Зимой 1988 года в Ленинграде состоялся вечер, посвященный легендарной группе «Обэриу», в котором принимали участие сыновья знаменитых поэтов – Никита Заболоцкий и Александр Олейников. С ними я был давно знаком – они и пригласили меня в Дом актера. Зал был полон – интерес к вечеру необычаен. Выступали деятели культуры, артисты, поэты. Вспоминали забавные истории из тогдашней литературной жизни. Читали веселые стихи обэриутов. Александр Олейников, к примеру, блестяще воспроизводил угрюмо-философскую манеру отца произносить иронические пассажи:

В начале тридцатых годов Генриетта Давыдовна работала в редакции журналов «Еж» и «Чиж» вместе с Олейниковым, Заболоцким, Введенским. Там же начинал свою литературную деятельность и писатель Евгений Шварц. На вечере я сидел рядом со своим близким другом – поэтом Андреем Крыжановским, внуком того самого Шварца, – и все происходящее казалось мне каким-то нереальным, фантастическим воспроизведением минувшего. Неожиданно из зала донесся выкрик:

– Я сын Генриетты Давыдовны!

И на сцену поднялся слегка полноватый мужчина. Ему было лет пятьдесят. Редкая седина поблескивала в иссиня-черных волосах, редким оттенком поблескивал иссиня-черный костюм. Он громко заговорил, распаляясь от слова к слову. Я не сразу понял смысл его речи. Наконец стало понятно главное: он проклинал. Он проклинал власть, проклинал партию, но пуще всего проклинал ужасных чекистов, которые лишили его счастливого детства.

После такой тирады вечер впопыхах завершился. Мы прошли в буфет, сели тесным кружком – Никита Заболоцкий, Александр Олейников, Андрей Крыжановский и я. На столике появились бутылка красного сухого вина, бокалы, конфеты. Вдруг из темноты снова возник иссиня-черный силуэт. Он подсел к нам, попытался заговорить, но, почувствовав отчуждение, что-то пробормотал под нос и исчез.

Вот тут я и рассказал о том, какую зловещую роль в судьбе обэриутов сыграл отец этого человека – ленинградский чекист Вячеслав Ромуальдович Домбровский, муж незабываемой Генриетты Давыдовны. Будучи начальником Секретно-оперативного управления Ленинградского ГПУ, именно он поставил свою подпись под приговором Хармсу и Введенскому. Это обстоятельство впоследствии и привело к гибели поэтов.

Мой рассказ произвел сильное впечатление. Помолчав, Заболоцкий и Олейников разом выдохнули:

– Женя, об этом надо обязательно написать!

Так возник замысел книги о палачах 1937 года. На свой страх и риск я стал собирать архивные материалы и публиковать документальные очерки о сталинских душегубах. Мое тогдашнее начальство в пресс-службе Большого дома относилось к моим трудам индифферентно: его волновали иные проблемы, более насущные в то переломное время. Однако первая статья «Палачи», напечатанная в «Ленинградской правде» летом 1989 года, вызвала скандал. В Центральный комитет КПСС, Ленинградский обком партии и прочие органы посыпались доносы: мол, автор выдал святая святых – впервые назвал имена сталинских палачей Ленинграда. Я был вызван к исполняющему обязанности начальника Ленинградского управления КГБ СССР генералу Владлену Николаевичу Блееру.

– Кто? – Лицо генерала побагровело. – Кто тебе разрешил это напечатать?

– Никто, – ответил я. – Моя совесть.

– Так вот знай, – отчеканил он. – В прокуратуру на тебя поступили заявления с требованием возбудить уголовное дело, и в этой ситуации мы защищать тебя не будем.

Я покинул генеральский кабинет в предчувствии больших испытаний. Честно говоря, заявлений в прокуратуру я так и не увидел, однако доносов на имя Генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Горбачёва и первого секретаря Ленинградского обкома партии Бориса Гидаспова начитался в редакции «Ленинградской правды» вдоволь. Грустно вспоминать об их авторах – известных людях, которые и поныне считаются светочами демократии. Несмотря на эту травлю, я продолжил работу над книгой о палачах, получая моральную поддержку от Андрея Крыжановского, которого время от времени знакомил с рукописью. Последнюю статью напечатал в газете «Литературная Россия» осенью 1991 года – она была посвящена потомку героя Парижской коммуны, ленинградскому чекисту Вячеславу Домбровскому.

Книга была написана, большей частью опубликована в 1989–1991 годах небольшими очерками в советских газетах от Заполярья до Магадана и Краснодара, однако выпускать ее отдельным изданием я не спешил – считал, что читатели еще не готовы к адекватному восприятию подобной информации сразу в большой дозе. Так и сказал об этом в интервью британской газете «Guardian». Бог знает, сколько времени еще пылилась бы рукопись на полке, если бы не один питерский детективщик. Он попросил у меня очерки для ознакомления, а затем предложил их издать. Я полностью доверился ему, и весной 1996 года документальная брошюра увидела свет.

Среди первых читателей оказался петербургский вице-мэр Владимир Путин, которому я при случае вручил ее в Доме актера. Через месяц, ненароком встретив его на Суворовском проспекте, я поинтересовался мнением о подаренной книжке.

– Это интересно! – откликнулся будущий российский президент и пытливо посмотрел на меня.

Вскоре руководитель Российско-американского информационного центра Анна Шароградская организовала презентацию книжной новинки. В зеленой гостиной Дома журналиста собралось много народу. В первых рядах восседал Борис Пустынцев, возглавлявший правозащитную организацию «Гражданский контроль». Его статья, появившаяся в центральной газете «Известия» (04.02.1998), весьма отличалась от остальных, в целом, благоприятных рецензий на мою книгу. За разоблачение сталинских преступлений 1937 года известный правозащитник заклеймил меня позорным клеймом, а сталинских палачей ласково поименовал «лицами геройской национальности». Прокатилась молва, что по наущению этого господина посольство США в России устроило форменную взбучку журналистке Анне Шароградской, предоставившей мне трибуну.

Апофеозом травли стал донос в ФСБ, опубликованный в самом начале лета 1996 года в петербургской газете «Невское время». Как и полагается жанру анонимного доноса, подписей под ним не было, лишь перечислялись названия двенадцати правозащитных организаций – от «Санкт-Петербургского Пен-клуба» и «Международного общества по правам человека» до «Комитета адвокатов в защиту прав человека» и «Гражданского контроля», хором призывавших к расправе надо мной. Особенно возмутила бдительных правозащитников моя характеристика большевистского правительства, которое в одном из очерков я назвал «нашим ненашим». Анонимы увидели в ней намек на тогдашнюю власть и с ходу обвинили меня в политической неблагонадежности: мол, русский офицер не имеет права называть «нашим ненашим» правительство Б.Н. Ельцина, которое «было сформировано на законной демократической основе». И призвали руководство ФСБ раз и навсегда разобраться с вольнодумцем.

Другой донос, направленный в Военную прокуратуру летом 1996 года, был подписан именитым правозащитником из «Мемориала»* Вениамином Иофе, который заявил, что название и содержание книги «полностью противоречит смыслу статьи 18 Закона о реабилитации жертв политических репрессий от 18 октября 1991 года», и потребовал от военного прокурора высказать свое суровое мнение. Фактически он призывал привлечь меня к уголовной ответственности за разглашение секретных сведений о палачах.

Я был вызван к следователю Военной прокуратуры. Следователь напрямую объявил мне, что в своей книге я выдал государственную тайну. Я согласился с ним, ибо на каждом личном деле палача стоял гриф «Совершенно секретно», но заметил, что сделал это еще при старом коммунистическом режиме, когда печатал очерки в советских газетах. Мы стали спорить, какое событие было первичным, а какое вторичным – выпущенная мною книжка или выпущенная мною государственная тайна? Ситуация напоминала абсурд в духе обэриутов. Предлагалось решить, что было раньше: тайна или книжка, курица или яйцо? В конце концов следователь потребовал, чтобы я подтвердил свое алиби старыми газетными публикациями, вышедшими до пресловутого закона от 18 октября 1991 года, который на деле закрыл сведения о сталинских палачах. Это был один из первых законов, поспешно принятых новой демократической властью, – вот как ее заботила проблема сталинских палачей!

В том, что нынешние либералы являются наследниками большевиков, едва ли кто сомневался. Злые языки даже поговаривали, что лидер питерских правозащитников Борис Пустынцев будто бы приходился отпрыском главному палачу Ленинграда – первому заместителю начальника Ленинградского управления НКВД Шапиро-Дайховскому, непосредственно руководившему массовыми репрессиями в 1937–1938 годах. В качестве доказательства они указывали на удивительное совпадение фамилий главного палача и матери правозащитника. Благодаря этому становилось понятно, почему сей идейный борец с коммунизмом так «героизировал» сталинских палачей. Но это ничуть не соответствовало действительности.

Впрочем, попытки оправдать преступников предпринимались каждый раз, как только среди них отыскивалась «родная кровиночка». Однажды мне домой позвонила активистка московского общества «Мемориал»[1]. Оказалось, она обнаружила среди персонажей моей книги родственника, который возглавлял Дорожно-транспортный отдел Ленинградского управления НКВД. «Вы оболгали невинного человека! – решительно заявила активистка. – Мой дядя занимался дорожным строительством, а не массовыми репрессиями». Пришлось пояснить, что сотрудники дорожно-транспортного отдела НКВД вовсе не дороги строили, а ставили к стенке тех, кто эти дороги строил. Мое объяснение не удовлетворило активистку, и она пригрозила мне судебными неприятностями…

Предчувствие грядущих испытаний не обмануло меня. Малотиражная книга «На палачах крови нет» изменила мою судьбу. По старой российской традиции, мое военное начальство, реагируя на призыв демократической «общественности», приняло самое простое решение – убрать офицера с глаз долой, сиречь отправить воевать на Кавказ. Мне выпало побывать в несчастной, окровавленной Чечне, после чего в один день быть награжденным и отставленным.

Со временем книга о палачах обрела свою историю, обросла легендами и слухами. Наверное, стоит ее переиздать, ибо пепел Клааса – прах невинных жертв с тайного кладбища НКВД на Левашовской пустоши – до сих пор стучит в наши сердца.

Теперь уже, наверно, никто не сможет поведать о том, почему он, деревенский малограмотный парнишка, бежал от отца в Питер. То ли крутой нрав новгородского землепашца Родиона Матвеева был тому причиной, то ли рано проснувшееся желание самого Михаила жить своевольно, то ли еще что. Известно: поздней осенью 1907 года пятнадцатилетний паренек очутился в столице Российской империи. В руках – узелок с бельишком и небольшими сбережениями: как-никак два лета бурлачил на Мете у подрядчика Шаркова. Устроился поначалу мальчиком на побегушках в частную техническую контору «Иохим», а затем рассыльным при Ларинской гимназии. Город знал плохо. Посему вскоре перевели его в истопники: дело нехитрое – знай подбрасывай поленья в огонь. Перезимовал между печками в классных коридорах. Потом подался в конюхи, а там – в швейцары.

Так вот и мытарствовал бы Михаил Матвеев в Питере, если б не повстречал рабочего Жукова. Он, Жуков, как увидел нескладного швейцара у девятого дома на Бармалеевой улице, сразу понял: пропадет парень, обернется блюдолизом. И привел его на завод «Вулкан». Стал Матвеев подручным токаря: трудился рука об руку с Тишкой Гартным, будущим большевистским писателем и академиком.

С тех самых пор накрепко связал Михаил свою жизнь с рабочей Петроградской стороной. Здесь нашел любовь-зазнобу. Здесь родился у него первый сын. Здесь в феврале 1917 года добровольно вступил в Красную гвардию. Командир отряда Луц так и сказал: «Матвеев нашенский – не подведет!» Не подвел: во время уличных боев метко стрелял по жандармам – последним гвардейцам, отважившимся защищать павший царский трон. Надежным человеком был Матвеев: что ни скажут – сделает без рассуждения. Вот и 25 октября явился, как приказали, на заводской двор. Вместе со всеми вскрывал топором длинные ящики с винтовками, присланные сестрорецкими оружейниками. Вместе со всеми шагал под красным знаменем к Зимнему дворцу, чтобы свергнуть по призыву большевиков демократическое Временное правительство. У дворца его избили до полусмерти. Позднее вспоминал:

Это был первый бой Михаила Матвеева за Советскую власть. А сколько еще впереди!

В красногвардейской цепи спускался он с Пулковских высот навстречу казачьим сотням генерала Краснова. Сквозь декабрьскую метель мчался по чугунке, вез голодающим эшелон хлеба с украинской станции Гришино – по личному указанию Владимира Ленина. Возглавлял летучий отряд Чека на Петроградской стороне. Штурмовал мятежные форты Красная Горка и Серая Лошадь. И жестоко мстил за гибель 370 красных бойцов, казненных неклюдовцами накануне:

За беспощадную борьбу с контрреволюцией получил именной браунинг.

Только вот задумывался ли он, кого убивал? На фортах, в крепостных полках служили его земляки – крестьяне Новгородской и Псковской губерний, уже познавшие, что такое продразверстка. Вряд ли думал о том бесстрашный чекист. С тех пор как избили его у Зимнего дворца, частенько терял память, истерично кричал или морщился от болей, разламывающих голову. Да и забыл Михаил, откуда родом – из какого родника воду пил, из какой печи хлеб ел. За десять с лишним лет ни разу не приехал в отчий дом: напрасно ждала его старая мать Прасковья Осиповна, схоронившая мужа на деревенском погосте…

Но служил Михаил честно, как подобает солдату Революции, в которую он верил и которую, может быть, даже боготворил. Правда, однажды написал, как мог, бумагу начальнику:

Случилось это после того, как выручил он своего дружка Юргенса: тот, будучи выпившим, тащил с фабрики шоколад милиционеру Фишу. Задержали пьяницу на проходной, сдали куда надо. Он позвонил Матвееву: Миша, спасай, залетел по пьянке! Спас – ослобонил от народного суда. Но кто-то заинтересовался этим делом: Фиша осудили на год «за незаконное получение продуктов», а Матвееву, знать не знавшему про украденный шоколад, влепили строгача по партийной линии. Он замкнулся, понял, что в ГПУ «много публики, которая всегда способна закопать живым в могилу». На рапорт наложили снисходительную резолюцию: «Несвоевременно, так как вопрос не стоит так остро, как вы указываете». То есть, вроде как малограмотные, не обладающие памятью и красноречием, еще нужны ГПУ. И остался Михаил Матвеев чекистить.

Чекист Михаил Матвеев. Тюремная фотография 1930-х годов

Тогда его сразу в Томск отправили: там комендант требовался – отстреливать контру. Из Томска перебросили в Троцк, где находился политический карантин для беженцев из Прибалтики. Тут с порученной работой не справился: уж больно был охоч до баб. Приглянулась ему эстонская беженка Висман, и закутил с ней напропалую: водка, конфеты, яблоки и все такое. Короче, оскандалился. Отругали Михаила за моральную нестойкость, стали кумекать: куда еще послать? На оперативную работу нельзя: в бумагах так накаракулит – сам черт не разберет. Необразован ведь. И решили: раз другому мастерству не обучен, то быть Матвееву комендантом Ленинградского ГПУ, командовать расстрелами.

Четыре года стрелял без единой осечки. От самого Ульриха благодарность получил – за умелую организацию «процесса» над Шиллером и Карташевым. А какая характеристика! «Исполнительный, дисциплинированный и преданный работник». «Работает без ограничения времени». «Проводит операции, выполняет их хорошо, быстро и толково». Правда, «в работе проявляет иногда излишнюю горячность», «бывает вспыльчив и резок ввиду болезненного состояния», то есть виноват в этом не Матвеев, а прапорщики у Зимнего дворца, что голову его не поберегли для толкового дела.

В 1933 году передал Матвеев расстрельные бумаги своему помощнику Александру Поликарпову, а сам стал заместителем начальника Ленинградского ГПУ по административно-хозяйственной части: выслужился, так сказать. В дудергофском заповеднике под Ораниенбаумом для Кирова, Кодацкого и прочих высокопоставленных большевиков охоту организовывал, чтобы, значит, кабаны вовремя из кустов выскакивали, а пробки – из бутылок. Доставал чинушам каракулевые и меховые тужурки. Отправлял, согласно списку, пакеты с красной икрой, балыками и другой снедью в Москву. Попойки устраивал на дачах: по поводу приезда начальника Ленинградского управления НКВД Льва Заковского, отъезда его жены к Черному морю на отдых, назначения Перельмутра руководителем местной контрразведки, празднования годовщины Октябрьской революции и просто так, без повода [4].

На холостяцких пирушках Заковский, бывало, напьется, увидит симпатичную незнакомку, заплачется: хорошая девочка – жаль, не моя. Матвеев тут как тут с утешением: вот когда лакейская выучка пригодилась. А сам никак не мог понять: чего так хозяин убивается? Баб кругом пруд пруди – выбирай любую. Однажды поехал в сочинский санаторий. По дороге познакомился с Изольдой Донгер. Об этой веселой и любвеобильной даме особо следует рассказать.

Певица Изольда Донгер. Фотография 1920-х годов

В 1901 году ее матушка вышла замуж за шведского боцмана Эдуарда Стуре. Через две недели после свадьбы он ушел надолго в море, а молоденькая жена уехала в имение Зегевольд, где за ней стал ухаживать князь Кропоткин. Когда боцман вернулся, то застал возлюбленную в интересном положении. С горя запил, рехнулся и бросился в бездну вод. Родившуюся девочку сумасшедшая мать вздернула на люстре и скрылась в неизвестном направлении. Эльзу чудом спасли и отдали в рижский приют «Айхенгайм», где она и воспитывалась. В 1919 году сиротка бежала из приюта вместе с отступающими красными латышами: среди них был и знаменитый чекист Берзин. В Москве по рекомендации последнего стала работать в Реввоенсовете республики, однако вскоре была уволена: дала пощечину племяннику Троцкого, который нагло приставал к ней. Приехала в Питер и, мечтая об артистической карьере, занялась проституцией [5]. С неделю ее клиентом, к примеру, был немецкий кинорежиссер и писатель Вильгельм Аксель, пообещавший устроить девицу в неаполитанскую школу пения и, конечно же, обманувший ее. В конце концов Эльзе удалось соблазнить одного актера: тот поселил неофитку в своей квартире на Невском проспекте, купил красивый костюм и придумал изящный сценический псевдоним – Изольда Донгер. С той поры гастролировала она по городам и весям, распевая тирольские песенки [6]. Узнав, что Матвеев служит в НКВД, певица расплылась в очаровательной улыбке: актер ей смертельно надоел – хотелось выселить его из квартиры куда-нибудь подальше. По возвращении в Питер позвонила Михаилу: «Не зайдете ли посмотреть мою печку – вроде как надо ее переложить?» Конечно, зашел. И остался до утра – печку осматривать [7]… Прямо как в сказке: деревенский крестьянишко с княжеской доченькой! Но солдат с кем ни спит, а служба идет.

Чекист Леонид Ваковский (Штубис). Фотография 1920-х годов

В октябре 1937 года Ваковский вызвал Матвеева и вручил ему протоколы на тысячу с лишним приговоренных к расстрелу. Заглянул Михаил в расстрельные списки – мать честная, кого там только нет! Предводитель кулацкого мятежа Порфирий Железняк. Офицер деникинской контрразведки Леонид Дашкевич. Одесский бандит Яшка Кушнер. Грузинский князь Яссе Андронников. Французский журналист Жан Рено. Потомственный адвокат Александр Бобрищев-Пушкин. Бывший чекист Иван Тунтул. Недобитый анархист Николай Владимирский… Троцкисты, монархисты, графья и аферисты – все в одной яме лежать будете. Эх, молодость – Красная Горка, Серая Лошадь!

И отправился Михаил Матвеев на Соловки выполнять задание государственной важности, можно сказать, приказ Революции – убивать. По пути в Медвежьегорском концлагере НКВД срубил пару березовых палок – лупил ими осужденных «без всякой к тому надобности» [8]. Глядя на него, подручные тоже вошли в раж: двух зеков удушили просто так. Обезумев, зверствовал Матвеев и на Соловках: колотил контриков по головам, по спинам – всех, кто под горячую руку подвернется. Приговоренных расстреливал «быстро, точно и толково». Лишь пятерых из тысячи помиловал – и то потому, что московский начальник, главный тюремщик страны Яков Вейншток приказал стукачей не трогать: в других лагерях пригодятся.

Героем вернулся Матвеев в Питер и «за укрепление социалистического строя» удостоился законной награды Революции – ордена Красной Звезды. По такому случаю был сабантуй, на котором подвыпивший Заковский хвастался, что скоро переберется в столицу. Матвееву предстояло отблагодарить хозяина. И он постарался: на 120 тысяч рублей казенного имущества упаковал и отправил в Москву [4]. Уехал тот, а на его место старый партийный работник – Литвин. А с ним целая свора столичных хамов примчалась: Альтман, Гейман, Скурихин, Хатеневер, Лернер. Все в руководящие кресла уселись. И началось по-новому. Гейман присмотрел шикарную ленинградскую квартиру – плевать, что в ней живут люди. Потребовал себе, солдату Революции. Скурихин винный сервиз запросил – хватит солдату Революции из жестяной кружки пить. Альтман трижды менял автомашину, пока не успокоился на достойной солдата Революции – на «Крайслере». И каждому подай: столовое серебро, мебель из красного дерева, прислугу на дом и прислугу на дачу. И всё – бесплатно, как для всех настоящих солдат Революции.

Предписание Михаилу Матвееву на расстрел 1116 соловецких заключенных, подписанноеЛ.М. Заковским

С досады возмутился начальник Матвеева Мочалов, пожаловался Литвину: нескромно ведут себя некоторые чекисты, а денег в казне НКВД нет. И тут же угодил в тюрьму «за контрреволюционную деятельность». Матвеев, конечно, язычок прикусил, припомнив, как «здесь много публики, которая всегда способна закопать живым в могилу». Все ж и его арестовали. А обвинили в том, что выполнил он незаконный, как оказалось, приказ Ваковского и расстрелял безвинных контриков. И того предводителя кулацкого мятежа. И офицера деникинской контрразведки. И одесского бандита. И грузинского князя. И французского журналиста. И русского дворянина. И бывшего чекиста. И анархиста…

Суров военный трибунал НКВД – десять лет Михаилу дали. Радуйся, что жив остался. Прибыл по этапу в Волжский концлагерь, что неподалеку от Рыбинска расположился. Вместе со всеми на общие работы поплелся, вместе со всеми за паршивой порцайкой встал. Но недолго пришлось Матвееву лагерную баланду хлебать – накатилась война. Вышло так: освободили его по специальному постановлению Президиума Верховного Совета СССР. Едва успел в Ленинград – и клацнуло за ним немецкое блокадное кольцо. Пришел в управление НКВД на Литейном проспекте, попросился назад: «Прошу Вас вернуть меня в родную армию чекистов». Оставшиеся в живых сослуживцы похлопали бывшего арестанта по плечу: всякое, мол, бывает. И поручили заведовать внутренней тюрьмой – из огня, что называется, да в полымя. Всю войну то дрова доставал, то продукты. Даже орденом Ленина наградили за добросовестную службу.

Страшной зимой 1942 года вспомнил про Донгер: жива ли? Побрел по известному адресу и застал ее «опухшей от голода» [9]. Разговорились. Изольда все о близкой смерти плакалась, а потом вдруг про Александра Поликарпова спросила: «А правда, что он после твоего ареста написал какое-то письмо и застрелился?» Грубо оборвал ее: «Не твое дело!» [7] И жалко стало эту красивую умирающую стерву: погибнет ни за что ни про что. Пообещал переправить ее в тыл на Большую землю. Слово свое сдержал.

Все-таки роковой женщиной была эта Донгер: многие ее любили, но никому не принесла она счастья. Своего третьего мужа довела до того, что тот в разгромленную Германию бежал, лишь бы быть подальше от нее. Привозил оттуда меховые шубки да шелковые платья. А Изольда про богатого дружка ему талдычила:

«У него сундуки полны, причем не с немецкими вещами, как ты привозишь, а американские отрезы, золото и бриллианты. Он рассказывал, что когда он приехал в квартиру, то бриллианты в вазах так и стояли. Ты знаешь, сколько у него пар золотых часов? Он мне в подарок на день рождения принес дамские золотые часы, все усыпанные бриллиантами!» [ю]

И требовала себе таких же подарков.

В конце концов попался бедный муженек, а следом и ее арестовали «за пропаганду прогерманских националистических взглядов, клевету на русский народ и советскую действительность» [11]. Если б знал солдат, с кем гулял! А Донгер козыряла на допросах чем могла. Поэтому и Михаила Матвеева как дружка своего старинного преподнесла. Допросили чекиста: что знаешь – говори! Ничего-то он, кроме печки, не знал, но понял: охмурила его дура, приворожила, и теперь придется расплачиваться сполна. Но второй раз в тюрьме сидеть? Ну уж дудки! И взмолился Матвеев об отставке, только бы все по-тихому. Отставку дали, учтя заслуги.

Вышел Михаил из Большого дома НКВД на Литейном, добрел до Невского проспекта, где начинал мальчиком на побегушках. Может, вспомнил отца-мать по дороге. И дом свой деревенский. И всю жизнь свою революционную, начавшуюся у стен Зимнего дворца. И тысячи расстрелянных им на далеких Соловках в Белом море. Но скорее всего, ничегошеньки не вспомнил Михаил Матвеев. Ни в чем не усомнился он, солдат Революции, беспрекословно исполнявший ее кровавые приказы. А в 1971 году помер и, кажется, ни разу не перевернулся в гробу.

Список источников

1. Автобиография, датированная 28.09.1938 г. (архивное личное дело Матвеева М.Р. № 11 868).

2. Автобиография, датированная 01.10.1932 г. (там же).

3. Рапорт от 04.07.1922 г. (там же).

4. Показания Мочалова В.В. от 31.01. и 09.02.1939 г. (архивное следственное дело на Мочалова В. В. N 56 873-38 г.).

5. Показания Стуре Э.Э. от 20.04.1949 г. (архивное следственное дело на Стуре Э. Э. № 5-49 г.).

6. Автобиография Стуре Э.Э., датированная 27.01.1944 г. (там же).

7. Показания Стуре Э.Э. от 25.04.1949 г. (там же).

8. Справка от 18.11.1949 г. (архивное следственное дело Матвеева М.Р. № 905003).

9. Показания Матвеева М.Р. от 06.07.1949 г. (архивное личное дело Матвеева М.Р. № 11 868).

10. Справка от 16.12.1949 г. (архивное следственное дело № 5-49 г. на Стуре Э.Э.).

11. Обвинительное заключение от 11.05.1949 г. (там же).

Впервые опубликовано в газете «Невский проспект», 1991, январь – февраль, № 3. С. 14.

В Петербурге на Лиговке дом стоит, номер сорок четыре – неподалеку от Невского проспекта. Дом как дом, Перцов называется. Когда-то здесь, в деревянном флигеле, революционер-демократ Виссарион Белинский скончался. Перед смертью всё великого писателя Гоголя поносил: «Проповедник кнута, апостол невежества, поборник обскурантизма и мракобесия… По-вашему, русский народ самый религиозный в мире: ложь!» А Гоголь ему смиренно: «И вы, и я перешли в излишество. Я, по крайней мере, сознаюсь в этом, но сознаетесь ли вы?» Куда там! Так и помер, норовя глотку перегрызть всякому, кто усомнится в грядущем царствии свободы – без Бога.

Советский прозаик Василий Михайлович Андреев в Перцовом доме своих героев любил поселять. Один из них, сын переплетчика Андрей Тропин, будучи комиссаром на Гражданской войне, чуть рассудка не лишился, в уме прикидывая: как бы круг заколдованный расколдовать, ни Богу, ни дьяволу не поклониться? У Тропина расколдовка не получалась: ради Виссарионова царствия свободы через невесту перешагнул – убийца!

Но то литературный герой – лицо мифическое, вымышленное. Я же хочу рассказать о человеке явном, некогда жившем в Перцовом доме, – человеке, можно сказать, какого-то сатанинского происхождения. Через невесту, правда, он не переступал, потому что таковой у него никогда не было. Зато, как звездам, не было числа тем, кого он запытал, изсилил, замучил.

