное слово финна до последнего своего дыхания, до последней капли крови бороться с врагами Советской Карелии! — отвечал Матти.
Его расстреляли в лесу на берегу Онежского озера.
О судьбе же Людвига Линдстрема мне в Суоми рассказывала высокая седая женщина — Сюльви Кюлики Кильпи, первый председатель общества дружбы «Финляндия — Советский Союз», самой массовой в стране организации.
Целый день вместе с ней мы ездили по Хельсинки и его окрестностям, и она показывала мне дома, где в разное время жил Владимир Ильич. А таких мест было немало. В то время она по крохам собирала для своей книги сведения о пребывании Ленина в Финляндии. Это была кропотливая работа — ведь Владимир Ильич в разные годы побывал в Финляндии двадцать шесть раз и провел там в общей сложности свыше трех лет. Она-то мне и рассказала о дальнейшей судьбе Людвига Линдстрема.
— Мне предстояли трудности, о которых я и не думала, приступая к этой работе, — говорила Сильви Кюлики Кильпи. — Ведь в царское время многие у нас прятали людей из России, спасавшихся от преследования полиции, не разбираясь, кто из них меньшевик, кто эсер, кто большевик, а кто и просто только сболтнувший лишнее кадет. И каждый понимал, что его подопечный скрывается не под своим подлинным именем. Поэтому-то, когда народ узнал, что и Ленин пользовался таким финским гостеприимством, каждому лестно было думать, что тот русский, которого он скрывал, был именно Ленин. И даже когда убеждаешь такого старика, что в то время, о котором он говорит, или в том месте, где он живет, Ленин никогда и не бывал, он недоверчиво покачивает головой…
Мне даже показывали вблизи от дома Сванте Бергмана вековой дуб, — продолжала Кильпи, — на котором Ленин будто бы финским ножом вырезал дату своего пребывания, но, мол, вырезанное за полвека успело зарасти корой. Это так противоречило всему, что мне известно о характере Ильича, что я попросила проследить за судьбой дуба.
А когда недавно его спилили и ствол доставили на фанерную фабрику, то под корой, на уровне роста человека, нашли эту резьбу. Но дата была — 1904. Значит, через этот остров еще до того, как там побывал Ленин, проходил не один русский революционер.
Впрочем, и после этот путь не был для них закрыт.
«Закон ленча» — завтрака — в скандинавских странах действует неукоснительно. И мы отдали ему дань, как это и намечал Аско Сало, в Раума, в ресторане, до которого, прорезая снегопад, наша машина и добралась от Турку часа за три с половиной.
Долгий же путь хотел пройти пешком Владимир Ильич, если бы ему не удалось попасть на рейсовый пароход.
Вряд ли стоит перечислять все пожары, начисто истреблявшие городок, в который мы прибыли, — в этом Раума ничем не отличается от других городов и местечек Суоми. Его, так же как и их, в XVI веке посетила чума, унесшая половину жителей… Это было во времена шведского владычества. А позднее, в годы Крымской войны, английский флот не оставил своим вниманием этот торговый городок и дважды бомбардировал его.
Но Раума вошла в историю не только своими несчастьями, но и стойкостью своих граждан. Когда в XVI веке был основан Гельсингфорс, король приказал всем жителям Раума немедля переехать в новый город. Однако они как могли уклонялись от переселения и продолжали заниматься своим делом у себя дома.
«Столь непочтительное отношение к приказаниям свыше и удивительное непонимание выгод, предстоящих от этого переселения государству, о которых мечтал сам король, глубоко веривший, что короли не могут ошибаться, окончательно возмутило его королевское самолюбие», — пишет историк. И тогда воспоследовал новый указ, на этот раз более энергичный. Всем жителям предписывалось немедленно «убраться в новый город».
И жители убрались.
Раума пустовала несколько лет, пока наконец после смерти Густава Васа новое «Вавилонское пленение» не было отменено «ввиду оправдавшихся надежд». А вернее, оттого, что Хельсинки был основан для соперничества с Таллином, который тогда принадлежал Дании. Когда же вскоре и сам Таллин был захвачен Швецией, нужда в Хельсинки отпала так или иначе, жители Раума вернулись к своим пенатам…
Снег перестал, и солнце выглянуло из облаков, словно для того, чтобы мы вволю могли осмотреть этот город, насчитывающий тысяч двадцать жителей. Но улицы его сейчас были пустынны, так как все жители выполняли «закон ленча».
Наскоро оглядев городок, и мы, как я уже говорил, последовали примеру коренных его обитателей и вошли в кооперативный ресторан.
— О, да здесь есть «рыбий петух» — «калла кукко»! — воскликнул Аско, разглядывая меню, в котором я не мог понять ни одного слова. — Настоящая финская кухня!..
И в самом деле, в меню значились и «бедные рыцари», и «лососина сапожника», и «наша кастрюля», и «фальшивая черепаха», и «селедка стекольщика», и блюдо с таким зазывающим названием, как «хорошенького понемножку».
Я уже знал, что «лососина сапожника» на поверку оказывалась обыкновенной копченой воблой, «селедка стекольщика» — вымоченной маринованной сельдью, а «хорошенького понемножку» не что иное, как мясное ассорти. На этот раз я решил отведать «рыбьего петуха» — «калла кукко».
— Это домашнее блюдо, крестьянский деликатес, — сказал Аско, — в ресторанах его почти никогда не готовят.
«Рыбий петух» обернулся пирогом из ржаной муки. Между двумя его корками вперемешку с кусками свиного сала запечены целиком рыбешки.
Молодой, краснощекий, ярко-рыжий повар в белоснежном колпаке словно сошел с рекламного плаката и появился в дверях кухни.
Ему хотелось узнать, какое впечатление на меня произвело это крестьянское блюдо.
— Иностранцам оно обычно не нравится, — сказал он и представился: — Фредериксон.
Не сын ли он владельца постоялого двора в шхерах, у которого заночевал Ленин, подумал я и тут же поймал себя на том, что этого быть не может… Если сын Фредериксона еще жив, он должен быть глубоким стариком… А этот паренек молод даже для того, чтобы быть его внуком…
Ответ мой повару был скорее вежлив, чем правдив. А когда он, приподняв для приветствия белоснежный колпак, обнажил волосы, отливающие медью, как начищенные в кухне кастрюли, и удалился, я сказал:
— Как ты думаешь, Аско, почему, когда Ульяновы по пути из Стокгольма в Швейцарию приехали в Берлин, Ленин прописался там как «финский повар»? Что он не назвался немцем, понятно: то, что он иностранец, наверное, трудно было скрыть. То, что финн, тоже понятно: во-первых, недавние впечатления, во-вторых, если бы кто-нибудь стал добиваться, откуда он прибыл, все сошлось бы. И к тому же немцы тогда сочувствовали борьбе финнов с самодержавием и никогда бы финна не выдали царю, чего нельзя сказать о русском… Но почему не финским рыбаком? Не моряком, не помещиком, наконец?
— А почему рыбак или моряк вдруг оказался в Берлине? — отвечает Аско. — Для помещика занятый им номер был, очевидно, очень скромным. А человек с такой профессией, как повар, приискивая работу в Берлине, мог остановиться и в захудалой гостинице. К тому же Ильичу, вероятно, нравилась финская кухня и в тот день, когда его с утра водили по третьестепенным кафешкам и кормили тухлой рыбой, он с удовольствием вспоминал, что в Финляндии еда если и не была изысканной, то всегда самой свежей. И рыба, и молоко… Но… — Аско взглянул на часы и, так и не решив, почему Ильич назвался финским поваром, сказал: — Если мы не хотим заночевать в дороге, то «по коням»!
И все же через день в Васа мне снова довелось повстречать «финского повара»… Перед этим мы с утра побывали в окружном суде — кирпичном трехэтажном доме на крутом обрыве. Из высоких окон его отлично виден оледенелый залив моря. В архитектурном отношении здание это ничем не примечательно. Но нам, особенно Аско, интересно было побывать там, где последний раз в Финляндии в 1930 году выступал его отец, знаменитый левый адвокат Ассер Сало, защищая левых рабочих.
Во время заседания суда финские фашисты ворвались в зал, избили адвоката рабочей стороны Ассера Сало и на глазах у губернатора и полицмейстера схватили его, бросили в автомобиль и увезли в «неизвестном направлении».
Впрочем, направление известно было всем, кроме полицейских. В те дни фашисты врывались в дома и хватали на улицах многих неугодных им политических деятелей и насильно перебрасывали через границу в Советский Союз. Так же поступили и с Ассером Сало.
Я познакомился с Ассером Сало в Петрозаводске, когда он занимал пост главного прокурора Карельской республики. Это было в тридцать шестом году.
А сейчас с большим успехом в Студенческом театре в Хельсинки идет спектакль «Лапуаская опера», главный герой которой, как пишет коммунистическая газета «Кансан Уутисет», «борец за законность Ассер Сало — воплощение здравого смысла и совести человечества».
И вот теперь вместе с его сыном мы осматривали сложенное из кирпича не старинное, а старомодное здание окружного суда в Васа.
Осмотрев здание суда, мы отправились с друзьями в среднее ремесленное училище.
В этой школе ребята получают специальность слесаря, токаря, жестянщика, кузнеца, водопроводчика, электросварщика, наборщика, печатника, переплетчика. Есть здесь специальные классы портняжного искусства. В примерочной перед портновским классом мы встретили заказчиц, разглядывавших финские и парижские модные журналы. Заказов на шитье платьев школа получает больше, чем может выполнить. Доход же от работ, исполненных учениками, покрывает большую часть школьного бюджета.
В просторной, до блеска начищенной кухне, сияющей медными кастрюлями, у электрической плиты толпился выводок девушек в голубых халатиках. Под наблюдением педагога по кулинарии, полной женщины, они учились стряпать. И среди этой девичьей ватаги так неожиданно было увидеть высокого белобрысого мальчика с лицом, усеянным мелкими веснушками. Но он-то сам нисколько не был смущен своим «одиночеством».
— Почему ты выбрал профессию повара?
— Потому что я хочу повидать весь свет, побывать во многих странах, — не раздумывая, ответил он; видно, такой вопрос ему ставили не впервой. — Я буду коком на корабле.
— Но разве не лучше тогда стать просто моряком?
— Нет! Если мне наскучит шататься по свету, у меня все-таки будет сухопутная профессия. Повара нужны всюду…
Что ж, в голове белобрысого парнишки романтика отлично уживается с расчетливостью.
…В тот же день мы покидали Васу, направляясь на север, к Полярному кругу.
У выезда из города мы остановились на шоссе около гранитного столба, с гранитным же изображением дорожного знака: «Внимание! Осторожность!» — и я снова вспомнил статую на горе над озером Нясиярви в Тампере.
Перед столбом — каменное изваяние девочки лет десяти-двенадцати. На этом месте девочку задавил автомобиль. Здесь, на перекрестке, и раньше были несчастные случаи с детьми, и родители в память о погибшей любимой дочери решили установить на месте катастрофы памятник, предупреждающий других детей и водителей об опасности.
И то, что в скульптуре здесь отражаются не только радостные события, не только успехи, но и горести народные, делает палитру художника богаче, талант его разносторонней, а самую скульптуру менее парадной и более близкой к многообразной жизни народа.
Здесь в скульптуре отразилась душа народа, его чаяния, его идеалы и традиции, из которых главнейшее — это близкое нашему сердцу уважение к труду. Оно воспитывается бытом, школой, искусством.
В Тампере же по крутой тропе мы спустились от памятника материнскому горю и у подножия холма увидели бронзовую композицию Э. Викстрема. Наверху, на скале, сидит героиня «Калевалы» — Айно.
Когда бьют фонтаны, то струи воды, преломляя солнечный свет, образуют у ее ног радугу, и она, как сказано в рунах, сидя на радуге из солнечных лучей, прядет волшебную нить. А внизу, справа от фонтана, бронзовая старуха крестьянка учит девочку своему старинному искусству — вязанию. Справа же от крестьянки юноша, подставляя лопасть колеса под струю, показывает бородатому крестьянину, отцу, как призвать на помощь своим мышцам энергию стремительного потока. Так, по замыслу скульптора, в труде от поколения к поколению, мастерством стариков и открытиями молодых, создается культура народа.
Всякий труд почетен. Монумент воздвигнут не только поэту, но и пастуху. Вот он на берегу пролива в Тампере играет на свирели, которой внимает стоящая у его ног овца. А на барельефах пьедестала крестьянки стригут овец, сучат пряжу на веретене, на ткацком станке под их умелыми руками возникает ткань.
Не только фигура прославленного ученого или лыжника, готовящегося к прыжку, но и статуя швеи, продевающей нитку в челнок, но и изваяние лесоруба с длинным топором у ноги, сплавщика, ловко орудующего багром, украшают улицы, бульвары и скверы городов Финляндии.
У массива вновь освоенных земель высится памятник «Пионеру, поднимавшему целину» — скульптура Тапио Вирккала.
А в городе Хямеенлинна, который гордится тем, что в одном из его домов родился Сибелиус, перед городским музеем недавно воздвигнута статуя молодой телятницы. Засучив рукава, она поит из бронзовой бадьи бронзового теленка.
Но странное дело: славя труд «вообще», ставя монументы, изображающие людей той или иной профессии, отлично зная по именам и фамилиям рекордсменов спорта, ученых или художников, финны не знают имен тех людей, которых мы бы назвали героями труда. Известна кличка коровы, дающей рекордные удои, нетрудно узнать фамилию ее хозяина, но имени доярки не дознаться! Во всяком случае, ни один финн из всех тех, кого мы спрашивали, не мог назвать нам имени лучшего лесоруба страны, знатной доярки или токаря. Я думаю, происходит это потому, что если труд «вообще» обогащает весь народ, то «конкретный» труд какого-нибудь отдельного человека обогащает одного лишь хозяина предприятия. И, может быть, поэтому здесь нет обычая всем народом чтить героев труда.
На берегу стремительной реки Кеми-йоки за Полярным кругом в Рованиеми поставлен монумент в честь «лесного бродяги», как называют на севере Суоми лесорубов. Талантливый скульптор Каллио отложил в сторону другие работы, получив заказ на эту скульптуру. Она первая украсила восставшую, как феникс из пепла, столицу Лапландии. Лесоруб с мышцами атлета, склонившийся над срубленной сосной, счищает с нее кору. Глядя на него, я вспоминал и статую лесоруба с прислоненным к ноге топором на улице, ведущей к ратуше в Лахти, и бронзового сплавщика, ловко орудующего своим багром, на бульваре в Котке.
В Хельсинки, на лестнице Финляндского банка, меня, как и каждого посетителя, встретил прекрасный витраж известного художника Риссанена, изображающий весенний сплав. Ловкие, могучие сплавщики баграми направляют тяжелые бревна, плывущие по бурной реке. Солнечные лучи, пройдя через витраж, многоцветными пятнами ложатся на ступени главной лестницы банка.
Через два дня после того, как в Рованиеми я познакомился с изваянным «лесным бродягой», здесь же, за Полярным кругом, в селении Сала, в новой, построенной на месте разрушенной гитлеровцами церкви я увидел заалтарный барельеф скульптора Тукияйнена: рядом с босым Христом, благословляющим ребенка, стоит лесоруб в рабочей робе, в грубых башмаках, с рукавицами и финским ножом — пуукко — у пояса, с пилой в руках.
И на площадях городских, и в банке, и в церкви скульптура и живопись воздают почет лесорубу. Но еще большее, чем в искусстве, место труд лесоруба занимает в экономике страны.
Да разве, казалось бы, не самой природой предопределено это? Ведь если не считать площади, занятой бесчисленными озерами, то 70 процентов территории Финляндии с ее скалистыми кряжами, бесконечными болотами покрыто лесами. И больше половины из них — это краснолесье, неприхотливый сосновый бор. За сосной идет стрельчатая, влаголюбивая ель.
В народной песне неспроста слово молвится. Не случайна и та последовательность, с которой герой национального финского эпоса добрый старый Вяйнямёйнен, «вековечный песнопевец», создает зеленый покров земли:
В Лахти архитектор, он же садовод-любитель, угощая меня краснобокими яблоками мичуринского сорта, которые он вырастил в своем саду, улыбаясь, сказал:
— Из всех мичуринских деревьев самое мичуринское растет в Финляндии. Оно приносит нам виноград и груши, ананасы и бананы. Более того — хлеб и нефть. Это дерево — сосна. Ну, и ель, конечно.
В этой шутке много правды. Более чем на три четверти иностранной валюты (в 1957 году, к примеру, 77 процентов) Финляндия получает от вывоза древесины и продукции деревообделочной и бумажно-целлюлозной промышленности.
Когда я понял это, меня перестало удивлять необычное для нас, но постоянное во всех здешних статьях и исследованиях деление отраслей народного хозяйства на коренные две группы — «экспортную» и «промышленность внутреннего рынка».
Сосна и ель связывают финское народное хозяйство с внешним миром.
Не случайно в 1944 году, обращаясь к народу, президент Паасикиви сказал, что есть только одна сила, способная преодолеть трудности, возникшие перед страной в результате поражения:
«Эта сила — наш собственный труд… Но шансы на успех у нас будут лишь в том случае, если в лесу будет слышен равномерный стук топора и будет осуществляться интенсивная вывозка леса. Пусть помнят об этом все и каждый в отдельности».
Всюду, где бы я ни был, на севере или на юге, на востоке или на западе Финляндии, лес если не сплошной стеной подступает к дороге, то синеватой зубчатой стеной окаймляет горизонт за дальними полями, высится на другом берегу озера, сосновой рощицей стоит позади хутора, березняком шумит в лощинке.
Сосновая колыбель качает новорожденного финна. О лесе и песни поются, и сказки сказываются. Всю жизнь финского крестьянина сопровождает лес: летним шумом раскидистых крон, в доме — сосновыми плошками-бадьями, треском еловых поленьев в печи зимой, березовыми вениками в бане, сосновой колыбелью новорожденного младенца.
И когда лесорубы и крестьяне подымают свой голос в борьбе за мир, они также вспоминают о сосне.
Огромная, раскидистая сосна росла на хуторе Хепомяки, неподалеку от Хельсинки. Это была самая большая сосна во всей губернии Уусимаа. Хуторяне гордились ею. Но когда в Хельсинки заседала Всемирная Ассамблея Мира, они срубили сосну и прислали ее в подарок Ассамблее.
В просторном зале Мессухалли — дома, сооруженного специально для выставок и народных собраний, — сосну водрузили над трибуной. Своей хвойной кроной она осеняла президиум.
Это была «Сосна мира».
А когда работа Ассамблеи заканчивалась, сосну распилили на маленькие кусочки и раздали делегатам на память о финских борцах за мир.
К старой символике присоединилась новая. «Сосна мира» у финских лесорубов «на севере диком» не стоит одиноко, а по-новому перекликается с «Пальмой мира» в странах палимого солнцем юга.
Строка в газете как выстрел над ухом:
«Убийство товарища Куусинена».
Я посмотрел на заголовок: «Красная газета». 1920 год. Февраль. Газета сообщала, что финская полиция опубликовала заявление о том, что агенту охранки Койвукоски было «приказано выследить политического преступника Куусинена и арестовать его». Выполняя приказ, Койвукоски вблизи от Васа, на льду Ботнического залива, увидев одинокого лыжника, уходившего в сторону Швеции, догнал его и, узнав в нем Куусинена, потребовал вернуться. Тот не подчинился, и охранник выстрелом из браунинга убил его…
Все правдоподобно. В ту пору Отто Куусинен действительно был в Финляндии в глубоком подполье. И тому, кто выдаст его, действительно обещали награду в десятки тысяч марок. Путь к шведскому берегу по льду залива у Васа не превышает и сотни километров. И если в последнюю войну со Швецией Барклай де Толли провел там пешим ходом русские полки, разве умелому лыжнику трудно повторить этот рейд?
Правдоподобно — и вместе с тем невозможно!
Я огляделся: не пригрезилось ли все это мне? Ведь не прошло и месяца, как сей много лет назад убитый человек выступал в Москве на конгрессе Коминтерна!
Но нет, все на месте — лампы с зелеными абажурами отбрасывали ровный свет на столы, за которыми в уютной библиотеке над книгами склоняются книгочеи.
Эту поразившую меня телеграмму я нашел, перелистывая хрупкие, пожелтевшие страницы комплекта «Красной газеты», когда собирал материалы для своего романа «Клятва», посвященного финской революции.
Нет дыма без огня. Что же все-таки тогда произошло?
Ну что ж, спрошу у самого Отто Вильгельмовича, как ему удалось уйти от выстрела.
Побывав в Финляндии после войны, я уже знал, что телеграмма, напечатанная в свое время в «Красной газете», точно воспроизводила то, что писалось в 1920 году в финской и шведской прессе.
А когда в феврале разнеслась тревожная весть о том, что Отто Куусинен убит сыщиком во льдах Ботнического залива, известие это глубоко потрясло трудящихся Суоми.
Тысячи рабочих Хельсинки вышли на демонстрацию. Масса писем и телеграмм, осуждающих и выражающих возмущение, посыпалась из-за границы в адрес правительства.
Даже центральная газета правых социал-демократов сочла выгодным поместить некролог, в котором говорилось о заслугах Куусинена, талантливого лидера рабочего класса, восхвалялись его «богатые природные дарования, сочетавшиеся с такой деятельной энергией», признавалось, что «он обладал такими теоретическими знаниями о социализме, что его с полным основанием считали наиболее видным теоретиком». Мертвый, он теперь казался им уже неопасным. Назревал неслыханный скандал. Но то, что фашисты склонны были считать своей победой, на деле обернулось их поражением.
— Но как же все было на самом деле, Отто Вильгельмович? — спросил я Куусинена после войны. — Сейчас уже настало время, когда можно рассказать о том, как вы тогда выбрались из Финляндии. Не правда ли?
— Пожалуй, — согласился он. — Но лучше пусть вам расскажет о нашем побеге женщина, которая организовала его. Зовут ее Айно, так же, как героиню «Калевалы», а фамилия Пессонен…
— Черт побери! Если бы вы только знали, как у меня упало сердце, когда я прочла в газете, что Куусинен убит! — с юношеской энергией говорит Айно Пессонен, как будто за ее плечами и нет восьмидесяти лет. — Ведь он был объявлен вне закона и любой мог безнаказанно его прикончить. А я видела Отто перед этим дня за три или четыре. Мы вместе работали. Он писал, а я зашифровывала. И все-таки я поверила. Да! Да! — погрозила она кому-то пальцем. — Как же было не поверить в это другим?..
Он был душой тройки, которая руководила революционным подпольем в стране. В мои обязанности входило также подыскивать для Отто безопасное жилье и время от времени менять его, чтобы не пронюхали полицейские. Так за год я сменила ему девять квартир. Нелегкое дело! Но я, кажется, справлялась. Правда, иногда стоило запоздать на один день, и все было бы потеряно. Но каждый раз спасало его бесстрашие и хладнокровие. Один раз, когда полицейские уже окружили дом, где он жил в квартире у кондуктора трамвая, Отто ушел, переодевшись в костюм хозяина. Спокойно, не торопясь, прошел мимо полицейского, дежурившего в воротах, и даже спросил у него, который час. Полицейский взял под козырек и ответил, не заподозрив в трамвайном кондукторе лидера финских коммунистов. И как же так Отто, ничего не сказав мне, ушел из Хельсинки на север?! Это меня, признаюсь, озадачило и даже немного обидело, — рассказывала Айно. — Мне было очень жалко его. И я тревожилась, как дальше пойдет дело, но через два дня пришел ко мне Вилле Оянен — он был тогда молодой, высокий, сильный, передал пачку писем для шифровки и сказал: «Привет тебе от убитого!» Я так обрадовалась, что чуть ли не в пляс пошла…
Через несколько дней после этого левые газеты опубликовали письмо Куусинена «Это ошибка, будто я уже арестован и убит», в котором он дал глубокий обзор положения в стране и с беспощадным сарказмом расправлялся с теми, кто вдохновлял на подобные «подвиги» полицию, кто потопил в крови рабочих революции и теперь стремится развязать войну против Советской России и принять участие в интервенции, чтобы в награду получить «зеленое золото» — лесные богатства Карелии.
«Я ваш враг, столь же определенный, как и рабочий класс Суоми, — такими словами Куусинен заключал свое письмо. — Если вы меня схватите, то, как я догадываюсь, вы меня убьете. Если вы попадете ко мне в руки, я предам вас суду организованных рабочих. Очень возможно, что вы доберетесь до меня раньше, чем я до вас. Но это не так уж важно…»
— Как это так — неважно! — возмущалась Айно. Ведь партия ей поручила сделать все, чтобы этого не произошло, чтобы полиция до Отто не добралась никогда.
Письмо произвело сенсацию. В парламенте был сделан запрос. Обстановка накалялась. Это было зимой.
А уже в мае в Хельсинки, в Рабочем доме, собрался Учредительный съезд Социалистической рабочей партии, проект программы которой составил Куусинен.
Эта массовая партия должна была быть легальной, хотя, по существу, ею руководили представители Коммунистической партии, которая в те годы, в условиях подполья, не могла быть массовой.
Едва возникнув, новая партия объединила уже тридцать тысяч рабочих.
Но на второй день работы съезда, как только принято было решение примкнуть к Коммунистическому Интернационалу, полицмейстер отдал приказ закрыть съезд и арестовать делегатов. Так все участники его прямо с заседания угодили в тюрьму. Но, к удивлению полицмейстера, Куусинена среди них не оказалось. И, хотя делегаты очутились за решеткой, не прошло и месяца, как в Хельсинки собрался новый съезд, положивший начало легальной Социалистической рабочей партии Финляндии.
В те дни полицейские сбились с ног, отыскивая Куусинена среди делегатов и в рабочих районах столицы. Кольцо облавы сужалось и сужалось, и казалось — вот-вот они схватят его. Но Куусинена и след простыл.
Правда, ему не хотелось покидать Хельсинки до съезда, но слишком уж плотно облегла облава, и к тому же предстояли другие, не менее важные дела.
Как в те годы, когда большевики были загнаны в подполье и свои съезды и конференции могли проводить лишь за границей, так и финские коммунисты, когда реакция заставила их уйти в подполье, собирали свои съезды за рубежом, в той же Швеции и — долг платежом красен — в Советской России. Предстояла конференция Финской компартии… А затем… Впрочем, все по порядку.
Айно Пессонен и Вейкки — подпольная кличка Вилле Ойянена — было поручено организовать отъезд Отто.
— Как ты переносишь качку? — спросил Вилле. — Что, если махнуть на моторке морем на Стокгольм?
Путь этот, конечно, опасен. Но он казался им и надежнее.
— Буду откровенна: я видела, что и за мной уже установлена слежка, и мне тоже хотелось скорее покинуть Хельсинки. Если бы меня поймали, несдобровать — десять лет каторги, самое меньшее!
В январе восемнадцатого года на башне Рабочего Дома в Хельсинки зажегся красный огонь. Это было сигналом к пролетарской революции. Восставшие рабочие быстро захватили власть, организовали революционное правительство — Совет Народных Уполномоченных, душой которого были испытанные рабочие лидеры Отто Куусинен и Юрьё Сирола. В разгоревшейся гражданской войне Красная гвардия на всех фронтах теснила белогвардейцев. Но судьбу революции решили призванные белыми войска Германской империи. Революция была разбита. В стране воцарился белый террор. Молодая, созданная уже после революции компартия была загнана в глубокое подполье.
В дни рабочего восстания Айно, старшую приказчицу большого мануфактурного магазина Паррконена, где она заведовала отделами трикотажа и гардин, товарищи послали работать кассиром в Финском банке.
— И немало денег выдала я оттуда на нужды Красной гвардии. Пачку за пачкой… На мне уже висел заочный приговор.
— А тебя не закачает? Море все-таки… — снова спросил Вилле.
Нашли удобный баркас. Сторговали его. Вилле, экономя, купил подержанный мотор. И, в то время как он разбирал и снова собирал его, читал и перечитывал правила обращения с ним, Айно написала письмо товарищам в Швецию, между строк которого невидимыми «чернилами» — лимонным соком — намечены были место и дата встречи. Сегельскяри. Самый южный островок в шхерах Финляндии, в районе Ханко. Туда — из Хельсинки немногим больше ста километров — они и собирались дойти на своей моторке… И с этого островка, на котором с давних пор стоял лоцманский знак, их должны были переправить в Стокгольм уже шведские друзья. Стокгольм подтвердил условия принятия.
И в первое июньское воскресенье около баркаса на пристани Хиеталахти с рассвета — а июньские ночи короче воробьиного носа, не успеет в одном краю неба погаснуть вечерняя зорька, как в другом зажигается утренняя, — Вилле уже возился с мотором. А по пристани вместе с хозяйкой конспиративной квартиры, держа в руках тяжелую сумку с продуктами, прохаживалась Айно, то и дело поглядывая на мыс, из-за которого должна была появиться лодочка.
С мотором что-то не ладилось.
И вот наконец из-за мыса появилась долгожданная лодочка… Ослепительно белая. Только что выкрашенная. На веслах — брат хозяйки последней квартиры, где Айно поселила Куусинена. На корме…
Не знай Айно заранее, что в лодке должен быть Куусинен, она бы его ни за что не признала в этом примостившемся на корме ярко-рыжем человеке. Если Айно и Вилле в своей будничной одежде нисколько не отличались от прочих обывателей, то Отто, по их мнению, был слишком уж переконспирирован. Поверх обычного костюма он напялил другой, поношенный. Булавки скрепляли дыры на старом, продранном свитере. И сразу бросилось в глаза, что сапоги не по ноге — велики…
— В них уместился бы еще один человек! — сказала Айно…
Нет, никто никогда в этом рыжем оборванце не признал бы популярнейшего лидера рабочего класса Финляндии, обычно такого подтянутого, магистра философии, депутата парламента, одного из организаторов компартии. Полиция знала также, что Куусинен вошел в руководство Коммунистического Интернационала, в создании которого принимал деятельное участие.
В своем «новом» одеянии он совсем был не похож на разосланную охранкой фотографию и «особые приметы». Это было прекрасно.
А что касается цвета глаз, то у девяноста из ста финнов глаза голубые или серые.
Вдруг мотор затарахтел — заработал. Вилле выпрямился и торжествующе поглядел на товарищей. Но не успели Айно и Отто положить свои сумки в баркас, как мотор зачихал, закашлял и заглох.
— Издевательство! Сатана-перкала! — выругался Вилле и снова нагнулся и стал колдовать над мотором.
А тот снова зачихал и заглох.
Солнце уже поднялось. Морская гладь голубела. На набережной появились прохожие.
Надо немедля что-то предпринимать… Отправляться в дальний путь на тяжелом баркасе с неисправным мотором рискованно! Сидеть на берегу или возвращаться обратно в квартиры, за которыми уже установлено наблюдение, не менее опасно…
— Оставим тут ко всем чертям баркас с мотором, а поедем на этой лодочке, — вдруг предложил Вилле. — Мы в ней легко разместимся. Собственный мотор всегда надежней. Не подведет. Была бы сила и упорство. — И он пощупал свои бицепсы.
Что и говорить, Вилле Оянен не только красивый парень, не только настоящий революционер, но еще и первоклассный спортсмен. Гимнаст. Он одно время даже преподавал гимнастику. А Куусинен хотя тоже не из слабых, но, конечно, в силе уступал ему. К тому же месяцев восемь он просидел взаперти, не выходил на воздух. И рыжие волосы только оттеняли бледность его щек.
— Ну, а я хотя на лодке никогда дальше прибрежного острова Сеурасаари не добиралась, была согласна с Вилле, — вспоминает Айно.
Обычно такой неразговорчивый, тут он разговорился.
— На маленькой гребной лодочке даже безопаснее — никто не подумает, что на ней едут в Стокгольм. Слишком уж это рискованным покажется. Большую, да еще моторную, скорее заподозрят.
— Люблю людей, которые не только знают, что надо делать, но и умеют думать! Собственный мотор так собственный мотор! — одобрил Куусинен предложение Вилле.
Сказано — сделано.
Белая лодка отвалила от пристани. На весла сел Куусинен. Айно — на носу. На корме Вилле взял в руки рулевое весло… Грести решили по очереди, сменяясь через два часа…
— Молодые мы были. Лодочка наша сначала легко пошла! Вышли из Сандвикского заливчика, оставили справа Западную гавань. Слева сосновый бор на острове Лаутасаари. И вот уже и Сеурасаари — дальше его никогда мы на лодке не заплывали!
Море закрыто островами, вода гладкая, как на озере. И солнышко ослепительно дробится на воде. День воскресный — кое-кто на лодках уже выехал. Ловят рыбу. И Сеурасаари вот уже позади. Но долго-долго, куда ни повернись, виден покрытый серебристыми звездами синий купол кафедрального собора. Куусинен пристально вглядывался в него.