Перцов дом № 44 на Лиговском проспекте, где жил чекист Яков Перельмутр. Современная фотография

Его прошлое темно. Городской совет Чудново, что на Житомирщине, в 1926 году такую справку дал:

«Гражданин Яков Перельмутр до революции занимался юридическими делами как адвокат. В гимназии учился на средства отца. Социальное положение его отца то же самое… Семья простая, интеллигентная. В отношении личности Якова Перельмутра ничего предосудительного не замечено» [1].

Этакий скромный вежливый стряпчий с водянистыми глазами. Недаром говорят: в тихом омуте черти водятся.

В мае 1916 года мобилизовали адвоката в царскую армию и сразу на Румынский фронт послали. В боях новобранец не участвовал, контузий и ранений не получил, Георгиевских крестов тем паче, но как-то очень быстро подсуетился, извернулся и оборотился военным чиновником 51-го тылового эвакуационного пункта в Одессе. Тут и показал себя.

С началом Февральской революции власть в городе захватил Румчерод, в котором рабочие, солдатские и флотские депутаты собрались. Ну а наш здоровяк представлял в нем покалеченных в сражениях воинов. На митингах геройствовал, громче всех кричал, брызжа слюной, требовал низвергнуть Центральную Раду, а «синих жупанов» разогнать. Но 13 марта 1918 года на одесскую брусчатку германские солдаты ступили, затворами клацнули. И бежал впопыхах Яков Перельмутр домой в Чудново.

Пока отсиживался под родительским крылышком, опасаясь чужеземных «гусар смерти», вся Малороссия вздыбилась – не пожелала быть под пятой продавшегося гетмана Скоропадского. Эсер Борис Донской убил в Киеве немецкого фельдмаршала Эйхгорна. А железнодорожники повсеместно забастовали: ни один паровоз на станциях с места не тронулся, ни один эшелон с хлебом в Берлин не ушел. Ненависть и ярость такой была, что, казалось, поднеси зажженную спичку – весь мир вдребезги разлетится…

Наконец, Богунский полк, сформированный легендарным красным командиром Николаем Щорсом, замаршировал по житомирским дорогам. Вылез Яков Перельмутр из закутка, объявился: я – партизан и боротьбист, сражавшийся против угнетателей и захватчиков. С таким жаром говорил, что поверили ему и назначили командовать отрядом особого назначения.

Город Новоград-Волынский оборонял от красных батальон полковника Соколовского. Перельмутр, ясное дело, в рукопашную с ботунцами не ходил – под черемухами тихонько полеживал, ожидая, когда пленных начнут с передовой доставлять. Вот они, голубчики, появились – оборванные, грязные, жалкие плетутся. Выпрыгнул из черемуховой кипени Яков: к ровчику их, к ровчику ведите! Поставил соколовцев на краю мрачной бездны и, высунув от удовольствия красный язычок, пульку за пулькой стал выстреливать из маузера – раскалываются черепа, мозги в разные стороны разбрызгиваются. Весело!

Удача в сражении капризна, изменчива: вчера красные неостановимо наступали, сегодня белые их окружают, вот-вот западню захлопнут. Учуял Перельмутр, что в воздухе жареным запахло, быстренько бумажки какие-то в портфель запихал, прихватил с собой двух пленных офицеров, буркнул: надобно, черт побери, этих важных особ срочно в Москву доставить! Взъюркнул на тарантайку, и след его простыл…

Ранним октябрьским утром 1919 года ответственный секретарь президиума Волынского ревтрибунала ступил на Красную площадь столицы. Стальной взгляд и решительный шаг свидетельствовали о твердости и несгибаемости его духа. Он проследовал к зданию Московской чрезвычайки, где предложил свои услуги. Не спеша заполнил служебную анкету:

«Перельмутр Яков Ефимович, фамилию не менял, родился 24 июля 1897 года, образование среднее, документов не имею».

Спустя годы дотошные архивисты, пытаясь выяснить жизненный путь этого склонного к мистификациям человека, установили, «що Перельмутр в Трибунали процював на посади диловода и не довгий час, э билыпе неяких видомостей не маэться» [2]. Так: ни командиром партизанского отряда на Житомирщине, ни начальником разведки Первой революционной дивизии, ни ответственным секретарем президиума Волынского ревтрибунала, ни членом коллегии Закавказской чрезвычайки он не был – «неяких видомостей» на этот счет архивисты не обнаружили. Позднее, став влиятельным чекистом, Перельмутр через своего секретаря Мишку Брозголя справил себе документы, будто бы подтверждавшие его славный революционный путь. Тогда многие советские плутократы проделывали такой фокус. Даже Мишка Брозголь по-наглому попытался получить билет участника Гражданской войны, хотя в эти смутные годы пребывал во Франции, но бдительная сотрудница НКВД Анка-пулеметчица его в последний момент ущучила. А вот Перельмутра изобличить не смогла: туманной и темной была его дорога.

В Харьковском ГПУ, где одно время трудился наш неуловимый герой, о нем придерживались разноречивого мнения. Один начальник ругал его на чем свет стоит:

«Имеет следующие недостатки: 1. Высоко мнит о себе. 2. Карьерист. 3. Неуживчив и, наконец, живет не по средствам – имеет очень большие долги».

Другой начальник нахвалиться не мог:

«Энергичен, решителен, силу воли имеет, дисциплинирован, здоровьем слаб, отношение к сотрудникам требовательное, пока минусов не замечал, может быть вполне назначен на должность начальника» [3].

Чекист Яков Перельмутр. Фотография 1930-х годов

Здоровьем Перельмутр и вправду не блистал: страдал ожирением сердца. Врач ему: «Яков Ефимович, рекомендую в Ессентуки съездить – там ожирелые субъекты и соответствующий стол, и минеральные воды, и дозированные прогулки получают». Пациенту некогда: окружил себя холуями, барствует, веселится – пьянка за пьянкой, гульба за гульбой. Отсюда, видать, и долги, и прочие неприятности. Одна неприятность чуть роковой не стала: уволили Перельмутра из Харьковского ГПУ в двадцать четыре часа. Что случилось, что произошло? Никому не известно. Будто какая неведомая сила уничтожала документы, заметала черные следы.

Вынырнул он из темноты на невском берегу: тихонький, сгорбленный, со слезящимися глазками – предстал перед давнишним приятелем Давидом Ринкманом, то бишь заместителем начальника Ленинградского ГПУ Петром Карпенко:

«Перельмутр стал просить меня не оставлять его в таком бедственном положении и прийти ему на помощь» [4].

Он соглашался на любую, самую неприметную должностенку, лишь бы как-нибудь зацепиться, удержаться, а там… Лиха беда начало – рядовой инспектор Дорожно-транспортного отдела.

Стал служить Яков Ефимович при питерской железной дороге. Карпенко ему покровительствовал – глядь, через год-другой обернулся наш герой начальником отдела: у сослуживцев глаза от удивления на лоб повылазили. Сызнова забарствовал Перельмутр, сызнова загулял: хозяин, едрит твою! Собирал дружков-холуйков на секретной даче у Мельничного ручья: те фотоаппараты ему дарили, радиолы. Потом пили-ели с серебряной посуды, отобранной у дворян и буржуев. Напивались до чертиков. Клялись в любви и преданности: больше всех Мишка Брозголь усердствовал. Ну а кто на дачу не ездил, подарков не дарил, да еще осмеливался острым словцом с хозяином перемолвиться – тот со временем незаметно исчезал: был и нету.

Великим чародеем был этот Перельмутр. Непосвященные в тайны его колдовства изумлялись и ахали, а посвященные старались держать язык за зубами. Крестьянин Андреев не успел глаза со сна протереть – стучат в дверь: «Чека!» Повели полусонного во двор, заставили сарай открыть. Покопошились в сене и – вытащили оттуда винтовку, другую, третью… Судорожно крестится Андреев: «Нечистая сила, нечистая сила! В жисть оружия не имел!» А Перельмутр похлопывает его по плечу: «Оказывается, повстанец ты, батенька»…

И допрашивал арестанта Яков Ефимович с блеском и виртуозностью неслыханной:

«Я знаю, что вы не виновны, но на вас выпал жребий и вы должны подписать этот лживый протокол, в противном случае вас будут бить до тех пор, пока вы не подпишете или не умрете» [5].

Арестант, конечно, подписывал: черт с вами! Один раз Сергей Миронович Киров, возглавлявший в начале 30-х годов внесудебную тройку при Ленинградском ГПУ, почуял неладное и заявил, что сомневается в перельмутровской честности: уж слишком фантастичны его дела. Струхнул тогда Перельмутр не на шутку. Правда, Кирова вскоре убили…

Этот выстрел в Смольном 1 декабря 1934 года – роковой для российской истории. Наверно, еще никогда смерть одного человека не приносила столь страшных последствий. Массовый психоз захлестнул страну. Печать нагнетала страсти, возвеличивала НКВД, выдавала мелочное доносительство за великую доблесть. От чекистов требовали крови врагов народа. И вот на волне всеобщей истерии, разожженной властителями, генеральный комиссар госбезопасности Николай Ежов издает совершенно секретный приказ № 00447:

«С 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, антисоветских элементов и уголовников».

Нет спору, и раньше большевики осуществляли массовый террор против населения, но такого тотального геноцида еще не знала история. Специальными нормативными актами НКВД получал необычайную власть. Из Москвы поступали распоряжения, конкретно определявшие количество и качество истребляемого «человеческого материала» на местах.

В Ленинграде для убыстренного рассмотрения дел арестованных назначалась внесудебная тройка в составе: начальник Ленинградского УНКВД Ваковский (Штубис), секретарь обкома ВКП(б) Смородин, прокурор Позеры. Непосредственное руководство геноцидом в Ленинграде и Ленинградской области возлагалось на первого заместителя Ваковского – Натана Ефимовича Шапиро-Дайховского. Первоначальный «лимит» определялся: 4 тысячи человек – на расстрел, 8 тысяч – в концлагеря. «Операция» была расписана до малейших деталей. О ее ходе Москва информировалась каждые пять дней. И бесчеловечная машина террора заработала.

Перельмутру приказ этот был как манна небесная. К тому времени он уже давно контрразведывательный отдел возглавлял.

Оперативный приказ № 004470 т 30 июля 19372080 о начале массовых репрессий, подписанный наркомом внутренних дел Н.И. Ежовым

Прочитав ежовскую директиву, Перельмутр со товарищи тут же предложил организовать «социалистическое соревнование» и составить «встречный план»: нам приказали тысячу арестовать, а мы арестуем полторы. И грозно спрашивал у входящего в кабинет чекиста: «Сколько постановлений на арест вы принесли?» Тот мнется: «Двадцать…». Перельмутр в крик: «Никуда не годится! Вам минимальный лимит – 100» [6].

Рабочий Никашкин из Красной армии пришел – не успел на орудийный завод устроиться, как за решеткой оказался. Измордовали его по-страшному: «Это ты в пушки песок подсыпал?» Никашкин родной матерью клянется, что нет. В конце концов выяснилось: подсыпал кто-то другой, и Никашкина освобождать надобно. А Перельмутр ни в какую не соглашается: «Брака в работе не допущу, цифирь уменьшать тем паче – расстрелять диверсанта Никашкина!»

Если уж бывший красноармеец ломаного гроша не стоил, то что говорить о бывших белогвардейцах? Их наш герой особо не любил, считал: раз бывший русский офицер – значит, патриот, а раз патриот – значит, «фашист». Уничтожать их надо беспощадно и не поодиночке – всех сразу, скопом. Раздобыл в городском военкомате списки бывшего русского офицерства, у себя в столе порылся – отыскал кое-какие фашистские листовки. И послал надежных подручных на обыск к инженеру Филимонову, который в Гражданскую войну работал в омских авиамастерских у Колчака. Ясное дело, что подручные нашли эти листовки у бывшего колчаковца в платяном шкафу: попался, фашист! А вскоре по Питеру победный звон-перезвон раздался: вскрыта и обезврежена целая «Русская фашистская партия», состоявшая из недобитых золотопогонников. Перельмутр был на седьмом небе: сталинский нарком Ежов самолично поблагодарил его за усердие в борьбе с «врагами народа» – назначил начальником Управления НКВД в Амурскую область. Трепещите, оставшиеся в живых!

Еще по дороге в Сибирь затеял Перельмутр утопить Благовещенск в казачьей крови. Приехал, сразу же подчиненным убойную цифру назвал: десять тысяч трупов – не меньше! Сам вооружился ремнем – ходил по кабинетам, хлестал допрашиваемых почем зря. Заодно обучал неумёх премудростям палаческого ремесла: «Спички у арестованного есть в кармане, дома есть керосин – значит, диверсант». Или: «Пиши ему, что он имел задание организовать шторм в Тихом океане, все равно эти протоколы никто читать не будет». Казаки с ходу соглашались подписать любую дурь: о зверских побоях уже наслышались в камерах. А Перельмутр зверел с каждым днем: мало ему крови, мало – еще подавай! А когда ворвались к нему в кабинет чекисты и обраслетили запястья наручниками, никак не мог понять, что случилось: «Вы таки взбесились, да?» Ему: «Сам взбесился, черт проклятый!»

Заметался по камере Перельмутр, зацарапал стены ногтями, стал кричать надзирателю:

«Что, – говорит, – вы хотите меня расстрелять, давайте, говорит, мне бумаги, чернил и ручку, я буду писать, обо мне знает, говорит, все прокурор, дайте, говорит, мне сюда следователя Веселова, я сейчас все ему расскажу» [7].

Как пришел следователь Веселов – пустил Яков Ефимович слезу, чуть ли не на коленях ползал, вымаливал пощаду. Унижался, хитрил, изворачивался. Не помогло: слишком много крови пролил он за свою страшную жизнь.

На суде стоял будто каменный. Говорил каким-то глухим, загробным голосом:

«Нет, я ранее был Перельмутром Яковом Ефимовичем, а теперь я уже Шелест Николай Александрович. У меня сейчас нет лет. Шелестом я стал с того момента, как прошел через кровопуск. Фамилия моего отца Перельмутр. Я родился в Чуднове. До ареста, очень давно, когда-то я работал начальником УНКВД в Благовещенске. У меня нет родных… Карпенко я знал по работе в Ленинграде. Фамилию Шелест не я изменил, а злые духи, которые мне сказали, что ты уже не Перельмутр, а Шелест, – вот я теперь и Шелест. Меня уже судили один раз и приговорили к расстрелу. Меня расстреляли, я уже прошел через кровопуск, и я теперь нахожусь перед Страшным судом, и не на земле, а на втором этаже» [8].

Согласно казенной бумаге, его расстреляли 17 марта 1940 года. А может, в действительности расстреляли не его, Перельмутра, а Шелеста? Может, жив-здоров Яков Ефимович, числится под другим именем-отчеством, ходит на службу, брызжет слюной на митингах, скандируя: «Долой!»? И чудится: белой ночью идет-бредет по Петербургу чудище Перельмутрище, таится в пролетах арок, шарахается от резкого фарного огня, идет-бредет по Лиговке мимо Перцова дома, где когда-то жил, по Литейному, где когда-то работал…

Список источников

1. Справка от 15.10.1938 г. (архивное личное дело Перельмутра Я.Е. № ХС-4155).

2. Справка от 13.12.1926 г. (там же).

3. Аттестация от 13.03.1926 г. (там же).

4. Показания Карпенко П.И. от 27.09.1937 г. (архивное следственное дело на Перельмутра Я.Е. № Н-15018).

5. Показания Смоктуновича А.И. от 05.03.1939 г. (там же).

6. Показания Болотина В.Г. от 14.04.1941 г. (архивное следственное дело на Болотина В.Г. № 807561).

7. Докладная надзирателя Сутягина от 11.01.1939 г. (архивное следственное дело на Перельмутра Я.Е. № Н-15018).

8. Протокол судебного заседания Военной коллегии Верховного суда СССР от 15.02.1940 г. (там же).

Ночью 29 сентября 1917 года рядовой Повенецкого пехотного полка Мишка Брозголь был в карауле. Тагалахтскую бухту обволакивал туман. За темными соснами притаилась старая мыза Тагамойз: там, лежа вповалку, храпели намитинговавшиеся ввечеру пехотинцы.

А на рассвете сгустки адского огня осветили окрестность: невесть откуда выплывшие германские дредноуты вдребезги разносили береговые батареи. Многочисленный кайзеровский десант высаживался на эстонский остров Эзель. Оглушенный артиллерийским громом, Мишка прибежал к мызе. И вовремя: однополчане, бросая винтовки и пулеметы, уже скрывались в лесу. Три дня плутали они по острову, пытаясь выйти к Эрисарской дамбе. Вчерашние революционные горлопаны призывали сдаться в плен. Когда же на перемычке узрели немецких самокатчиков, мигом белый флаг развернули: товарищи, не стреляйте – мы сдаемся!

Долгонько скитался потом на чужбине «герой» Моонзундского сражения Мишка Брозголь: томился в Либавском концлагере, чинил вагонетки на лотарингской шахте «Гомекур». 12 ноября 1918 года американские солдаты освободили узников: Мишка в Верденскую крепость попал. Из газет узнал, что в Петрограде произошел Октябрьский переворот: большевики вроде как раздали землю крестьянам, фабрики рабочим, а главное – установили равноправие национальностей. Про себя размышлял: «Именно такая власть является для меня самой благоприятной» [1]. Поэтому, когда комендант крепости французский генерал Валентен предложил добровольцам стать под святые знамена и спасти Россию от большевистских банд, Мишка Брозголь наотрез отказался. Его посадили в холодный каземат, кормили хлебом и чечевицей. Наконец Москва договорилась с Парижем об обмене военнопленными: комиссары возвращали неудачливых интервентов, а французы – русских солдат, не пожелавших сражаться за белую идею. И вскоре пароход «Батавия» с необычными пассажирами на борту взял курс на восток…

До войны служил Мишка в бакалейной лавке у Перельмана, дядюшки своего. Отец Мишки человеком был бедным, промышлял помаленьку кузнечеством в колонии Затишье Екатеринославской губернии и сумел дать сыну лишь начальное образование, а затем снарядил его на заработки к богатым сородичам, в город Александровск. Однако тетка оказалась столь вредной и жадной бабой, что сбежал он от Перельманихи – уехал в село Царе-Константиновка, что неподалеку. Там счетоводил у купца Матвея Коробова, пока не заприметил его местный урядник Дыйнего и не засадил на неделю в кутузку: находилась-то Царе-Константиновка за чертой еврейской оседлости. Пришлось Мишке вернуться к ненавистной тетке. Но эту недельную отсидку не забыл вовек. И большевистскую революцию воспринял как отместку за былое национальное и социальное унижение.

Очутившись осенью 1920 года в Петрограде, направился Мишка Брозголь на Балтийский завод, поелику считал себя «истым пролетарием», а пролетарий теперь в почете и довольствии живет. Повкалывал месячишко и разочаровался: жрать нечего, теплой одежки никакой, да и от барака до завода топать чуть ли не через весь город. Тут знакомый партиец Комаркин присоветовал пойти на курсы станционных агентов ГПУ – деньги немалые, паек солидный. Стал Мишка постигать азы чекистского искусства. Его учили:

Через пол года обучения получил достойную должность: агент первого разряда. И начал новую жизнь – тайную, неизведанную, жуткую. Вынюхивал, высматривал, выслушивал – на вокзалах, в поездах, на дальних полустанках: кто словечком обмолвится, кто взглядом покосится. Сразу на заметку: что, Советская власть не нравится? Кто такой? Какого происхождения?

Кажется, и жену себе высмотрел также: девушка бедная, темная, деревенская – сиделка в Красном госпитале на улице Гоголя. Один недостаток был у Казимиры: полька она, из Виленской губернии. Поэтому мать, будучи женщиной набожной, брак не одобрила. Мишка в Бога не верил, верил в Интернационал, а старинный предрассудок матери простил: посылал ежемесячно четвертной на житье-бытье. Гутта Берковна взамен посылала к сыну подраставших братьев и сестер. Он помогал: Софью и Евгению в органы госбезопасности пристроил, Соломона – на железную дорогу, Николая (будущего Героя Советского Союза) – в школу Кремлевских курсантов. А свояченицу Мальвину определил уборщицей в Большой дом. Уже тогда сослуживцы говаривали: Миша – делец, Миша – король блата. И то: железнодорожный билет нужному человеку достать – Брозголь, путевку в дом отдыха – он же. Услужливый!

Чекист Михаил Брозголь. Фотография 1930-х годов

Видать, тем и приглянулся начальнику Дорожно-транспортного отдела Ленинградского ГПУ Перельмутру. Облагодетельствовал он Мишку, взял к себе в секретари. И не ошибся: тот перельмутровскую премудрость быстро усвоил – все дела втихую обделывать, а уж потом ими хвастаться. Если же какой чекист начнет принципи-альничать, то затыкать ему глотку. В 1932 году, к примеру, пришел из Москвы строгий приказ о повсеместном проведении массовой операции против кулацких повстанцев. А где их взять? В деревнях нищие мужики недавней раскулачкой насмерть перепуганы: им не до мятежа. К тому же оружия у них нет никакого, кроме оглобли. А приказ выполнять надо, иначе недолго и на Соловках оказаться. Вот премудрый Перельмутр и придумал: изъять у егерей под благовидным предлогом ружья, а затем переарестовать их и объявить повстанцами: пусть попробуют отпереться от «улик» – свои берданки, чай, не шишками заряжали. Так и сделали. Но нашелся один честный дурак, раскричался: это, мол, обман Советской власти! Пришлось его уму-разуму учить – послать в деревенскую глушь с наказом: или повстанцев найдешь, или в тюрьму за саботаж пойдешь. А какие в глуши повстанцы – одни волки да зайцы.

В другой раз такой же «честный» и «принципиальный» чекист растрезвонил на всю округу про «бахаревское» дело: мол, крестьянин Андреев чист как стеклышко – это нехорошие чекисты ему в сарай оружие подбросили, а потом арестовали как мятежника. Перельмутр и так, и сяк оправдывался, выгораживал себя и подельников. Мишка тоже ходил бледный как полотно: стра-ашно! А его дружок и собутыльник Анисимов уже подумывал, как Перельмутра под монастырь будет подводить. Как бы не так! Яков Ефимович и не из таких переделок выходил победителем. Вот вызвал он к себе секретаря и говорит: «Миша, дорогой, возьми вину на себя – я тебя век не забуду!» Вздохнул Брозголь, глаза отвел в сторону: руки трясутся, коленки друг о дружку стучат, а делать нечего… Или пан, или пропал – согласился!

Чекист Филипп Медведь. Фотография 1930-х годов

Начальник Ленинградского ГПУ Медведь стукнул для острастки кулаком по столу, порычал на провинившегося и сослал в медвежий угол – на деревенскую тракторную станцию. Мишка радехонек: считай, легким испугом отделался – могло б и хуже быть. Стал за трактористами приглядывать: кто замышляет в цилиндры песок сыпануть, кто – керосин водичкой разбавить? Кругом ведь одно сволочье вредительское… А в свободное время начальнику названивал: «Яков Ефимович, как мои дела, долго ль еще в медвежьем углу околачиваться?» Тот успокаивал: «Твой вопрос решается в ЦК ВКП(б) – сам Медведь за тебя хлопочет!» Наконец свершилось: вернулся Брозголь в Питер с триумфом, как какой-нибудь римский легионер из удачного похода. И сразу: «Извольте, Михаил Израилевич, возглавить Дорожно-транспортный отдел Ленинградского ГПУ».

Перво-наперво решил Брозголь от одной скандальной сотрудницы отдела избавиться: не ровен час, взбрыкнется дура и не захочет поступиться принципами – отправляйся тогда назад к трактористам-гармонистам из-за нее. Эта самая Анка-пулеметчица всю Гражданскую войну на тачанке каталась, своими свинцовыми поцелуями сотни белых офицеров насмерть зацеловала и с тех пор рехнулась – везде ей мерещились золотопогонники. Увидит на улице благородного юношу – хвать за шиворот и тащит в Чека с воплем: «Я белогвардейца поймала!» Брозголь ее увещевал: «Ну стоит ли заниматься этим барахлом? Не стоит» [2]. А сам наверх докладывал: «Взбесилась, ей-богу взбесилась бабенка – без спросу людей на улице хватает, законность социалистическую нарушает!» Таки избавился.

Но куда опаснее Анки-пулеметчицы был известный большевик Николай Чаплин, родной брат чекиста Сергея Чаплина. Сладу с этим начальником политотдела Кировской железной дороги никакого не было. На железке ведь всякое случается: то рельс лопнет, то паровоз под откос свалится, то еще что. Звонит Брозголь Чаплину: «Как сообщили в Москву о крушении?» Тот самодовольно: «Подозревается диверсия». А перепуганный чекист в крик: «Что вы поднимаете панику? Никакой диверсии нет, крушение произошло по техническим причинам» [3]. Перепуг понятен: раз в столицу доложено про диверсию, то кровь из носу, а диверсанта вынь да положь. Откуда? Половина путейцев и так за решеткой сидит – работать некому.

Но Брозголь не отчаивался: подсадил к Чаплину своего стукача. Додик Цодиков отличным парнем был: как-то поругался со своим соседом по Перцовому дому Ледником. Оскорбленный Додик донес в НКВД: «Когда я Леднику указал на его антипартийное заявление и сказал ему, что он вообще против евреев, значит, и против наркома Кагановича, Ледник заявил, что Каганович ассирийской крови, а я – жидовской» [4]. Схватили чекисты гадкого фашиста и расстреляли: ссылка на ассирийское происхождение дорогого Лазаря Моисеевича ему не помогла. Сам ведь Сталин в газете «Правда» заявил, что в нашей стране «строжайше преследуется законом антисемитизм, как явление, глубоко враждебное Советскому строю. Активные антисемиты караются по законам СССР смертной казнью».

Большевик Николай Чаплин. Фотография 1920-х годов

Чаплин и Цодиков вместе работу работали, вместе пьянку пьянствовали, вместе донесения строчили: один (гласно) Кагановичу, другой (тайно) Брозголю. Вместе и в тюрьме оказались: Чаплин как главарь контрреволюционной организации, придуманной Цодиковым, а Цодиков как участник контрреволюционной организации, придуманной им же. Расплакался стукач на допросе: «Я вам честно помогал, а вы…». Но суров Брозголь: «Это ты на воле мог писать что угодно, а здесь делай что скажут и помни: живыми из НКВД не выходят».

Правду сказать, не терпел Михаил Израилевич стукачества. Вот прибежит к нему доносчик, обольет грязью сотоварища и мышкой за дверь шмыгнет. Брозголь разозлится: «Какой гад! Какая сволочь!» – и прикажет арестовать клеветника.

Это, конечно, не значит, что наш герой не палачествовал, над невинными людьми не издевался. У него даже любимая пытка была: распластает жертву на каменном полу, задерет рубаху и каблучищем сапога по позвоночнику, по каждой косточке в отдельности – хрясь! хрясь! Все ему позволялось: «именно такая власть является для меня самой благоприятной».

До седьмого пота трудился Брозголь, исполняя совершенно секретный приказ № 00485 генерального комиссара госбезопасности СССР Николая Ежова: требовалось уничтожить немцев, поляков, финнов, прибалтов. А ежели французишка какой попадется или представитель другой «буржуазной» нации, то немедля брать и ставить к стенке без разговоров. Так и сказал на оперативном совещании: «Мы обязаны по заданию Партии и Правительства, нашего Наркома – разгромить не только открытых явных врагов, но ликвидировать и его базу, которой являются инородцы, так как наши следственные мероприятия проходят в особой обстановке – в воздухе пахнет порохом… Вот-вот неизбежна война, поэтому малейшее подозрение за инородцем в его контрреволюционной деятельности или даже в том, что скрыл в анкете свою национальность, – арестовывать – это враг, и относиться к нему как к врагу – вот и все, что вы должны знать» [5]. И добавил: «Кто не будет выполнять это – под суд, как укрывателя и сознательно не борющегося с контрреволюцией».

Тут полуграмотный сержант Семенин сообразил, подал голос: «А кто будет отвечать за такой разгром контрреволюционных формирований?» [6] Брозголь аж позеленел: «Этого разгрома и в такой форме требуют Партия и Правительство! Кроме того, вы чекисты и должны понять, что если вы будете брать от обвиняемых показания на первую категорию (то есть на расстрел. – Е. Л.), то отвечать никогда не будете, а взять такие показания вы сумеете, так как вы чекисты и поэтому должны суметь» [6].

Железным человеком казался Михаил Израилевич, а в действительности сам трясся и дрожал: жена-то у него полька! Душа по-заячьи в пятки ушла, когда свояченицу Мальвину из энкаведешных уборщиц выперли. Вот-вот до любимой Казимиры доберутся стукачи-палачи. Поэтому в первую очередь велел поляков уничтожать, дабы не заподозрили в благоволении к ним. И началось: хватали не только поляков, но и русских, белорусов, украинцев – с фамилиями, похожими на польские. Взяли профессора Павла Рымкевича: «На допросе я показал, что я русский, но меня стали убеждать, что я поляк, и после долгой “торговли” записали меня русским, а отца поляком» [7]. А начальник Октябрьской железной дороги Вишневский стал «польско-японским агентом» – «польским» потому, что так Брозголь требовал, а «японским» потому, что когда-то то ли в Японию, то ли в Китай съездил. К весне 1938 года в железнодорожных мастерских и на станциях не осталось ни одного немца, поляка, финна… Впрочем, такое творилось по всему городу Питеру и его окрестностях.

Далеко не все сотрудники НКВД были согласны с приказом № 00485. Младший лейтенант Фёдоров расхрабрился, самому Ежову докладную записку послал:

«В то время, как известно, наша Партия, Советская власть и Ваши директивы направлены на борьбу с националистическими враждебными элементами и их выкорчевывание с Советской земли, а установки капитана Брозголя направлены на борьбу с националами. По моему мнению, это противоречит и идет вразрез с политикой Партии по национальному вопросу, что может породить шовинизм лишь только потому, что мы имеем расположенные села в пограничной полосе Ленинградской области, исключительно состоящие из националов – финнов и эстонцев» [8].

Плохо знал марксизм этот Фёдоров! А Сталина и Ежова не знал совсем.

Другие сотрудники таких опасных писем не писали, зато изо дня в день ходили в партийный комитет УНКВД, называли происходящее произволом, обманом, «липой». Секретарь парткома Кирилл Борисович Гейман как-то даже пригрозил: «Тех, кто будет ходить в партком или вести разговоры о так называемой “липе”, будем рассматривать как антисоветчиков, склочников и будем бить по рукам» [9]. Ударили – не только по рукам, но и по головам: правда, позже, уже при Берии, и не тех, кто роптал, а тех, кто шибко старался исполнять приказ: Гейману первому наручники нацепили.

Брозголь осунулся, под глазами черные круги высветились: полтора года вламывал как лошадь – из тюрьмы в шесть утра уходил. И вот – нехорошие слушки зароились вокруг него. Кто-то брякнул: «Перельмутра тоже взяли!» Навел справку: жив-здоров амурский отшельник. Сказал торжественно: «Трепались, что Яков Ефимович арестован, а он здравствует себе на здоровье!» [9]

Новый начальник Ленинградского Управления НКВД Сергей Гоглидзе под страхом смерти запретил необоснованные аресты, а у Брозголя по привычке рука тянулась наложить страшную резолюцию. Однажды сорвался: финансовый работник Ковшило кого-то «жидом» обозвал. Обозванный, конечно, Брозголю донес. Михаил Израилевич расписал на бумаге: «Немедленно арестовать!» И отдал молодому оперуполномоченному Баклаженко. Тот повертел в руках донос с резолюцией и положил под сукно: разговор-то между стукачом и Ковшило наедине происходил, так что неизвестно, кто прав, кто виноват.

А Брозголь и забыл. Скоро новый 1939 год – надобно подарки готовить. Послал своего дружка и собутыльника Анисимова в Елисеевский магазин за покупками: час – нет, другой – нет. Наконец звонит пьяный: «Миша, вышли машину, мне нужно проституток развезти». Ничего доверить нельзя – все рушится…

Но не пришлось палачу новогоднее шампанское пить. Как раз под бой курантов постучали в дверь: хватит, повеселился! Обыскали квартиру, изъяли: золотые часы, браунинг, финские ножи, орден Красной Звезды – за 1937 год. На допросе сказал: «Виновным себя не признаю», ибо выполнял приказ. Отвели в одиночку. Ходил, мерял ее шагами, думал. А то садился на койку, хватался за голову руками…

Как-то ночью оторвал от простыни длинную полосу, подошел к унитазу, привязал обрывок за изгиб трубы, раскорячился над вонючей раковиной, судорожно накинул петлю на шею, вытянул ноги, захрипел… Что он там хрипел перед смертью – дико вращая глазами, мочась под себя и смрадно испражняясь, – что хрипел: «Именно такая власть является для меня самой благоприятной»?

Список источников

1. Автобиография, датированная 13.08.1928 г. (архивное личное дело Брозголя М.И. № 2151).

2. Показания Джуль А.Е. от 27.01.1939 г. (архивное следственное дело на Брозголя М.И. № 58216-38 г.).

3. Рапорт Лупандина В.Т. от 20.05.1938 г. (там же).

4. Показания Цодикова Д.Е. от 13.12.1938 г. (там же).

5. Письмо Рябова от 19.07.1938 г. и записка в партком УНКВД ЛО от 09.01.1939 г. (там же).

6. Рапорт Семенина А.Т. от 27.01.1939 г. (там же).

7. Протокол судебного заседания Военного трибунала войск НКВД по ЛВО от 04.08.1941 г. (там же).

8. Докладная записка Фёдорова М.А. на имя Ежова Н.П. от 20.07.1938 г. (там же).

9. Рапорт Ильющенко Г.С. от 19.01.1939 г. (там же).

В феврале 1998 года автор этой книги получил письмо от писателя Антона Владимировича Антонова-Овсеенко – сына знаменитого революционера Антонова-Овсеенко.

Как известно, Владимир Александрович Антонов-Овсеенко (1883–1938) был одним из вдохновителей Октябрьской революции 1917 года. Он руководил штурмом Зимнего дворца и арестом Временного правительства, подавлял Тамбовское крестьянское восстание, возглавлял Политическое управление Красной армии, представлял Советский Союз в ряде зарубежных стран, трудился на ниве соблюдения революционной законности и правопорядка. В конце 1937 года его арестовали и приговорили к расстрелу по обвинению в принадлежности к руководству «троцкистской террористической и шпионской организации».

Звучная фамилия стала проклятием для потомка пламенного революционера. В 1940 году Антон Владимирович Антонов-Овсеенко оказался в тюрьме как сын «врага народа». Позднее его арестовывали еще трижды. Ему пришлось разделить горькую участь узников сталинских концлагерей в Туркмении, на Волге, под Москвой, на Печоре и в Воркуте. После смерти Сталина Антон Владимирович был освобожден и реабилитирован. Он обратился к литературному труду, написал несколько книг об отце. А впоследствии стал видным деятелем диссидентского движения. В 1995 году возглавил Союз организаций жертв политических репрессий и основал Музей истории ГУЛАГа.

Писатель Антон Владимирович Антонов-Овсеенко

Книга «На палачах крови нет», опубликованная в 1996 году, не была обойдена вниманием и либеральной критики. Спустя восемь лет, в 2004 году, в восьмом номере журнала «Звезда» на нее откликнулся петербургский литератор Э.М. Шнейдерман:

«В 1996 году Лукин выпустил книжку с интригующим названием “На палачах крови нет”… Кровь, как удалось установить автору, на них все же была, зато палачами в основном оказались евреи: 8 из 12 героев книги; остальные – мелкая сошка, рядовые расстрелыцики. Нет, не такая в 1930-е годы пропорция была, читал я протоколы допросов и подписи под ними, да и Лукин все это прекрасно знает».

Следует заметить, что автора интересовали не «пропорции», а типы и нравы Ленинградского НКВД, о чем свидетельствовал подзаголовок книги. Работая над ней, автор опирался в первую очередь не на «протоколы допросов», а на такие документы, как материалы личных дел чекистов – автобиографии, анкеты, служебную переписку, секретные приказы, – а также на материалы следственных дел, где чудом выжившие жертвы приводили свидетельства преступной деятельности палачей. В книгу вошли биографии: двух комендантов Большого дома, командовавших расстрелами; четырех руководителей отделов и двух руководителей отделений, непосредственно организовывавших массовые репрессии, а также рядовых сотрудников, исполнявших преступные приказы руководителей, – «опытного» оперуполномоченного, начинающего штатного практиканта («штопора») и единственной женщины-следовательницы. Это был практически весь спектр тогдашней служебной иерархии. Немаловажная деталь: почти все герои книги были осуждены за «нарушения социалистической законности», то есть даже в рамках тогдашнего законодательства их деяния были признаны преступными. И завершило книгу интервью с одним из немногих выживших палачей.

Главное, в чем Эдуард Шнейдерман упрекал создателя книги, содержалось в следующем пассаже:

«Нетрудно обнаружить духовное, если можно так выразиться в данном случае, родство автора с предшественниками, в частности с изготовителями известной фальшивки “Протоколы сионских мудрецов”, созданной по заданию российской тайной полиции и затем взятой на вооружение нацистами. Другой “источник вдохновенья” – протоколы допросов, особый жанр, пышно расцветший в 1930-е годы. Они только подписаны подследственными (подписи, понятно, выбивались под пытками), в действительности же сочинены самими следователями. Ни слова правды в них нет – это плоды мрачной, нищенской фантазии авторов. Новейший сочинитель воспринял саму суть протоколов – тяжелый дух следовательской лжи».

Иными словами, Эдуард Шнейдерман попытался объявить книгу «На палачах крови нет» чуть ли не «фальшивкой» и связать ее создание с пресловутыми «Протоколами сионских мудрецов». Никаких убедительных аргументов для подтверждения своей точки зрения он не привел. Мало того, стремясь всячески очернить автора, он приписывал ему высказывания, которые тот никогда не произносил, вкладывал в его уста чужие речи и старался извратить его творчество в духе собственной «нищенской фантазии». Прием не новый, но много раз доказывавший свою зловещую эффективность. По сути, Шнейдерман двинулся по скользкому пути сталинских фальсификаторов.

Вот лишь один пример. Мысль о том, что в следственных документах нет «ни слова правды», исследователь высказывал неоднократно. Ранее в статье, посвященной анализу следственного дела Б.К. Лившица (журнал «Звезда», № 1, 1996), Шнейдерман назвал «фальсифицированными» протоколы допросов поэта Н.А. Заболоцкого и академика Д.С. Лихачёва (с. 85). Как известно, поэт Заболоцкий, арестованный весной 1938 года, несмотря на принятые к нему меры физического воздействия, подписал только один протокол допроса, в котором категорически отрицал предъявленные ему обвинения и не дал никаких лживых показаний на своих товарищей по литературному цеху. Назвав этот протокол фальсифицированным, Шнейдерман фактически отказал поэту в мужестве и стойкости, если не сказать большего.

Арестант Дмитрий Лихачёв на Соловках. Фотография 1920-х годов

Аналогична ситуация и с академиком Д.С. Лихачёвым. В следственном деле 1928 года наличествуют только два протокола допроса Дмитрия Лихачёва. В ходе первого допроса он так же, как и Н.А. Заболоцкий, стойко отрицал предъявленные ему обвинения и не дал никаких показаний на своих товарищей по «Космической академии наук» – ученому кружку, где собирались молодые талантливые выпускники вузов и читали доклады на актуальные темы, пытаясь осмыслить происходящее. В ходе второго допроса Лихачёв подтвердил, что действительно передавал из своей библиотеки книгу Генри Форда «Международное еврейство» преподавателю Герценовского пединститута Петру Мошкову. Допрошенный ранее Мошков показал, что получал упомянутую книгу от Лихачёва для подготовки доклада «Евреи в России». Очевидно, следователь Стромин (Геллер) предъявил эти показания Дмитрию Лихачёву, и тот был вынужден признать только факт передачи книги. Никаких других сведений он следователю не сообщил. Такое мужественное поведение вызвало у чекистов крайнюю озлобленность, и Дмитрий Лихачев был осужден на пять лет лагерей.

В 1991 году автор этих строк лично изготовил и передал Д.С. Лихачёву копии всех четырех томов следственного дела 1928 года, хранившихся в архивах Большого дома. Так прославленный академик впервые познакомился с материалами дела № 195, по которому был осужден шесть десятилетий назад. В 1993 году Д.С. Лихачёв пригласил автора стать консультантом документального фильма «Академик Лихачёв. Дело № 195». Во время съемок фильма ученый подтвердил достоверность данных следствию показаний, сообщив любопытную деталь: в ходе обыска следователь не утруждал себя актерской игрой в долгий поиск упомянутой книги Генри Форда, а сразу же подошел к книжному шкафу и безошибочно отыскал ее среди других изданий, очевидно, заранее зная, где она находится.

Чекист Альберт Стромин (Геллер). Фотография 1930-х годов

А вот обвинительное заключение Д.С. Лихачёв прочитал в первый раз – этот фальсифицированный документ оказался для него откровением. Достаточно указать на пресловутый доклад П.П. Мошкова «Евреи в России», текст которого отсутствует в деле, – чекисты его так нигде и не нашли. Тем не менее следователь Стромин сочинил для обвинительного заключения «пересказ» этого доклада, будто бы опираясь на некие обнаруженные при обыске у Мошкова «тезисы». Этот «пересказ» был частично воспроизведен в очерке «С того берега», опубликованном в ленинградском журнале «Красная панорама» (№ 43,1929):

«Выдержка из доклада Мошкова на своем кружке. Он сравнивает советскую власть с властью еврейского кагала. Советы – еврейские учреждения. Революция в России и волнение во всем мире – это натиск торжествующего еврейства по указаниям сионских мудрецов» (с. 5).

Примечательно, что данный «пересказ» Стромина, насыщенный ссылками на «Протоколы сионских мудрецов», точь-в-точь воспроизводит тяжелый дух тех лживых обвинений, которые Э.М. Шнейдерман выдвинул против автора этих строк. Нынешний исследователь и впрямь обнаружил свое «духовное родство» со сталинскими палачами – очернителями и фальсификаторами.

Впрочем, подобных обвинений в свое время не избежал и А.И. Солженицын, когда перечислил имена основателей и руководителей советской системы исправительно-трудовых лагерей в своем знаменитом исследовании «Архипелаг Гулаг». Современные адепты воинствующего либерализма, прямые наследники большевистской тоталитарной идеологии, не способны признать очевидные исторические факты.

На днях ленинградцы узнали, что недалеко от города на Левашовской пустоши обнаружено захоронение десятков тысяч людей – невинных жертв сталинского режима. В связи с этим в «Дежурный репортер» поступило большое количество вопросов и писем. В публикуемой статье, подготовленной по материалам, представленным пресс-группой Ленинградского управления КГБ, рассказывается о палачах 1938 года – одного из самых кровавых в истории города.

20 января 1938 года начальником Ленинградского управления НКВД был назначен Михаил Иосифович Литвин. Он сменил на этом посту Ваковского (Штубиса Г.Э.), арестованного накануне за фальсификацию дел на честных советских людей. Нарком внутренних дел Ежов, направляя нового начальника в Ленинград, предложил «развернуть… работу» по-настоящему. Так Литвин стал главным палачом нашего города.

Когда же вступил он на зыбкую кровавую тропу? Где научился страшному заплечному мастерству? С кем действовал заодно, посылая на смерть невинных соотечественников?

М. И. Литвин родился в 1892 году в бедной семье, сумел окончить только начальную школу: больше нигде и никогда не учился. Устроился работать в типографию наборщиком. Участвовал в забастовках. В марте 1917-го вступил в РСДРП(б). В Октябрьские дни был комиссаром по национализации типографий в Красноярске. Когда в Хабаровске победила Советская власть, возглавил группу по обыскам и арестам, а потом руководил агентурным отделом Дальневосточного фронта. В 1921 году демобилизован по ранению.

На «гражданке» жизнь Литвина складывалась весьма удачно: он был секретарем Дальбюро ВЦСПС, в разное время руководил Орловским советом профсоюзов, Казахским Крайсовпрофом, Среднеазиатским бюро ВЦСПС, был заведующим отделом кадров и членом Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б).

В конце двадцатых годов он познакомился с Н.И. Ежовым. Между ними завязалась дружба. Когда Ежов возглавил отдел кадров ЦК ВКП(б), он назначил своим заместителем Литвина. До 1933 года друзья работали вместе. Потом их пути разошлись, но ненадолго. В октябре 1936 года новый нарком внутренних дел Ежов предложил второму секретарю Харьковского обкома партии Литвину перейти к нему на работу. Тот сразу же согласился и вскоре возглавил секретно-политический отдел НКВД СССР. В своей автобиографии, датированной 20 декабря 1936 года, Литвин отмечал:

«Никаких уклонов от линии партии у меня никогда не было. В оппозициях не участвовал и всегда активно боролся за линию партии со всеми уклонами и оппозициями».

Написанное соответствовало действительности: этот человек отличался исключительной исполнительностью и преданностью.

Ежов поручал ему самые важные дела, посылал в самые ответственные командировки. Однажды нарком направил Литвина в Закавказье – собрать компрометирующие материалы на Л.П. Берию. Арестовав нескольких человек и буквально выбив из них «нужные» показания, Литвин с подручными Альтманом и Гейманом успешно справился с заданием. Таким же образом он действовал, когда вел «дела» на видных деятелей партии и правительства. Его рвение заметили. Недаром Литвин хвастал перед подчиненными, что на какой-то пирушке то ли Поскрёбышев, то ли Маленков уже произносили тост за него как за будущего заместителя Ежова. И вот – назначение в Ленинград: еще один шаг вверх по служебной лестнице.

Прибыв на берега Невы, Литвин переформировал руководящий аппарат управления НКВД по своему усмотрению, подобрав исполнительных, преданных ему лично людей. И закипела та самая «работа», которую нарком предлагал «развернуть» начальнику управления. Из сохранившихся документов доносятся до нас голоса очевидцев этих событий – палачей, свидетелей, жертв…

Заместитель начальника УНКВД ЛО А.М. Хатеневер.

Фотография 1930-х годов

ХАТЕНЕВЕР: «По приезде в Ленинград в феврале-марте 1938 года Литвин предпринял и провел большую операцию по известному приказу об изъятии антисоветского и националистического элемента. Вторая массовая операция была проведена в мае-июне 1938 года… Несмотря на то что даже приказом не предусматривалось установление каких бы то ни было лимитов, Литвин с санкции Ежова установил по второй операции лимит – на первых порах в бооо чел., а затем эта цифра была увеличена и доведена до 80оо человек… В Ленинграде вся работа по этому приказу проводилась отделом, возглавляемым Альтманом. Здесь было больше погони за цифрой, а отнюдь не за действительной очисткой города от вражеских и шпионских гнезд».

АЛЬТМАН: «Литвин весьма недвусмысленно дал мне понять, что наши задачи заключаются в том, чтобы наряду с действительными врагами глубоко репрессировать и невинных людей… Я, конечно, и без разъяснений Литвина понимал, что наша предательская работа в этом направлении ведет к озлоблению населения против партии и правительства».

СЫСОЕВ: «Как-то раз Берлин, возвратясь с совещания, бывшего у начальника отдела Альтмана, собрал оперативный состав отделения и передал распоряжение Альтмана и директиву из Центра – арестовать 200 человек за ю дней… Такую цифру отделение не выполнило, подобрали материал только на 26 человек… и их арестовали. За недобор нас крепко ругало руководство в лице Альтмана».

БОЛОТИН: «Присутствуя на одном из докладов у Литвина, последний в моем присутствии дал указание Альтману достать в Ленинградском горкоме ВКП(б) список лиц, выдвинутых на руководящую работу в другие края и области Союза, и по этому списку допрашивать арестованных по делу правых… Помню, что Литвин давал указания начальнику отдела Гейману добиться или, вернее, связать деятельность «запасного центра правых» с бывшим секретарем Ленинградского горкома и обкома партии Кузнецовым. На узких совещаниях Литвин называл ряд фамилий руководящих работников, в отношении которых следует добиваться компрометирующих показаний… Насколько мне помнится, он неоднократно называл Смородина как лицо, против которого должно направляться следствие».

ИЗ ПОСТАНОВЛЕНИЯ, подписанного 21 марта 1957 года полковником юстиции Д. Тереховым: «Установлено проверкой и то, что Альтман и Гейман в 1938 году, во время их работы начальниками отделов Управления НКВД по Ленинградской области, принимали непосредственное участие в арестах и расследовании дел на так называемых участников контрреволюционной организации правых в Ленинграде и “Ленинградского резервного центра правых”. Как участники организации правых в Ленинграде были арестованы и осуждены к расстрелу и иным мерам наказания Смородин П.И., член КПСС с 1917 года, до ареста работал секретарем Сталинградского обкома КПСС; Харламов В.И., член КПСС с 1925 года, до ареста работал и.о. секретаря Ленинградского обкома КПСС; Петровский А.Н., член КПСС с 1908 года, до ареста работал председателем Ленинградского совета депутатов трудящихся; Каспаров И.С., член КПСС с 1919 года, до ареста работал секретарем Куйбышевского райкома КПСС гор. Ленинграда; Егоров В.Г., член КПСС с 1920 года, до ареста работал секретарем Красногвардейского райкома КПСС Ленинградской области; Никитин А.Ф., член КПСС с 1920 года, до ареста работал секретарем Октябрьского райкома КПСС гор. Ленинграда; Юрищев В.А., член КПСС с 1921 года, до ареста работал секретарем Красноярского горкома КПСС; Силкин П.Н., член КПСС с 1925 года, до ареста работал секретарем Чудовского райкома КПСС Ленинградской области; Бабаченко Е.Г., член КПСС с 1925 года, до ареста работал секретарем Мурманского окружкома КПСС; Иванов Г.В., член КПСС с 1919 года, до ареста работал секретарем Выборгского райкома КПСС гор. Ленинграда; Макарьев И.С., член КПСС с 1919 года, до ареста работал зав. культпропотделом Сталинградского крайкома КПСС, а затем корреспондентом газеты “Правда” по Калининской области; руководящие работники Ленинградского завода “Электросила” Иванов А.М., Дьяченко К.К., Эйдеман Ф.П., Ярошевич В.М., Голощёкин С.А., Старков В.А., Рогинский Б.З., Суетов И.С., Круль И.Л. и многие другие. Проверкой, проведенной по делам указанных лиц, установлено, что все они были осуждены по материалам, сфальсифицированным Альтманом и Гейманом…».

ХАТЕНЕВЕР: «Альтман отличался исключительной способностью фальсифицировать дела и всякого рода сообщения в Москву. Он непрестанно посылал в НКВД Союза всевозможные спецсообщения, записки о “вскрытых” резидентурах, шпионских организациях, чем, с одной стороны, приводил в восторг Литвина (это качество Альтмана Литвин особенно ценил), с другой же, создавалась видимость большой “работы” УНКВД… Обстановка, в которой проводились эти операции, максимально способствовала фальсификации и созданию дутых дел».

АЛЬТМАН: «Я спрашивал у Литвина, какими соображениями оправдывается подобная преступная практика нашей работы. Литвин отвечал мне, что под видом борьбы с контрреволюцией в настоящее время уничтожаются старые кадры, “а раз так, то чем хуже, тем лучше. Нас пока не трогают, наоборот, думают, что мы активно боремся с контрреволюцией. Показательна в данном случае цифра – так давайте цифру. Единственно, нужно самым тщательным образом следить за тем, чтобы в этой неразберихе не получить показаний на близких кому-либо из нас людей. В таком котле можешь оказаться, что сам на себя возьмешь показания”. При этом Литвин клеветнически обвинял ЦК ВКП(б) в линии, направленной на уничтожение старых кадров советских и партийных работников».

ТУШКИН: «По согласованию с врагом народа Литвиным Перельмутр приказал развернуть операцию и начать аресты бывшего офицерства как участников “Русской фашистской партии”, причем часто без материалов – по спискам военкоматов. При этом требовались масштабы – арестовывать не меньше 1000–1500 человек, по 400–500 человек в один раз. Ясно, что арест такой массы людей нужно было чем-то обосновать, а поэтому лиц, подлежащих аресту, по прямому указанию Перельмутра и Берлина проводили по показаниям арестованных, увязывали и перевязывали их между собой».

БОЛОТИН: «Начальник отдела Перельмутр встречал каждого начальника отделения вопросом: “Сколько постановлений на арест вы принесли?” И, получая ответ, допустим, 20, заявлял: “Никуда не годится. Вам минимальный лимит 100”. Началась… стадия прямо преступной работы по необоснованным арестам, фальсификации следственных дел и т. п.»

ХАТЕНЕВЕР: «Мне конкретно известно такое фальсифицированное дело “японской резидентуры” в Ленинграде. По существу же дело сводилось к тому, что были арестованы без достаточных к тому оснований около 2 о студентов ленинградских вузов – корейцы по национальности, – а ведший следствие Голуб (б. начальник отделения) изобразил их как участников резидентуры».

КУЛИКОВ: «Показания действительно отобраны такие, что не только в суд посылать нельзя, но читать вслух стыдно. Например, безногому “участнику организации” Ким Ен Сену было дано задание взорвать химический завод имени Воровского. Кстати, такого химического завода в Ленинграде вообще нет. Или – ряду “участников организации” даны такие диверсионные задания: “взорвать газоубежище в ЖАКТе”, “уничтожить мосты через Неву” и т. д. Автор этой “липы” – Голуб, человек крайне темный (в прошлом член партии “Поалей Сион”) – бесспорно должен за это дело ответить».

ХАТЕНЕВЕР: «Кажется, в июле 1938 года Литвин, имея совершенно правильное указание А.А. Жданова посмотреть, что делается в Особом отделе Балтийского флота, работа которого признавалась неудовлетворительной, и очистить флот от антисоветских и вражеских элементов, послал в Кронштадт опергруппу во главе с Альтманом и Самохваловым. Вместо того, чтобы выполнить по-настоящему это задание, Альтман и Самохвалов, имея “указание” Литвина посмотреть, что за руководство на КБФ, начали именно с этого – с командующего флотом Левченко».

РЕЗНИК: «Я лично бил арестованных, и били мои подчиненные… В эту операцию много людей посадили без наличия компрометирующих материалов, и их нужно было как-то добыть, так как арестованные на допросах говорили, что они ни в чем не виноваты, и не давали показаний… В это время в Особый отдел КБФ приехала ленинградская бригада во главе с Самохваловым и Альтманом, которые показали, как нужно бить арестованных и получать от них нужные показания. В одном из кабинетов я видел, как Самохвалов и Альтман избивали арестованного электрическим шнуром от лампы, и я спросил Самохвалова, разве можно так бить арестованных, а он мне ответил: “Врагов народа бить можно и нужно”. В результате такого метода они получили показания на Левченко» [2].

РАБИНОВИЧ: «ю июля 1938 года я написал ложные показания на Левченко под диктовку и под давлением следователя… Во время писания показаний меня не били, но угрожали этим».

БОЛОТИН: «Был целый ряд случаев, когда к арестованным применяли физическое воздействие. Особенно в процессе последней операции, т. к. санкция на применение физического воздействия давалась начальником УНКВД ЛО Литвиным очень широко. В частности, я помню случай, когда начальник отдела Альтман в один день получил до 15 санкций».

КУЛИКОВ: «С приходом Альтмана в отдел… усилилась практика недозволенных методов допроса настолько, что арестованные после побоев умирали (таких случаев было 2 или 3), несколько арестованных покончили жизнь самоубийством, выбросившись из окон отдела на улицу».

РАССОХИН: «Протоколы допросов арестованных, как правило, писались в отсутствие последних на основании собственноручных заявлений арестованных и черновых записей, сделанных следователем при допросе таковых, и в то время это было системой, существовавшей во всех отделах НКВД еще с 1936 года».

ХАТЕНЕВЕР: «Законченные следствием дела направлялись на рассмотрение спецтройки. На каждое заседание тройки назначалось несколько сот дел. Рассмотрение их проходило очень поверхностно и быстро. Я считаю нужным отметить, что принимавшие участие в работе тройки кроме Литвина облпрокурор Балясников и секретарь обкома Штыков, очевидно, желая перед Литвиным показать свою «архиреволюционность», часто спорили по существу сроков наказания, требуя максимального увеличения…».