Давно ли Сенатская площадь перед собором бушевала митингами. А слева от собора на этой площади университет, где он был студентом, где защищал магистерскую диссертацию об эстетике Гегеля. Город, четырежды избиравший его депутатом парламента, город, где каждый камень помнит его! Прощай, Хельсинки!
Миновав Сеурасаари, Айно вынула из сумки припасенные морские карты с нанесенными на них фарватерами. Островки, заливы, островки — сколько их, без числа! Извилистые проливы, фьорды, и снова большие и маленькие, как точечная сыпь. Заплутаться тут куда легче, чем разобраться…
Айно передала карты Оянену, и он углубился в них.
— Что вы понимаете в картах! — подтрунивал над товарищами Куусинен. — И без них заблудитесь!..
Но когда Вилле и Айно рассказали ему, что вот за тем островком надо повернуть ближе к берегу и тогда откроется широкий пролив, а там, миновав мыс, на котором стоит лоцманский белый знак, следует рулить налево и выйдешь в открытое море — и Отто вскоре увидел, что все так и есть, — он с удивлением сказал:
— Да, вы неплохо разбираетесь в вехах… Мореходное дело много потеряло оттого, что вы ушли в революцию!
Когда Айно сменяла Куусинена на веслах, а Вилле перебирался на корму рулить, они почувствовали, как неустойчива лодка, которой вверили свою жизнь. Лодочка с такой легкостью затанцевала, накреняясь из стороны в сторону, чуть ли не зачерпывая воду бортом, что Айно с трудом удержала равновесие. Приходилось чуть ли не переползать с банки на банку… Все трое, словно гири разновеса, весили по-разному. Легче всех был Куусинен, тяжелее Оянен. Перемещаясь с места на место, они должны были не забывать об этом.
На карте проложено было три параллельных фарватера.
Прибрежный фарватер для судов с малой осадкой намного удлинял путь, к тому же с берега легче обнаружить беглецов. Наиболее краткий путь сулил отдаленный от берега фарватер, но он же грозил и разгулом стихии, и тем, что ночью большой пароход мог потопить лодку, даже не заметив ее.
Избранный беглецами средний фарватер среди разбросанных в беспорядке шхер, то голых и гладких, как спина тюленя, то топырящихся, как еж, поросших сосняком, был самый скрытный и защищенный. Но тут надо было следить за каждым лоцманским знаком, за каждым поворотом.
То, что на веслах тяжелее, чем за рулем, Айно поняла, когда настал ее черед грести.
Сначала весла, казалось, сами весело окунались в воду и выскакивали из нее, оставляя маленькие крутящиеся воронки.
— Не части! Береги дыхание! — командовал Вилле.
Постепенно весла становились все тяжелее и тяжелее, и видно было, как капли скатываются по лопасти медленно, словно пот со лба. Но хотя к концу смены Айно гребла с меньшей силой, лодка по-прежнему шла вперед, не теряя скорости.
Она с благодарностью взглянула на Вилле.
Ох уж этот Вилле, он не только рулил коротким веслом, но все время помогал ей, подгребая коротким рулевым веслом то с одной стороны борта, то с другой…
Потом Айно увидела, что Вилле подгребал и тогда, когда за весла взялся Отто.
Крепко пришлось в первый день поработать, вспоминает она. И все же только к семи вечера «Беляночка» оставила позади полуостров Порккала и вышла на просторы Барозунда…
К вечеру! Какие в начале июня вечера на Балтике! Высокое-высокое расписное прозрачное небо. Но вдруг в западном углу оно стало сизым, потемнело. Большая туча быстро шла навстречу, захватывая все большее и большее пространство. Порыв ветра бросал в лицо колкие брызги. Закачал лодчонку. Внезапно стало темно, сверкнула молния. Прокатился гром.
Дальше идти рискованно. По счастью, совсем близко — одинокий скалистый островок. Но причалить к нему не так-то легко. Гонимые ветром волны, пенясь, разбивались о скалы и снова бросались на них.
— Вот и отлично! Буря устроила нам перерыв на обед! — сказал Отто, когда с трудом удалось вытащить на камни «Беляночку» — так они теперь ласково называли свою лодку.
Молнии, как ножницы, кромсали темную холстину неба, она рвалась на части с оглушительным треском.
— Во всем можно найти положительное, — говорил Куусинен, — в такую погоду нас здесь никто искать не станет!
— Только бы она не затянулась! — отвечал, поглядывая на часы, Вилле…
Но буря так же внезапно, как обрушилась на шхеры, убралась дальше на восток, к Хельсинки, и снова над берегами, лесами и морем воцарилась таинственная белая прозрачная ночь. Сильный, опытный гребец Вилле снова уверенно вывел лодку в открытое море.
И снова каждый отработал на веслах свою смену. И снова Вилле, сидя за рулем, подгребал товарищам.
Снова наступило раннее утро. Целые сутки прошли без сна.
— И то время, когда, дожидаясь Куусинена, я бродила по пристани, казалось таким далеким. Словно в раннем детстве. Не мудрено, что мы с Отто задремали. Вилле греб больше, чем ему полагалось. Жалко было будить нас. Но мы сами очнулись от тарахтения мотора. Навстречу шел пограничный катер… Ну, конец! У меня упало сердце. Я увидела, как Отто нащупывает в кармане пистолет. Голыми руками они нас не возьмут. Но в это же время издали затарахтел другой мотор. Вдоль горизонта, чуть ли не сваливаясь за него, шла моторка с десятком пассажиров. Пограничники дали сигнал катеру остановиться. Но он продолжал уходить на восток.
Не вняли на уходившем катере и второму сигналу. Тогда, оставив «Беляночку» в покое — какая, в самом деле, могла быть контрабанда на этой скорлупке! — пограничники круто повернули за ними.
«От нас эта лодчонка не уйдет! Осмотрим катер и догоним ее. Пять литров спирта или самогона — не велика добыча!»— решил капрал.
Когда пограничники свернули на восток, Вилле стал грести с удвоенной силой, чтоб уйти подальше на запад.
Главным в пограничной службе сейчас была поимка контрабандистов, которые, нарушая царивший в стране «сухой закон», нелегально провозили спиртные напитки и зарабатывали бешеные деньги.
«Беляночка» уже проходила у берегов острова Юссаро, от которого, чтобы достичь Сегельскяри, нужно свернуть прямо на юг.
Сегельскяри, где их должны ждать друзья из Швеции, был виден невооруженным глазом. Но, чем дальше отходила «Беляночка» от Юссаро, тем сильнее становилась волна. Тем тяжелее становилось грести. Да и лодчонка вовсе не приспособлена к плаванию на такой крутой волне, к тому же то ли ее плохо подготовили к весне, то ли неосторожно вытаскивали на скалы, дно расщелилось, и на носу и на корме показалась течь.
Айно орудовала черпаком, Куусинен на носу — банкой из-под консервов, но вода у днища не только не убывала, а, наоборот, доходила до щиколотки.
Вилле стал уставать, сказывались бессонные сутки и безостановочная гребля. Но «Беляночку» все быстрее и быстрее уносило в открытое море. Тогда Вилле повернул корму против ветра и погнал ее обратно, прямо на Юссаро. И вскоре лодка килем зашуршала по камешкам.
Берег… Айно не могла без содрогания смотреть на руки Вилле. На пальцах и ладонях мозоли. Водяные волдыри. Некоторые лопнули, кожа уже сошла, и потертые места кровоточили. Как только он удерживался от стонов!
— У тебя просто волшебный мешок, молодец, все предусмотрела! — похвалил Айно Куусинен, когда она, порывшись в сумке, вытащила оттуда бинты и стала перевязывать руки Вилле.
Слой за слоем накладывались бинты на руки. Теперь казалось — на них надеты белые рукавицы… И тут из-за туч выглянуло солнце, словно для того, чтобы придать бодрости мореплавателям поневоле. Подкрепившись всухомятку хрустящими хлебцами с маслом и колбасой, усталые путешественники прилегли отдохнуть на часок-другой, да так без просыпа и проспали восемь часов. Они спали бы дольше, если бы дневной солнцепек не сменила пронизывающая прохлада.
Несмотря на то что ветер не уменьшился, надо было продолжать путь на Сегельскяри, чтобы пристать к нему в тот же день, иначе можно разминуться. Ведь встреча назначена на понедельник. Но, хотя ветер переменился и стал попутным, волны чуть не захлестывали «Беляночку», все время приходилось, словно на санках, скатываться с горки, въезжать на нее и снова скатываться вниз.
Белые повязки — рукавицы Вилле, он правил рулевым веслом — то взлетали, как чайки, над головой Айно, то проваливались и белели внизу.
Волны, подгоняя, облизывали борта лодки и, казалось, готовы были каждую минуту поглотить ее. Уключины скрипели. Отто, сжав в напряжении зубы, заносил весла назад. Над лодкой нависла темная волна. Айно зажмурилась.
Но, может, в том, что «Беляночка» была легкой, как щепка, и крылось их спасение.
Насквозь промокшие, продрогшие, до предела измотанные, добрались они до Сегельскяри — самого южного островка самой южной точки Суоми.
— Вот ты и получил ответ, как я переношу качку, — гордо, хотя ее и мутило, сказала Айно, когда они с Ояненом вытаскивали лодку на берег пустынного острова.
Здесь их должны были ждать.
Но никого не было.
Часы у Отто показывали без четверти двенадцать. Значит, не опоздали. Понедельник. До вторника оставалось четверть часа.
Сегельскяри, однако, оказался вовсе не таким пустынным, как утверждала лоция. Правда, людей на нем не было, но… в незапертом дощатом сарае валялись ломы, топоры, мастерки, пилы, мешки с цементом, доски, обрывки шведских и финских газет за субботу.
— Не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понять, что недавно здесь были люди и скоро вернутся, — решил Вилле.
— Подождем стокгольмцев, докажем, что не мы, а они опоздали, — сказал Куусинен. — Не допускаю и мысли, что нас не дождались.
Ждать. Ничего другого не оставалось. Тем более, что над головой какая ни есть, а все-таки крыша, и мешки с цементом защищают от ветра, гуляющего по складу.
Хотя от усталости не хотелось есть, они закусили и улеглись.
Двое спали, один бодрствовал.
— Если бы ты, Вилле, стал пастором, как хотели твои родные, то вымолил бы у бога, чтобы сегодня еще до ночевки нас подобрал «Энгельбрект», — сказала Айно. Она первой заступила на вахту, когда сон еще не склеивает веки.
— Если бы бог внимал мольбам каждой собаки, то с неба падал бы не дождь, а жареные кости! — ответил, покосившись на Куусинена, Вилле.
И все трое дружно засмеялись.
Хотя положение у них было далеко не веселое, но смеялись они от души, потому что хорошо знали, о чем идет речь. Когда один из депутатов — пастор, выступая с парламентской кафедры, призвал бога обрушить громы и молнии, чтобы уничтожить социалистов, выступивший вслед за ним депутат Куусинен мимоходом, соблюдая правила парламентской вежливости, метнув взгляд в сторону предыдущего оратора, сказал:
«Если бы господь бог внимал мольбам каждой собаки, то с неба падал бы не живительный дождь, а жареные кости!» — и все депутаты, без различия партий, встретили его слова смехом.
Утро настало ясное, без единого пятнышка на небе, но ветер еще не совсем улегся. Солнце вынырнуло из моря, омытое, розовое. Мужчины осматривали островок; впрочем, все было как на ладони — плоские, вылизанные волнами, сглаженные ветрами темные скалы, и поблизости от сарая — начало каменной кладки.
Что могли здесь строить?
— Наверное, маяк, — сказал Вилле.
Куусинен разглядывал оставленные в сарае старые газеты.
— «Воды да ветра и у нищего много», — вспомнила Айно пословицу и добавила: — Ветра действительно много, а воды нет. Самое время вскипятить чай, — решила она.
Но только она принялась разжигать извлеченный из «волшебной сумки» примус, как послышался звук работающего мотора.
— Скорее разбинтуй! — протянул ей руки Вилле. — Если на моторке чужие, повязки вызовут ненужные расспросы.
А на баркасе как раз были чужие. Человек восемь. На «Энгельбректе» столько людей поместиться не могло. Что за народ? Вдруг узнают? Надо срочно сочинять легенду… То, что на такой лодчонке беглецы осмелились забраться так далеко в море, уже подозрительно, и, вернувшись домой, незнакомцы обязательно сообщат властям. А почему бы и нет? Да не полицейские ли это?..
По счастью, пассажиры на моторке, принадлежавшей местному лоцману, оказались рабочими-строителями, возводившими на Сегельскяри (прав был Вилле) новый маяк. Один за другим выскакивали они на берег. Последний тащил на себе бочонок с водой. Прогулявшие не только воскресенье, но и понедельник строители немедля принялись за работу. Объясняться пришлось с лоцманом, не старым еще рыжебородым шведом. Его матрос в это время заливал горючее в бачок.
— Мы с компанией забрались сюда в воскресенье на пикник. Утром в понедельник остальные уехали на моторке и обещали к вечеру вернуться за нами, но почему-то не вернулись…
Лоцман пытливо взглянул на Айно.
Он согласился взять «Беляночку» на буксир и доставить друзей до лоцманского островка, в шхерах, оттуда уже до Ханко, куда они держат путь, нетрудно добраться и на их лодочке…
Через несколько минут моторка с пассажирами отчалила от Сегельскяри, позади нее на пеньковом тросе волочилась «Беляночка».
Не Вилле и не Отто — Айно рассказывала лоцману «легенду»: заранее было условлено, что там, где надо говорить по-шведски, беседу ведет Айно. Природная финнка, как и они, Айно в совершенстве владела шведским. Этому причина — непоседливость ее отца, мастера-клепальщика паровозных котлов на железной дороге.
В каких только депо он не работал! И в Выборге, и в Рихимяки, и в Турку… И каждый раз, взяв расчет по своему желанию, переезжали всей семьей, с малыми детьми. Переехав в Васу, он выиграл там в лотерее малую толику денег да кое-что было прикоплено уже, и жена уговорила его обосноваться в Васе, построить домик. Отец увлекся этой затеей. А когда дом был готов, снова заскучал.
«Теперь переедем в Тампере», — сказал он жене.
«А дом?» — спросила она.
«Продадим».
Нет, она не согласна продавать дом.
«Знаешь что, — сказала жена, — если хочешь, поезжай один, а я с детьми не желаю больше мыкаться по чужим углам, да и тебе будет куда возвращаться!»
Отец уехал, а семья осталась в Васе. Там и пошла в школу Айно, там и окончила ее, там и начала служить. А Васа — город, где преобладают шведы. И школа тоже была шведская. Так что по чистоте произношения Айно нельзя было отличить от природной шведки.
Но вернемся назад, в лоцманский бот, из которого вместе с лоцманом вышли на берег лоцманского острова Хистобусо трое пассажиров.
Нет, нет, лоцман не хочет брать ни пенни за услугу, за буксир. Разве только то, что стоит горючее.
Но что это?
Вдали на юге, на горизонте, показалась большая моторка. Шла она быстро, и борта ее были окрашены в белое. Совсем как «Энгельбрект», который должен был подобрать их на Сегельскяри. Но «Беляночку» с моторки увидеть нельзя было, потому что и мала она и терялась на фоне шхер.
— Сигнал бы дать! — вырвалось у Айно.
Но ни сирены, ни ракеты в ее «волшебной сумке» не было! К тому же эта моторка, уходящая уже вдаль, может, вовсе и не из Швеции, а сигнал мог привлечь к ним ненужное внимание.
Пускай уж она скроется скорее с глаз, не бередит душу!
Нет, друзья не ошибались, когда, отчалив от лоцманского острова и завидев у горизонта моторку, подумали, не она ли. Это и был «Энгельбрект». Но недолго он бередил их души — вскоре, взяв курс на запад, скрылся из виду. Команда «Энгельбректа» была обескуражена неудачей. Приходилось возвращаться не солоно хлебавши, без тех, кого взялись они привезти в целости и сохранности. Они сделали все, что могли, но шторм, который отогнал их далеко на юг, возможно, стал причиной гибели товарищей или в лучшем случае заставил где-нибудь отсиживаться!
Если бы они знали где, они с охотой пошли бы хоть за сотни километров. Но в том-то и дело, что неизвестно, куда идти!
На «Энгельбректе» было двое людей. С высоким синеглазым матросом со странным прозвищем «Птица» мы могли бы познакомиться, если бы знали команду «Эскильстуны», прорвавшейся год назад через блокаду в Питер. Он был там доброводьцем-юнгой. Только капитан знал настоящую его фамилию.