ПОЛЯНСКИЙ: «В начале июля 1938 года меня вызвали к бывшему заместителю начальника УНКВД ЛО Хатеневеру, где последним был поставлен вопрос о том, что гг. Старая Русса и Новгород должны стать режимными городами, и поэтому нужно подготовить очистку этих городов от административно высланных и бывших кулаков. Хатеневер говорил, что этот вопрос разрешается в ЦК ВКП(б), что в недалеком будущем будет, по-видимому, опубликовано постановление правительства».

Начальник отдела УНКВД ЛО Я.Е. Гозин.

Фотография 1930-х годов

ГОЗИН: «Указание о выселении, насколько я знаю, исходило от б. секретаря обкома партии т. Соловьёва, перед которым отчитывался Хатеневер о ходе выселения».

Из письма АНТИПОВА: «Москва, Центральный комитет ВКП(б). Проезжая по делам службы по ряду областей и районов, за лето и осень текущего года, а особенно в последнее время приходилось наблюдать жуткие картины на вокзалах больших и малых городов. Тысячи семейств ютились, а в некоторых местах и теперь еще ютятся около вокзалов и в самих вокзалах – женщины, старики, больные… Особенно, видимо, большое усердие по выселению проявляет Новгородское НКВД. Где бы ни останавливался, везде новгородских десятки семейств встретишь… Дают 24 часа на выезд – люди в панике, продают за бесценок имущество и едут, куда глаза глядят… Мне приходилось наблюдать в Котельниче человек 50 разных возрастов людей, около вокзала скитаются с детьми. Проезжала группа иностранцев, подошла – расспрашивала их и качала головами. Люди и все выселенцы – приехали, квартир нет, да и работы нет, а осень. А если кому посчастливится приютиться в холодных сараях, деревенских банях – это большое счастье… Я полагаю, что это неизвестно ЦК партии, а поэтому и решил написать Вам, потому что это вещь нездоровая и, видимо, работники некоторых управлений НКВД распоясались до произвола, особенно Ленинградская область».

ХАТЕНЕВЕР: «Была директива уволить с оборонных заводов немцев, латышей, поляков и других. Литвин не без нашего ведома эту директиву истолковал по-своему и предложил подвергнуть увольнению также и близких родственников репрессированных… Эта работа проводилась непосредственно под руководством начальника отдела Альтмана и начальником отдела Лернером. Массовое увольнение рабочих вызывало недовольство масс и вело к недовыполнению планов оборонной промышленности».

АЛЬТМАН: «На мой прямой вопрос, что же будет дальше и чем все это кончится, Литвин ответил: “Пока я сам не знаю, чем это кончится, а тебе и подавно знать не нужно, ты еще молодой человек, пока тебе удобно работать под моим руководством, ты растешь и больше ни о чем не задумывайся”».

ЕЖОВ: «Через 10–15 дней после назначения Л.П. Берии в НКВД Литвин приехал в Москву. Литвин зашел ко мне осведомиться о положении дел в Наркомате. Я сообщил Литвину о намечающемся разгроме нашей заговорщицкой организации и аресте руководящих работников НКВД. Литвин в мрачном настроении вернулся в Ленинград. Через 5 дней после того, как был предрешен вопрос об аресте Литвина, я позвонил в Ленинград и вызвал Литвина якобы с материалом на утверждение районных работников НКВД. Литвин встретил недоверчиво вызов в Москву и спросил меня, нельзя ли повременить, задержаться на 3–4 дня. Я ему ответил: нельзя, и дал понять, что его вызов от меня не зависит. На второй день Литвин снова позвонил мне и спросил, нельзя ли ему задержаться. Я ответил отказом. Литвин как бы шутя спросил: “Так что же, мне собираться с манатками?” Я ничего конкретно Литвину не ответил, замялся и этим дал понять о предстоящем его аресте. После моего предупреждения Литвин покончил жизнь самоубийством, чтобы избежать ареста и разоблачения…».

ИЗ ЗАКЛЮЧЕНИЯ по делу: «12/XI-1938 г. в 23 ч. ю м. Литвин М.И. у себя на квартире по ул. Рошаля, д. № ю, кв. 30 в г. Ленинграде выстрелом из револьвера в правый висок покончил жизнь самоубийством. Расследованием установлено, что у Литвина в последнее время наблюдалось нервно-подавленное настроение. По заявлению зам. Нач. УНКВД – Майора Гос. Безопасности тов. Хатеневера и ряда других руководящих работников УНКВД, знающих близко Литвина, особенно резко упадочное настроение у Литвина стало проявляться с 10/XI-38 г., когда он получил по телефону распоряжение о немедленном выезде в Москву… Исходя из настроений, которые были у Литвина перед самоубийством, а также содержание и внешний вид оставленных Литвиным двух записок (потерты, загрязнены, видно, что они написаны давно) говорят за то, что у Литвина мысль о самоубийстве созрела за несколько дней до совершившегося факта, и записки были написаны им также за несколько дней».

О смерти Литвина ходили разные легенды. Одни говорили, что он был убит подручными Берии. Другие утверждали, что его в конце концов замучила совесть, и он застрелился. А вот – легенда сегодняшнего дня. Из статьи историка Роя Медведева «Они окружали Сталина»:

«Узнав о самоубийстве партийного работника М. Литвина, который был назначен на работу в НКВД, но через неделю застрелился, оставив записку, что не желает участвовать в истреблении кадров партии, Микоян выразил сожаление» («Юность», № 6,1989, стр. 86).

Так создаются новые мифы.

Через некоторое время после самоубийства начальника Ленинградского управления НКВД многие его подручные были заключены под стражу – Хатеневер, Альтман, Гейман, Перельмутр… Их обвинили в том, что они «нагло искривляли карательную политику Советской власти», «арестовывая совершенно невинных людей, и применяли к ним антисоветские методы допроса». Подсудимые виновными себя не признали, но факты их злодеяний были неопровержимы: суд приговорил их к расстрелу…

Не так давно в Москве состоялся подготовительный съезд общества «Мемориал», на котором долго обсуждался вопрос: как быть со вчерашними палачами, казненными за совершенные ими преступления? Побывавший на съезде Г. Померанц в письме, опубликованном в бюллетене «Век XX и мир» (№ 2,1989 год), ответил на этот вопрос, своеобразно использовав евангельские притчи:

«Я хотел сказать, что разбойник на кресте – жертва. Одному такому “мокрушнику” уже было сказано: “Ныне же будешь со Мною в раю”. И про распинавших: “Прости им, Господи, ибо не ведают, что творят”».

По существу, речь идет о приравнивании злодея, расплатившегося жизнью за свои кровавые преступления, к жертве. Если общество воспримет эту концепцию, то всенародный Памятник жертвам репрессий потеряет великий нравственный смысл и станет, увы, символом вседозволенности. К тому же библейская аргументация Г. Померанца не выдерживает критики: палачи, о которых здесь рассказывалось, ведали, что творили.

1. Доктор философских наук А.Л. Вассоевич в своей книге «Революция и термидор», изданной в Санкт-Петербурге в 2020 году, писал:

«Сегодня уже мало кто помнит, как субботним утром 5 августа 1989 года в многочисленные киоски Союзпечати, ровным образом, как и тысячам индивидуальных подписчиков, пришел 179-й номер “Ленинградской правды”. Раскрыв его, читатель обнаруживал обширный подвал с броским заголовком “Палачи”, которому предшествовал следующий анонс: “На днях ленинградцы узнали, что недалеко от города на Левашовской пустоши обнаружено захоронение десятков тысяч людей – невинных жертв сталинского режима. В связи с этим в “Дежурный репортер” поступило большое количество вопросов и писем. В публикуемой статье, подготовленной по материалам, представленным пресс-группой Ленинградского управления КГБ, рассказывается о палачах 1938 года – одного из самых кровавых в истории города”. И далее, исключительно с помощью цитат из признательных показаний палачей Ленинградского управления НКВД 1937–1938 годов, приоткрывалась плотная завеса, более полувека окружавшая внутреннюю логику массового человекоубийства, прежде невиданного в истории России. Современные историки большого террора 30-х годов, естественно, могут выискивать его духовные истоки еще в декабризме, в роковом выстреле П.Г. Каховского в генерала М.А. Милорадовича или же в многочисленных террористических актах “Народной воли” и партии социалистов-революционеров. Подобного рода изыскания скорее объяснят нам возникшую в канун грозных потрясений 1917 года общественную привычку к революционному насилию, но не раскроют нам внутренней логики тех, кто в 1937–1938 годах раскручивал маховик чудовищных политических репрессий. Документальный же материал “Палачи”, опубликованный 5 августа 1989 года, невольно разворачивал сознание читателей “Ленинградской правды” к восприятию совершенно иного понимания едва ли не самых драматических событий отечественной истории» (с. 6–7).

2. В состав ленинградской бригады, возглавляемой Самохваловым и Альтманом, входил и сотрудник 5-го (Особого) отдела Ленинградского управления НКВД Пётр Владимирович Жур

(1914–2002), который накануне окончил Межкраевую школу НКВД. Позднее во время Великой Отечественной войны П.В. Жур дослужился до заместителя начальника Особого отдела 14-й воздушной армии. После войны демобилизовался из органов в звании подполковника госбезопасности. Поступил в Ленинградский университет, который окончил в 1950 году. Устроился редактором Ленинградского отделения ТАСС. Занялся исследованием творчества украинского поэта Тараса Шевченко. В 1980 году ему была присуждена Национальная премия Украины имени Тараса Шевченко за участие в создании «Шевченковского словаря». Помимо творческой деятельности, в течение трех десятков лет вплоть до горбачевской перестройки работал ответственным секретарем и первым заместителем главного редактора ленинградского журнала «Звезда».

В 2014 году независимая Украина торжественно отпраздновала 100-летие выдающегося шевченковеда Петра Владимировича Жура, которому была посвящена персональная выставка в Национальном музее Тараса Шевченко. В том же году, отмечая в эфире радио «Свобода» 90-летие журнала «Звезда», его руководители неравнодушно вспоминали о своем коллеге – «железном человеке» П.В. Журе.

5 августа с. г. в нашей газете была напечатана статья Е. Лукина «Палачи», в которой рассказывалось о сталинских преступниках 1938 года – одного из самых кровавых в истории Ленинграда. Публикация с использованием архивных документов НКВД, представленных пресс-группой Ленинградского управления КГБ, вызвала неоднозначные отклики читателей: одни благодарили редакцию за возможность ознакомиться с первоисточниками, другие упрекали автора в односторонности их подбора. Но основная почта все же была от тех, кто пытается понять, что же в действительности происходило в те страшные годы. Высказать свою точку зрения по поводу читательских писем мы предложили Е. Лукину, автору этой статьи.

Скажу банальную истину: изучение прошлого не имеет смысла, если не извлекать из него уроки. Нам крайне необходимо подлинное знание истории нашего Отечества именно сейчас, когда мы пытаемся строить правовое государство. Меня в первую очередь интересует вопрос: каким образом действовал механизм массовых репрессий в годы сталинщины? Уже потом: кто был конкретным исполнителем воли «вождя всех времен и народов»? Потому что, не будь Ваковского или Литвина, их место занял бы кто-то другой. Возможно, этот другой приговорил бы меньшее (или большее) количество невинных людей к расстрелу, но общая тенденция вряд ли бы изменилась.

Возникшая в середине 50-х годов концепция «о выходе органов государственной безопасности из-под контроля партии и правительства в период культа личности» не выдерживает критики, не подтверждается документами. Но вновь и вновь в средствах массовой информации появляются высказывания по этому поводу. Эту концепцию, например, повторяет историк партии П.А. Родионов в своей статье, опубликованной в № 8 журнала «Знамя» за нынешний год (см. стр. 205). Убежден: если действительно строить правовое государство, то представлять работу государственного механизма прошлых лет необходимо в неискаженном свете. Ведь нельзя допустить того, что было. Документы, приведенные в статье «Палачи», свидетельствуют о том, что массовые репрессии на местах проводились по прямым указаниям НКВД СССР, получавшего соответствующие установки от Сталина и его окружения. Конечно, допускалась и «инициатива» снизу, со стороны непосредственных организаторов террора, но она была в русле этих директив и непременно санкционировалась верхами.

Об этом, в частности, говорят такие фразы из показаний упоминавшихся в предыдущей статье бывших сотрудников НКВД, как «Литвин предпринял большую операцию по известному приказу об изъятии антисоветского и националистического элемента», «Литвин, имея… указание А.А. Жданова… очистить флот от антисоветских и вражеских элементов, послал в Кронштадт опергруппу во главе с Альтманом и Самохваловым», «Хатеневер говорил, что этот вопрос (о выселении «пришлого элемента» из гг. Новгорода и Старой Руссы. – Е. Л.) разрешается в ЦК ВКП(б)» и другие.

Не все в опубликованных документах следует принимать на веру. Так, конечно, никакой «заговорщицкой организации», будто бы возглавляемой Н.И. Ежовым, в 1937–1938 годах не существовало: были люди, лично преданные «сталинскому наркому» и готовые до конца проводить репрессивную политику тогдашнего руководства страны. Версия о «заговорщицкой организации» возникла позже, когда потребовалось объяснить народу, кто является виновником жутких карательных мер против него.

Некоторые читатели, заметив это, делают вывод: опубликованным материалам верить нельзя. А ветеран войны и труда Н.А. Пескин даже заявляет, что я написал «пасквиль на людей, не причастных к Левашовской пустоши», что «Литвин не палач, а, наоборот, скорее более гуманный и справедливый человек».

Повторяю: с ходу верить во что-либо вообще не следует, но критически изучать и осмыслять имеющиеся документы – нужно. Ведь в публикациях помещены материалы не только «бериевского следствия», но и расследования «хрущевского времени».

Теперь о «гуманности и справедливости» бывшего начальника Ленинградского УНКВД М.И. Литвина. Свое вступление в должность в начале 1938 года он «отметил» тем, что подписал смертный приговор двумстам участникам зиновьевской оппозиции. А, например, 20 марта того же года «тройка» во главе с Литвиным, рассмотрев «дела» на 1263 обвиняемых, оставила в живых лишь 27 человек, приговорив их к длительным срокам заключения в лагерь. Остальные подлежали расстрелу. Как-то не вяжутся эти цифры с «гуманностью и справедливостью».

Читатели Я.С. Липкович, М.С. Каган, Г.М. Литерат и другие упрекают меня в «тенденциозном подборе фамилий» палачей. Но почти никто из моих оппонентов не заметил (или не хотел заметить?), что это – руководящие работники Ленинградского УНКВД. Какую фамилию на должность начальника управления «можно» подобрать, если она одна? О ком из четырех заместителей Литвина «следует» рассказать – о Шапиро-Дайховском, Состэ, Гарине или Хатеневере? Кого из начальников отделов «разрешается» упомянуть – Фидельмана, Перельмутра, Альтмана, Геймана, Никоновича, Самохвалова, Захарова, Лернера, Гордона, Егорова, Вяткина, Новика, Гозина, Мигберта, Ермолина, Рошаля, Брозголя, Шемеля? А ведь это практически весь список высшего состава УГБ УНКВД ЛО на 1938 год.

Разумеется, не все из перечисленных руководителей причастны к организации «большого террора» в городе и области. Нельзя, мне кажется, утверждать о виновности Фидельмана, который командовал охраной Смольного, или Захарова, возглавлявшего шифровальное подразделение. Поэтому в публикации были указаны начальники отделов, осуществлявших в те годы карательные функции: контрразведывательного (Перельмутр, Альтман), секретно-политического (Гейман), особого (Самохвалов), промышленного (Лернер), которые непосредственно претворяли в жизнь не только директивы Центра и местного руководства, но и собственные чудовищные замыслы: придумывали вражеские организации типа «Русской фашистской партии», изобретали многочисленные «шпионские резидентуры» и т. д. Надо отметить, что в этих делах они проявили и недюжинное рвение, и величайшую безнравственность.

Меры физического воздействия на арестованных широко поощрялись Литвиным, а чекистов, отказавшихся применять санкционированные пытки, для начала прорабатывали на партийных собраниях. Те, кто выступал против избиений, сами вскоре становились жертвами репрессий. Потому вина Литвина и его ближайших подручных особая: организаторы беспримерного побоища в Ленинграде в 1938 году должны называться в первую очередь.

Не буду говорить о тех, кто давал общие установки на «изъятие антисоветского и националистического элемента», но замечу: высокопоставленные палачи – руководящие работники НКВД, – реализуя эти установки на практике, прекрасно знали, что арестовывают, пытают и отправляют на смерть невинных людей. «Негодяи и карьеристы», – так охарактеризовал их актер Георгий Жжёнов в своих воспоминаниях «От “Глухаря” до “Жар-птицы”» (Москва, «Современник», 1989). Действительно, Литвин и его подручные, делая карьеру, шли, что называется, по трупам: в 1937 году они уже получили «за борьбу с контрреволюцией» и высокие правительственные награды, и солидное повышение по службе.

Арестант Георгий Жжёнов. Тюремная фотография 1938 года

В журнале «Крокодил» (№ 33, 1989) литературовед Е. Биневич опубликовал статью о сотруднике редакции известных в свое время детских журналов «Еж» и «Чиж» Генриетте Давыдовне Левитиной и ее муже Вячеславе Ромуальдовиче Домбровском. В конце 20-х – начале 30-х годов эту молодую семью часто посещали талантливые писатели и поэты Николай Заболоцкий, Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Олейников, Евгений Шварц. Гости беспечно веселились, пили дорогой коньяк и посвящали милым симпатичным хозяевам стихи.

До сих пор вечеринки в шикарной петербургской квартире Домбровских представляются нашим литературоведам в идеальном розовом свете. А между тем для некоторых гостей это беззаботное времяпрепровождение имело трагические последствия, о которых они и не догадывались. Однако документы из архивов НКВД готовы рассказать правду.

Но сначала приведу выдержку из статьи Е. Биневича: «Улица Чайковского, ⁄ Кабинет Домбровского, ⁄ На столе стоит коньяк, /У стола сидит Маршак, – сочинение одного из постоянных гостей Домбровских, известного в ту пору шахматиста и математика А.Я. Моделя. Потом приходил со службы Вячеслав Домбровский, и с гостем садились играть в шахматы. А если бывал Д.Д. Шостакович, то они устраивались у рояля и играли в четыре руки. В.Р. Домбровский, – пишет далее Е. Биневич, – был командующим погранвойсками Ленинградского военного округа, имел четыре ромба, что не мешало ему быть и хорошим музыкантом.

Дом 10 на улице Чайковского, где жил чекист В.Р. Домбровский. Современная фотография

В юности он окончил консерваторию и юридический факультет. Он являлся потомком прославленного Ярослава Домбровского, героя Парижской коммуны, и сыном Ромуальда Домбровского, известного русского революционера. Когда-то дед Шостаковича, Болеслав Петрович, организовал побег Ярослава Домбровского из московской пересыльной тюрьмы. Теперь дружили их внуки. Вячеслав продолжил революционные традиции семьи. Весной 1917 года он был призван в армию и направлен в юнкерское училище. По его окончании его посылают в Ташкентскую крепость, где в 1918 году Домбровский с товарищами возглавил знаменитое восстание, за что в девятнадцатом его награждают одним из первых орденом Красного Знамени. Когда организовывалась Туркестанская ЧК, Домбровский оказался единственным человеком в гарнизоне с юридическим и военным образованием, и его назначают начальником Чрезвычайной комиссии. Тогда же он вступил в партию большевиков. Дружил с Фрунзе, позже, в Ленинграде, с Кировым».

Прошу прощения за длинную цитату, но она необходима для того, чтобы читатели смогли сравнить и убедиться: вышеизложенное имеет мало общего с действительностью. Итак, кто такой Вячеслав Домбровский и каким образом он продолжал славные традиции своей революционной семьи?

Его родители – Ромуальд Генрихович Домбровский и Анна Львовна Гинцбург – долгое время состояли в партии эсеров, неоднократно сидели в тюрьмах. Вячеслав окончил Красноярскую гимназию в 1912 году и поступил на юридический факультет Томского университета, однако успел прослушать лишь три курса (об учебе в консерватории в личных документах Домбровского нет ни слова). В 1916 году его призвали в царскую армию и направили в Иркутское военное училище. Накануне Февральской революции новоиспеченный прапорщик очутился в 1-м Сибирском полку в Ташкенте, где 1 марта 1917 года возглавил батальонный солдатский комитет и был избран членом Ташкентского Совдепа. Тогда же Домбровский вступил в РСДРП, примкнув к интернационалистам.

Дальнейшая его карьера головокружительна: комиссар крепости, ответственный секретарь, член бюро и заведующий агитационным отделом ЦК компартии Туркестана. В промежутках командовал карательными отрядами специального назначения, подавлял Бухарское и Термезское восстания против большевиков. Наконец, в начале 1920 года постановлением ЦИС республики Домбровский назначается председателем Туркестанской Чрезвычайки. «Основной задачей работы ЧК, – вспоминал он позднее, – являлась в первое время основательная чистка Ташкента от бандитских организаций как уголовного, так и политического характера. В этой работе принимал личное непосредственное участие, то есть ездил неоднократно на операции, нередко проходившие в ожесточенной перестрелке, лично руководил облавами и т. п.».

Чекист Вячеслав Домбровский. Фотография 1920-х годов

По крайней мере, сил своих Домбровский не жалел и здоровье свое в революционной борьбе поднадорвал, о чем и сообщил 23 марта 1921 года Феликсу Дзержинскому, попросив перевести его куда-нибудь из Туркестана. Дзержинский поинтересовался у коллег мнением о Домбровском. Артур Артузов отозвался сдержанно: «Не уживчив». Глеб Бокий охарактеризовал так:

«На меня производил впечатление неглупого, способного, с административным опытом, с хитрецой и неискреннего».

Ну а Яков Петерс был бескомпромиссен:

«В работе проявляет много прожектерства… дает возможность приютиться вокруг себя разным проходимцам… работник ничего себе, если лучше нет».

Лучше – не было. В.Р. Домбровский возглавляет Ярославскую губчека, затем – Карельскую. В середине 2О-х годов перебирается на берега Невы и вскоре (1929 год) становится начальником Секретно-оперативного управления Ленинградского ГПУ.

Тайная слежка за инакомыслящими, подсылка стукачей в различные кружки и общества, многочисленные аресты среди русской интеллигенции, ведение дутых следственных дел – вот та область деятельности ГПУ, которой руководил Домбровский в Ленинграде почти четыре года. И надо сказать, весьма рьяно. Вот лишь некоторые результаты.

1929 год. Разгром философского кружка «Воскресение». Арестованы 70 человек, в том числе историк культуры Н.П. Анциферов, литературовед М.М. Бахтин, знаток русской иконописи А.П. Смирнов, художник П.Ф. Смотрицкий и др. Руководитель «Воскресения» – оригинальный богослов А.А. Мейер (кстати, друг и единомышленник философа Г.П. Федотова) – определял задачу кружка как борьбу с интернационалистическими взглядами:

«Лозунги Интернационала непримиримы с пониманием национальной культуры и любовью к Родине… Интернационал – это суррогат великого вселенского братства, который, соблазняя малых сих правдой мира и единения, делает из себя особую державу, подданные которой неизбежно становятся изменниками делу национального и всякого вообще творчества».

Эти слова едва ли не стоили А.А. Мейеру жизни: ему грозил расстрел, и лишь вмешательство видного большевика А.С. Енукидзе остановило палачей. За свою любовь к России богослов получил 10 лет концлагерей.

1930 год. Разгром русской исторической школы. Заключены под стражу С.Ф. Платонов, Е.В. Тарле, Д.С. Лихачёв, М.К. Любавский, В.И. Пичета, С.В. Рождественский, В.Н. Бенешевич, десятки талантливых ученых. В застенках Ленинградского ГПУ из них создается мифическая организация «Всенародный Союз борьбы за возрождение свободной России». Активно сотрудничающий с фальсификаторами Е.В. Тарле цитирует им слова философа Л.П. Карсавина, как-то назвавшего С.Ф. Платонова «выразителем русской национальной идеи». Семидесятилетнего академика, бывшего в свое время преподавателем истории в царской семье, пытаются психически сломать и заставить сыграть роль руководителя монархического «Всенародного Союза». Через три года С.Ф. Платонов умирает в ссылке, а Е.В. Тарле приглашается в Кремль, о чем позднее вспоминает:

«Блестящий, очень теплый прием. Все прекрасно…».

1931 год. За тюремной решеткой оказываются поэты Даниил Хармс, Александр Введенский, Александр Туфанов, Игорь Бахтерев и другие. На допросе один из арестованных признается:

«Я убежден, что Советская власть угнетает русскую интеллигенцию, поскольку не дает развиваться внутреннему “я” интеллигента, насилует его волю, заставляя отказаться от самостоятельности его существования, от права на свободную, согласно мировоззренческим установкам, творческую деятельность. Я высказывал неоднократно ту точку зрения, что моим политическим идеалом является конституционная монархия с участием в управлении страной всех слоев населения, с широкими избирательными правами, монархия, в которой конституционный монарх является выразителем стремлений и желаний всех слоев населения страны».

Остальные участники «антисоветской группы писателей в детском секторе Ленгосиздата» разделяют эти взгляды: кто-то из них объявляется монархистом, кто-то – великодержавным шовинистом, что и фиксируется в протоколах.

Поэт Александр Введенский. Тюремная фотография 1931 года

Томящиеся в застенках Хармс и Введенский и не догадываются, что их судьбой теперь распоряжается В.Р. Домбровский, еще недавно любезно потчевавший их коньяком и голландским сыром. Он подписывает обвинительное заключение на несчастных узников. А вечером, усталый, идет домой, где его встречает обаятельная Генриетта Давыдовна, незадолго до ареста поэтов уволившаяся из редакции, видимо, по совету мужа. И снова звучит в кабинете Домбровского музыка Шостаковича, двигает фигурки на шахматной доске Модель, пьет вино дипломатический агент Наркоминдела Вайнштейн…

Поэт Даниил Хармс. Тюремная фотография 1941 года

Что ж, коллеги Дзержинского были правы: Вячеслав Ромуальдович оказался человеком неискренним, с хитрецой, да и прожектерства у него в работе, как видно, хватало.

В 1932 году Домбровский награждается знаком Почетного чекиста – видать, за упомянутые «достижения». К слову, орден Красного Знамени он получил к десятилетнему юбилею ВЧК в 1927 году, а не в 1919-м, как пишет Е. Биневич.

Впоследствии потомок героя Парижской коммуны командует поочередно Ивановским, Курским и Калининским областными управлениями НКВД. О том, как он продолжал славные революционные традиции на этих постах, пусть расскажут местные «мемориальцы» – материал наверняка найдется.

Открываю только что вышедший в издательстве «Советский писатель» стихотворный сборник Николая Олейникова, и меня не покидает горькое чувство, когда читаю веселые стихи, написанные опять же не Моделем, а Н. Олейниковым совместно с Е. Шварцем:

Улица Чайковского, Кабинет Домбровского, На столе стоит портвейн, За столом сидит Вайнштейн. 

К кому же вы ходили в гости, невинно убиенные поэты?

Один из лучших русских поэтов XX века Николай Алексеевич Заболоцкий (1903–1958) в мрачные годы сталинских репрессий был несправедливо осужден и испытал на себе все тяготы и лишения лагерной жизни. В последнее время в нашей печати появились новые материалы, рассказывающие об этом. В третьей книжке «Даугавы» за прошлый год была опубликована «История моего заключения», написанная поэтом после освобождения. Журнал «Знамя» (№ 1, 1989 год) познакомил нас с его письмами 1938–1944 годов. Большую статью о драматичной судьбе Заболоцкого напечатала «Правда» 16 января с. г. Между тем обстоятельства несправедливого осуждения поэта до сих пор остаются неясными. Сам Николай Алексеевич по этому поводу писал:

«Много раз пробовал я трезво размышлять о всем этом моем несчастном деле – но тут так много для меня непонятного, что размышления мои не приводят меня ни к чему».

Публикуемая статья, подготовленная по сохранившимся архивным материалам, приоткрывает завесу над таинственными сторонами этой трагической истории.

19 марта 1938 года Николай Алексеевич Заболоцкий пришел домой не один. С ним было двое неизвестных.

Поэт Николай Заболоцкий. Фотография 1940-х годов

– Катя, это сотрудники НКВД, – поспешил он предупредить больную жену. – Они хотят поговорить со мной.

Окинув привычным взглядом комнату, пришедшие молча предъявили Заболоцкому ордер на арест. На ордере багровела крупная размашистая подпись начальника Ленинградского управления НКВД Михаила Иосифовича Литвина.

Начался обыск. В чемодан следователей полетела Библия. Вслед за ней – небольшая книжка великого князя Константина Романова «Царь Иудейский», повествующая о «судебном произволе» над Иисусом Христом. Там же оказались рукописи стихов, письма друзей. Сверху тяжело упал красивый грузинский кинжал.

– Распишитесь вот здесь, – приказал старший, ткнув пальцем в протокол обыска. – Жалобы есть? Нет? Тогда поехали.

Попрощавшись с семьей и поцеловав 11-месячную дочь, которая именно в этот момент впервые пролепетала «папа», Заболоцкий, сопровождаемый сотрудниками НКВД, ступил за порог дома. На улице его ждала черная «эмка».

Машина промчалась мимо храма Спаса на Крови, мимо заснеженного Летнего сада, свернула на Литейный. Въехала во внутренний двор Большого дома, где темнело старинное приземистое здание – Дом предварительного заключения.

Заболоцкого обыскали, отобрали кожаный чемодан, шарф, брючные подтяжки, галстук, очки, документы, деньги. Взамен выдали квитанцию. Длинными коридорами повели на допрос в кабинет оперуполномоченного Н.Н. Лупандина, сочетавшего, как это было тогда принято, оперативную работу со следственной.

Внутренне поэт был готов к самому неожиданному и страшному повороту событий. Он вырос в вятском сельце Сернуре и унаследовал от своих предков, уржумских крестьян, твердую волю, сметливый ум и крепкое чувство собственного достоинства. Его дед, бесстрашный николаевский солдат, во время Крымской войны возглавил дружину добровольцев и повел ее на защиту Севастополя. Сурового патриархального нрава отец, до конца дней своих терпеливо обучавший земледельцев агрономической науке, благоговейно относился к русским классикам, чьи сочинения собирал в шкафу с надписью: «Для многих книга – все равно, что хлеб».

Эти заложенные в семье представления о чести, порядочности и благородстве Заболоцкий пронес через всю жизнь. Поэтому то, что он услышал в просторном кабинете следователя, показалось для него чудовищным. В чем же обвинялся поэт?

Осенью 1937 года в Ленинграде органами НКВД был арестован известный литератор Бенедикт Константинович Лившиц. Позднее во внутренней тюрьме на Литейном оказалась и писательница Елена Михайловна Тагер. После изнурительных ночных допросов, длительных стоек и непрекращающихся физических угроз они «признали», что являлись создателями некой «троцкистской организации» и проводили среди ленинградских писателей контрреволюционную агитацию. Назвали имена своих «единомышленников» – Николая Корнеевича Чуковского, Сергея Дмитриевича Спасского, Георгия Иосифовича Куклина, Юрия Соломоновича Берзина, Валентина Осиповича Стенича, Михаила Александровича Фромана.

Большинство названных писателей в 1929–1932 годах входили в ленинградское отделение литературной группы «Перевал». То же, что «перевальцы» придерживаются «троцкистских взглядов», ни для кого не являлось секретом. Следователям НКВД достаточно было открыть «Литературную энциклопедию» 1934 года, чтобы узнать:

«“Перевал” боролся с пролетарской литературой и критикой, исходя из троцкистского отрицания пролетарской культуры… Установки “Перевала” встречали решительный отпор со стороны марксистской критики. В апреле 1930 года была проведена в завершение всех споров в печати дискуссия о “Перевале” в секции литературы Комакадемии. В резолюции, подводившей итоги дискуссии, платформа “Перевала” квалифицировалась как реакционная, уводящая писателя в сторону от задач литературной и общественной современности».

Тут же, в энциклопедии, приводился длинный список членов группы и названия разоблачающих их статей Л. Авербаха, М. Серебрянского, Р. Мессера и других. Духовный вождь РАППа (Российская ассоциация пролетарских писателей) – племянник Я.М. Свердлова Л. Авербах – и его подручные навешивали политический ярлык на любого литератора, если его взгляды на искусство не совпадали с «рапповскими». Бдительные «авербаховцы» везде и всюду выискивали «классового врага» и клеймили его в печати. Неудивительно, что некоторые из них в 1937–1938 годах служили внештатными литературными консультантами при органах НКВД, по своему разумению направляя карающий меч против давних литературных противников.

Так были арестованы многие ленинградские «перевальцы». На допросах и очных ставках одни во всем «признавались», другие – нет. Состоялся суд, на котором председательствовал печально известный армвоенюрист В.В. Ульрих. Его приговор был окончательным и обжалованию не подлежал…

Эта печальная история с «Перевалом» не имела бы к Н.А. Заболоцкому никакого отношения, если бы не знаменитый процесс 1938 года над «правой оппозицией», возглавляемой Н.И. Бухариным. Как известно, ее участники обвинялись не только в шпионаже, но и в преступной связи с Троцким. Этот «теоретический» посыл о смычке «правых» с троцкистами должен был практически подтверждаться на местах. Поэтому от Лившица и Тагер попутно добивались показаний о некой «группе правых», якобы существующей среди писателей Ленинграда. Такие показания они дали.

Вот что «показал» следствию Лившиц:

«В 1930-31 годах в среде ленинградских писателей началась концентрация части антисоветских элементов около Н.С. Тихонова… Под прикрытием Тихонова Ахматова долго протаскивала переиздание своих реакционных антисоветских произведений. При попустительстве Тихонова в Ленинградском издательстве писателей один за другим выходили порочные, клеветавшие на советскую действительность романы Вагинова… В стихотворном отделе “Звезды”, редактируемом непосредственно Тихоновым, появилась издевательская поэма Заболоцкого “Торжество земледелия”, поднятая на щит, невзирая на свою явную контрреволюционность, Эйхенбаумом и Н. Степановым. Вообще, вся одиозная контрреволюционная фигура Заболоцкого долгое время держалась на признании его Тихоновым».

Показания Лившица «подтверждала» Тагер:

«Вокруг Тихонова Н.С. примерно с 1931 года группировались антисоветски настроенные писатели: Заболоцкий Н.А., Корнилов Б.П., Добычин Л.И., Мандельштам О.Э., Колбасьев С.А… Тихонов и его группа пользовались большим вниманием и поддержкой Бухарина, безотказно печатавшего их литературные произведения на страницах “Известий”. В своей контрреволюционной деятельности группа имела отчетливо правое направление. Произведения ее участников имели контрреволюционный кулацкий характер… Тихонов всячески продвигал в литературу Заболоцкого Н.А., автора ряда антисоветских произведений, Корнилова Б.П., кулацкие произведения которого также хорошо известны… После провала “Торжества земледелия” Тихонов Н.С. и другие участники антисоветской группы немедленно приняли меры к его реабилитации, объявив о “неудаче” Заболоцкого.

В спешном порядке были организованы “покаянные” выступления Заболоцкого. Была опубликована хвалебная статья Зощенко М.М. о Заболоцком. Все названные лица собирались у Тихонова Н.С.».

Эти «показания» Лившица и Тагер, в которых скрупулезно перечислялись поддерживаемые Тихоновым талантливые писатели, были бы обычными претензиями одной литературной группы к другой в борьбе за издательские возможности, если бы не зловещие чужие эпитеты – «антисоветский», «кулацкий», «правый»… Правда, густо замешанная на лжи, приобретала жуткий, мрачный смысл. И, конечно, «одиозная контрреволюционная фигура» Заболоцкого вставала с темных страниц протоколов в полный рост.

Впрочем, это не было неожиданностью для следователей. Литературная судьба поэта отразила трагический конфликт таланта со сталинским временем. Его первая стихотворная книжка «Столбцы» (1929), беспощадно изобразившая фантасмагорический мир наглых дельцов, самодовольных мещан и тупых уродцев, поразила и шокировала «рапповских критиков»:

Но вот знакомые явились, Завод пропел: «Ура! Ура!» И Новый Быт, даруя милость, В тарелке держит осетра. Варенье ложечкой носимо, Шипит и падает в боржом. Жених, проворен нестерпимо, К невесте лепится ужом. И председатель на отвале, Чете играя похвалу, Приносит в выборгском бокале Вино солдатское, халву. И, принимая красный спич, Сидит на столике кулич. 

Буря ярости пронеслась по газетным и журнальным изданиям после выхода «Столбцов». В критических статьях насмешки перемежались с угрозами:

«Рабочий класс заново перестраивает жизнь и человеческие отношения, и самая эта жизнь шагает сейчас “от пленума к пленуму”, а по Заболоцкому – она идет от бутылки к бутылке. У нас она движется от электростроя к электрострою, а по Заболоцкому – от пивной к пивной… “Ваш новый быт, – как бы говорит он, – старый быт”, и издевается над этим бытом. Он смеется над ним – такой веселый и смешливый – и не предполагает, по-видимому, что у нас найдется немало людей, которые, в свою очередь, будут сильно смеяться над смешливостью Заболоцкого… Пришла пора посмотреть на поэтическую продукцию политически: работает или не работает поэт на пролетарскую революцию, и если не работает – исключается. Мы за прекрасную нетерпимость».

Походя брошенное «исключается» имело тогда однозначный смысл. Ведь борцы за «прекрасную нетерпимость», ссылаясь на положение И.В. Сталина о том, что «на современном этапе классовый враг, раздавленный мощью пролетарской диктатуры, уже не лезет на рожон, не выступает открыто, а маскируется, ведет наступление в обходном порядке», – прямо называли публикации поэта «вылазками» замаскировавшегося классового врага.

Страсти накалились до предела, когда журнал «Звезда» в 1933 году опубликовал поэму Заболоцкого «Торжество земледелия». Утопические чаяния о проявлении разума у животных диковинным образом соединялись в ней с картинами коллективизации в деревне:

Повсюду разные занятья: Люди кучками сидят, Эти – шьют большие платья, Те – из трубочек дымят. Один старик, сидя в овраге, Объясняет философию собаке; Другой, также – царь и бог Земледельческих орудий, У коровы щупал груди И худые части ног. Потом тихо составляет Идею точных молотилок И коровам объясняет, Сердцем радостен и пылок. 

И хотя поэма заканчивались победным шествием «колесниц крепкой ржи» и гибелью «царицы пашен» сохи, критика оценила «Торжество земледелия» как «злобную карикатуру на социализм, пасквиль на коллективизацию сельского хозяйства».

Критик Елена Усиевич. Фотография 1930-х годов

Сравнивая Заболоцкого с «кулацкими» поэтами Клюевым и Клычковым, «рапповский» критик Е.Ф. Усиевич выдвигала против автора поэмы тяжкое обвинение:

«Эти стихи как раз представляют собой классическую форму классово-враждебного выступления в литературе, выступления под маской юродства… Здесь иконками и богородицыными слезками и не пахнет. Здесь идет сплошное прославление трактора, машинизации сельского хозяйства… Под видом деланной наивности, глуповатости протаскивается злобное издевательство над всеми идеями пролетариата и его партии» [1].

Немудрено, что и так «не шибко грамотный» следователь Лупандин, по всем литературным вопросам советовавшийся с бывшим «рапповцем» Николаем Васильевичем Лесючевским, видел в сидящем напротив Заболоцком «классового врага». Борцы «за прекрасную нетерпимость» сделали свое черное дело.

– Ты арестован как участник антисоветской правой организации. Следствие предлагает тебе дать полные и правдивые показания по этому вопросу.

Заболоцкий ничего не понимал. Ни о какой организации он, естественно, и слыхом не слыхивал.

– Ты напрасно запираешься, – продолжал следователь. – Учти, что у нас есть свидетели, которые дают изобличающие тебя показания. Ты Лившица Бенедикта Константиновича знаешь?

– Шапочно знаком…

– А писательницу Тагер Елену Михайловну?

– Живем в одном доме.

– Послушай, что они о тебе говорят.

Лупандин пошелестел страницами протоколов, нашел нужное место. Зачел.

– Все это неправда, – возражал Заболоцкий. – С Тихоновым я встречался только по литературным делам. О существовании какой-либо организации ничего не знал и не знаю.

– Неужели ты будешь отрицать, что «Торжество земледелия» – контрреволюционный пасквиль? Вот что знающие люди о нем пишут: «классово-враждебное выступление», «издевательство над идеями партии». Разве это не антисоветская пропаганда?

– Я признаю, что моя поэма действительно написана с формалистической изощренностью, но в 1936 году на дискуссии о формализме я сам выступил с признанием своих ошибок. Отзыв Лесючевского [2] о моем творчестве считаю клеветническим и требую создания компетентной экспертной комиссии. В конце концов, я, как советский гражданин, по Конституции имею право…

Следственное дело № 43 838 на НЛ. Заболоцкого

– Действие Конституции кончается у нашего порога! [3] Допрос тянулся около ста часов.

«Ошеломленный вопиющей несправедливостью, оглушенный дикой расправой, без пищи и без сна, под непрерывным потоком угроз и издевательств, – вспоминал позднее Заболоцкий, – на четвертые сутки я потерял ясность рассудка, подзабыл свое имя, перестал понимать, что творится вокруг меня, и постепенно пришел в то состояние невменяемости, при котором человек не может отвечать за свои поступки. Помню, что все остатки своих сил духовных я собрал на то, чтобы не подписать лжи, не наклеветать на себя и людей. И под угрозой смерти я не отступал от истины в своих показаниях, пока разум мой хотя в малой степени подчинялся мне».

Его сознание стало затуманиваться. Необычные теплые волны подкатывали от ног к груди. Наплывали рыдания. Он видел на блестящем паркетном полу движение иллюзорных теней. Слышал, как чьи-то голоса выкрикивали из потусторонней тьмы фамилии заключенных: «Табидзе?» – «Я». – «Олейников?» – «Я». – «Мандельштам?» – «Я». – «Тихонов?» – «Я»… Отвлекался от дьявольской переклички укусом пальца.

«И в минуты смертельного изнеможения я не позволял себе клеветы на Тихонова. Как же смели наклеветать на меня те двое? Должно быть, сама смерть смотрела на них, если они, позабыв совесть свою, решились на подлое дело. Но я не виню их. Есть предел силы человеческой».

Для самого Заболоцкого этого предела, видимо, не существовало: нравственное падение было страшнее гибели.

Чекист Кирилл Гейман. Фотография 1930-х годов

Иногда в кабинет заходил начальник отдела Гейман. Кирилл Борисович брезгливо смотрел на обезумевшего от боли поэта и, видя тщетность «интеллектуальных» усилий Лупандина, в конце концов приказал прибегнуть к последнему средству… [4]

«Наконец меня вытолкнули в другую комнату. Оглушенный ударом сзади, я упал, стал подниматься, но последовал второй удар – в лицо. Я потерял сознание. Очнулся я, захлебываясь от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки и, мне показалось, начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание».

И все же, и все же:

В этом полумертвом теле Еще жила великая душа. 

После четырех суток непрерывного допроса, избитый, но никого не оклеветавший, он был отправлен в тюремную больницу Института судебной психиатрии. Доктор Келлчевская с медицинской точностью зафиксировала его состояние:

«При поступлении обнаружены довольно обширные кровоподтеки – на левой ягодице, у правого соска, на правом предплечье. Менее крупные и не первой свежести рассеяны у кисти рук, кое-где по телу и у левого глаза. Видимых признаков перелома костей не обнаружено».

Диагноз: острое психическое состояние по типу реакции с перемежающимся сумеречным изменением сознания.

Заболоцкого так больше не допрашивали… [5]. Стало ясно: «нужных» показаний он не даст, на сделку с совестью не пойдет. В час сурового испытания твердый характер уржумского крестьянина раскрылся во всей своей силе.

31 июля 1938 года заместитель начальника Ленинградского управления НКВД А.М. Хатеневер (кстати, выпускник юридического факультета Белорусского университета) подписал на поэта явно несправедливое обвинительное заключение: «входил в состав антисоветской правой организации», «являлся автором антисоветских произведений», «виновным себя не признал, но полностью изобличается показаниями Лившица и Тагер». Через месяц Особое Совещание при НКВД СССР постановило заключить Заболоцкого на пять лет в колымский лагерь.

Где ты, старик, рассказчик мой ночной? Мечтал ли ты о правде трудовой И верил ли в годину искупленья? Не знаю я… Ты умер, наг и сир, И над тобою, полные кипенья, Давно шумят иные поколенья, Угрюмый перестраивая мир.  * * *

Недавно в Ленинграде гостил московский писатель Лев Разгон. Выступая по видеоканалу «Пятое колесо», он сказал, что высшей карой для сталинских преступников было бы опубликование их имен в печати.

Начальник Ленинградского управления НКВД Михаил Иосифович Литвин покончил жизнь самоубийством в конце 1938 года, испугавшись неожиданного вызова в Москву. Он прекрасно знал, чем кончаются подобные вызовы.

Предшественник Литвина на этом посту – Леонид Михайлович Заковский (он же Генрих Эрнестович Штубис), упоминаемый Н.А. Заболоцким в «Истории моего заключения», – в конце 1937 года был срочно вызван в Москву и в августе 1938 года расстрелян.

Заместитель Литвина Арон Меерович Хатеневер был расстрелян в 1940 году за фабрикацию дел на честных советских людей.

Такая же участь постигла и начальника секретно-политического отдела Кирилла Борисовича Геймана, организатора кровавых расправ над многими ленинградскими художниками.

Оперуполномоченный Николай Николаевич Лупандин, соответственно «низшему» (так в анкете) образованию, в августе 1938 года был переведен на хозяйственную работу. Из органов госбезопасности в 1949 году уволен. Умер в Ленинграде в 1977 году.

Может быть, стоит включить в этот список и Н. Лесючевского, Е. Усиевич и многих других? Но ведь они не допрашивали, не пытали, не расстреливали. Они просто убивали словом. А это, как известно, не карается [6].

Примечания

1. Елена Феликсовна Усиевич (1893–1968) и позднее продолжала преследовать Н.А. Заболоцкого в печати и даже издала свои статьи о творчестве поэта отдельной брошюрой. Быть может, такая идеологическая одержимость объяснялась как ее революционным происхождением (она была дочерью известных революционеров Ф.Я. Кона и Х.Г. Гринберг), так и знакомством с В.И. Лениным, с которым она возвратилась из эмиграции в апреле 1917 года в одном пломбированном вагоне.

2. Этот представленный по требованию следствия отзыв Николая Васильевича Лесючевского (1907–1978) – кстати, будущего директора издательства «Советский писатель» – был не чем иным, как компиляцией статьи Е.Ф. Усиевич «Под маской юродства» («Литературный критик», № 4, 1933 год). Полный текст этого отзыва можно прочесть в «Литературной России» (№ 10,10 марта 1989 года).

3. То, о чем говорилось в кабинете следователя, восстанавливается по протоколам допроса и воспоминаниям поэта.

4. В 1937–1938 годах в Ленинградском НКВД «физическое воздействие» на арестованных действительно применялось, но только с разрешения начальника Ленинградского управления НКВД М.И. Литвина и его заместителей А.М. Хатеневера и Н.Е. Шапиро-Дайховского. Впрочем, эти разрешения они давали охотно, без заминки и сами чуть ли не ежедневно призывали подчиненных добиваться нужных показаний «любыми средствами и методами».

5. В следственном деле Н.А. Заболоцкого находится единственный протокол допроса от 19 марта 1938 года, в котором арестованный поэт категорически отрицает предъявленные ему обвинения и отказывается давать какие-либо лживые показания на своих товарищей по литературному цеху. Подлинность этого протокола подтверждается и воспоминаниями поэта, который даже «в минуты смертельного изнеможения» не позволял себе клеветы в адрес друзей.

Между тем спустя семь лет после публикации очерка «Великая душа» в январском номере журнала «Звезда» за 1996 год появилась статья литератора Э.М. Шнейдермана, посвященная анализу следственного дела Б.К. Лившица. В данной публикации исследователь назвал упомянутый протокол допроса Заболоцкого «фальсифицированным» (с. 85), тем самым поставив под сомнение мужество и стойкость поэта во время чекистского следствия.

6. В 2004 году в августовской книжке журнала «Звезда» литератор Э.М. Шнейдерман опубликовал исполненный лжи и очернительства материал об авторе данного очерка, в котором, в частности, заявил, что полтора десятка лет назад Е. Лукин «написал несколько статей – о пребывании под следствием Н. Олейникова и Н. Заболоцкого, – где вывел, что вина в осуждении обоих лежит вовсе не на следователях-садистах, но на одной из их жертв – на расстрелянном вскоре Бенедикте Лившице». О справедливости данного утверждения читатель может судить сам.

Опираясь на лживые утверждения Э.М. Шнейдермана, в 2015 году составитель и редактор энциклопедического словаря «Литературный Санкт-Петербург. XX век» профессор О.В. Богданова поместила в статье, посвященной автору этих строк, следующий пассаж:

«Среди прочих неоднозначных откликов – статья Э. Шнейдермана “Бенедикт Лившиц: арест, следствие, расстрел”, в которой исследователь (и поэт) ставил под сомнение выводы Лукина относительно дела Заболоцкого и высказывал убедительные сомнения в справедливости инвектив Лукина в адрес Б. Лившица и Е. Тагер».

О справедливости этих гневных обвинений (инвектив) в адрес автора этих строк читатель также может судить сам.

19 марта 1943 года истек пятилетний срок заключения, к которому был несправедливо приговорен поэт Николай Алексеевич Заболоцкий Особым Совещанием при НКВД СССР. Но в порядке директивы № 185 он был задержан, как и другие отбывшие наказание, в лагере до окончания войны. Вскоре его перевели по этапу из Комсомольска-на-Амуре в алтайское село Михайловское, расположенное в сотне верст от станции Кулунда Омской железной дороги.

«После Комсомольска длинное и ясное здешнее лето радует меня. Каждый день я проделываю километров девять пешком – по дороге на работу и обратно – и наблюдаю природу…»

Не сразу душа приходила в равновесие от перенесенных волнений и тревог, но то «внутреннее огрубление», которое поэт еще недавно чувствовал, постепенно исчезало. В письмах к жене появились первые приметы этого воскрешения:

«Здесь установилась настоящая русская зима. Она мягче и солнечнее, чем в Комсомольске, много снега, и мне доставляет удовольствие ходить на работу по настоящему сосновому перелеску, занесенному снегом».

Тогда, наверно, вновь после стольких лет заключения он стал поэтически осмысливать окружающий мир. Мысли еще роились, беспорядочно бродили. «Как козы без пастуха», – с горькой иронией замечал поэт.

Выписка из протокола Особого совещания, постановившего заключить Заболоцкого НА. на пять лет в исправительный трудовой лагерь

Тягостные размышления о случившейся с ним беде не покидали Заболоцкого: за что он осужден? Кто виноват в этом? Но он продолжал верить в конечное торжество справедливости. 17 февраля 1944 года Николай Алексеевич написал очередное заявление в Москву.

О, это было уже не обычное заявление, в котором Заболоцкий просил разобраться в преступных ошибках следствия и освободить его: таких безответных бумаг он написал с десяток за время своего заключения. Это был трагический документ эпохи, исполненный мужества и человеческого достоинства. Это был живой голос, громко звучавший «из бездны небытия». «Я нашел в себе силу остаться в живых, – говорил поэт тем, кто отправил его умирать. – … Я заслужил право на внимание».

Вот этот документ, который публикуется впервые.

«В Особое Совещание НКВД СССР, г. Москва.

з/к Заболоцкого Николая Алексеевича, бывш. члена Союза Советских Писателей (Ленинград), арестованного 19.03.1938 года, осужденного Особым Совещанием НКВД к 5 годам заключения в ИТЛ по обвинению в КРТД (контрреволюционной троцкистской деятельности) и по окончании срока задержанного в лагерях в порядке директивы № 185 до окончания войны.

ЗАЯВЛЕНИЕ

1. КАК МОГЛО СЛУЧИТЬСЯ, что в передовой стране мира человек, не совершивший никакого преступления, отсидел в лагерях положенные ему 5 лет и оставлен в заключении до конца войны? Ошибки судебных органов 1937–1938 годов памятны всем. Частично они уже исправлены. Но все ли исправлено, что было необходимо исправить? Прошло уже 6 лет. Не пора ли заново пересмотреть некоторые дела, и в том числе дело ленинградского поэта Заболоцкого? Он все еще жив и все еще не утерял веры в советское правосудие.

2. ЛИТЕРАТУРНАЯ ИСТОРИЯ

Вся моя сознательная жизнь была посвящена искусству, поэзии. Советская власть дала мне возможность получить высшее образование, стать культурным человеком. В 1929 году в Ленинграде вышла первая книга моих стихов “Столбцы”, которая была воспринята как явление в поэзии тех годов необычное. Был заложен первый камень, выработана литературная манера. Многочисленные критические отзывы поднимали дух и звали к большой работе. Этой работой явилась поэма “Торжество Земледелия”, написанная в 1929-30 годах и напечатанная в 1933 году в ленинградском журнале “Звезда” – поэма на тему о торжестве коллективизации, полная утопических мечтаний о золотом веке, когда возродится вся природа, руководимая свободным человечеством, когда исчезнет насилие не только человека над человеком, но и насилие человека над природой, уступив место добровольному и разумному сотрудничеству.

То, что произошло вслед за выходом этой поэмы, было для меня полной неожиданностью и большим ударом. Ц.О. “Правда” поместила резкую статью, в которой поэма расценивалась как враждебное, кулацкое произведение. Критика получила установку, грозные статьи последовали одна за другой. Оглушенный, я замолчал. Что случилось? Меня не поняли? Почему так извратили суть моей поэзии, весь дух моего произведения?

Должен признаться, что смысл происшедшего далеко не сразу был осознан мной. Я был твердо уверен, что нашел новое слово в искусстве. Уже многие мне подражали: на меня смотрели как на зачинателя новой школы. Большие писатели, авторитетные люди читали наизусть мои стихи. Менее всего я считал себя антисоветским человеком. Я осознавал свою работу как обогащение молодой советской поэзии. И, несмотря на это, ц. о. партии отверг меня.

Книжные представления о том, что новое слово в искусстве не сразу признается, еще довлели надо мной. И я решил ждать, ища сочувствия у окружающих. И не печатался до 1935 года.

Но постепенно смысл происшедшего выяснился для меня. В погоне за поэтической культурой я не избежал того, что в дальнейшем стало именоваться формализмом в искусстве. Изощренная форма заслонила в моей поэме ясность ее содержания и дала повод к неправильному ее истолкованию. Способствовала этому и утопическая идея о возрождении природы, частично заимствованная мной у поэта-футуриста Хлебникова. Образовался разрыв между писателем и читателем. Нужно было ликвидировать его, сохранив основные особенности найденного стиля.

Это удалось мне сделать в 1935_37 годах, за эти годы я написал ряд новых стихов и поэм, из которых наибольшую известность получили “Горийская симфония”, “Север”, “Седов”, “Прощание”, напечатанные в “Известиях” и центральных литературных журналах.

В эти годы мои стихи вновь читаются артистами с эстрады, записываются на пластинках. В критике наступает перелом. Появляются серьезные критические работы, высоко оценивающие мои произведения. “Литературная газета” начинает широкую дискуссию о моих стихах. В 1936-37 годах я провел большую работу по переводу “Витязя в тигровой шкуре” Руставели. ЦИК Грузии за этот перевод наградил меня грамотой и денежной премией. В эти годы я – участник всех писательских пленумов и активный работник Ленинградского отделения Союза Советских Писателей.

В расцвете творческих сил, преодолев формалистические тенденции прошлого, получив литературный опыт, я был полон новых больших замыслов. Начал стихотворный перевод “Слова о полку Игореве”. Довел до половины историческую поэму из времен монгольского нашествия. Предстояла огромная работа по первому полному переводу Фирдуси “Шах-Наме”.

3. В ЧЕМ МЕНЯ ОБВИНИЛИ?

КРТД – контрреволюционная троцкистская деятельность – таково обвинение, свалившееся на мою голову, обвинение, позорную печать которого я ношу на себе уже около 6 лет.

Будто бы была в Ленинграде контрреволюционная писательская организация, вожаком которой был поэт Н.С. Тихонов. Вокруг него группировались некоторые к этому времени уже арестованные писатели – Корнилов, Куклин, Лившиц, Тагер, Заболоцкий. В организации были “бухаринские настроения”. Раздували авторитет друг друга. Печатали контрреволюционные произведения, например “Торжество Земледелия” Заболоцкого.