Долго не находил он работы и этим летом время от времени выходил в море на моторке адвоката Хелльберга. А сейчас, когда тот сказал, что они должны вызволить из опасности финского революционера, Птица, как говорится, «крыльев под собой не чуял».
Сам Хелльберг пошел в это плавание потому, что хотел лично познакомиться с Куусиненом, о котором так много слышал, читал.
Хелльберг был одним из немногих тогда интеллигентов, разделявших взгляды той левой части социал-демократической партии, которая шла с Лениным.
Надеясь на быстроходность «Энгельбректа», они рассчитали время ровно в обрез, чтобы дойти до острова к назначенному сроку. Но ветер с севера, шквалами налетавший на «Беляночку», за мысом Порккала, у горла Финского залива, разразился настоящим штормом. Море гудело и пенилось. Высокие гребни нависали над палубой катера, захлестывали его, гнали прямым ходом на юг, к скалам Эстонии, и чуть не прибили к берегу острова Даго… Против такого шквалистого ветра и большой волны оказались бессильны два мотора, которыми оснащен был «Энгельбрект». И лишь после бессонной ночи, когда волнение немного утихло, они взяли курс на север и, конечно, опоздали!
— Если кто-нибудь там есть, то подождет, — сказал Птица, и Хелльберг с ним согласился.
Однако, когда моторка приблизилась к острову, они увидели на берегу не троих, а восемь человек, занятых стройкой. Моторка подошла к Сегельскяри, когда строители уже собрались шабашить. Дважды обошел «Энгельбрект» вокруг Сегельскяри. Но, как Хелльберг и Птица ни вглядывались, замедляя ход, они не заметили, чтобы кто-нибудь, увидев их, снял пиджак.
И, покрутившись вблизи острова, обследовав заодно и два ближних островка и никого не обнаружив, сетуя на северный ветер, из-за которого опоздали на двенадцать часов, на самих себя за то, что рассчитали время, не оставив и часа про запас, Хелльберг с Птицей повернули обратно и на рассвете были дома с печальной, едва ли не траурной вестью.
В Стокгольме были обескуражены.
Точность Куусинена и Айно они хорошо знали.
Рассказ Хелльберга о шторме, отогнавшем его к берегам Эстонии, посеял тревогу — не похоронила ли Балтика в своих водах финских друзей?! И более опытные рыбаки, случалось, погибали при меньшем волнении.
В лихорадке листали они последние газеты из Турку, из Хельсинки, Ханко, — нет ли сообщения об аресте Куусинена. Ни одной строки об аресте Куусинена ни на материке, ни в шхерах в финских газетах не было.
Конечно, от лоцманского острова можно было бы добраться до Ханко в тот же день к вечеру. Но ни в порту, ни в курортном городке надежных знакомых не было. Куда безопаснее заночевать неподалеку от Ханко.
Это была их третья ночь в пути.
Место незнакомое, костра не разжигали — не ровен час, заявится лесник или владелец рощи. А ночь, как назло, выдалась холодная. И, хотя они надели на себя все, что можно было, холод пробирал до мозга костей. То и дело приходилось вскакивать и быстро ходить по берегу, чтобы хоть немного согреться.
Вдалеке светились огоньки Ханко, но в море и они погасли, растворились в разлитом молоке белой ночи, и от этого, казалось, стало еще холодней. Айно никогда не думала, что белой ночью можно так мерзнуть.
К тому же и желудки были пусты. Продовольствие запасли из расчета, что друзья из Швеции подберут их в понедельник, а уже начиналась среда.
Утром часа за два беглецы довели «Беляночку» до Ханко… Подтащили ее на пляж, где рядом стояли рыбацкие и прогулочные лодки.
Отто оставался дежурить — в таком наряде невозможно было появиться в городе. Айно и Вилле отправились на почту и в магазины.
Несмотря на ранний час и будний день, на улицах людно. Среди прохожих подозрительно много шюцкоровцев в полной форме.
С чего бы это?
— В осиное гнездо угодили! — шепнул Вилле и взял под руку Айно.
Мужчина с женщиной под руку прогуливаются, ни от кого не скрываясь, — это никак не похоже на конспирацию.
На почте Айно написала письмо в Стокгольм какой-то Марте о том, что она с мужем отдыхает в Ханко, хотя курортников еще мало. Но все-таки она надеется, что скука скоро развеется — вода станет теплее и можно будет купаться сколько захочешь. А выйдя с почты, в укромном уголке городского сада между темно-синих строчек невидимой прозрачной лимонной кислотой (пузырек ее оказался в «волшебной сумке») написала, что на Сегельскяри в назначенное время их никто не встретил и теперь, начиная с завтрашнего вечера, они будут ждать в шхерах — западнее, на островке, название которого Айно записала цифровым шифром. Потом они зашли в рыбацкий кооператив, купили две блесны и лески. Без особых трудностей удалось купить в соседней лавчонке копченую рыбу, прошлогоднюю бруснику, большой кусок сыра и масла. Местных хлебных карточек у нее не было, а хельсинкские не принимались. Пришлось из-под полы за маленький каравай заплатить втридорога. Да еще прикупить несколько килограммов картошки… Пока Айно наполняла фляги, Вилле, чтобы не отставать от жизни, купил пачку газет всех направлений.
Дела заняли несколько часов. И когда они, условившись ничего не говорить Отто про скопление шюцкоровцев в Ханко, вернулись к «Беляночке», увидели его оживленно беседующим с рабочими, которые смолили лодки.
Руки его тоже были запачканы смолой. Он тоже не терял времени зря и как мог конопатил и смолил щели «Беляночки».
— Откуда вы? — спросил его рыбак, возившийся у своего суденышка.
Куусинен назвал местечко километрах в двадцати от Ханко… Рыбак засмеялся.
— Ну и простачок ты, рыжий! Думал, что я поверю. На такой лодчонке оттуда не доберешься!..
— Невежливо приставать к незнакомому человеку! У него свои соображения! Что хочет, то и говорит! — остановил его другой рыбак.
Так завязался оживленный разговор, из которого Куусинен узнал, что здесь ожидается пароход с оружием для шюцкоровцев этой губернии. Но он тоже решил ничего не говорить об этом товарищам, не беспокоить зря хороших людей.
День выдался солнечный, теплый. Но к вечеру, когда они оттолкнули «Беляночку» с каменистого пляжа, тучи опять закрыли небо, и снова подул пронизывающий северный ветер.
Куусинен предлагал заночевать на том же месте, где и вчера, зайти в лесок и переждать непогоду. Его знобило.
— Нет, — сказал Вилле, — надо уйти возможно дальше отсюда, слишком уж много тут подозрительных молодцов.
К тому же за эти два дня раны на руках зажили настолько, что он снова мог сесть за весла.
Так выяснилось то, что они хотели скрыть друг от друга. Можно бы и посмеяться над этим, но им было не до смеха.
— Как хочешь, — согласился Куусинен, — только мне что-то не по себе.
Айно приложила ладонь к его лбу.
Жар! Да еще какой!
Айно и Вилле немедля уложили больного на днище лодки, подстелив наломанную хвою и плащи. Сверху укутали своей одеждой. И наддали ходу.
За день отдыха набрались достаточно сил, чтобы переплыть на лодке через большой залив, и хотя по-прежнему ветер неистовствовал, но шел он теперь искоса и, относя лодку в сторону, все же подгонял ее…
Вечером высадились на полуострове Ханко, километрах в десяти от порта, где лес подступал к берегу. Спрятали лодку за деревьями, чтобы белизной своей не привлекала постороннего глаза. Неподалеку от берега нашли в лесу безветренную полянку.
Температура у Куусинена повышалась. Озноб бил его. Вилле быстро наломал веток ели и молодой духмяной березы. Смастерили из них постель. Сверху снова окутали его всем, что было у них.
Айно разожгла примус, вскипятила воду из фляги — ручья поблизости не было. «Есть ли ручей на том островке, куда мы едем? — подумала она. — По карте этого не узнаешь». Затем вытащила баночку меда и чай.
— Там у меня чистый спирт, в рюкзаке, — прошептал Куусинен. Его знобило так, что зуб на зуб не попадал.
— Как тебе удалось достать? — удивился Вилле. В те годы страну «поразил», как говорили любители выпивки, строжайший «сухой закон».
Вилле откупорил бутылку. Приложился к ней и сразу же плюнул.
— Обманули тебя. Спекулянты! Чистый денатурат. Отрава. Примуса разжигать, а не пить.
Тогда Айно деловито раскрыла сумку.
— Меня-то не подведут… Друзья кооператоры ни пенни не взяли, — сказала она и извлекла из глубин бутыль, о которой раньше и не обмолвилась.
Вилле пригубил. Поперхнулся, закашлялся и одобрил:
— Воистину «волшебная сумка»!..
Айно поднесла Отто большую кружку горячего чая, разбавленную медом и спиртом.
— Пей до дна!
Он залпом выпил эту обжигающую смесь и снова зарылся с головой в одежду и хвою.
Поможет или нет? В прошлом году он перенес воспаление легких. Айно боялась рецидива — шутка ли, прошлой ночью так прозябли!.. А потом, восемь месяцев провел затворником, и теперь сразу без передыха трое с половиной суток словно накачивали в него свежий, даже слишком свежий, холодный воздух!.. А днем на припеке! С каждым часом страх за друга, за которого она была в ответе, все нарастал и нарастал.
Снова они растолкали Куусинена и заставили еще раз выпить кружку крутого чая с медом.
Опять дежурили по очереди. Но, когда под утро груда одежды и хвои зашевелилась и Куусинен высунул из нее рыжую голову, они оба встрепенулись, словно и не дремали.
— Это самое… болезнь, кажется, проходит! — пролепетал Отто. — Я мокрый, как мышь. Насквозь пропотел! — и снова спрятал голову.
Вилле и Айно переглянулись и, с облегчением вздохнув, засмеялись.
— Боязнь за Куусинена еще больше сблизила нас, — улыбнулась она, вспоминая то далекое утро, — а от радости мы просто поглупели. Я думаю, что Отто Вильгельмович раньше нас понял, что мы с Вилле совершаем предсвадебное путешествие. Все не как у людей! Не свадебное. А мы тогда даже и не помышляли, что не пройдет и года, и мы станем мужем и женой. Не до того было, — сказала Айно, с молодым лукавством взглянув на меня.
Наутро Куусинен казался уже совсем бодрым. Термометр показывал 36 градусов, и друзья с новыми силами продолжали путь на запад, к острову (название которого в письме начертано было лимонной кислотой), который они прозвали «обетованным»….
Только бы не спутать его с другим в этом лабиринте, в этом архипелаге больших шхер и малых островков.
Причалив к острову и вытащив на берег «Беляночку», друзья сразу же разложили костер и поджарили на углях тут же выловленную треску. А печень — рыбий жир — сварили в эмалированной кружке.
Айно с детства ненавидела его. Но мужчины выпили с удовольствием.
— Пей, Айно, до дна, до дна пей! — поднес ей эмалированную кружку Куусинен.
Она отвернула голову.
— Свеженький! Вкусно! — сказал Вилле, отпив полкружки, и сказал он это таким «вкусным голосом», что Айно захотелось попробовать. Но, боясь насмешек, она отошла от угасшего костра.
Остров был покрыт молодым смешанным леском — сосна и береза. И еще кустарник — волчья ягода, крушина, черемуха. А главное, казалось, из-под самых корней высокой ольхи изливался прозрачный, холодный ключ. Откуда взялась на этом каменистом островке ключевая вода? А в ветвях ольхи свила гнездо себе какая-то птаха, и счастливый отец семьи, не обращая внимания на людей, то и дело подлетал с приношениями.
Наломав ветвей, друзья соорудили под ольхой шалаш, где троим было не так уж тесно.
Сегодня письмо дойдет до Стокгольма. Завтра его вручат адресату. И тогда сразу отправятся за ними. На дорогу клади сутки. Значит, придется прожить здесь самое большее трое суток. Так прикидывали они, расчисляя часы ночных дежурств.
Одуряя пряным ароматом, цвела черемуха.
— Самое время сажать картофель, — сказал Вилле, церемонно поднося Айно ветку черемухи, на которой за цветами не видно было листьев.
Она знала эту примету и еще другую: когда распускается черемуха, холодно. А распустилась — придут теплые деньки.
Высокое вечернее небо было расписано прозрачными, изнутри светящимися красками, словно радуга расплылась, размыла свои строго очерченные контуры и перемешала, сместила цвета — заполнила весь небесный свод. Такое чудесное небо бывает на Балтике весенними вечерами!..
Куусинен листал газеты. В каждой из них говорилось об Аландских островах.
На Аландском архипелаге, населенном шведами и принадлежавшем ранее Российской империи, впервые в конце семнадцатого года, а в середине прошлого девятнадцатого года вторично было проведено всенародное голосование: в границы какой страны — Финляндии или Швеции — должны быть включены острова. И дважды огромнейшим большинством решали присоединиться к Швеции. Но тогдашние финские правители не согласились с результатами свободного волеизъявления. И по их требованию решение этого, казалось, ясного вопроса передано было на рассмотрение Совета Лиги Наций…
Так вместо моста, соединяющего обе страны, Аландский архипелаг, прикрывающий вход в Ботнический залив, был превращен в яблоко раздора… Но Куусинена этот спор сейчас мало трогал.
Он искал в газетах сообщения об открытии съезда Социалистической рабочей партии в Хельсинки.
— Наверно, еще не успели дать отчет, — предположил Вилле. — Но это хороший симптом! Если бы разогнали съезд и арестовали участников, все газеты обязательно сообщили бы… Как-никак сенсация!.. И долго еще Айно, дежуря у шалаша, слышала, как, укладываясь спать, Отто и Вилле размышляли, рисовали себе картины, как проходит съезд, кто какие речи произносит, кого изберут в руководство, каким большинством будет принята программа.
Если бы они могли предвидеть, что не пройдет и года, как в беседе с иностранными товарищами на организацию финскими подпольщиками-коммунистами легальной левосоциалистической партии Ленин укажет как на пример отличного сочетания подпольной и легальной работы! (Если бы они знали, что на первых же выборах новая партия проведет в парламент 27 депутатов, они, вероятно, спали бы спокойнее…)
Впрочем, сон их в ту ночь был, по свидетельству Айно, таким, что, когда одна зорька за Аландскими островами отплыла и сразу же занялась другая на северо-востоке и наступила очередь дежурить Вилле, она с трудом добудилась его.
Новый день на «обетованном острове» начался песней примуса, на котором закипал душистый, пахнущий сразу и домашним уютом, и дальними странами кофе.
— Не знаешь, кто изобрел примус? — спросила Айно.
— Какой-то швед, — отозвался Куусинен. — Неблагодарные — мы не помним фамилий тех, кто облегчает жизнь людей. Ну кто, например, изобрел простой настенный выключатель? Колесо? Лыжи? Восковую свечу? Блесну? Иголку?
— Зато я знаю, кто позавчера купил ее, — отозвался Куусинен.
— А я знаю, — в тон ему сказал Вилле, — что сейчас мы снова пустим ее в дело!
— И я знаю, что если будет клёв, то вы для разнообразия получите на обед уху!..
Рыба клевала хуже, чем вчера, но на уху хватило, да еще какую наваристую!..
Разморенные обедом, они сидели на солнечном припеке около «Беляночки». Лодку поставили на самом берегу, так, чтобы ее могли сразу увидеть. Белый опознавательный знак! И, хоть рано еще было ждать, они все-таки вглядывались в морскую даль… Маленькие прозрачные волны набегали на гальку, ласково ложились у ног и нехотя откатывались назад.
— Совсем как Робинзон, — сказал Вилле, — отыскиваем на горизонте спасительную точку.
— Давайте лучше считать себя в краткосрочном отпуске, — сказал Куусинен, — и будем отдыхать и развлекаться… Кто из финнов не играл на сцене, не был любителем?.. По-моему, таких нет.
— Тогда волны пусть будут зрителями! — сказала Айно и обратилась к морю:
перебил ее Вилле,—
— Черти! — взмолился Куусинен. — Что вы из разных мест шпарите! Уродуете стихи. Остановитесь! Лучше уж я сам прочту правильно, по порядку…
Стихотворение это называлось «Торпеда». Торпеда, запущенная пролетариатом, аллегорически означала беззаветных революционеров, которые идут на смерть, лишь бы сокрушить морское чудовище — пиратский корабль капитализма, и освободить томящихся в трюмах рабов. Написанное вольным стихом, с романтическими преувеличениями, оно клеймило нерешительных, призывало к борьбе, вдохновляло на бой.