В этом роде будто бы дали показания Б.К. Лившиц и Е.М. Тагер, протокол допроса которых был частично зачитан мне на следствии. Оба “свидетеля” – люди для меня далекие, мало знакомые – только по Союзу Советских Писателей. Никаких личных счетов. Как будто бы порядочные люди. В чем дело? Что заставило их дать заведомо ложные показания (если они действительно их дали [1])? И почему, несмотря на мои неоднократные просьбы, мне не предоставили очной ставки с моими обвинителями?

Поэт Бенедикт Лившиц. Фотография 1930-х годов

Поэт Елена Тагер. Фотография 1920-х годов

4. О МЕТОДАХ СЛЕДСТВИЯ

Я, поэт Н. Заболоцкий, заключенный, имею основание считать умышленно-неправильными и частично просто поддельными имеющиеся по моему делу документы, составленные в 1938 году следствием Ленинградского НКВД, руководимого в то время Ваковским и другими [2].

Сразу же после ареста я был подвергнут почти четырехсуточному непрерывному допросу (с 19 по 23 марта 1938 года). Допрос сопровождался моральным и физическим издевательством, угрозами, побоями и закончился отправкой меня в больницу Судебной психиатрии – в состоянии полной психической невменяемости. В больнице я пролежал ю дней, после чего, еще не оправившийся от болезни, снова был доставлен в тюрьму для продолжения следствия.

Ошеломленный вопиющей несправедливостью обвинения, оглушенный дикой расправой, без пищи и без сна, под непрерывным потоком угроз и издевательств, на четвертые сутки я потерял ясность рассудка, позабыл свое имя, перестал понимать, что творится вокруг меня, и постепенно пришел в то состояние невменяемости, при котором человек не может отвечать за свои поступки. Помню, что все остатки своих сил духовных я собрал на то, чтобы не подписать лжи, не наклеветать на себя и людей. И под угрозой смерти я не отступал от истины в своих показаниях, пока разум мой хотя в малой степени подчинялся мне.

По крайней мере я хорошо помню одно заявление, якобы подписанное мной и однажды показанное мне следователем. Подпись под ним была действительно очень похожа на мою, хотя я никаких подобных заявлений не подписывал [3].

Все перечисленное дает мне право утверждать: все материалы следствия должны быть заново подтверждены мною. Только в этом случае Особое Совещание сможет отделить истину от лжи в моем деле и определить степень виновности следственных работников, превративших законное следствие в беспримерную расправу над советским писателем.

5. О МОИХ ОДНОДЕЛЬЦАХ

В качестве вожака контрреволюционной писательской организации Лившиц и Тагер называли поэта Н.С. Тихонова. Кому не известно это имя?

Оно до сих пор смотрит на нас со страниц газет и журналов, о нем говорит радио. Орденоносец, славный защитник Ленинграда, горячий патриот, один из лучших советских поэтов.

Он – вожак контрреволюции? Позор преступникам, измыслившим эту клевету!

Какова же после этого цена “свидетельских показаний”? И в минуты смертельного изнеможения я не позволял себе клеветы на Тихонова. Как же смели наклеветать на меня те двое? Должно быть, сама смерть смотрела на них, если они, позабыв совесть свою, решились на подлое дело. Но я не виню их. Есть предел силы человеческой.

В качестве членов организации свидетели, кроме самих себя, указали на Корнилова и Куклина. Как будто нарочно в одну кучу свалили самых разнородных и ничем не связанных друг с другом людей. Со спокойной совестью могу утверждать, что ни с одним из них никогда близок не был… Что касается Лившица и Тагер, то они вообще никакого отношения к молодой ленинградской поэзии не имели. Белыми нитками шита вся эта выдумка об организации. Это не только выдумка, но как бы специально придуманная нелепость, очевидная сама по себе каждому, кто имеет хоть небольшое представление об этих людях.

6. О “БУХАРИНСКИХ НАСТРОЕНИЯХ”

Трудно гадать, что разумели под этим термином мои обвинители. Когда Бухарин был назначен ответственным редактором “Известий”, он через Ленинградское отделение газеты пригласил некоторых ленинградских поэтов дать стихи для “Известий”. Приглашено было 5 человек: Тихонов, Саянов, Корнилов, Прокофьев и я. После этого и при Бухарине, и после него в течение трех лет (1935-1937 годы) я напечатал в “Известиях” до десятка стихотворений и две статьи на литературные темы: о Пушкине и советской поэзии и о Лермонтове. Все редакционные переговоры вел через Ленинградское отделение «Известий» и только один раз послал тетрадь стихов лично Бухарину – для отбора стихов, подходящих для газеты.

И это – все. Так разве можно на этом основании обвинять меня в “бухаринских настроениях”? Бухарин был ответственным редактором правительственной газеты, в которой печатались сотни авторов. Одним из этих авторов был я. Никаких связей с Бухариным у меня не было и быть не могло. Конечно, термин “бухаринские настроения” придавал делу некоторую долю пикантности, но приклеивать его к человеку без всяких на то оснований – это уже грязное и преступное дело.

7. ЧТО ЖЕ ОСТАЕТСЯ ОТ ОБВИНЕНИЯ?

Итак, Тихонов как центр контрреволюционной организации отпадает сам по себе. Разношерстный состав прочих обвиняемых не дает возможности свести их в одну группу, как бы ни хотелось этого моему следователю. Миф о “бухаринских настроениях” ничем не подтвержден и не выдерживает никакой критики. Что же остается реального во всем моем обвинении? Только поэма “Торжество Земледелия”.

Но даже если формально подходить к этому вопросу, то не нужно забывать о том, что моя поэма была напечатана в советском журнале, прошла цензуру и № журнала не был изъят после выхода его из печати. Если же говорить по существу, то вопрос об этой поэме – вопрос специфически литературный, и он должен решаться на страницах газет и журналов, но вовсе не в следственных органах НКВД. Ибо от формализма, от литературной ошибки до контрреволюции – шаг огромный, и далеко не обязательный. Ведь если бы формалистические извращения, т. е. несоразмерная и самодовлеющая изысканность формы в ущерб содержанию, каралась советским судом, то очень многие из крупных советских писателей в свое время понесли бы кару за свои формалистические грехи. Однако этого не случилось. Почему же, спрашивается, я явился исключением и столь дорого поплатился за свой литературный промах?

8. О ДВУХ КОМПРОМЕТИРУЮЩИХ ЗНАКОМСТВАХ

Как и у всякого писателя, у меня было довольно много знакомств, главным образом литературных. Но из всех знакомств моего следователя больше всего интересовали два – с писателями Матвеевым В.П. и Олейниковым Н.М. Оба они были арестованы органами НКВД, первый в 1934 году, второй – в 1937 году. Матвеев в прошлом принадлежал к зиновьевской оппозиции. В период моего знакомства с ним (примерно с 1932 по 1934 год) он был восстановлен в партии и работал редактором в Госиздате (Ленинград). Был автором двух книг о Гражданской войне. Матвееву нравились мои стихи и, в частности, поэма “Торжество Земледелия”. Он считал возможным печатать меня в то время, когда я был опорочен критикой, и говорил об этом в редакциях. Ни малейшей контрреволюционной политической окраски в наших отношениях не было, и его прошлое мало интересовало меня, тем более что оно было известно всем. Знакомство было поверхностное и чисто литературное.

Ответственный редактор газеты «Известия» Николай Бухарин.

Фотография 1930-х годов

С Н.М. Олейниковым я имел знакомство более тесное и встречался с ним значительно чаще, т. к. был его соседом по квартире в Доме писателей в Ленинграде (кан. Грибоедова, 9). Остроумный собеседник и поэт-юморист, Олейников был близок мне в части некоторых литературных интересов. Он высоко ставил мои литературные работы. Мы одинаково критически относились к работе Ленинградского отделения Детиздата, где Олейников работал в качестве редактора, а я печатал свои книги для юношества и детей. В 1936-37 годах Олейников часто болел и находился в состоянии творческой депрессии. В эти годы мое знакомство с ним – опять-таки чисто литературное и лишенное каких бы то ни было контрреволюционных тенденций – почти распалось, и встречались мы значительно реже.

Поскольку эти писатели впоследствии были арестованы органами НКВД, то, может быть, эти два компрометирующих меня знакомства сыграли свою роль и при моем аресте? Ведь можно подумать, что я тянулся к чуждым людям, которые в дальнейшем были осуждены советским судом. В жизни это было совсем не так. Я назову десяток моих близких знакомых и друзей, репутация которых чиста и не запятнана. Все они дружески относились ко мне и высоко ценили меня как писателя.

Многие из них широко известны советскому обществу. Но следствие не интересуется их именами. Следствие интересуется только теми моими знакомствами, которые могут меня скомпрометировать. Поэтому я и должен специально говорить только о них в этом моем заявлении.

9. Я ПРОШУ ВНИМАНИЯ К СЕБЕ

Если бы я был убийцей, бандитом, вором; если бы меня обвиняли в каком-либо конкретном преступлении – я бы имел возможность конкретно и точно отвечать на любой из пунктов обвинения. Мое обвинение не конкретно – судите сами, могу ли я с исчерпывающей конкретностью отвечать на него?

Меня обвиняют в троцкизме, но в чем именно заключался мой троцкизм – умалчивают. Меня обвиняют в “бухаринских настроениях”, но в чем они проявились, эти “бухаринские настроения”, – мне не говорят. Происходит какая-то чудовищная игра в прятки, и в результате – загубленная жизнь, опозоренное имя, опороченное искусство, обреченные на нищету и сиротство семья и маленькие дети.

Может быть, все это обвинение – не более чем декорация, и в основе моего дела лежит неизвестная мне чья-нибудь злостная клевета, какое-нибудь измышление моих литературных врагов? Трудно предположить, но на основании столь непрочного явно рассыпающегося обвинения я, советский писатель, уже 6 лет как лишен свободы. Но здесь я могу лишь только бесплодно ломать себе голову, теряясь в догадках, ибо в точности мне ничего не известно.

В первые годы моего заключения я неоднократно обращался к Народному Комиссару НКВД, Верховному Прокурору и в Верховный Совет с ходатайством о пересмотре моего дела. Ответа я не получил. Теперь, во время войны, когда враг стоит перед катастрофой и уже близок час полного торжества советского оружия, мне кажется, настал момент снова поднять голос из бездны моего небытия, снова воззвать к советскому правосудию.

Я прошу внимания к себе. Я нашел в себе силу остаться в живых после всего того, что случилось со мною. Все шесть лет заключения я безропотно повиновался всем требованиям, выносил все тяготы лагеря и безотказно, добросовестно работал. Вера в конечное торжество правосудия не покидала меня. Мне кажется, я заслужил право на внимание.

10. Я ПРОШУ О ПОЛНОМ ПЕРЕСМОТРЕ ДЕЛА

Я обращаюсь в Особое Совещание НКВД с ходатайством о полном пересмотре моего дела.

Я прошу критически отнестись к документам моего “следствия” – по причинам, которые я изложил в этом заявлении.

Ввиду того, что дело мое связано с литературной работой и, в частности, с моей поэмой “Торжество Земледелия”, я прошу об организации экспертной комиссии с компетентными представителями Союза Советских Писателей, которая должна дать свое заключение – в какой мере моя поэма является криминальной с точки зрения советских законов.

Союз Советских Писателей может дать общую оценку моей литературной и общественной деятельности; а ряд ленинградских писателей, близко знающих меня, – подтвердить правильность моих объяснений в части моих литературных знакомств и пр.

Все перечисленное, вместе с моим заявлением, поможет восстановить истинную картину моего дела.

Сейчас я еще морально здоров и все свои силы готов отдать на служение советской культуре. Несмотря на болезнь (у меня порок сердца), я готов выполнить свой долг советского гражданина в борьбе с немецкими захватчиками. У меня нет и не было причин считать себя врагом Советского государства.

Я прошу Особое Совещание снять с меня клеймо контрреволюционера, троцкиста, ибо не заслужил я такой кары – совесть моя спокойна, когда я утверждаю это. Я мог допустить литературную ошибку, я мог не всегда быть разборчивым и достаточно осмотрительным по части знакомств, но быть контрреволюционером – нет, им я не был никогда!

Верните же мне мою свободу, мое искусство, мое доброе имя, мою жену и моих детей.

Н. Заболоцкий

Алтайский исправительно-трудовой лагерь НКВД,

Ст. Кулунда Омской ж.д., с. Михайловское».

К этому документу, написанному на толстых листах миллиметровки, Заболоцкий сделал краткую приписку:

«Гр. Народный Комиссар. Прилагаемое при сем заявление прошу Вас передать в Особое Совещание НКВД СССР и приказать ему пересмотреть мое дело по обстоятельствам, изложенным в этом заявлении».

На следующий день Николай Алексеевич получил сразу два письма от жены. Из них он впервые узнал, что испытала его семья два года назад в блокадном Ленинграде. Поэт был потрясен:

«Сама судьба сберегла вас, мои родные, и уж не хочу я больше роптать на нее, раз приключилось это чудо. Ах вы, мои маленькие герои, сколько вам пришлось вынести и пережить! Да, Катя, необычайная жизнь выпала на долю нам, и что-то еще впереди будет».

А впереди было «Слово». Уже слышал он звон русских мечей на поле половецком, плач Ярославны на путивльском забрале, зов Овлура над туманной рекой:

 Не пора ль нам, братия, начатьО походе Игоревом слово,Чтоб старинной речью рассказатьПро деянья князя удалого? 

Зимой 1946 года Заболоцкий, освободившись из мест заключения, приехал в Москву. В его чемодане лежала рукопись стихотворного переложения «Слова о полку Игореве», которое известно ныне каждому школьнику, изучающему чудесную древнерусскую поэму. Жаль только, что не всегда рассказывают ему о том, где и когда перекладывались эти древние песнопения на более привычный нашей уху чеканный пятистопник…

Справка, выданная НА. Заболоцкому, об отбытии меры наказания

А дело Заболоцкого было все-таки пересмотрено – в 1963 году, через пять лет после его смерти: он реабилитирован «за отсутствием состава преступления».

Примечания

1. Арестованные раньше Заболоцкого литераторы Бенедикт Лившиц и Елена Тагер под угрозами пыток, действительно, дали ложные показания на поэта.

2. С начала 1938 года Ленинградским управлением НКВД руководил Литвин. Его предшественник на этом посту Заковский (Штубис) в конце 1937 года был арестован и к делу Заболоцкого не имел прямого отношения.

3. Никакого заявления, якобы подписанного Заболоцким, в его деле нет. Видимо, это был шантаж со стороны следователя Лупандина или его непосредственного начальника Гантмана.

Незадолго до ареста Бенедикт Лившиц в одном из своих последних стихотворений написал:

Поэт не мог не предчувствовать наступления «урочной жатвы» 1937 года. Неприятие Октябрьского переворота и последовавшего кровавого разгула демонических страстей было высказано им с предельной ясностью еще во времена Гражданской войны:

Разлад с «безумной жизнию» продолжался до последнего дня. Вслед за Осипом Мандельштамом поэт с горечью признавался: «Уже непонятны становятся мне голоса ⁄ Моих современников». А современники, отринув «устарелые» христианские заповеди, поносили «врагов народа» и кричали о строительстве неведомого рая на земле: им виделась окончательная картина мира, которая, как и некая авангардная живопись, была лишена человеческой перспективы. В свою очередь Сталин, будучи крайне радикальным экспериментатором, как бы идеализировал небезызвестный «черный квадрат» Малевича и стремился превратить живое общество в единый мощный монолит. Спешка объяснялась и оправдывалась накатывавшейся с Запада войной.

Приказ по НКВД № 00447, принятый в июле 1937 года, стал вершиной социально-авангардного творчества вождя: этот приказ требовал практически полного уничтожения разнодействия и разномыслия. Годами хранившиеся в архивах советской тайной канцелярии материалы теперь снимались с пыльных полок и направлялись на немедленную реализацию.

Безусловно, находившийся в духовной оппозиции к режиму Бенедикт Лившиц не мог остаться незамеченным НКВД. Он не был звездой первой величины, подобно Ахматовой, Булгакову или Пастернаку, которых сталинские опричники боялись трогать, видимо, потому, что реакция большевистского самодержца могла быть непредсказуемой, однако потихоньку собирали на них «компромат» – на случай, если самодержец даст понять о своем неблагорасположении. Ну а со второстепенными литераторами позволялось делать все что угодно.

В ночь на 26 октября 1937 года в квартире № 6 дома № 26 по улице Некрасова в Ленинграде начался обыск. Особенно тщательно осматривался кабинет поэта: письменный стол красного дерева, стеллажи с редкими книгами по русской и французской литературе, искусству, истории, философии. Видимо, не забыли заглянуть и за старинную картину фламандской школы живописи, висевшую на стене. Изъяли: разную переписку и Георгиевский крест № 48225, фотографии и значок за отличную стрельбу, плакат с манифестом Украины 1920 года и иностранную валюту на сумму 1 франк 85 сантимов, знак 148 Царицынского полка 1769 года и серебряные вилочку и ложечку…

Доставленный в тюрьму на Шпалерной, Лившиц сообщил о себе следующие сведения. Родился 25 декабря 1886 года в Одессе, в семье мещан. Окончил юридический факультет Киевского университета. Служил рядовым в 88-м пехотном полку с 1912-го по 1913 год и в 1914 году был на фронте. Ни в каких партиях не состоял. Род занятий – «писатель на дому».

На следующий день арестованный был допрошен. Его обвинили в том, что он является «участником контрреволюционной организации литераторов, проводящей подрывную работу против Соввласти». Лившиц категорически отрицал предъявленное обвинение.

Что происходило дальше – неизвестно. Инквизиторские методы ведения следствия, узаконенные тогдашним руководством страны, достаточно подробно описаны А.И. Солженицыным в «Архипелаге Гулаг» и во многих других источниках: у нас нет никаких оснований надеяться, что поэт избежал их. Подписывая и января 1938 года второй и последний протокол допроса, Бенедикт Лившиц был уже морально сломленным человеком. Этот вывод подтверждает и сам «метод» ведения следственных дел в то время.

Поэт Бенедикт Лившиц. Фотография 1910-х годов

Наивысшую оценку руководства НКВД получали групповые дела с обвинением «шпионаж», «террор» или «диверсия»: осужденные по ним, как правило, подлежали расстрелу. Менее «ценились» дела по «антисоветской агитации и пропаганде» или «вредительству»: в подобных случаях обвиняемые приговаривались к 5 или 10 годам концлагерей. В неформальной иерархии ценностей последнее считалось как бы «недоработкой» следователя: на оперативных совещаниях он подвергался суровой критике и строго предупреждался.

Приступая к следствию, сотрудник определял, кто из группы обвиняемых должен стать основным разоблачителем, при этом учитывались психические и моральные качества человека. Зачастую таковым становился агент (секретный сотрудник, осведомитель). Ему обычно обещали освобождение после суда и имитации расстрела: из уст высоких чинов НКВД это звучало убедительно.

В течение определенного времени заготовлялся так называемый «ключевой протокол допроса», в котором разоблачитель признавал свою руководящую роль в группе, называл ее участников и преступные цели, ставившиеся ею. Этот протокол составлялся на основе двух источников: с одной стороны, использовались тайные донесения (порой того же сексота), с другой – показания арестованного. Готовый документ тщательно корректировался руководящим составом Управления НКВД так, чтобы «комар носа не подточил». Лишь после этого он считался окончательным, и разоблачитель подписывал его. Черновые записи, сделанные на предыдущих допросах, следователь уничтожал.

При составлении и особенно корректировке «ключевого протокола» каждый факт приобретал соответствующую юридическую оценку. К примеру, если обвиняемый говорил, что «у нас состоялась беседа с таким-то», то корректировщик добавлял сюда слово «контрреволюционная». Если речь заходила о литературном произведении, то оно называлось «пасквильным» или «клеветническим». Словосочетание «наша группа» не обходилось без эпитетов «преступная», «враждебная» или «троцкистская». Допускалась произвольная трактовка целых эпизодов: например, критика Сталина расценивалась как «призыв к террору». Следует отметить еще одну особенность: сотрудники стремились не датировать сообщаемые факты «преступной» деятельности, чтобы избежать несогласованности с другими показаниями, да и самим не запутаться. Состав «антисоветской группы» определялся формальным путем: сюда включали как достаточно близких разоблачителю людей, так и тех, кто был намечен к аресту или уже находился в застенках. Принадлежность к одной цеховой организации, в частности к Союзу писателей, значительно облегчала задачу: здесь все более или менее знали друг друга, а некоторые даже жили в одном писательском доме на канале Грибоедова.

«Ключевой протокол» позволял «разоблачить» остальных членов группы. Подавляющее большинство арестованных подписывалось под признательными показаниями: стойкими оказывались единицы.

Бенедикту Лившицу суждено было стать разоблачителем «контрреволюционной группы литераторов» и подписать «ключевой протокол допроса», который публикуется ниже. Для большинства упомянутых в нем литераторов он оказался роковым. Какими методами удалось морально сломить поэта – можно только догадываться.

В мае – июне 1938 года состоялись очные ставки между Лившицем и тремя другими арестованными писателями: В.О. Стенич категорически отрицал показания Лившица, Ю.И. Юркун полностью подтверждал, Е.М. Тагер частично с ними соглашалась, частично – нет.

На суде, проходившем 20 сентября 1938 года под председательством армвоенюриста В.В. Ульриха, Б.К. Лившиц полностью признал себя виновным, сказал, что искренне раскаивается в своих тяжких преступлениях, и просил не лишать его жизни. Увы, приговор был окончательным и подлежал немедленному исполнению. Прах поэта покоится на Левашовской пустоши, где захоранивались тогда жертвы сталинского террора.

В своем первом поэтическом сборнике Бенедикт Лившиц провозгласил себя последователем древнегреческого флейтиста Марсия, который вызвал на состязание кифареда бога Аполлона и за это поплатился жизнью. Слова поэта стали пророческими: ему тоже пришлось пройти сквозь страшные муки. Зная о них, никто не посмеет в чем-либо упрекнуть современного Марсия. Судить могут лишь сами репрессированные. Но от их имени сказал Николай Заболоцкий, который мужественно выдержал пытки и никого не оговорил:

«И в минуты смертельного изнеможения я не позволил себе клеветы на Тихонова. Как же смели наклеветать на меня те – двое (Б.К. Лившиц и Е.М. Тагер – Е. Л.)? Должно быть, сама смерть смотрела на них, если они, позабыв совесть свою, решились на подлое дело. Но я не виню их. Есть предел силы человеческой».

Литераторы (слева направо) Осип Мандельштам, Корней Чуковский, Бенедикт Лившиц и Юрий Анненков. Фотография Карла Буллы 1914 года

Протокол допроса

обвин. Лившиц Бенедикт Константинович, 1882 г.р., ур. Г. Киева, русский, гр-н СССР, б/п, литератор-переводчик, из мещан («купцов» зачеркнуто. – Е. Л.), не судимый.

от 11 января 1938 г.

Вопрос: В поданном вами заявлении вы признались, что являетесь участником антисоветской троцкистско-правой организации писателей г. Ленинграда и что по своей контрреволюционной деятельности были связаны с ныне находящимся в Париже активным участником контрреволюционной троцкистской организации Кибальчичем. Расскажите подробно о своей связи с Кибальчичем.

Ответ: Работая в 1927 году над переводом французских писателей, я впервые столкнулся с Кибальчичем, который был рецензентом французских книг в Ленинградском Отделении Государственного Издательства. («По линии Горлита» зачеркнуто. – Е. Л.)

Наше знакомство вначале носило чисто деловой характер: постепенно я начал с ним сближаться и с 1929 года стал посещать его квартиру, где мы вели политические беседы, в которых он высказывал мне свои контрреволюционные троцкистские взгляды.

К этому же времени с Кибальчичем сблизился и автор контрреволюционных пасквильных произведений – поэт О. Мандельштам, которого я знал как антисоветски настроенного с 1924 года из совместных наших контрреволюционных бесед.

В беседах с нами Кибальчич развивал свои троцкистские взгляды в вопросе литературы. Для него в литературном произведении было не важно содержание, а была важна определенная формальная высота. Этой «высоты», этого «мастерства», по утверждению Кибальчича, он не видел в подавляющем большинстве советских произведений. От этих общелитературных бесед он переходит в дальнейшем к контрреволюционным нападкам на руководство ВКП(б).

Кибальчич в беседах с нами «возмущался» отношением марксистской критики к попутчикам, зажимом непролетарских писателей. «Это линия партии? – Увы, да! Что поделать! Бывают ошибки. Не всегда руководство на высоте. Руководство – еще не вся партия. Партия – еще не весь пролетариат». Так обычно заканчивал свои троцкистские высказывания Кибальчич.

Еще большую озлобленность против руководства ВКП(б) Кибальчич высказывал в период коллективизации.

В одной из таких контрреволюционных бесед у меня дома, где присутствовали: я, Мандельштам и Кибальчич, он – Кибальчич, – клевеща на политику ВКП(б), прямо заявил, что судьба коммунизма в одной шестой части света поставлена на карту, что диктатуре пролетариата якобы угрожает провал, если коллективизация не удастся, а последнее более чем сомнительно, что сопротивление кулака не так легко сломить, что можно даже с уверенностью предсказать, что борьба с кулаком – дело почти безнадежное и что катастрофа надвигается – ее грозные признаки уже налицо. Тут же он начал высмеивать пятилетний план, называя его «неслыханной затеей и продуктом чисто головного творчества». Он доказывал, что планировать хозяйство 150-миллионного народа – «это химера, обреченная на явную гибель».

Припоминаю дословное выражение Кибальчича по поводу 1-го пятилетнего плана, он сказал: «Сколько жертв приносится и еще будет принесено этому Молоху?»

Опубликованную статью Сталина «Головокружение от успехов» Кибальчич расценивал как сдачу позиций, отступление по всему фронту.

Дальше. Опубликование письма в редакцию «Пролетарская революция» также широко использовалось Кибальчичем для троцкистской агитации среди писателей. «Попытка фальсификации истории партии, попытка перечеркнуть роль Троцкого в первые годы революции» – вот как оценивал Кибальчич это письмо Сталина. И как «доказательство» он извлекал на свет «завещание Ленина», которое широко распространял среди близких ему контрреволюционных кругов писателей.

Эта контрреволюционная троцкистская оценка Кибальчичем генеральной линии ВЕП(б) находила у нас полную поддержку.

Вопрос: С кем еще, помимо вас и Мандельштама, был связан Кибальчич в этот период?

Ответ: В период 1929-30 годов Кибальчич развил активную троцкистскую деятельность, устанавливая связи с наиболее реакционной частью ленинградских писателей. Он слишком опытный и осторожный конспиратор. Приходя к нему, я редко заставал у него больше одного-двух человек. Чаще других я видел у Кибальчича Николая Никитина и Лихачёва. Тогда же он установил связь с писателями Кузминым, Юркуном, Ахматовой, Фединым, Козаковым, с которыми также вел контрреволюционные троцкистские беседы. Об этом он мне говорил позже сам, указывая на Никитина, Лихачёва, Кузьмина, Юркуна, Ахматову, Федина, Козакова как на своих политических единомышленников.

Свою контрреволюционную деятельность среди писателей Кибальчич вел в целях сплочения и организации антисоветской части ленинградских писателей и использования их в борьбе с ВКП(б) и советской властью.

Вопрос: Из ваших показаний вытекает, что Кибальчич вел вербовочную работу среди писателей. Так ли это?

Ответ: Да, это верно. Кибальчич не ограничивался только контрреволюционной агитацией, он давал поручения по ведению антисоветской агитации и другим лицам, связанным с ним в силу общности вражды к ВКП(б) и советскому правительству, тем самым привлекая нас к практической вредительской троцкистской деятельности. Мне, конечно, трудно сказать, какие поручения он давал другим, так как это он конспирировал, но я лично получал от него конкретные указания о проведении антисоветской работы.

Вопрос: Вы уклоняетесь от правдивых показаний. Говорите прямо: Кибальчич ставил перед вами вопрос о вхождении в троцкистскую организацию?