Концерты и собрания рабочих открывались чтением «Торпеды».
Это стихотворение звучало в то время, как у нас «Песня о Соколе» и «Песня о Буревестнике» Максима Горького.
В девятьсот пятом году, в дни всеобщей забастовки, автор «Торпеды», тогда молодой командир одного из отрядов Красной гвардии в Хельсинки, выстроил своих парней в шеренгу, а сам в гражданской одежде, невысокий, с огромным револьвером, болтавшимся на боку, перед строем читал свои стихи. Красногвардейцы восторженно встретили произведение своего командира.
И вот на «обетованном острове» в тот день «Торпеда» снова прозвучала в исполнении автора, потому что автором ее, как и многих других стихотворений был не кто иной, как Отто Куусинен.
— Теперь после «литературного вечера» — шахматный турнир! — предложил Вилле.
Но в «волшебной сумке» Айно не было ни шахмат, ни шахматной доски. Пришлось мужчинам взяться за свои пуукко — финские ножи и вырезать из березы пешки, коней, ферзей и королей, да так, чтобы легко было отличить офицера от ладьи.
Ни в тот день, ни на другой они не дождались никого. Не дождались и на третий день, когда уже обязательно должны были прибыть за ними из Стокгольма. Этот день отличался от предыдущих только тем, что, кроме рыбной ловли, шахматных партий, Айно пришлось съездить на «Беляночке» на соседний остров прикупить у единственной крестьянской семьи, обитавшей на нем, еще немного картофеля. Картошка и хлеб из Ханко были съедены. К тому же Айно хотела разведать, не продаст ли хозяин хутора лодку покрупнее и поустойчивее «Беляночки», чтобы, если уж никто не прибудет из Стокгольма, попробовать переплыть Аландское море.
Картофель у хуторянина нашелся, но лодку свою он ни за какие деньги отдавать не соглашался. И, чем больше Айно настаивала, тем угрюмее и подозрительней он становился.
Волна подняла лодку на гребень. Высоко занесенные весла захватывали только воздух и завихрили его воронками, не достигая воды. И странно, что Айно видела эти воронки. Обе руки Отто забинтованы. Совсем как у снежной бабы. Вилле еще раз взмахнул со всей силой веслами — напрасно. Скрежет железа заглушил вой ветра. Уключина сломалась. Упала в воду и пошла, вращаясь, ко дну. «Беляночка» опрокинулась кверху килем, и Айно, глотая солоноватую воду, захлебываясь, устремилась вслед за сломанной уключиной, стараясь схватить ее. Но та ускользала, погружаясь все глубже и глубже. Конец!..
Айно открыла глаза. Над ней шумела листвой ольха. Сквозь ветки ее виднелось голубое весеннее небо.
Как хорошо, что это был только сон!
Айно вдохнула всей грудью весенний морской воздух, сдобренный ароматом черемухи. Медленно поднявшись с хвойной постели — торопиться некуда, — она пошла к берегу; не потеплела ли вода настолько, что можно выкупаться. А главное, еще раз взглянуть вдаль, не появились ли на горизонте «гости из Стокгольма». Пора бы!
Но нет, ничего! Только, ластясь к берегу, прозрачная легкая волна накатывала на черную, розовую, серую, голубоватую, коричневую гальку и отпрядывала назад, оставляя ее блестящей, искрящейся на солнце, словно полированной.
Надо готовить завтрак. Обратно к шалашу Айно пошла напрямик, через неведомо как выросшие между булыжниками камыши. И из-под ног ее с пронзительным, истерическим вскриком вспорхнула чайка. Но не улетела прочь, а, вереща, раскрыв белые, окаймленные черной полосой крылья, стала кружить над головой Айно. На возмущенные ее вскрики из камышей и с моря появились другие чайки, две, три, пять. Теперь было уже не до счета. Одна из них запустила лапу в волосы Айно. Другие вились неотступно, крыльями, клювами, когтями касаясь, задевая, царапаясь.
Закрыв лицо руками, Айно, спотыкаясь, побежала прочь от берега. Чайки с гоготом, визгом, скрежетом преследовали ее. Там, в камнях, уже вывелись или должны были со дня на день вылупиться чайчата, и родители дружно встали на их защиту.
Взволнованная нападением птиц, не обращая внимания на подтрунивание товарищей, Айно думала о своей дочке Инкерн. Муж умер уже несколько лет назад, и девочка жила теперь у бабушки, в доме, где прошло и детство Айно. С начала восемнадцатого года она не видела девчурки (ведь сны не в счет — и никакой конспирацией не предусмотрены). Инкерн шел уже пятый год. Узнает ли она мать? Покидая сейчас Суоми, Айно не знала, где и когда встретятся они. И встретятся ли? А впрочем, Айно была убеждена: не пройдет и пяти лет, как они снова будут вместе. Именно такие сроки отводились нами тогда для победы мировой революции.
Не один молодой человек улыбнется сегодня наивности, легковерию своих отцов, непреодолимое желание которых подгоняло ход истории и которые делали все, что было в их силах, чтобы приблизить сроки.
Но пусть этот юноша перелистает пожелтевшие страницы тогдашних газет — и поймет, какие это были годы. Грохот рушащегося старого мира оглушал и радовал. Российская революция побеждала на всех фронтах. Англичане уходили из Архангельска и Мурманска — французский флот восставал у берегов Черного моря. Три самых могущественных в мире императорских трона смыты были с лица на ходу перекраивавшейся карты: Российская империя, Германская империя, Австро-Венгерская империя — три кита, на которых держалась реакция, перестали существовать. Российская Советская Республика, Баварская Советская Республика, Венгерская Советская Республика, Советы рабочих и солдатских депутатов в Германии, Австрии, Норвегии. Взлет рабочего протеста в странах Антанты. «Руки прочь от Советской России!» Волнения в Индии. Послевоенный кризис. Казалось, еще один нажим, еще шаг вперед — и старый мир войны, наживы, несправедливости рухнет раз и навсегда!..
Сегодня мы знаем, что история пошла более сложным, извилистым путем, что, пользуясь разобщением трудящихся, субъективной их неподготовленностью, старый мир выжил, получил передышку и, меняя личины, окреп. Но разве благая весть о рождении нового мира не прозвучала всесветно, не стала музыкой современности! Разве кровью своей он не добился передышки и не встал несокрушимой твердыней человечества! Да, старые строки гимна мы пели по-новому, не «это будет», а «это есть наш последний и решительный бой». Что же, не вина отцов, что он не стал последним, но их заслуга, их подвиг в том, что решительным и даже — скажем прямо — решающим он стал! Но в тот день на острове Айно убеждена была, что не пройдет и пяти лет, как она обнимет дочку.
Четвертый день на необитаемом острове — «отдых» превратился для робинзонов в томительный труд ожидания. Наступивший штиль, солнышко, пряные запахи черемухи и идиллические цветочки, невесть откуда появившиеся на каменистой почве, уже не радовали ни душу, ни глаза, а наоборот — раздражали своим безмятежным спокойствием, когда в душе и во всем мире царила все нарастающая тревога.
Значит, письмо из Ханко не дошло! Или посланные на выручку искали их на каком-нибудь другом островке. Ведь в здешнем лабиринте сам черт ногу сломит! Или того хуже — нарвались на полицейских — и кружат где-нибудь поблизости, чтобы отвести глаза.
Как бы то ни было, друзья решили продлить свою робинзониаду еще на день, а потом еще раз попробовать на одном из ближайших островов купить шлюпку (благо деньги есть) и самим переправиться через море — чем, мол, мы не викинги! Правда, затея рискованная, но не менее опасно было сидеть на острове и ждать, пока сцапают.
— Когда потеряны деньги — ничего не потеряно, когда потеряно время — очень много потеряно, когда потеряна надежда — потеряно все! Не надо никогда терять надежды, Хурмеваара! — сказал рыжеватый молодой человек в студенческой белой, с голубым околышем фуражке, подбодряя товарища.
Хурмеваара тогда представлял финских коммунистов в Швеции, а подбодрявший его студент Иорпес со дня на день должен был получить диплом врача. Разговор шел в комнате, отведенной шведскими коммунистами для финского бюро в доме № 10 на одной из центральных улиц столицы — Торсгаттан…
Не отвечая, Хурмеваара подошел к окну, из которого виден был старый тенистый сад, липовые аллеи которого стягивались к памятнику Карлу Линнею.
И в эту минуту принесли письмо.
Хурмеваара надорвал конверт.
— Свечу! Свечу! — попросил он у Иорпеса.
— Свечи нет! — протянул тот коробок спичек. — Ими обойдешься!
Чтобы прочесть письмо, просветив лимонную кислоту над огоньком, пришлось истратить полкоробка. И с каждой строкой его Хурмеваара становился веселее.
— Нашлись! — наконец с облегчением произнес он.
— Я же говорил тебе, не теряй надежды! — усмехнулся Иорпес. — Но посвяти меня в дело. Кто нашелся?
— Двое мужчин и одна женщина! — Хурмеваара никогда не забывал о конспирации.
— Ну, скажи хоть имя ее. Можешь быть уверен — женщину уж я не выдам! — усмехнулся студент.
— Айно!..
— Не Пессонен ли?
— А ты ее знаешь? — удивился Хурмеваара.
— Еще бы! Ведь мы с ней на моторке выехали из Выборга за день до того, как ворвались белые. Четыре моторные лодки, перегруженные людьми так, что край борта вровень с водой. Стояла тихая погода, иначе до Питера не добрались бы.
Вилле Оянен, сын рабочего с лесопилки в Куопио, которого Айно в разговоре со мной не раз называла студентом, был таким студентом, который из-за нехватки средств в вуз не поступил. Добившиеся достатка родственники его, благодаря поддержке которых он смог окончить гимназию, согласились помогать Вилле учиться в университете, но при одном условии: на богословском факультете. Они мечтали увидеть члена своей семьи пастором. К тому времени ставший уже социалистом, Оянен решительно отказался от духовной карьеры, и родственники поставили на нем крест. А он вернулся в Куопио, начал работать в тамошней известной своим радикализмом социал-демократической газете и вскоре стал известным в стране журналистом, знатоком по вопросам политической экономики. Но если Вилле Оянен — «студент» в скандинавском понимании этого слова, то Иорпес был студентом в русском смысле и к началу рабочей революции в Финляндии заканчивал третий курс медицинского факультета в Хельсинки.
Уроженец Аландских островов, Иорпес был одним из немногих студентов, примкнувших в дни рабочей революции Суоми к восставшим. Он организовывал медицинскую помощь раненым красногвардейцам и, когда гражданская война закончилась, оказался в Советской России, приютившей политических эмигрантов, в городке Буй, Вятской губернии, где были тысячи и тысячи финнов, перешедших через границу (там была и Айно). Иорпес с радостью бы закончил курс в русском университете, но, кроме родного шведского языка, он владел финским, немецким и латинским, а ни на одном из них ни в Петербургском, ни в Московском университете не преподавали, и поэтому он поехал в Швецию и поступил там в Стокгольмский университет.
Когда спустя лет сорок автор этих строк увидел Иорпеса в Стокгольме, тот был уже маститым ученым, академиком. Но тогда, в те дни, о которых идет здесь речь, сдав с отличием все испытания, он ждал диплома врача и мечтал о практике в Каролингской больнице. Той самой, ученый совет которой присуждает Нобелевские премии по медицине и биологии.
— На лодке, говоришь, из Выборга в Питер? Значит, у нее пристрастие к морским авантюрам! Вот и сейчас она на лодке… Надо выручать, — сказал Хурмеваара. — Тут каждый час важен, а Хелльберг на своем «Энгельбректе» на три дня отдыхать укатил. Не хотелось бы, чтобы Койвукоски на этот раз взял реванш!
— Я, кажется, могу ускорить встречу с Айно, — сказал Иорпес и вскочил со стула.
— Куда ты? — уже вслед ему крикнул Хурмеваара.
— Пока буду рассказывать, можем опоздать! — ответил на ходу Иорпес.
Дело в том, что сегодня у него ночевали три молодых паренька, родичи с Аландов, рыбаки. Продав еще вчера улов на рыбном рынке, они собирались уходить на своей шхуне домой. И молодому медику пришло в голову подрядить их на это дело. Только не опоздать, думал он, торопясь на набережную Содермальма, перескакивая с трамвая на трамвай. Только бы не успели поднять паруса!
Утро пятого дня, такого же тихого, как и предыдущие, после завтрака началось шахматами. Играли всерьез, ожесточенно. Айно любопытно было наблюдать, как мужчины, словно дети, обижались, когда один из них выигрывал, но, как взрослые, стремились скрыть обиду. А так как на партию уходило часа два, то и время пролетало незаметно. Силы у партнеров были равные. Каждый набрал до десяти очков. Играли последнюю, контровую, решающую…
— Однажды Вильгельм Либкнехт случайно выиграл у Маркса партию в шахматы, — рассказывал Оянен, расставляя фигуры на доске. — И когда Маркс предложил продолжать игру, старик Либкнехт отказался. «Я хочу, — сказал он, — иметь право говорить, что последнюю нашу партию с Марксом выиграл я…»
— Но так как среди нас нет ни Либкнехта, ни Маркса, — ответил Отто и передвинул на доске фигуру, — игра продолжается…
— Нет, игра прерывается! — воскликнула Айно. Она увидела поднятый парус подходившей к острову шхуны…
Друг ли это, случайный корабль или враг?..
Шахматы были отложены.
Со шхуны расположившихся у шалаша за кустами смородины не увидать. Зато они сквозь эти ветви могли наблюдать за тем, что делается на борту.
Парус увял, опустился…
В сотне метров от берега шхуна остановилась.
Двое парней подвели к борту тузик, волочившийся на канате за кормой шхуны, и прыгнули в него, и тузик пошел к берегу.
Айно помогла Вилле надеть пиджак, и он медленно, словно прогуливаясь, пошел к тому месту на берегу, куда нацелился тузик. Когда парень, сидевший на корме, увидел Вилле, он что-то сказал гребцу, и тот немедля стал «сушить весла», а рулевой приподнялся с банки, снял пиджак, встряхнул его, словно отрясая пыль, и снова надел.
Оянен махнул ему рукой. Но тот ничего не ответил, гребец продолжал «сушить весла», и лодку течением стало относить в сторону.
— Ах, черт побери! — выругал себя вслух Вилле. — От радости чуть не забыл!
И он тоже снял пиджак, встряхнул его и снова надел в рукава.
Теперь нет сомнения — это друзья! Условный знак понят. Гребец опустил весла в воду, и через полминуты оба парня были на берегу.
— Вас должно быть трое. Где женщина? — настороженно спросил рулевой.
Вдруг лицо его расплылось в довольную улыбку: Айно и Куусинен вышли из прикрытия.
Как хорошо, с облегчением подумала Айно, что не надо хуторян уговаривать продать лодку, не надо на веслах пересекать Аландское море. Ребята со шхуны в эти минуты казались ей богатырями, вынырнувшими из древних рун. И разговаривать с ними было одно удовольствие.
Вскоре все было слажено. В верткий тузик больше трех человек не вмещалось, и парни возвратились на шхуну одни. Отвели ее за другой недалекий островок, где к ним должны были присоединиться ставшие пассажирами робинзоны…
Взбираясь на борт шхуны, Айно в последний раз взглянула на лодку:
— Прощай, «Беляночка»! Ты вытерпела из-за нас такие муки, к которым тебя не готовили!
— Это вы хорошо придумали поставить лодку на виду, как веху на фарватере. Мы издалека заметили ее, — сказал старший рыбак, которому тоже не было и двадцати лет. Но на щеках и подбородке у него вился пушок, который он не сбривал, не вынимал изо рта трубку и охотно отзывался на обращение «Шкипер». — Я и моя команда в вашем распоряжении, — любезно сказал он.
Двое других вместе с Вилле перебрались в «Беляночку», взяли тузик на буксир и поплыли к «обетованному острову». Младший был еще совсем мальчик, и кличка «Юнга», которой окрестила его Айно, сразу прилипла к нему. Средний, которого отныне они звали «Команда», сел на весла.
Айно перед отплытием нашла местечко на островке, где «Беляночка» могла спокойно дожидаться хозяев.
Вилле с парнишками вытянули ее на берег, дотащили до шалаша под ольхой и, обрушив его, похоронили лодку под грудой веток среди кустов черемухи.