Ответ: Да, Кибальчич ставил передо мной вопрос о вхождении в троцкистскую организацию, на что я ему ответил согласием.

Вопрос: Когда и при каких обстоятельствах Кибальчич завербовал вас в контрреволюционную троцкистскую организацию?

Ответ: В 1930 году, после опубликования статьи Сталина «Головокружение от успехов», я имел беседу с Кибальчичем у него («меня» зачеркнуто. – Е. Л.) дома. В этой беседе он с резкой контрреволюционной критикой обрушился на линию ЦК ВКП(б) в вопросе коллективизации сельского хозяйства. Говоря о том, что коллективизация ведет к разорению деревни, резкому упадку сельского хозяйства, он делал вывод, что революции грозит гибель. Тут же Кибальчич стал говорить мне, что выход из создавшегося положения может быть найден только в смене руководства ВКП(б) и приходе к власти тех, кто имеет иную программу, противоположную в вопросах хозяйственной и политической жизни страны На мой вопрос, что он хочет этим сказать, Кибальчич мне ответил, что под словами «те, кто имеет иную программу в вопросах хозяйственной и политической жизни страны» он подразумевает троцкистскую организацию, существующую в настоящее время нелегально, ведущую борьбу со сталинским руководством и активным участником которой он являлся.

Писатель Виктор Кибальчич. Фотография 1920-х годов

Далее Кибальчич, ставя передо мной вопрос о моем вхождении в троцкистскую организацию, сказал: «Я ведь знаю, что вы являетесь врагом советской власти. Диктатура пролетариата враждебна вам, вы стоите за буржуазную республику. Вам может показаться странным, что мы – троцкисты – предлагаем вам вступить в нашу организацию. Но ведь надо понять, что сейчас, когда стоит вопрос о смене сталинского руководства страной, мы не можем отбросить в сторону тех, которые могут помочь нам в этом».

Я ответил согласием Кибальчичу на его предложение участвовать в троцкистской организации.

Вопрос: Кибальчич вам назвал других участников троцкистской организации?

Ответ: Нет, не назвал. Он меня предупредил, что связь по контрреволюционной работе я должен держать только с ним.

Вопрос: Какое задание по контрреволюционной работе дал вам Кибальчич?

Ответ: Кибальчич дал мне задание вести контрреволюционную агитацию среди писательской массы, группируя вокруг себя ее реакционную часть.

Так, в одной из бесед со мной о ленинградской группе «Перевал», в которую входили писатели Тагер, Николай Чуковский, Куклин и Спасский, Кибальчич предложил мне установить с ними связь с целью использования этой группы в борьбе с ВКП(б) и советской властью.

С Ник. Чуковским я был знаком с 1922 года, с Тагер познакомился вскоре после ее возвращения из ссылки в Ленинград, со Спасским сошелся в 1926 году. Таким образом, задание Кибальчича мне было нетрудно выполнить. Встречаясь с перечисленными лицами и раньше, я только участил свои встречи с ними, главным образом с Ник. Чуковским, стал чаще бывать у него, приглашать его к себе. Не упоминая имени Кибальчича, в беседах с участниками группы «Перевал» по таким основным вопросам, как пятилетний план, коллективизация, отношение к линии партии в литературе, я подвергал все контрреволюционной критике с троцкистских позиций.

В результате моей контрреволюционной агитации в лице «перевальцев» мы нашли верных идейных «агентов» троцкизма. Насыщенные мною контрреволюционным троцкизмом, они активно распространяли его в той среде писателей, среди которых вращались.

Квартиры Тагер и Н. Чуковского стали местом нелегальных сборищ, на которых присутствуют главным образом «перевальцы» – Спасский, Куклин и близко связанные с ним Стенич и Берзин.

Писатель Николай Чуковский. Фотография 1930-х годов

На этих сборищах с контрреволюционных троцкистских позиций критиковались все мероприятия партии и правительства.

Позднее на эти нелегальные сборища Тагер, по моему предложению, привлекла литературных работников – Жирмунского, Оксмана, Эйхенбаума, Маргулиса, Губера, – которые были связаны и группировались со мной в силу своего контрреволюционного единомыслия.

Вопрос: Еще какие задания по контрреволюционной работе вам давал Кибальчич?

Ответ: Кибальчич также указывал на необходимость проведения подрывной работы на литературном фронте. Конкретно это должно было выражаться в подрыве творческой работы, протаскивании в печать антисоветских произведений, в контрреволюционной обработке молодых кадров.

Вопрос: Более подробно на этих вопросах мы потом остановимся. А сейчас расскажите о тех заданиях, которые вы получали от Кибальчича по вербовке в троцкистскую организацию.

Ответ: Таких задач о вербовке в троцкистскую организацию передо мной Кибальчич не ставил. Наоборот, он всегда подчеркивал, чтобы я тщательно скрывал свою принадлежность к троцкистской организации и действовал как бы просто враждебно настроенный человек.

Вопрос: Как известно, в 1933 году Кибальчич был арестован, а затем выслан. С кем из участников контрреволюционной троцкистской организации вы были связаны после его ареста?

Ответ: Ни с кем, но во время нахождения Кибальчича в ссылке я с ним был все время в переписке, информируя его о литературных новостях, о той подрывной работе, которую мы проводим. Кибальчич в первом же письме из ссылки дал мне понять, что на следствии он ничего не сказал и что мы должны продолжать свою контрреволюционную деятельность. Переписка нами велась через почту и продолжалась до 1936 года, когда Кибальчич выехал за границу.

Вопрос: А после отъезда Кибальчича за границу вы с ним поддерживали связь?

Ответ: Да, поддерживал, но это относится к более позднему времени – к 1937 году.

Вопрос: Каким путем вами осуществлялась связь с Кибальчичем после его выезда за границу?

Ответ: Эта связь осуществлялась через жену писателя Эренбурга – Любовь Эренбург, – которая является троцкистским эмиссаром.

Вопрос: На этом вопросе остановитесь подробнее.

Ответ: С Любовью Эренбург я знаком с 1916-17 годов, еще по Киеву. После Октябрьской Революции мы встретились с ней в 1923 году в Петрограде, когда она вместе с мужем Ильёй Эренбургом приезжала из Германии. После этого я не видел Л. Эренбург до 1935 года. Уже первая встреча с ней в 1935 году, с глазу на глаз, убедила меня в том, что я имею дело с человеком антисоветски настроенным. Ее возмущало отношение советской власти к писателям, в частности «расправа» с О. Мандельштамом (он был тогда арестован и выслан за контрреволюционную деятельность). Она очень горячо говорила о том, что «у вас в СССР никто не может выражать откровенно своих мыслей». Мне не пришлось много с ней говорить, но весь наш разговор велся в озлобленном тоне против руководства партии и советского правительства.

Окончательно политическое лицо Л. Эренбург для меня стало яснее несколько позже, после ее приезда из Москвы в 1935 году.

По возвращении из Москвы Л. Эренбург встретилась со мной. В беседе она стала делиться своими впечатлениями от встреч с московскими писателями. Она поражалась «забитости» и «трусости» советских писателей, которые, по ее словам, «ползают на коленях перед советской властью» и «боятся за свою шкуру».

Далее Л. Эренбург мне рассказала о том, что в Париже она связана с троцкистским центром. По ее словам, троцкизм за границей, особенно во Франции, представляет собой внушительную силу, с которой все считаются. Это не жалкая группа морально разложившихся людей, как ее хотят представить в СССР, говорила мне Л. Эренбург, а внушительная организация, насчитывающая в своих рядах много выдающихся личностей и пользующихся большим авторитетом в рабочей среде. И Жид, и Мальро недаром тяготеют к троцкизму и имеют много друзей среди троцкистов.

Отвечая Л. Эренбург, я указал ей, что она неправа, когда обвиняет нас, писателей, в трусости и нерешительности, так как в Ленинграде существует достаточно большая группа писателей, которые целиком стоят на троцкистских позициях и ведут борьбу, правда, может быть, недостаточно активную, с руководством ВКП(б) и советского правительства. Здесь же я ей сказал о своей связи с троцкистом Кибальчичем. На этом наша беседа тогда кончилась.

В свой приезд в 1937 году Л. Эренбург передала мне, что она связалась с высланным из СССР Кибальчичем, проживающим в Париже и входящим в троцкистский центр, с которым она связана.

Л. Эренбург, по ее словам, информировала Кибальчича об установлении связи со мной, о контрреволюционной деятельности, которую я и Тихонов ведем среди ленинградских писателей.

В эту же встречу она рассказала мне, что троцкисты на Западе развернули активную работу в Испании в связи с происходящими там событиями. Хотя испанских троцкистов обвиняют в том, что они хотят поражения испанского правительства, говорила мне Эренбург, но ведь испанские революционеры давно смертельно устали, не хотят бороться и давно уже прекратили бы всякую борьбу, если бы не СССР, который «подгоняет их в спину штыками».

Вопрос: Вы показали, что Л. Эренбург, являясь троцкистским эмиссаром, связалась с вами по поручению троцкистского центра в Париже. Какие установки по контрреволюционной работе вам дала Л. Эренбург?

Ответ: Через несколько дней я снова встретился с Л. Эренбург. Как бы продолжая наш первый разговор, Л. Эренбург указала мне на необходимость активизации контрреволюционной работы и сказала, что считает необходимым, чтобы я блокировался с теми антисоветскими группами, которые существуют среди писателей. Конкретно Эренбург указала на необходимость блока с существующей среди ленинградских писателей группой правых, возглавляемой председателем ленинградского ССП Николаем Тихоновым.

Художница Любовь Эренбург. Фотография 1960-х годов

Тихонов, с которым Л. Эренбург также была связана, по ее словам, ведет аналогичную нашей подрывную работу. Я согласился с этой установкой Л. Эренбург, указав, что я сам хотел сблизиться с Тихоновым, поскольку мне стало известно, что он возглавляет группу правых в литературе и ведет контрреволюционную работу. Тогда же мы договорились о совместной контрреволюционной деятельности.

Вопрос: Откуда вам было известно, что Тихонов возглавляет группу правых в литературе и ведет антисоветскую работу?

Ответ: Я прошу дать мне возможность на этот вопрос ответить подробнее.

В 1930-31 годах параллельно с антисоветской группой, инспирируемой Кибальчичем, в среде ленинградских писателей началась концентрация части антисоветских элементов около Н.С. Тихонова. Это человек недюжинного ума, большой воли и выдержки, осторожный и скрытный. Он не раскрывает своих карт перед первым встречным и в совершенстве владеет искусством маскировки.

Его публичные политические высказывания, ничего общего не имеющие с его подлинными политическими убеждениями, общеизвестны. Они создали ему репутацию «левого попутчика» (во времена РАППа) и в наши дни «беспартийного большевика».

Под прикрытием Тихонова Ахматова долго протаскивала переиздание своих реакционных стихов. Мандельштам переиздавал в Гослитиздате сборник своих антисоветских произведений. При попустительстве Тихонова в Ленинградском издательстве писателей один за другим выходили порочные, клеветавшие на советскую действительность романы Вагинова, поэтическое наследие которого Тихонов на могиле Вагинова объявил бессмертным.

В стихотворном отделе «Звезды», редактируемом непосредственно Тихоновым, появилась издевательская поэма Заболоцкого «Торжество земледелия», поднятая на щит, невзирая на свою явную контрреволюционность, Эйхенбаумом и Н. Степановым. Вообще, вся одиозная контрреволюционная фигура Заболоцкого долгое время держалась на признании его Тихоновым.

Эти факты – а их можно было привести еще множество – достаточно ясно указывают на контрреволюционную сущность Тихонова.

В этот период, предшествующий постановлению ЦК о перестройке литературных организаций, я еще не был близок с Тихоновым.

После опубликования решения ЦК о перестройке литературных организаций на нелегальных совещаниях у Тагер и Чуковского, где присутствовали участники нашей антисоветской группы – Тагер, Берзин, Жирмунский, Оксман, Куклин, Маргулис, Стенич, Губер, – упразднение РАППа расценивалось как сдача позиций ЦК В КП (б) в области руководства литературой и как возможность создания произведений, «свободных» от марксистской идеологии, как возможность протаскивания идеологически враждебных идей в литературе.

Организация Союза Советских Писателей рассматривалась как создание своего рода «академии», в которой писатели займут свое место независимо от своей идейной направленности.

Вредительское руководство I съездом Советских Писателей в лице Бухарина и Радека способствовало объединению антисоветских групп писателей.

Речи Бухарина и Радека давали определенные директивы контрреволюционным силам в литературе, директивы хотя и зашифрованные революционной фразеологией, но расшифровывавшиеся без особого труда теми, кому они были адресованы.

Основным лозунгом Бухарина на этом съезде был призыв к выхолащиванию из литературного произведения его социалистической направленности, призыв, в корне подрывавший лозунг социалистического реализма. Всей советской поэзии предлагалось ориентироваться на Пастернака, чье творчество противопоставляется творчеству Маяковского, отодвигаемому куда-то на задворки.

После закрытия съезда в Ленинграде контрреволюционная работа в литературе активизируется.

К этому же времени относится и мое сближение с Тихоновым, которое, как я показал, произошло при содействии Любови Эренбург. Результатом моего сближения с Тихоновым явился блок троцкистов с правыми в литературе, так как вокруг меня группировались главным образом троцкистские элементы из среды беспартийных писателей, а вокруг Тихонова – правые.

Вопрос: Вы показали, что с Л. Эренбург договорились о встрече с Тихоновым для установления связи по контрреволюционной работе. Эта встреча состоялась? Когда?

Ответ: В двадцатых числах ноября 1935 года Л. Эренбург приехала ко мне домой с Тихоновым. Разговор, происходивший в ее присутствии между мной и им, носил характер выработки программы совместных действий.

Вопрос: Изложите подробнее ваш разговор с Тихоновым.

Ответ: Разговор начался с впечатлений о Всесоюзном съезде писателей, состоявшемся этой осенью в Москве, и, естественно, перешел на перспективы ближайшего будущего: на положение писателей в СССР после съезда и на возможности творческой работы.

Со свойственной мне резкостью я утверждал о зажиме творческой мысли, об отсутствии какой бы то ни было свободы, что в СССР свободно могут высказываться только большевики, а у сторонников других политических мнений и воззрений «рты замазаны». За всякую оппозиционную мысль, не говоря уже о мыслях с меньшевистским или троцкистским оттенком, у нас якобы сажают и расстреливают, что в таких условиях создавать настоящие литературные произведения нельзя, что так дальше продолжаться не может и что нам необходимо бороться с создавшимся положением.

Тихонов целиком поддержал меня.

Поэт Николай Тихонов. Фотография 1930-х годов

Эренбург, имевшая достаточно оснований считать, что этой встречей сильно подвинула вперед свое дело – дело сплочения обеих групп, – выразила удовлетворение возникновением дружбы между Тихоновым и мною.

Далее разговор перешел в плоскость выработки практических мероприятий борьбы с советской властью.

Предварительно я рассказал Тихонову о своей связи с троцкистской организацией через Кибальчича и о том, что в продолжение ряда лет группирую перевальцев (Тагер, Куклин, Берзин, Н. Чуковский), а также писателей Стенич, Спасского, Маргулис, Франковского, Губер, Жирмунского, Оксмана, Выгодского, Юркуна.

Тихонов, в свою очередь, информировал меня, что им также создана группа, и из ее участников назвал мне поэтов Заболоцкого, Корнилова, Дагаева, А. Ахматову и указал на свою близкую связь с формалистами Эйхенбаумом и Степановым.

Далее он мне указал, что связан с контрреволюционными националистическими организациями, существующими среди грузинских писателей.

После определения наших «сил» мы договорились с Тихоновым, что борьбу с советской властью необходимо проводить более организованно. Мы обсудили вопрос о создании антисоветской организации из тех отдельных разрозненных групп, которые существовали среди ленинградских писателей. При этом условились, что никаких внешних форм этой вновь создаваемой организации мы придавать не должны, а что необходимо сплотить тех лиц, которые с нами связаны, и организованно, по заранее намеченному плану проводить подрывную деятельность.

Непосредственно руководство и организацию этой подрывной деятельности мы взяли на себя. Договорившись по этому вопросу, мы перешли к обсуждению и выработке конкретного плана нашей контрреволюционной работы.

Мы решили, что необходимо в первую очередь сорвать самостоятельное творчество у ленинградских писателей, отвлечь их от создания полноценных произведений на основе лозунга ЦК ВКП(б) о «социалистическом реализме», по договоренности с Тихоновым мы должны были активизировать формализм в литературе и продвинуть различные идеологически вредные произведения. Далее мы договаривались о необходимости проведения соответствующей контрреволюционной работы среди молодых начинающих писателей, главным образом литкружковцев и слушателей литуниверситетов.

В конце беседы мы остановились по предложению Тихонова еще на одном вопросе. Это о более близкой связи с контрреволюционными националистическими кругами среди грузинских писателей.

Вот, в основном, те линии борьбы с советской властью, которые мы наметили в беседе с Тихоновым.

Как я уже показывал раньше, результатом нашего сговора явились активизация контрреволюционной деятельности антисоветской части ленинградских писателей и их организационное сплочение. С этого времени, по инициативе моей и Тихонова, под различными предлогами, в различном составе, систематически у меня, Тагер, Н. Чуковского собираются участники нашей организации: Тихонов, я, Спасский, Н. Чуковский, Тагер, Стенич, Берзин, Куклин, Эйхенбаум, Выгодский, Маргулис, Франковский, Жирмунский, Оксман, Юркун, Корнилов, Крайский.

На этих сборищах мы с контрреволюционных позиций обсуждали все мероприятия ВКП(б) и советского правительства как в области культуры, так и в области общеполитической и хозяйственной жизни страны, вырабатывали практические мероприятия по борьбе с советской властью.

Вопрос: Какая контрреволюционная работа проводилась участниками названной вами троцкистско-правой организации?

Ответ: Основной задачей нашей троцкистско-правой организации и тех антисоветских групп, которые существовали раньше среди ленинградских писателей, было воспитание в контрреволюционном духе писателей, особенно молодежи, отрыв их от коммунистического влияния.

Это должно было привести к тому, что эта часть писателей, которая подпала бы под наше контрреволюционное влияние, не могла создать подлинных советских произведений, мобилизующих и зовущих советский народ на борьбу за коммунизм.

Исходя из этого, вся деятельность Ленинградского отделения ССП строилась с расчетом на максимальный отрыв писателя от его непосредственного дела – творческой работы. Тихонов, используя троцкистское руководство ССП в лице Беспамятнова, Майзеля, Горелова, загружал членов Союза никчемными совещаниями, бесплодными дискуссиями, секционными заседаниями, чем отрывал их от творческой работы.

Мы активизировали формализм в поэзии. Опираясь на бухаринский доклад, работа советских поэтов вредительски ориентируется на творчество Пастернака как на вершину советской поэзии.

Пастернак объявляется мировой величиной. Эта пропаганда, производившаяся нами, сказалась и на отношении к нему всех делегатов Парижского съезда защиты культуры, приветствовавших Пастернака (при содействии Мальро) бурными овациями.

Наряду с этим нами было отодвинуто на задний план творчество Маяковского как якобы технически несовершенное и устарелое. Замалчивалось его имя в журналах, в публичных выступлениях, его книги преданы забвению. Мы старались создать разрыв между Маяковским и массовым советским читателем.

Мы искусственно привлекли внимание к творчеству таких писателей, как Ватинов, Корнилова, Тагер, Куклин, Заболоцкий, являвшихся участниками организации. Их произведения, глубоко враждебные всему подлинно советскому, подымались нами на щит, печатались в ленинградских журналах, в «Издательстве писателей в Ленинграде» и в Госиздате, рекламировались как последние достижения в области формы, для чего мы мобилизовывали формалистов-критиков в лице Эйхенбаума и Степанова.

Мы всячески пытались компрометировать Горького, распространяли о нем всякие клеветнические слухи.

Юркун рассказывал всем фашистские слухи о связке писем Горького, адресованных какой-то корреспондентке (фамилию забыл) и содержащих ряд глубоко оскорбительных отзывов о Сталине; после смерти этой корреспондентки, умершей за границей, переписка была якобы приобретена за большие деньги советским правительством.

Мы проводили контрреволюционную агитацию в основном двумя путями: в печати и путем устных высказываний.

В ленинградских журналах, руководимых участниками нашей организации, печатаются контрреволюционные произведения Корнилова, Заболоцкого и других участников организации. Даже когда Корнилов был исключен за антисоветские выходки из ССП, правление Союза под давлением Тихонова вынесло специальное постановление: обеспечить ему возможность печататься в «Звезде» и в «Литературном современнике».

Когда Пастернак поместил в «Новом мире» свои клеветнические стихи («А он твое изделье кладет под долото, твои мечты и цели…»), мы подняли шумиху с целью извратить истину и отвести от Пастернака законное возмущение, которое вызвал этот контрреволюционный выпад.

Наряду с агитацией в печати, агитацией, которую поневоле приходилось проводить в более или менее скрытой форме, мы вели более открытую контрреволюционную устную агитацию. Перед открытием всесоюзного съезда распространяли слухи, что Горький съезд не откроет, так как находится не в чести.

Поэт Борис Корнилов. Фотография 1930-х годов

Контрреволюционной оценке и осуждению подвергались все значительные политические события. Так, например, в период утверждения конституции VIII Чрезвычайным Съездом Советов я, давая оценку этому политическому событию, клеветнически утверждал, что «Конституция – это искусно и ловко составленный Сталиным и его подручными документ», который является лучшим образцом политического очковтирательства. Настоящей демократии и политической свободы у нас не может быть. Я заявлял: «Это все только красивые фразы, пока у власти стоят большевики».

Аналогичная контрреволюционная оценка давалась мною и обоим троцкистско-зиновьевским процессам. Я утверждал, что якобы «уничтожили людей, которые стремились освободить русское общество, русскую интеллигенцию от железного гнета сталинского самодержавия (далее зачеркнуто: «что память этих людей для меня дорога и священна. Они мои братья по борьбе с тиранами». – Е. Л.)».

Мои высказывания по другим вопросам носили аналогичный характер. Контрреволюционные высказывания других участников организации ничем не отличались от моих.

Наша контрреволюционная организация вела также специальную работу по подготовке новых контрреволюционных кадров. Эта работа проводилась нами по трем линиям:

а) Через университет, руководимый троцкистом Майзелем, который играл роль рассадника враждебных идей, где на корню обрабатывались будущие писатели в контрреволюционном направлении.

В лекциях участники организации Берзин и Николай Чуковский из современной литературы выхолащивали ее социалистическую целенаправленность. Вульгарным социологизмом, сознательным упрощенчеством подменяли подлинный марксистский анализ.

б) Через «студию» участника организации Крайского. Поэтическая молодежь, воспитывавшаяся в студии, являлась особо благодарным материалом для идеологически враждебного воздействия. Культ Гумилёва, Мандельштама, Ахматовой, Пастернака, прочно держащийся в ленинградской поэтической среде, немало способствовал обработке молодого литературного поколения в контрреволюционном духе.

Студия воспитала ряд авторов контрреволюционных произведений, в частности Калитина, Дагаева.

в) Контрреволюционная обработка молодежи на дому довольно широко проводилась Тихоновым, к которому, по его словам, ходит много молодежи. Тихонов систематически в контрреволюционном направлении обрабатывал начинающих поэтов.

Ко мне тоже ходили молодые писатели Дмитроченко, Мамин. Я также политически обрабатывал их, воспитывая в них ненависть к советской власти.

Дмитроченко, передавая мне ложные слухи о голоде на Украине, так же как и я, делал из них выводы определенного порядка, направленные против политики партии в вопросах сельского хозяйства.

Посещавший меня Мамин нередко в беседах со мной резко высказывался против А.М. Горького, говоря, что напрасно из плохого писателя делают нечто вроде иконы, запрещая всякую критику, свободную от предубеждений.

Не помню по какому поводу он высказал мысль, что условия для творческой работы у нас на редкость тяжелые. Его суждения о возможности развития братских национальных литератур носили явно выраженную расистскую окраску.

Вопрос: Вы показали, что связь с троцкистским центром в Париже вами осуществлялась через Л. Эренбург. А еще через кого вы были в связи с троцкистским центром?

Ответ: Перед отъездом Л. Эренбург (в конце 1935 – начале 1936 года) я и Тихонов договорились, что в случае приезда из-за границы лиц, которым она даст поручения к нам по контрреволюционной работе, они должны связаться с нами по паролю. Таким паролем должны служить фраза «Привет от Любови Михайловны» и заграничный галстук, который то же лицо должно вручить.

Осенью 1935 года в Ленинград приезжала корреспондент газеты «Юманите» Жанна Симон с указанным выше паролем. Во время встречи с ней в «Астории» я информировал ее о той работе, которая проводилась нашей (объединенной) организацией среди писателей как в Ленинграде, так и в Грузии, работе, о которой я уже подробно показал выше.

Жанна Симон, в свою очередь, передала мне указание троцкистского центра о необходимости большего конспирирования нашей деятельности, ухода в подполье, в целях сохранения кадров.

А самое главное – в случае провала организации скрыть о блоке троцкистов с правыми. Она говорила, что нужно проинструктировать всех участников организации так, чтобы они в случае ареста не выдавали бы остальных участников организации, а давали бы в крайнем случае показания о себе как об одиночках.

Из Ленинграда Жанна Симон уехала в Москву, с кем она там встречалась, я не знаю.

Вопрос: Отвечая на вопрос о практической контрреволюционной деятельности вашей организации, вы сказали не всё. Показаниями одного из арестованных нами участников организации установлено, что ваша организация стояла на позициях террористической борьбы с советской властью.

Ответ: Это верно, я не хотел это скрывать от следствия. Правда, никогда никаких конкретных планов совершений террористических актов мы не разрабатывали, но в своей контрреволюционной пропаганде мы призывали к террору.

Впервые вопрос о террористической борьбе с ВКП(б) и советской властью лично передо мною был поставлен в 1930 году Кибальчичем, который в одной из бесед прямо заявил, что выход из создавшегося в стране положения он видит в смене руководства страной любыми средствами, вплоть до террора, «хотя о нем надо говорить обиняками». Позднее он информировал меня, что троцкистская организация стоит на террористических позициях в борьбе с ВКП(б).

В нашей объединенной организации вопрос о терроре впервые возник при обсуждении интервью, данного Сталиным немецкому журналисту Эмилию Людвигу. В квартире у Тагер в тот вечер собрались Ник. Чуковский, Спасский, Куклин, Берзин, Стенич и я. Разговор зашел об интервью, опубликованном за несколько дней до этого. Я не помню точно ответа Сталина на вопрос, заданный ему журналистом насчет мер охраны его личной безопасности, но именно в связи с ответом заговорили о терроре. Я высказывался в том смысле, что если бы покушение удалось, то, как бы ни расценивалась роль личности в истории, смерть Сталина вызвала бы большое смятение и расстройство в рядах партии. Все присутствующие поддержали меня.

Призывом к террору были и стихи Мандельштама, направленные против Сталина, а также и те аналогии, которые я проводил, сравнивая наши годы с 1793 годом и Сталина с Робеспьером.

В1937 году у меня дома собрались Тихонов, Табидзе, Стенич, Юркун, Л. Эренбург и я. За столом заговорили об арестах, о высылках из Ленинграда. Тициан Табидзе сообщил об аресте Петра Агниашвили, зам. председателя ЦИК Грузии, близко связанного с Табидзе. Далее разговор перешел к аресту Мандельштама, которого Табидзе также хорошо знал. Тихонов сообщил, что Мандельштам должен скоро вернуться из ссылки, так как заканчивается срок, на который он был осужден.

Писатель Юрий Юркун. Фотография 1920-х годов

В связи с этим зашел разговор об арестах среди интеллигенции. Присутствующий Юркун в очень резких контрреволюционных тонах стал высказываться против Сталина, заявляя, что Сталин – это Иоанн Грозный.

– Ну нет, – возражал я, – все это гораздо сложнее. Наш НКВД – это суд времен террора. Чекисты – это те судьи, которых так прекрасно изобразил Франс в романе «Боги жаждут», слепые, уверенные в своем высоком призвании. И между нашими большими процессами и процессами времен террора много общего: и сегодня, как это делали в то время, искусственно сближают людей, иногда между собой даже незнакомых и встречающих друг друга впервые на суде. Насчет Сталина – тоже неверно. Не Грозный он, а Робеспьер. С одной стороны, забота о человеке, любовь к детям, с другой – органы НКВД, расстрелы, ссылки. И то и другое – плод искреннего убеждения, но я не сомневаюсь и в искренности Робеспьера. Однако история ему этого не простила.