Снова подняты паруса, запущен мотор, и шхуна, лавируя между отмелями и подводными камнями, посреди скалистых островков — как только они находили безопасную дорогу! — повернула на запад, к Аландскому архипелагу…
За кормой кружили чайки, взмах крыла подымал их, а затем на недвижно раскрытых крыльях они парили, покачиваясь на невидимой глазу воздушной волне, и вершили плавный вираж за виражом, требовательно попискивая…
«Может быть, это кружит мать тех птенцов, которых я чуть не раздавила! За «Беляночкой» чайки так не увивались, сразу поняли, что у нас нечем поживиться. Сметливые птицы!» — подумала Айно.
Еще раз мелькнул за кормой мысок «обетованного острова», но его уже закрыл другой.
Прощай, приютивший нас островок с шалашом под ольхой, с разноцветной галькой у берега, с гнездом неопознанной пичуги!
— Я, конечно, не теоретик и не поэт, — обернулась Айно к Куусинену, — но если бы я была поэтом, то на твоем месте, Отто, написала бы поэму о примусе, об уключине, которая не сломалась, о холодном чистом ключе, который поил нас своей прозрачной водой на этом добром острове.
На шхуне, у борта, в металлическом чане с морской водой плескалась рыба, которую хотели сохранить живой до рынка. Тут же, извиваясь, плавал большой черный угорь.
— Подговори ребят продать его нам на ужин, — попросил Куусинен.
— Я змей от роду не едала и есть не буду! — категорически отказалась Айно.
— Нам больше останется! — засмеялся Вилле.
К зажаренному угрю Айно так и не притронулась, хотя друзья уверяли ее, что вкуснее рыбы в жизни не пробовали.
— Все равно змея!..
Море было спокойно. Изредка налетавший ветерок морщил гладь мелкой рябью. И снова становилось тихо.
Один только раз их качнуло на волне, шедшей от большого пассажирского парохода «Боре», направлявшегося из Турку в Стокгольм.
Одинокая чайка, то плавно покачивавшаяся на недвижно раскрытых крыльях за кормой, то взметавшаяся вверх встречным потоком воздуха, устремившись за пароходом, покинула шхуну.
На всех парусах шхуна вошла в Аландский архипелаг.
Она проплывала между островами, как по руслу широкой извилистой реки, берега которой, вдруг сужаясь, то превращали ее в узкий пролив, то, ширясь и ширясь, — в большое озеро. Но это было не озеро, а море, и сосновые рощи, отступая, вдруг открывали глазу, что растут они не в сплошной тайге, а на скалистом острове, уставившем свой гранитный лоб на мимо скользящую шхуну. Только равномерный звук мотора разрезал обступившую тишину.
Изредка мелькал среди зеленеющей нивы домик цвета спелой брусники да бревенчатая банька окунала ступеньки в море.
Куусинен и Оянен разложили шахматную доску на бачке у кормы и продолжали прерванную партию.
— Как вы находите дорогу среди этих пяти тысяч шестисот островов? — Поразившее ее воображение число Айно запомнила со школьной скамьи.
Шкипер, не вынимая изо рта погасшей трубки, развернул перед ней карту. Она показалась ей очень похожей на карту средней Финляндии, где озер не меньше, чем на островах Аланда. Та же пестрота, изрезанность, то же лабиринтное мельтешение. И в расцветке разницы нет — голубой и коричневый. Только здесь, как в зеркале, то, что там было озерами, стало островами. Суша с морем поменялись местами.
— Среди островов не так-то уж трудно найти дорогу, они с места не трогаются, стоят, как путеводные вехи, а вот мы ходим запросто в океаны, где нет земных ориентиров, и возвращаемся с зерном из Австралии, не заблудившись. Я сам в будущем году поступлю матросом на такое судно. Капитан Густав Эриксон в Мариехамне обещал взять меня.
— Да ну! — протянула Айно, проникаясь уважением к парню, который на паруснике собирался пойти в Австралию. И она видела, что он не хвастает.
Прерванную на островке партию не удалось закончить в тот день на шхуне, потому что Шкипер снова предложил пассажирам, и даже Айно, уйти с палубы — суденышко подходило к хутору. И никто не должен знать, что на борту пассажиры. А чтобы и подозрений не возникло, парни для верности снаружи забили дверь каюты наперекрест досками.
— Когда стемнеет, лампы не зажигать! Скоро вернемся! — И, забрав пакеты со стокгольмскими покупками, ребята отравились предупредить родных, чтобы те не беспокоились — не пропали, мол, не потонули, скоро снова вернемся с гостинцами!
— Ты бывал на Аландах, что ты знаешь о них? — спрашивает меня Айно Пессонен.
Что я знаю об Аландских островах? Читал чудесную повесть Юхани Ахо, известную у нас под названием «Совесть». На полке у меня «Северная повесть» Константина Паустовского, действие которой происходит на одном из островов Аландского архипелага. В багратионовском отряде, который весной 1809 года пошел в рискованный рейд по льду Ботнического залива через Аландские острова на Стокгольм, было два поэта-офицера — Денис Давыдов и Константин Батюшков.
В одной из схваток со шведскими отрядами на Аландах Батюшков потерял томик Торквато Тассо, с которым не расставался и в тяготах походной жизни. В письмах своих он сетовал, что, несмотря на поиски в снегу и под неприятельским огнем, книгу он так и не разыскал…
Но, разумеется, не о романах и стихах спрашивала меня Айно!
И еще я знал, что Аланды были последним на земле пристанищем флотилии парусных кораблей. Она доставляла тогда пшеницу из Австралии в Финляндию. В 1949 году было совершено последнее заокеанское плавание под парусами.
— Айно, — ответил я, — когда-то я был влюблен в женщину, детство и юность которой прошли на Аландах. Звали ее Ханна, и она рассказывала мне о своей родине, мечтала увидеть ее. Послушать ее — лучше нет места на земле, чем эти острова. И особенно мне запомнился ее рассказ о том, как цветут на Аландах яблони. Необыкновенно, у самых берегов, так что цветы можно срывать прямо с лодки. И…
— Да, да, — подхватила Айно, — правда!
Из окошка каюты нам были видны не только ивы, тянувшиеся к воде, но и яблони. И они как раз цвели! Казалось, белые хлопья слега густо облегают ветви, прикрыв их черноту и зелень распускающихся листьев.
Нежные, едва уловимые запахи цветения ветер доносил в каюту шхуны.
Все, казалось, было исполнено таким миром и спокойствием, что непонятно, почему им надо прятаться в заколоченной досками каюте, где троим так тесно и не на чем разложить шахматную доску.
Прошло немногим больше часа, парни вернулись на тузике, подняли якорь, завозились на палубе, развернули шхуну, поставили паруса…
И, лишь когда суденышко, послушное ветру и рулю, плавно пошло по проливу, Шкипер оторвал доски, освобождая добровольных затворников.
— Вы свободны! — весело сказал он.
Но только Айно вышла на палубу, как Юнга окликнул Шкипера, и тот тревожным шепотом приказал:
— Назад! Не выходите!..
В пролив входило таможенное судно. На его мачте медленно поднялся флаг, означавший «таможенный осмотр».
Шхуна замедлила ход, и на ее мачту пополз ответный флаг, означавший: «готовы к таможенному осмотру». Но, когда таможенники разобрали, чья это шхуна, командир махнул рукой, и таможенное судно, не останавливаясь, прошло мимо.
— Вам повезло, — сказал Шкипер, когда таможенники скрылись за мыском, и он разрешил пассажирам подняться на палубу. — Наша шхуна никогда не была замечена в контрабанде или еще в чем неблаговидном. К тому же они не хотят сейчас ссориться с природными аландцами! — заключил он.
Аландское море шхуна пересекала безоблачной ночью. Все звезды высыпали на открытое небо.
Глядя на него, Вилле задумчиво сказал:
— Каждый стоящий человек должен всегда иметь над своей головой Полярную звезду… Пусть все вращается, меняет места, — она одна неизменна, Полярная звезда.
На рассвете товарищи увидели Тьярва, а затем Толбаген — маяки, открывающие путь в глубоко врезавшийся в сушу фьорд. В дальнем замыкающем углу этого фьорда на островах и мысах расположился Стокгольм, омываемый с запада водами озера Меларен.
«Разве есть на свете места красивее, чем озеро Сайма с островами, которых на нем больше, чем дней в году!» — так думала раньше Айно, но Стокгольмский фьорд с лесистыми и скалистыми островками, с встающим над ним ранним солнцем, от которого розовела вода, был очень похож на Сайму…
— Разве есть на свете что-нибудь красивее, чем Аланды! — вдруг в унисон ее мыслям произнес Шкипер. — Не находите ли вы, господин, что Стокгольмский фьорд не уступает Аландам? Посмотрите, такие же баньки у скал.
Куусинен кивнул. Мысли его были заняты другим — предстоящей встречей с друзьями.
Фьорд жил уже полной жизнью, буксиры тянули за собой баржи, оставляя пенный след, гладь фьорда бороздили быстрые моторки, но люди на шхуне чувствовали себя уверенно, и никто не прятался в каюте.
Навстречу шел миноносец. На его флаге у кормы желтый крест пересекал синее поле. И это сочетание красок вызывало совсем другие чувства, чем белое поле на флаге, пересеченное голубым крестом.
Так они добрались до Тьоко — конечной пристани пригородного пароходства. Еще раньше решили в Тьоко разделиться на две группы. Хотя из-за Аландских островов отношения между шведским и финским правительствами были неприязненные, но не исключено, что, узнав Куусинена, его могут выдать финским властям. К тому же нереспектабельный костюм его сам по себе мог показаться подозрительным.
Итак, Шкипер и Команда оставались на шхуне вместе с Отто и Вилле, а Айно с Юнгой на местном пароходике отправились в столицу.
Увы, в «волшебной сумке» пудры не оказалось, а солнце, ветер и соленая морская вода сделали свое дело — кожа на носу облупилась. Надо было на острове закрывать его березовым листком, упрекала себя Айно, чувствуя на своем обветренном лице дружелюбные взгляды пассажиров и особенно пассажирок, не уходивших с палубы.
— Мы с Аландских островов, — мимоходом сказал Юнга, покупая билет.
И скоро это стало известно на пароходе.
— А, молодые граждане нашей страны! Счастливого пути! — напутствовал их капитан на прощание, когда пароходик подходил к пристани против Королевского дворца, и пожал им руку.
Рукопожатием почтил их и матрос у трапа, и вышедшие из машинного отделения машинисты, и многие пассажиры.
— Счастливого пути, земляки!..
Впервые за много времени Айно шла по улице, не опасаясь, что каждую минуту ее могут схватить и заточить в каземат.
Айно Пессонен в Стокгольме подымалась по лестнице дома № 10 по Торсгаттан.
Когда она вошла в кабинет, навстречу ей бросился Хурмеваара, и, к удивлению присутствующих — у финнов это не принято, — они крепко обнялись, расцеловались. Кроме Иорпеса, который был в курсе дела, остальные не знали, что ее появление здесь означало и то, что Куусинен прибыл, что он здесь, на свободе.
Айно не стала отвечать на вопросы, которыми ее засыпал Хурмеваара.
— Скорее отправляйтесь в Тьоко за Куусиненом и Вилле.
Хурмеваара принялся названивать по телефону. Но только к вечеру удалось раздобыть моторку адвоката Хелльберга.
А пока Айно узнала, что Гюллинга, на встречу с которым так рассчитывал Куусинен, нет в Стокгольме — его вызвал в Москву Ленин. И сейчас он, пройдя через всю Норвегию, до ее крайнего севера, на рыбацкой ладье уже переправился в Мурманск, всего несколько недель освобожденный от интервентов, а оттуда в Москву.
В то время это был самый безопасный путь с Запада в Россию.
Айно поместили на квартире у Гюллинга, у его жены Фанни. Когда Эдуард даст знать о себе, они вместе отправятся в Петроград. Вилле Оянена временно поместили на квартире у Усениусов, тех самых, у которых в Хельсинки в августе семнадцатого года двое суток жил Владимир Ильич.
Куусинена забрал к себе Хурмеваара.
Вечером он повел Айно и Юнгу к гранитной набережной, у которой плавали белокрылые лебеди, посадил на подошедший белый моторный катер Хелльберга «Энгельбрект» и, пожелав удачи, сказал, что будет ждать их на пристани у Скансена.
Моторка, рассекая розовую от заката воду фьорда, шла с непривычной для Айно скоростью.
— У нее два мотора, с правого борта и с левого, — гордясь быстроходностью судна, сказал высокий белобрысый паренек, которого и Хурмеваара, и старший член экипажа капитан Эфраим Эриксон называли «Птица». Эриксон год назад провел в Петроградский порт пароход «Эскильстуну» с медикаментами. У него выдался свободный денек, и он с удовольствием согласился пойти в этот внеочередной рейс. Ему очень хотелось познакомиться с Куусиненом, тем самым, весть об убийстве которого на льду Ботнического залива вызвала негодование рабочих Швеции.
— Неделю назад мы ходили в Сегельскяри, чтобы подобрать троих финских товарищей, но их почему-то там не оказалось, — сказал Птица.
— Это были мы! — нарушила конспирацию Айно. — Вы опоздали!
— А как вы туда добрались?
— На двухвесельной лодочке. В назначенный срок.
— Не может быть! — усомнился Птица. — Какой ведь шторм был! Нас с двумя моторами и то отнесло к эстонским берегам. Поэтому мы и запоздали… Но после два раза обошли вокруг Сегельскяри. Там было много людей, что-то строили… Но никто, увидев нас, не снял пиджака… И мы ушли.
— Значит, мы видели вас, но… — И Айно развела руками.
«Энгельбрект» летел в пене, дрожа, словно конь.
— Хочет взять реванш за неудачу предыдущего рейса, — засмеялась Айно. Но тут же оборвала себя: — Рано смеяться. Еще не конец.
Когда «Энгельбрект» остановился, прильнув к борту рыбацкой шхуны, там все еще спали.
Поднять товарищей, расплатиться с рыбаками, подарив им сверх платы свой скарб — карту, примус, компас, два пистолета, кофейник и кружки, — было делом нескольких минут. С собой захватили лишь самодельные шахматы. Партия в этот день была наконец доиграна.
— Кто победил?
— Ничья! Доиграем в Стокгольме, — недовольно пробурчал Оянен.
Он во что бы то ни стало хотел выиграть матч на звание чемпиона «Беляночки» и «обетованного острова».
Шкипер с уважением смотрел на катер, прибывший из Стокгольма за его пассажирами. И, восхищаясь быстроходностью «Энгельбректа», его оснасткой, новизной, проникался все большим уважением к своим пассажирам. Перебираясь обратно со шхуны на моторку, перекидывая ногу через борт, Айно услышала, как он сказал Юнге:
— Да, не думал я, что мы везем такую ценную рыбу в этот раз!
Птица включил моторы. В полупрозрачной полумгле белой ночи растворились очертания аландской шхуны.
Острова с пригородными дачами медленно потекли назад. «Энгельбрект» возвращался в Стокгольм.
Айно и Вилле на палубе вполголоса переговаривались с Птицей, который называл проходящие мимо островки и места, где в окнах светились огоньки, а Куусинен, забравшись в каюту, с жадностью набросился на газеты, которые привезла Айно.
Она ему сказала, что в ближайшее время в Стокгольме откроются курсы для финских подпольщиков, где Куусинен и Оянен будут вести занятия. Отто придется еще заняться редактированием газеты «Пролетарий», печатающейся здесь, в Стокгольме, но предназначенной для Финляндии. Поэтому на несколько месяцев нужно задержаться в Швеции. Газеты радовали. Съезд Социалистической рабочей партии в Хельсинки состоялся, принял программу и избрал правление.
— Так, так, так! — повторял Куусинен, читая эти известия.
Вести из Советской России тоже благоприятные. Подробно описывались последние дни англо-американской интервенции в Архангельске и на Мурмане.
— Так, так, так! — повторял он, перелистывая газеты.
«Теперь и мне надо через Норвегию пробираться на Мурман, — подумал он. — Хорошо, что Гюллинг открыл этот путь».
На Западном фронте Красная Армия, к удивлению французской печати, разбив белополяков, продолжала стремительное наступление.
Хурмеваара синим карандашом подчеркнул телеграмму из Ревеля. В Эстонии, в Юрьеве (он же Дерпт, он же Тарту), начались мирные переговоры между Советской Россией и Финляндией.
Этого настойчиво требовала Финская компартия, это было одним из важнейших требований в программе новой, Социалистической рабочей партии, но этому изо всех сил противилась реакция, ставившая ставку на поражение Красной Армии и падение Советской власти. Освобождение Киева, наступление Красной Армии на Западном фронте сделали свое дело.
В списке советской делегации Куусинен отметил своего неизменного друга Сантери Шотмана… Дружба эта завязалась еще десять лет назад, когда Шотман, член Хельсинкского комитета партии, был частым гостем редакции газеты «Гуомиес», которую редактировал Куусинен. Но Куусинен не знал, что в тот день, когда «Энгельбрект», управляемый Птицей и Эриксоном, нес своих пассажиров к Стокгольму, в Кремле, после того как от него ушла делегация, отъезжавшая в Юрьев, и в кабинете остался наедине с ним Шотман, Владимир Ильич своим широким, размашистым почерком написал записку коменданту 2-го Дома Советов:
«Квартира 2-го Дома Советов № 439, занимаемая тов. А. В. Шотманом, во время его отъезда находится в распоряжении Центрального Комитета Финской коммунистической партии и без особого разрешения Совнаркома не может быть никем занята.
Предлагаю оказывать приезжающим товарищам финнам всяческое содействие и снабжать их довольствием на общих основаниях. А лучше на лучших основаниях как гостей.
Написав, оторвал глаза от стола, увидел настороженный взгляд Шотмана, улыбнулся и приписал: «Копия тов. Шотману»…
Через некоторое время Куусинен воспользовался гостеприимством и остановился в этой квартире. Назначенный на пост председателя Северо-Кавказского экономического совещания, хозяин ее Шотман в то время был в Ростове.
Хозяин квартиры № 493 Шотман стал первым председателем ЦИКа Карельской Республики, а через много лет, перед Великой Отечественной войной и после нее, этот высокий пост занимал Отто Вильгельмович Куусинен.
С тех июньских дней двадцатого года сейчас прошло столько лет… Многое неузнаваемо изменилось.
Ныне, когда финские коммунисты входят в правительство, финской молодежи странным, наверно, кажется, что было время, когда эта партия была загнана в подполье и принадлежность к ней каралась как государственная измена.
Ныне, когда во внешней политике Финляндии восторжествовала линия Паасикиви — Кекконена — добрососедская политика взаимовыгодной дружбы, — ныне, когда Советская Армия по договору о дружбе и взаимопомощи надежно защищает нейтралитет своей северной соседки, многие молодые люди у нас только понаслышке, по рассказам старших знают о других, немирных временах. Поэтому кое-что покажется устаревшим и в той программе, которую в двадцатом году перед своим побегом Отто Куусинен составил для Социалистической рабочей партии. Но некоторые положения этой программы (прообраз ее в нынешнем Демократическом союзе финского народа) сохранили свою действительность и вошли в новую программу Коммунистической партии Финляндии, принятую на съезде в Хельсинки в июне 1957 года.
Последний раз я встретился с Отто Вильгельмовичем на Съезде писателей в Кремлевском дворце. Во время нашего разговора подошли карельские писатели, и сразу же завязалась беседа о том, что надо перевести заново «Калевалу», потому что ритмы ее в оригинале гораздо богаче и разнообразнее, чем в существующем сейчас переводе, и русский читатель получает неточное представление о великом памятнике народной поэзии.
А дальше пошла речь о том, кого из русских поэтов привлечь к работе над переводом.
Таким он мне и запомнился — оживленный, озабоченный тем, чтобы поскорее советский народ познал финский карельский эпос во всей его нерукотворной красоте.
Вилле Оянен учился и потом учил других в Коммунистическом университете народов Запада в Ленинграде и вместе с Куусиненом работал в Коминтерне, был одно время председателем Госплана Карелии, а последние годы перед смертью, в 1937 году, вел научную работу в Международном аграрном институте в Москве, где я с ним и познакомился.
Что же касается Птицы, брови которого напоминали спелый колос ржи, положенный над голубыми глазами, то через год на «Энгельбректе» он дважды совершил переход из Стокгольма в Питер, доставив туда делегатов скандинавских стран на Третий конгресс Коминтерна, тот самый, для которого по поручению Ленина Куусинен разработал и составил доклад об организационном строении компартий, о методах их работы.
Ознакомившись с его тезисами, Ленин писал: «Безусловно настаиваю, чтобы реферат дали ему и
Он знает и
Делегаты проголосовали и за тезисы доклада Куусинена, и за избрание его в Исполком Коминтерна. И в этом, как тогда называли, штабе мирового коммунистического движения он работал, отдавая делу всю свою душу, бессменно больше четверти века, наравне с такими своими друзьями и соратниками, как Антонио Грамши и Пальмиро Тольятти, Димитров и Коларов, Бела-Кун н Юрье Сирола, Сен-Катаяма и Морис Торез, Эрнст Тельман и Вильгельм Пик.
…Только вот кто был второй член экипажа «Энгельбректа», не знаю. Птица запамятовал. Один раз кажется — это был сам адвокат Хелльберг, другой — капитан Эфраим Эриксон, но твердо поручиться он, мол, не может.
А встретил я Птицу несколько лет назад в Гётеборге, в Союзе шведских моряков. Этот человек в белоснежной сорочке и завязанном с тщательной небрежностью галстуке, без пресловутой «шкиперской бородки», без трубки-носогрейки, больше похожий на профессора, чем на одного из лидеров Союза шведских моряков, рассказывал о работе Союза моряков, о своей жизни, в которой походы юнгой на «Эскильстуне» или «Энгельбректе» были эпизодами его юности.
Но, увлекшись рассказом о встрече с тем, кого товарищи называли Птицей, я чуть не забыл сказать, что путешествие на «Беляночке» и в самом деле было предсвадебным. Айно и Вилле, разными путями вернувшись в Петроград, вскоре поженились там. Брак их, сцементированный общим делом, до самого дня гибели Вилле был счастливым. Не сказал я также н о том, что Вилле и Отто, сыграв десятки шахматных партий в разных городах и странах, где им довелось побывать вместе, так и не установили, кто из них имеет право на звание чемпиона «обетованного острова». Счет очков неизменно был равный.
— Оказывается, я понравилась Вилле еще при первом нашем знакомстве, когда была кассиром Финского банка и ему не раз приходилось со мной иметь дело. Ведь в революционном правительстве он ведал финансовой частью железных дорог. А когда мы плыли на «Беляночке», он решил, что или я буду его женой, или никто! А я-то и не догадывалась тогда об этом, — немного смущаясь, вспоминает Айно. — О, в выражении чувств Вилле был настоящим старомодным финном… — говорит она.
Нет, не погас в ее сердце пламень, вспыхнувший в дни побега.
А с дочерью ей пришлось встретиться не через пять, а через тридцать пять лет, когда Айно, уже не скрываясь, съездила на побывку в Финляндию, окруженная там уважением и признательностью товарищей, так же, как и она, трудившихся, чтобы восторжествовали в Суоми демократические основы жизни. Дочке, ткачихе на текстильной фабрике в Васе, было тогда уже за сорок… А самой Айно сейчас, когда я заканчиваю эту хронику, неужели ей восемьдесят четыре?!
Правда, устает она сейчас быстрее, чем раньше. Но ни разу еще не ходила к врачам. Впрочем, медики теперь сами приходят к ней в московскую квартиру на Беговой улице, чтобы выведать, как до таких, что называется, преклонных лет можно сохранить жизненную силу и здоровье.
— Для этого, — отвечает Айно Пессонен, — надо каждый день, как это делаю я, подыматься пешком на восьмой этаж!..
Но я, признаюсь, не верю в действенность ее совета… И это, пожалуй, единственно недостоверное в безыскусно правдивых рассказах женщины, носящей имя, прославленное рунами «Калевалы».
С маляром Калле Юссила, специалистом по окраске автомобилей, познакомил меня его пасынок Эса, секретарь Демократического союза молодежи поселка Вартиокюля, под Хельсинки.
— Мне трудно говорить о нем как об отчиме, он скорее мой приятель, — признался Эса.
Впрочем, расскажу по порядку. Мы сдружились с Эса летом, во время моей поездки по Финляндии. И в каждом городке он тянул меня на какую-нибудь танцевальную площадку и всегда сравнивал ее с залом для танцев своего Рабочего дома в Вартиокюля.
— Если так получилось, что путь к душе молодежи идет через ноги — через танцы и спорт, — надо сделать все, чтобы и этот путь приводил к нам. А если мы будем стоять в стороне и только свысока возмущаться узостью идейных запросов молодежи, то этот же путь уведет ее от нас. Вот! — закончил Эса, словно продолжая прерванный спор с неизвестным мне противником.
— А как это происходит? — перебил я Эса.
— Начинаем, казалось бы, с мелочей. У нас в клубе, в комнатке перед залом для танцев, на столах лежат рабочие газеты, брошюры, на стенах — плакаты с лозунгами дня. В перерывах между танцами ребята подходят к столу и листают газеты. Сначала заглядывают, конечно, только в отделы спорта и происшествий, а затем втягиваются, привыкают читать именно эти газеты, считать их своими. И, между прочим, замечаешь, какой паренек посерьезнее. Попросишь его помочь поддерживать порядок, подежурить в клубе… Дашь прочитать книжку, поговоришь по душам. Глядишь, уже в активе, занимается в кружке политграмоты… Когда мы с матерью, сестрой и отчимом приехали в Вартиокюля, тут насчитывалось всего пять комсомольцев. Теперь семнадцать, а к концу года станет тридцать. И я уже знаю, кто именно. А с будущего года дело пойдет еще лучше.
Танцы Эса любит не только теоретически. Стройный, широкоплечий, он сам отлично танцует и, кажется, даже увлечен «агитационной работой»… Кстати, не надо забывать о том, что чистый доход от танцев составляет немалую часть бюджета демократических организаций.
— Но никогда так много не танцевали, как зимой пятьдесят шестого года, в дни всеобщей забастовки, — как-то рассказывали мне в Демократическом союзе молодежи.
Чтобы бастующая молодежь не толпилась на улицах, во избежание разного рода провокаций и схваток, с самого утра и до позднего вечера на танцевальных площадках, принадлежащих рабочим организациям (вход был бесплатный), играли оркестры и шли танцы.
Но стоило распорядителю громогласно объявить, что у такой-то бензоколонки появились штрейкбрехеры или на такой-то улице хотят смять пикет, музыка умолкала, юноши немедля отставляли своих партнерш и устремлялись на место происшествия, «наводили порядок» и возвращались обратно. Танцы продолжались!
Не сумев отвлечь молодежь от летних «коммунистических» танцевальных площадок на свои, правые социал-демократы делают все, чтобы и тут помешать левым организациям.
Когда в Куопио летом в городском саду, на окраине города, я любовался высокой, круглой, пахнущей свежей сосной беседкой, построенной рабочими во внеурочные часы, чтобы было где потанцевать молодежи, мне рассказали, что муниципалитет хочет прикрыть эту танцевальную площадку, потому что музыка, видите ли, мешает отдыхать людям, живущим поблизости. Узнав об этом, жители близлежащих кварталов представили петицию о том, что музыка с площадки почти не доносится до них и, во всяком случае, нисколько не мешает им. Неизвестно еще, как отнесется муниципалитет, «оберегающий спокойствие» этих граждан к их петиции.
Под угрозой закрытия находится и танцевальная площадка «Альпила» в Хельсинки, арендуемая рабочими организациями.
На сорок первом номере автобуса под вечер в среду мы с Эса приехали в Вартиокюля. Здесь танцуют только по средам и пятницам. В субботу нельзя — банный день.
Рабочий дом стоял в сосновой роще на холме, метрах в трехстах от шоссе, поодаль от поселка.
— Удобное расположение. Тут уж никто не сможет сказать, что наш джаз мешает отдыхать в поселке, — хитро подмигивая, сказал нам Эса и быстро добавил: — К тому же с холма все хорошо видно кругом.
Когда мы подошли поближе к Рабочему дому, похожему не то на вытянутое дощатое строение одноэтажного летнего театра в каком-нибудь захолустье, не то на большой засыпной барак-времянку, начался мелкий дождь.
Эса взглянул на затянутое облаками небо.
— Это хорошо, — сказал он, — в лесу сыро, больше народу придет на танцы. Подождите, пожалуйста, тут, у входа, пока я запру Стилягу и Рекса.
Стиляга оказался такой же огромной немецкой овчаркой, как и Рекс. Из-за черной шерсти на передних лапах Стиляга кажется одетым в длинные узкие брючки, которые, как здесь шутят, можно натянуть только с вазелином. Пока в доме никого не было, собаки свободно бегали по комнатам и залу.
— Мы их купили незадолго перед выборами в парламент, — объяснял Эса, запирая псов на кухоньке, примыкавшей к комнате, в которой живет его мать, заведующая Рабочим домом.
И дальше он рассказал.
Весной ребятам из Демократического союза молодежи стало известно, что молодчики из Союза коалиционной молодежи, продолжая «лапуаские традиции», когда доблестью считалось громить помещения пролетарских организаций, собираются перед выборами напасть на Рабочий дом. И если даже им и не удастся разгромить его — рабочие парни успеют прибежать на выручку, — то, во всяком случае, можно будет придраться к тому, что возле дома происходят дебоши, и закрыть его «законным» образом.
— Вот тут-то мы и приобрели Рекса и Стилягу, — продолжал Эса. — Водили по поселку для острастки, чтобы все видели, какие они сильные и свирепые… А из пустого зала Рабочего дома их лай далеко разносится.
Да, когда имеешь дело с реакцией, меры предосторожности не излишни. Это отлично поняли и участники Международного молодежного фестиваля в Хельсинки. Мальчишки из антикоммунистических организаций не только хулиганили на улицах. Ночью на подмостках в парке, где под открытым небом должны были выступать молодые босоногие танцовщицы из Индии, рассыпали мелко-мелко битое стекло. Можно представить себе, как был бы испорчен праздник, если бы такие парни, как Эса и его товарищи, утром не проверили, все ли в порядке на эстраде в парке. Это случилось позже. Но и сейчас ясно, что Стилягу и Рекса завели не зря.
— И, как видите, выборы у нас прошли без эксцессов! — смеется Эса.
Вскоре пришла Аста, невеста его, высокая, стройная, бледная, с глубокими голубыми глазами и удивительно тонкой, «осиной» талией.
Аста хлопотала у бутылок с фруктовой водой и ловко нарезала бутерброды. Сегодня на ее долю выпало торговать у буфетной стойки. Обычно это делает заведующая Рабочим домом, мать Эса, старая коммунистка-подпольщица.
Мать Эса, помимо того, что она заведующая Рабочим домом. продает входные билеты, она же дворник и с помощью добровольцев убирает помещение, она же ведет кружки политграмоты и организует различные мероприятия. Это единственный постоянный, как у нас бы сказали — штатный работник Дома. Но так как у организации денег мало, то зарплаты она не берет и живет только на пенсию. Единственное, что она получила за свою работу, поглощающую все ее время, — это комната при Рабочем доме.
В мезонине того же дома живет и Эса.
Из мастерской акционерного общества «Конела» пришел отчим Эса. Он радушно усаживает нас за стол, на котором уже дымится душистый, гостеприимный кофе, сваренный Астой. Сколько должен был пережить и передумать этот немолодой уже, худощавый мужчина с сильными мускулистыми руками, прежде чем, уйдя от шюцкоров, всей душой примкнуть к коммунистам?
Сейчас он в Вартиокюля председатель партийной организации поселка.
Мне хочется хоть немного узнать о жизни Калле — второго маляра, с которым мне здесь довелось познакомиться.
— О, он всегда попадал в такие занятные переделки и так забавно рассказывает о них, что у нас в семье его называют Швейком! — говорит Эса.
Эса — отличный переводчик, это его профессия. Но сегодня он то и дело отвлекается, выходит из комнаты узнать, пришли ли ребята из джаза, проверить радиоусилитель. И поэтому я узнал о Калле меньше, чем мне хотелось.
— Отца моего в восемнадцатом году расстреляли белые, а меня отдали на воспитание в приют. Ну, а в приюте после господа Иисуса Христа и пресвятой девы Марии сразу идут Укко Пекка и Маннергейм. Так меня и воспитали. В армию я пришел активистом-шюцкоровцем, — рассказывал Калле. — Во время зимней войны был ранен и замерзал на снегу. Очнулся от того, что носком в бок меня толкнул полковой поп. «Отвоевался, — сказал он офицеру, — теперь это уже воин небесной рати… Пойдемте дальше!» Но другой — военный врач — нагнулся, посмотрел и сказал: «Ну нет, он еще на земле с русскими повоюет!» — и велел санитарам забрать меня. В госпитале я очнулся и впервые начал думать: «Для чего солдату война? И кому нужна она?» А ведь только стоит начать думать, в конце концов и додумаешься… Друзья тоже помогли додуматься… А тут вторая мировая война подоспела.
Беседу прервала пожилая женщина, которой мать Эса на время отсутствия поручила продавать входные билеты. Калле должен был отдать ей проштемпелеванную билетную книжку. Это дело не такое простое — ведь с каждого проданного билета надо платить налог.
В присутствии этой женщины Калле, видимо, не хотел рассказывать о душевной борьбе, которую ему пришлось выдержать с самим собой, — он предпочитал говорить о «боевых эпизодах», которые этой борьбе сопутствовали.
День рождения маршала Маннергейма торжественно праздновался в финской армии. Всем солдатам выдавалась порция водки — сто граммов, — чтобы они выпили за здоровье главнокомандующего! И вот отделение, в котором служил Калле, отказалось не то что пить за здоровье маршала, но даже получать «праздничную» порцию… Но так как на следствии солдаты в один голос твердили, что они отказались в пользу отделенного командира, чтобы он выпил все их порции один, «потому что хотелось впервые за много месяцев увидеть хоть одного по-настоящему пьяного», то их и приговорили лишь к четырем месяцам тюрьмы каждого.
Отсидеть они должны были, когда окончится война.
Эта история действительно смахивала на швейковскую, но в ней был и местный колорит.
Я вспомнил, что н в нашумевшем здесь романе Вяйне Линна «Неизвестный солдат» протест против войны тоже сначала проявляется в отказе офицера пить за здоровье Маннергейма в день его рождения.
Вскоре после отказа от заздравной чаши случилась другая «неприятность». Калле увидел сон, который напоминал вещий сон фараона из библии: помните, семь тощих коров без зазрения совести съели жирных… Только там при отгадывании сна выдвинулся Иосиф Прекрасный, а здесь — командир взвода — фендрик.
«Я видел ночью во сне, — рассказывал Калле однополчанам, — белых коров. Потом пришли рыжие коровы и съели белых».
И за этот сон он был также приговорен к четырем месяцам тюрьмы.
Для разгадки не потребовался Иосиф Прекрасный. Здесь была игра слов, понятная всем. Рыжая корова по-фински называется «пунника». Но этим же словом белогвардейцы со времен гражданской войны стали обзывать красных, подобно тому как те называли белогвардейцев «лахтарями», сиречь «мясниками».
Отсидеть четыре месяца Калле должен был тоже после войны.
А война продолжалась.
И вот наступил час испытания.
Это было на Ладожском озере лютой зимой.
Прапорщик Тенхо вызвал к себе Калле и сказал: «Получай взрывчатку и приказ!»
А приказ заключался в том, что отделение Калле должно скрытно, в маскхалатах, пробраться к Дороге жизни, проложенной по льду Ладожского озера, — той самой ниточке, которая соединяла измученный блокированный Ленинград с Большой землей, — и вывести ледяную трассу из строя, подорвать ее.
В маскхалатах даже и днем, при свете солнца, движущихся по заснеженному полю лыжников можно распознать только с самолета. Но и с самолета сами они невидимы, и выдают их лишь отбрасываемые на снег движущиеся тени.
О том, что в Ленинграде умирают от истощения тысячами и женщины и дети, что город на краю голодной смерти, победно трубили тогда все финские газеты.
Дорога жизни была единственной, по которой шли в Ленинград грузовики с продовольствием, по которой эвакуировали из города детей, стариков и больных.
«Если бы Суоми не вступила в войну на стороне Гитлера, разве могли бы немцы блокировать Ленинград? Мы не воюем против детей и женщин», — толковали между собой многие финские солдаты.
И тут вдруг приказ — взорвать дорогу!
Задание и для таких отличных лыжников, какими были солдаты отделения Калле, трудное, но при удаче выполнимое.
Но нет, он, Калле, готов отдать жизнь за родину, но с детьми и женщинами не воюет.
— Это очень важное задание, — сказал прапорщик.
Калле молчал.
— Награда велика. Родина тебя не забудет. Ты истинный патриот Суоми.
— Именно поэтому я не буду участвовать в преступлении…
— Ты отказываешься выполнить приказ? — изумился офицер и стал расстегивать кобуру. — Я пристрелю тебя на месте.
— Не успеешь! — Калле навел на него автомат.
Что дальше?
Военно-полевой суд. Калле грозил расстрел…
Его имя могло быть вписано, подобно именам Урхо Каппонена, Марты Коскинен, Ристо Вестерлунда, Лайхо и десятков других, в синодик имен гордых финнов, расстрелянных за то, что они боролись против участия Суоми в гитлеровской коалиции.
До сих пор я знал о подвигах защитников и граждан города-героя — людей, которые под авиабомбами, рвущими на куски толстый лед, прокладывали Дорогу жизни, охраняли ее.
Кто не знает воспетых поэтами подвигов водителей Ладожской трассы, которые в нестерпимые морозы, ремонтируя отказавшие моторы грузовиков, чтобы согреть замерзшие руки, обливали их бензином и зажигали; тех, благодаря кому женщины и дети Ленинграда могли получать «сто пятьдесят блокадных грамм с огнем и кровью пополам».
Но сейчас впервые мне довелось достоверно узнать то, о чем тогда можно было лишь догадываться. За Дорогу жизни шла борьба и по ту сторону фронта. И не только узнать, но и познакомиться с человеком, который, не думая о своей жизни, спасал честь финского народа.
Товарищ Калле…
А он продолжал неторопливый рассказ.
— По счастью — мне ведь и взаправду везет, как Швейку, — попался хороший, честный адвокат. Он все повыспросил. И от меня и от других солдат узнал, что, перед тем как нам вышел приказ идти к Дороге жизни, мы три дня не получали ни горячей пищи, ни сухого пайка. На войне это, конечно, случается — кухню разбило бомбой, продукты не довезли, НЗ был съеден, а в таком случае по уставу, стало быть, нельзя посылать нас ни в какое задание. Вот защитник и убедил меня, а затем с моей помощью и судей, что я отказался выполнять приказ только потому, что был верен уставу, знал его назубок, а прапорщик устав нарушал. Видите, как важно знать уставы и следовать им! — засмеялся Калле. — В тот раз это спасло мне жизнь.
Но все же Калле приговорили к шести месяцам военной тюрьмы. На сей раз он должен был отсидеть за решеткой немедля, не откладывая на послевоенное время.
Когда по отбытии срока он вернулся в часть, прапорщика Тенхо уже не было в живых — его настиг «никелевый паралич», как называли в финской армии смерть от пули, посланной своими же.
Одну за другой рассказывает Калле то забавные, то горестные, то героические истории, прибавлявшие по нескольку месяцев к тому сроку, который он должен был отбыть в тюрьме после войны. Среди них мне особенно врезалась в память последняя.
Это было под Питкяранта, уже в конце июля сорок четвертого года. Финское командование, стремясь удержать рубежи, готовило последнюю, пожалуй, контратаку.
Солдаты, узнав об этом, передавали один другому пущенную кем-то фразу: «Двадцать пятая не наступает!» И все понимали, что это значит.
Когда взводу, в пулеметном расчете которого Калле был первым номером, лейтенант приказал выходить на передний край, чтобы оттуда произвести бросок в атаку, ни один солдат не пошевелился.
Лейтенант принялся уговаривать.
Вблизи места происшествия находился случайно генерал Карху.
И лейтенанта за то, что он, зная о настроениях подчиненных, своевременно не принял жестких мер, по настоянию генерала приговорили к расстрелу.
Приговор должен был привести в исполнение тот самый взвод, который отказался идти в наступление.
Лейтенанта поставили перед строем.
Прозвучала команда.
Раздался залп.
Лейтенант упал на землю.
Солдаты, недоумевая, переглянулись — они условились стрелять поверх головы. Но лейтенант не был даже ранен, у него просто подкосились ноги.
И тогда немедленно была вызвана военная полиция, которая сделала свое дело. А каждый солдат во взводе был приговорен к году тюрьмы после войны.
Но ждать-то оказалось недолго: в сентябре было заключено перемирие.
— У меня на счету, как в сберкассе, — шутливо говорит Калле, — к тому времени накопилось уже восемь лет тюрьмы.
Но время «после войны» было совсем другое, чем предполагали судьи.
— По условиям перемирия нас, которые противодействовали войне с Объединенными нациями, запрещено было трогать. И более того — именно мы для трудового народа стали вместо преступников праведниками.
Вскоре была проведена демобилизация, и в первый день своей штатской жизни, еще не сняв солдатскую шинель, Калле пришел в районный комитет Коммунистической партии, переживавшей после двадцати шести лет сурового подполья первые недели легальной жизни, и подал заявление с просьбой принять его.
Калле вытаскивает из внутреннего кармана пиджака круглый нагрудный значок, на котором эмалью выведены буквы «SKP», и подает его мне.
Такой значок получает здесь каждый, вступая в партию. На обратной стороне выгравирован номер 1923.
— Возьмите на память о нашей встрече, о нашей беседе, — смущаясь, говорит он, отдавая заветный значок. Уж очень ему хотелось подарить человеку из Советского Союза какую-нибудь дорогую его сердцу вещь…
В эту минуту в комнату вошел молодой парень богатырского сложения, в плечах косая сажень, с руками молотобойца. Это муж сестры Эса, молодой столяр. Пришел он сюда сейчас не столько для того, чтобы весело провести вечер, сколько для того, чтобы вместе с еще четырьмя-пятью активистами охранять порядок. Ни один пьяный не должен проникнуть в зал. В случае надобности такие парни сумеют мгновенно приструнить любого, кто осмелился бы хулиганить.
— Пора, — сказал молодой богатырь, — зал уже открыт.
Мы прошли через небольшую комнату, в которой на столах разложены газеты и брошюрки.
Калле стал у вешалки — это его обычная общественная нагрузка в Рабочем доме, Аста хлопотала за буфетной стойкой.
В большом полуосвещенном зале («так уютнее», — сказали мне) на невысокой эстраде музыкантов еще не было, но под пластинку уже кружилось в танце несколько девичьих пар. Талии у всех были, как и у Асты, «осиные», пестрые юбки разлетались конусами. Другие девушки, сидя у стены на скамейках, что-то оживленно обсуждали. Присев рядом с этим выводком одинаково подстриженных миловидных молоденьких работниц и конторщиц, я услышал такой разговор.
— В прошлый раз здесь было страшно весело. Проводили конкурс на лучшего кавалера, — рассказывала девушка с искусно растрепанной прической.
— А как это? — любопытствовала подружка.
— Очень просто. Девушки избрали трех судей — девушек, чтобы они выбрали трех лучших парней. А затем уже все в зале из этих трех танцоров выбрали одного.
Я представил себе, какой в прошлый раз стоял шум в этом гулком зале. Ведь здесь в таких случаях выбирают, как на Новгородском вече, криком, чьи голоса пересилят.
— Ему выдали премию, — продолжала рассказывать девушка, — большущий круг колбасы «маккара», повесили на шею. И так, не снимая колбасы, он танцевал до конца.
И обе девушки прыснули.
— Сегодня тоже ожидается «танго сюрпризов», — сказала, продолжая смеяться, вторая.
И вдруг они обе замолкли, глядя на дверь…
В зал робко, но делая вид, что их не смущают пристальные взгляды девушек, вошли трое молоденьких солдат…
Они не сразу нашли себе партнерш.
Потом появилась еще группа юношей спортивного вида. Становилось все оживленнее и оживленнее. Когда же на эстраду вышел джаз и лихо ударил быстрый фокс, все в зале завертелось в танце.
Танцевавшие явно делились на две категории — одни проделывали все движения с выражением серьезности на лицах, полного безразличия и к себе, и к партнеру, и ко всем окружающим, другие улыбались, шутили, веселились. И, может быть, больше всех веселились музыканты, одетые в рваные пиджаки, в брюки, «украшенные» декоративными заплатами.
— Это они пародируют наших стиляг, — объяснил мне молодой столяр.
У него на пиджаке я разглядел значок Московского молодежного фестиваля.
Среди пар, кружа в танце свою даму, едва касаясь ловкой рукой ее талии, прошел Эса и кивнул мне по пути. Потом, в перерыве между выступлениями джаза, поставив в радиолу пластинку, он снова подошел ко мне и, показав на паренька, разговаривающего у стены с девушкой, сказал:
— Вот этот, не пройдет и полугода, станет членом Союза молодежи. Он еще, может быть, сам не думает об этом, но я-то уже понимаю.
…Эса был очень доволен сегодняшним вечером. Продано более сотни билетов — значит, за вычетом всех расходов и налогов останется с тысячу марок. Деньги прикапливают здесь для того, чтобы с осени пристроить к Рабочему дому большой спортивный зал.
— Строить-то будут своими руками — в таком зале приятнее заниматься, но материалов даром никто не даст. Они сейчас вытанцовывают свой будущий спортзал, — Эса взглядом показал на пары, самозабвенно отплясывающие калипсо. — Еще один приводной ремень, еще один путь, по которому будут приходить к нам. Другого спортивного зала ни в поселке, ни поблизости нет! Теперь вы понимаете, почему я сказал, что в будущем году у нас дела пойдут еще успешнее, чем в этом?
Эса провожал нас к автобусу. Дождь перестал. В промоинах между быстро бегущими по небу облаками мерцали звезды. Фонари отражались в лужах дороги. У обочины под фонарем стояла группа подростков в новых, но в самых неподходящих местах разорванных куртках, в кепи с козырьком, болтающимся на одной ниточке.
— Это наши «плоскошляпые» — у вас таких называют стилягами. Раньше они обращали на себя внимание чрезмерно узкими брючками, плоскими шляпами, а теперь, когда многие стали носить такие брючки и шляпы — мода! — стиляги, желая во что бы то ни стало отличаться от других, начали фасонить дырами, рваниной. Купят в магазине хорошую одежду и, на горе родителям, тут же изорвут ее «покрасочнее». Естественное у молодежи чувство протеста против рутины, против непонимания их взрослыми так нелепо выражается!.. Но их в таком виде в Рабочий дом не пускают — вот они здесь и поджидают, когда окончатся танцы… Погодите, — прощаясь, сказал Эса, — будет спортзал, расширим наш плацдарм. И таких ребят тоже поставим на правильную дорогу. Приезжайте через год, сами увидите! Только не под рождество, не под Новый год, тогда я не смогу уделить вам времени, каждая минута будет рассчитана. Ведь я работаю в «Бюро дедов-морозов»!
«Дед-мороз» — веселая, хлопотливая праздничная работенка. В святки в Хельсинки действуют несколько таких бюро. Объявления публикуются в газетах. Родители по телефону вызывают деда-мороза. Он мчится по указанному адресу, захватив с собой длинную белую бороду, колпак в блестках, белоснежный халат и пустой мешок. У дверей квартиры заказчика он быстренько переодевается, родители вкладывают в его мешок подарки, которые он должен раздать детишкам. На бумажке пишут их имена и какая кому предназначена игрушка. И дед-мороз, как говорится, «во всеоружии», торжественно входит в квартиру, раздает подарки, водит с детишками хоровод, поет песенку, обронит две-три шутки и… мчится по следующему адресу.
Такое «Бюро дедов-морозов» имеется и в пригородном клубе молодежи, где работает Эса.
— «Ваши демократические деды-морозы гораздо лучше и веселее, чем из других бюро!» — говорят нам клиенты, — с удовлетворением сообщает Эса…
…На другой день я уезжал домой. Так и не удалось мне тогда вволю побеседовать с Калле.
Я пишу эти строки, а на столе передо мной маленький нагрудный значок с буквами «SKP». На оборотной стороне — номер 1923. И я знаю: если еще доведется мне побывать в Суоми, я сразу же приеду к отчиму Эса, маляру Калле Юссила, в Рабочий дом в Вартиокюля, под Хельсинки.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.
Шведов.
Датчан.
Хотя финны и принадлежат к другому племени, чем остальные скандинавы, но их страну по геологическому строению и географическим признакам причисляют к странам скандинавским. И не только географически и исторически, но и по своей культуре и общественной жизни Суоми близка другим скандинавским странам.
К сожалению, мне не удалось найти товарища Самохина. Если кто-нибудь из читателей этой книги знает что-нибудь о его судьбе, пусть откликнется.
П и й м я — кислое молоко.