Эта моя реплика имела один смысл – призыв террору.

(Допрос прерывается).

Примечания от публикатора

Опубликованный «ключевой» протокол допроса Б.К. Лившица являлся показательным образчиком фальсификации следственного дела, которое осуществлялось чекистами в годы сталинщины. Механизм фальсификации был вкратце описан публикатором во вступительной заметке. При составлении «ключевого» протокола следователями использовались как тайные донесения (агентов, сексотов), так и первичные показания самого арестованного. Подготовленный таким образом проект «ключевого» протокола тщательно корректировался руководящим составом Управления НКВД, подгоняясь под искусственную схему следствия, после чего арестованный, морально сломленный уговорами, угрозами и/или мерами физического воздействия, подписывал его. Термин «корректировка» широко употреблялся тогдашними чекистами и фактически обозначал фальсификацию показаний. С помощью такой «корректировки» фальсифицированные показания обретали зловещее «преступное» содержание при определенной видимости соответствия действительности. Именно поэтому так трудно установить в них истину, отделить, что называется, зерна от плевел.

Между тем литератор Эдуард Шнейдерман в своей статье «Бенедикт Лившиц: арест, следствие, расстрел» («Звезда», № 1, 1996) безапелляционно заявил, что публикатор Е.В. Лукин якобы возложил на Лившица «основную часть вины за осуждение» «многих ленинградских литераторов, упомянутых в протоколе допроса». По мнению Э. Шнейдермана, в публикации «следователи как бы отступают на второй план: о том, что протокол является фальшивкой, речь здесь не идет, – говорится всего лишь о его “корректировке” следователями» (с. 122). Вся эта подтасовка, очевидно, была нужна Э. Шнейдерману для того, чтобы обвинить публикатора в «прямой клевете на расстрелянного поэта» (с. 123): мол, «ложь, пущенная в оборот более полувека назад, продолжает жить, дает все новые и новые всходы». Э. Шнейдерману оказалось недостаточно указаний публикатора на инквизиторские методы ведения следствия, на страшные муки, через которые пришлось пройти Лившицу. Как видно, Шнейдерман стремился во что бы то ни стало приписать публикатору некий злой умысел, фактически действуя теми же самыми негодными методами, какими действовали палачи 1937 года.

Однако, объявив всецело «ложью» и «фальшивкой» протокол допроса Б.К. Лившица, литератор Э. Шнейдерман как бы отказал узнику чекистских застенков в человеческом достоинстве и мужестве, что унизительно для Б.К. Лившица, награжденного Георгиевским крестом за храбрость, проявленную в сражениях Первой мировой войны. Ведь, помимо прочего, опубликованный документ является ярким свидетельством того бесстрашного духовного сопротивления, которое оказывала тогдашняя творческая интеллигенция большевистскому режиму. Едва ли следует считать фальсифицированным заявление Лившица о том, что Сталинская конституция 1936 года была сплошным «политическим очковтирательством». Думается, не подлежит сомнению и честная оценка, которую Лившиц в ходе допроса дал Сталину, сравнив его с Робеспьером:

«С одной стороны, забота о человеке, любовь к детям, с другой – органы НКВД, расстрелы, ссылки. И то и другое – плод искреннего убеждения, но я не сомневаюсь и в искренности Робеспьера. Однако история ему этого не простила».

И подобных заявлений, осуждающих как большевистские методы управления страной, так и методы ведения следствия (Лившиц был профессиональным юристом), в опубликованном документе немало. К примеру, в своих показаниях Лившиц напрямую обвинил чекистов в фальсификации своего дела:

«Чекисты – это те судьи, которых так прекрасно изобразил Франс в романе “Боги жаждут», слепые, уверенные в своем высоком призвании. И между нашими большими процессами и процессами времен террора много общего: и сегодня, как это делали в то время, искусственно сближают людей, иногда между собой даже незнакомых и встречающих друг друга впервые на суде».

Этими словами поэт указал на искусственный фальшивый состав так называемой «троцкистско-правой организации», которую придумали чекисты, записав туда различных ленинградских писателей, порою незнакомых друг с другом. И в конце допроса он вынес открытый честный приговор советскому карательному Молоху: «Наше НКВД – это суд времен Террора», имея в виду массовые казни периода Великой французской революции.

Между тем ложь, пущенная в оборот Э. Шнейдерманом относительно «зловредных намерений» публикатора Е.В. Лукина, нашла отражение в статье о нем, помещенной во втором томе энциклопедического словаря «Литературный Санкт-Петербург. XX век», изданного в 2015 году. Составитель и редактор этого словаря профессор О.В. Богданова включила в статью следующий пассаж:

«Среди прочих неоднозначных откликов – статья Э. Шнейдермана “Бенедикт Лившиц: арест, следствие, расстрел”, в которой исследователь (и поэт) ставил под сомнение выводы Лукина относительно дела Заболоцкого и высказывал убедительные сомнения в справедливости инвектив Лукина в адрес Б Лившица и Е. Тагер» (с. 505).

Какие же гневные обвинения (инвективы) публикатор выдвигал против упомянутых поэтов? Процитирую еще раз те «выводы», которые сделал автор этих строк в кратком предисловии к публикации протокола Б.К. Лившица:

«В своем первом поэтическом сборнике Бенедикт Лившиц провозгласил себя последователем древнегреческого флейтиста Марсия, который вызвал на состязание кифареда бога Аполлона и за это поплатился жизнью. Слова поэта стали пророческими: ему тоже пришлось пройти сквозь страшные муки. Зная о них, никто не посмеет в чем-либо упрекнуть современного Марсия. Судить могут лишь сами репрессированные. Но от их имени сказал Николай Заболоцкий, который мужественно выдержал пытки и никого не оговорил: “И в минуты смертельного изнеможения я не позволил себе клеветы на Тихонова. Как же смели наклеветать на меня те двое (Б.К. Лившиц и Е.М. Тагер. – Е. Л.)? Должно быть, сама смерть смотрела на них, если они, позабыв совесть свою, решились на подлое дело. Но я не виню их. Есть предел силы человеческой”»…

* * *

Представляется очевидным стремление Сталина как радикального экспериментатора насильственным путем превратить советское общество в мощный единый монолит. На этом основании публикатор во вступительной заметке сравнил воздвигаемый социальный монолит с «черным квадратом» Казимира Малевича. Это поэтическое сравнение Э. Шнейдерман, прибегнув к очередной подтасовке, тотчас поспешил назвать «курьезом». Мол, публикатор будто бы зачислил Сталина в поклонники авангардного искусства. «Кабы действительно было так, – делал вывод исследователь, – судьба и самого Малевича, и всего авангарда в СССР не была бы столь печальна, да и Лившица, стоявшего у истоков русского футуризма, должны были отнюдь не расстрелять, а, напротив, окружить горячим официальным признанием» (с. 123).

Судьба Казимира Малевича после Октябрьской революции известна: он занимал высокие чиновничьи посты вплоть до народного комиссара ИЗО наркомата просвещения СССР, которому постановлением Совета труда и обороны от 17 сентября 1920 года было поручено разработать военную форму и знаки различия для сотрудников ВЧК и военнослужащих Красной армии. Приказом начальника ГПУ № 78 от 17 мая 1922 года были утверждены образцы чекистской военной формы, придуманные Малевичем. Пресловутые мрачные «квадраты» и прочие супрематические фигуры тогда перекочевали на петлицы в качестве знаков различия. Эти чекистские «ромбы» и «шпалы», исполненные страшной оккультной силы, стали зловещими символами сталинской эпохи. Как утверждал Малевич, «каждый рабочий-ленинист в доме своем должен иметь куб как напоминание о вечном, постоянном учении ленинизма». Сам художник скончался от тяжелой болезни (рак предстательной железы) в 1935 году. По его завещанию, над могилой был установлен кубический монумент с изображенным на нем черным квадратом. Это должно было напомнить о другом грандиозном проекте Казимира Малевича – прозрачном кубе в мавзолее на Красной площади, где и поныне находится мумифицированное тело вождя мировой революции В.И. Ленина. «Смерть Ленина не является смертью, – проповедовал художник, – он жив, вечен, и символ этому – новый объект, принимающий форму куба. Проход в куб к телу Ленина – это первый шаг в вечность, в новое будущее».

Черный квадрат и куб над могилой художника Казимира Малевича. Фотография 1930-х годов

Нет сомнения, что представители авангардного искусства сыграли огромную роль в становлении тоталитарной коммунистической идеологии в СССР. Достаточно назвать имя Владимира Маяковского, стоявшего у истоков русского футуризма, а впоследствии ставшего глашатаем социалистической революции и последующих преобразований. Его поэтическим призывом – «Ваше слово, товарищ маузер!» – вдохновлялись сталинские палачи. Они же при ведении следствия постоянно цитировали высказывание другого известного писателя А.М. Горького: «Если враг не сдается, его уничтожают».

Сходную картину можно было наблюдать и на Западе: известный поэт-футурист Филиппо Маринетти стал одним из основателей итальянского фашизма, а немецкие поэты-экспрессионисты Ганс Йост и Готфрид Бенн возглавили нацистское литературное движение, присягнув на верность Адольфу Гитлеру. Однако это не спасло от репрессий немецкое авангардное искусство, которое фюрер объявил «дегенеративным».

Вместе с тем современный исследователь А.В. Медведев в своей книге «Аксиомы авангарда», опубликованной в Санкт-Петербурге в 2007 году? рассказал о беседе советского художника и германского национал-социалиста, состоявшейся в Берлине в 1927 году:

«Встреча Гитлера и Малевича в отеле “Кайзерхоф” длилась не более получаса. Гитлер говорил о большевизме, он был уверен: немецкий народ не созрел к тому, чтобы его бросать в кровавую лужу большевизма, как это удалось сделать в России. Малевич, утомленный собственным кратким, но концентрированным сообщением о грядущем беспредметном мире, ограничился репликой по поводу судьбы России в смысле предопределенности пути, по которому она пройдет, умывшись кровью большевизма. Мистически трагедию страны он видел ритуальным актом, родом причастия, а естественно-научно – обязательной прививкой ее населению единства, необходимого для новой жизни. Гитлер тоже думал о единстве, однако заявил, что Германии не понадобится кровавая мистерия».

В том же году в Мюнхене вышел в свет фундаментальный труд Казимира Малевича «Die gegenstandlose Welt» («Мир как беспредметность»), который тщательно проштудировал Адольф Гитлер.

Имя Николая Олейникова хорошо известно любителям русской поэзии: он был непревзойденным мастером иронического стиха, автором блестящих эпиграмм и пародий. Однако правда о трагической судьбе поэта до сих пор хранилась за семью печатями. Согласно официальным документам, Николай Макарович был арестован органами НКВД в 1937 году и скончался 5 мая 1942 года от «возвратного тифа». В настоящей публикации, подготовленной по материалам архивного уголовного дела № 23 686, впервые рассказывается о последних драматичных днях жизни талантливого русского поэта.

2 июля 1937 года заместитель начальника Ленинградского управления НКВД майор госбезопасности Шапиро-Дайховский подписал постановление на арест «участника контрреволюционной троцкистской организации», проводившего «активную террористическую и вредительскую работу», Николая Макаровича Олейникова.

Летом поэт жил с семьей на даче, но в этот злополучный день приехал по издательским делам и остался ночевать в городе. На рассвете 3 июля за ним пришли.

Обыск мало что дал: записные книжки, разная переписка, литература да две облигации займа второй пятилетки стоимостью по сто рублей – вот и все, что было изъято.

Поэт Николай Олейников. Фотография 1920-х годов

Выходя из дому под конвоем, арестованный неожиданно столкнулся с Ираклием Андрониковым.

– Коля, куда так рано?

«И только тут заметил, что Олейников не один, что по бокам его два типа с винтовками… Николай Макарович оглянулся. Ухмыльнулся. И всё!» [1]. Черная «эмка» понеслась к Большому дому – привычный, наезженный путь. Там, в чистом и светлом кабинете, его дожидался начальник восточного отделения контрразведывательного отдела (КРО) Голуб.

Арестованного сразу же поставили на «конвейер». «Конвейером» назывался длительный непрерывный допрос – до тех пор, пока допрашиваемый не начинал «признаваться» во всех смертных грехах. Поэт Николай Заболоцкий подвергался мучениям четыре дня. Николая Макаровича, по моим подсчетам, пытали 18 суток.

Пётр Слепнев (в июне 1937 года этот молодой рабочий был мобилизован через партком завода имени Молотова в органы государственной безопасности и получил должность помощника оперуполномоченного в восточном отделении КРО) в 1955 году вспоминал:

«Обычно Голуб, давая указание допросить арестованного, говорил, что это шпион или троцкист, и сотрудники, в том числе и я, начинали допрашивать. Если арестованный сам не сознавался в совершённых им преступлениях, то к нему применялась “стойка” или непрерывный допрос со сменяющимися сотрудниками. В результате применения таких мер одни арестованные сознавались, другие продолжали отрицать свою вину.

Кроме того, Голубом с целью получения “признательных показаний” от арестованных применялся такой прием: он обещал арестованного выпустить на свободу, если тот даст правдивые показания о существовании и деятельности той или иной антисоветской организации. Довольно часто арестованные попадались на эту “удочку” и начинали давать показания, зачастую не соответствующие действительности».

Что ж, Голуб был добросовестным учеником своего учителя – начальника КРО Перельмутра, которому непосредственно подчинялся. Допрашивая, тот говорил стереотипную фразу:

«Я знаю, что вы невиновны, но на вас выпал жребий и вы должны подписать этот липовый протокол, в противном случае вас будут бить до тех пор, пока вы не подпишете или не умрете» [2].

Свое дело они делали расчетливо и спокойно. Правда, и озлоблялись, когда встречали отпор: тогда пытки могли продолжаться бесконечно долго. Вплоть до смерти.

Однако в случае с Николаем Олейниковым сотрудники НКВД ничего не добились: он наотрез отказался клеветать на себя и других. Голубу пришлось обозначить дату ареста 20 июля, пометить безрезультатный протокол допроса следующим днем и отправить истерзанного, но не сломленного поэта в камеру.

В чем же обвинялся Николай Макарович?

Незадолго до ареста Олейникова за железными дверями Большого дома оказался его близкий знакомый – заведующий восточным отделом Эрмитажа Дмитрий Петрович Жуков. Не выдержав пыток, 25 июня 1937 года молодой ученый подписал сфальсифицированный протокол, в котором, в частности, говорилось:

«Олейников меня знал с 1929 года и в достаточной мере был осведомлен о том, что в прошлом (с 1927 года) я примыкал к троцкистской оппозиции. В неоднократных разговорах по злободневным политическим вопросам мы оба высказывали резкое недовольство политикой партии по основным принципиальным вопросам: внутрипартийному режиму, темпам индустриализации и коллективизации сельского хозяйства. Олейников заявлял, и я с ним полностью соглашался, что Сталинский ЦК ВКП(б) ведет страну и революцию к катастрофе, и чтобы избежать этого, необходим крутой поворот во всей экономической и политической жизни страны на основе платформы Троцкого.

Когда Олейников достаточно меня прощупал и убедился, что я остаюсь на старых троцкистских позициях, он мне заявил, что одной агитацией сейчас действовать уже недостаточно и что необходимы более реальные меры борьбы с руководством ЦК ВКП(б) по главе со Сталиным. В первую очередь, говорил Олейников, необходимо собрать старые троцкистские кадры и включиться в активную контрреволюционную работу…

Из бесед с Олейниковым мне известно, что во главе контрреволюционной троцкистской организации, в которую я входил, стоит руководящий центр, но персонально кто участвовал в нем, я не знал… Олейников мне только говорил, что по троцкистскому подполью в Ленинграде он связан с видным зиновьевцем Матвеевым Владимиром – б. директором Лен. Отд. “Союзфото” [3]…

Указания по вредительству я получал от Олейникова. Заключались они дословно в следующем: “работать ровно столько, сколько необходимо для сохранения партбилета, меньше работать по своей специальности, а если окажется возможным, то вообще ничего не делать…”.

В одной из бесед Олейников говорил мне, что те методы борьбы с руководством ВКП(б), которые применялись до сих пор, не могут разрешить поставленной перед троцкистским подпольем задачи. Для того, чтобы быстрее устранить от руководства партией Сталинский Центральный Комитет и захватить в свои руки государственную власть, необходимы более действенные методы борьбы. Поэтому, заявил Олейников, центр троцкистского подполья дал указание применить в борьбе со сталинским руководством террор и подготовить ряд террористических актов против руководителей Компартии и Советского правительства…

Олейников мне говорил, что террористические акты в первую очередь готовятся против Сталина и его ближайшего соратника Ворошилова, при этом он крайне недоволен неудавшимся покушением на Сталина и Ворошилова во время пребывания их на Кавказском побережье (подробности по этому вопросу я сейчас не помню). После убийства Кирова, после того, как были опубликованы следственные материалы, Олейников в одной из бесед мне заявил, что есть директива троцкистского центра – всеми мерами отвести обвинения от троцкистского подполья в терроре и доказать коммунистам и комсомольцам, что обвинение нашего подполья в организации убийства Кирова якобы исходит от Сталина с той целью, чтобы еще раз расправиться со всеми политическими противниками».

Что здесь было правдой, а что – нет? Действительно, писатель Владимир Матвеев, старый друг поэта, являлся активным участником ленинградской оппозиции. Он был арестован после рокового выстрела в Смольном, когда в Ленинграде началась кровавая чистка партийных рядов. На допросах в НКВД никаких показаний на Олейникова он не дал. В то же время сам Николай Макарович получил строгий выговор за «притупление партийной бдительности».

Возможно также, что поэт осуждал политику «Сталинского руководства» и говорил о политической подоплеке убийства Кирова. Все остальное – бессовестная ложь. Однако палачи настойчиво требовали, чтобы арестованный подтвердил этот оговор. Для чего?

Судя по документам, стратегический замысел Перельмутра и Голуба заключался в следующем: в Ленинграде якобы действуют две подпольные, тесно сотрудничающие друг с другом организации – «контрреволюционная троцкистская» и «шпионская», работающая на японскую разведку. В первую организацию будто бы входят писатели Сергей Безбородов, Борис Корнилов, Константин Боголюбов, Вольф Эрлих, Анатолий Горелов, Ефим Добин, редакторы Александра Любарская, Абрам Серебрянников и другие. Членами второй организации «являются» некоторые работники представительств СССР в Японии и Иране, научные специалисты по странам Дальнего Востока, в том числе Дмитрий Жуков. Связующим звеном между двумя мифическими группами, по замыслу палачей, должен был стать Олейников. Вот почему они всячески добивались от него «признаний».

26 августа Николая Макаровича вторично допрашивали Голуб и помощник оперуполномоченного Слепнев. В кабинет ввели Жукова: изможденный, сломленный пытками, он подтвердил все то, под чем подписался два месяца назад. Олейников мужественно отрицал оговор. Очная ставка закончилась безрезультатно.

Нам остается только гадать, что случилось дальше. Скорее всего, поэта зверски избили, потому что следующая фраза протокола гласит: «Будучи изобличен следственными материалами и очной ставкой, я решил дать следствию правдивые показания». Нет нужды цитировать явно сфальсифицированный документ: поэт почти дословно повторил «признания» Жукова, назвав среди «соучастников» лишь своего недавнего изобличителя и Владимира Матвеева. Он, верно, полагал, что его старого друга, попавшего в застенки НКВД двумя годами ранее, уже нет в живых.

Кроме того, палачи старались выбить из поэта «показания» на Самуила Яковлевича Маршака. Николай Макарович заявил, что «хотел завербовать» последнего в контрреволюционную организацию, но «не завербовал его, т. к. у нас испортились с ним личные отношения».

Поэт Самуил Маршак. Фотография 1930-х годов

Больше арестованного не допрашивали: вероятно, Голуб понял, что склонить Олейникова к предательству не удастся. Зато усилился нажим на других «членов» пресловутой организации. Прозаик Сергей Безбородов, например, «показал»:

«Олейников Николай Макарович (бывший отв. редактор журнала “Чиж”) проводил к-p работу в детской секции Союза. Он сплотил вокруг себя таких писателей, как Бианки, Бармин, Спиридонов, – всячески старался противопоставить их остальным членам секции, чем создавал недовольство в среде писателей. Будучи близок с Цыпиным, Олейников руководил беспринципной борьбой московских и ленинградских писателей за первое место, отвлекая этих писателей от творческих задач и срывал издательский план, в течение ряда лет сознательно не выпускал написанные книги о Ленине для детей. Фактически развалил два журнала – “Чиж” и “Сверчок”, – превратив их из орудия коммунистического воспитания в буржуазные развлекательные безделушки».

Подобные показания «подписал» и редактор журнала «Костер» Константин Боголюбов, обвиненный, кстати, в том, что «сознательно не работал над новыми книгами» и «ограничивался переизданием своей старой книги “Карта рассказывает”».

То же самое «сказал» на допросе и Абрам Серебрянников, которому фальсификаторы зачитали… несуществующие показания Олейникова на него.

И все же не этот «литературный компромат», по-видимому, был главным в обвинении поэта. 15 ноября Дмитрий Жуков, изобличенный как «японский шпион», «заявил» следствию:

«На одной из моих встреч с Олейниковым он мне сообщил, что контрреволюционная троцкистская организация, участниками которой мы являлись, установила контакт с японской разведкой и в целях облегчения победы японской армии в предстоящей войне Японии с СССР проводит шпионскую работу по сбору сведений об оборонной мощи и политико-экономическом состоянии СССР. Олейников, сообщив далее, что он активно включился в сбор шпионских материалов для японской разведки, предложил мне как участнику контрреволюционно-троцкистской организации принять участие в этой деятельности. В ответ на это я поставил в известность Олейникова о моей деятельности в пользу японской разведки, начиная с 1931 года Олейников выразил свое удовлетворение по этому поводу и предупредил о необходимости соблюдения осторожности».

Голуб добился своего: таким образом, дело Олейникова «соответствовало» не только стратегическому замыслу «операции», но и профилю руководимого им восточного отделения КРО.

А для Николая Макаровича этот оговор означал расстрел. 19 ноября 1937 года комиссия НКВД и Прокуратуры СССР приговорила его к высшей мере наказания. 24 ноября приговор был приведен в исполнение [4]. Скорее всего, останки поэта покоятся на Левашовской пустоши: с июля 1937 года именно здесь захоранивались расстрелянные в тюремных застенках.

На этом можно было бы и закончить печальный рассказ о последних днях Николая Олейникова, если бы не подшитое к делу обвинительное заключение, датированное январем (!) 1938 года и подписанное Слепневым, Голубом и Перельмутром. Заместитель начальника УНКВД Шапиро-Дайховский этот документ не утвердил – видимо, состорожничал. Вот его текст:

«3-й отдел УНКВД Л О располагал данными о том, что Олейников Николай Макарьевич является участником контрреволюционной троцкистской организации и проводит к-р подрывную работу. На основании этих данных Олейников Н.М. нами был арестован.

В процессе следствия установлено, что Олейников Николай Макарьевич являлся участником к-p троцкистской шпионско-вредительской группы, участники которой были связаны с японскими разведывательными органами и проводили по заданиям последней контрреволюционную работу.

В контрреволюционную троцкистскую организацию был завербован в 1930 году в г. Ленинграде Матвеевым Владимиром Ивановичем (так в тексте. – Е. Л.) – бывш. директором Ленинградского отделения “Союзфото” (осужден).

По заданию Матвеева Олейников:

а) обрабатывал в к-p направлении своих близких знакомых с целью завербовать их для к-p работы. Лично им завербован в к-p организацию Жуков Д.П. (арестован, сознался);

б) занимался террористической деятельностью над руководителями ВКП(б) и Советского правительства, будучи осведомлен о готовящихся террактах над тт. Сталиным и Ворошиловым;

в) проводил вредительство на литературном фронте.

Знал о связи участников контрреволюционной троцкистской организации с японской разведкой и проводимом ими шпионаже в пользу Японии».

Добавлялось, что Олейников виновным себя признал и, кроме того, изобличается показаниями Жукова, Безбородова, Боголюбова и Серебрянникова. Таким образом, Николай Макарович обвинялся в преступлениях, предусмотренных статьями 58-1-А (шпионаж), 58-7 (использование государственных учреждений в интересах капиталистических организаций), 58-8 (совершение террористических актов) и 58–11 (организационная деятельность) УК РСФСР.

Будучи допрошенным в 1955 году, Слепнев заявил:

«Окончательным оформлением следственных дел занимался Голуб, он же носил дела на утверждение к начальнику Управления… Составлять обвинительные заключения я не умел».

Похоже, Слепнев говорил правду: документ составлен Голубом достаточно хитроумно. За несколько месяцев службы бывший рабочий вряд ли успел разобраться в юридических тонкостях палаческого крючкотворства.

Почему же появилась сия бумага спустя два месяца после расстрела поэта? Ответ, по-видимому, прост: 14 января 1938 года начальником Ленинградского управления НКВД был назначен Литвин, сменивший на этом посту Заковского (Штубиса). Фальсификаторы боялись, что новый «главный палач» займется выявлением «липы» и чисткой управления от не в меру ретивых, посему и решили формально «завершить» дело. Действительно, Литвин для острастки уволил несколько рядовых работников, в том числе и Слепнева [5], но менять ничего не стал.

И все же палачи не избежали расплаты: в 1938–1940 годах Заковский, Шапиро-Дайховский, Перельмутр, Голуб и другие «враги народа» были расстреляны. Они тоже стали жертвами сотворенной собственными руками машины террора. (Литвин, опасаясь ареста, в конце 1938 года покончил жизнь самоубийством.) [6].

* * *

Николая Макаровича Олейникова реабилитировали в 1957 году. Однако его оригинальная поэзия еще долго оставалась под подозрением: лишь недавно стихи поэта стали появляться в печати. И сразу же привлекли внимание читателей.

Примечания

1. Л. Жукова. Справка с печатью. Газета «Новое русское слово» от 8 ноября 1981 года.

2. Показания невинно репрессированного А.И. Смоктуновича от 5 марта 1939 года.

3. Матвеев Владимир Павлович (1897–1940) был активным участником Октябрьской революции и Гражданской войны. Впоследствии написал автобиографическую повесть «Комиссар золотого поезда», которую тогдашняя критика характеризовала как «троцкистскую». Накануне ареста в 1934 году работал управляющим Ленинградским отделением Союзфото. 16 января 1935 года Особым Совещанием НКВД СССР приговорен к 5 годам ссылки в г. Туруханск Красноярского края. Расстрелян в 1940 году.

4. В тот же день был расстрелян и Дмитрий Петрович Жуков.

5. После НКВД Слепнев почти сразу попал в солдаты, храбро сражался на фронтах Великой Отечественной войны, о чем свидетельствуют его награды: орден Красной Звезды и медаль «За отвагу». Любопытная деталь: в 1942 году он утерял партбилет, но восстанавливаться в партии не захотел. Может быть, что-то понял? По крайней мере, в 1955 году он был одним из немногих оставшихся в живых бывших сотрудников НКВД, кто достаточно правдиво рассказал о беззакониях сталинщины.

6. В 2004 году в августовской книжке журнала «Звезда» литератор Э.М. Шнейдерман опубликовал исполненный лжи и очернительства материал об авторе данного очерка, в котором, в частности, заявил, что полтора десятка лет назад Е. Лукин «написал несколько статей о пребывании под следствием Н. Олейникова и Н. Заболоцкого, где вывел, что вина в осуждении обоих лежит вовсе не на следователях-садистах, но на одной из их жертв – на расстрелянном вскоре Бенедикте Лившице». О справедливости данного утверждения читатель может судить сам.

«В окне виднелись: домик с освещенными квадратными окнами, который они называли коттеджем, окруженный покрытыми снегом деревьями, недавно окрашенный в белый цвет; две стены Консерватории и часть песочного здания Академического театра с сияющими по вечерам длинными окнами; за всем этим, немного вправо, мост и прямая улица, где помещался “Молокосоюз” и красовалась аптека и мутнела Пряжка, впадавшая в канал Грибоедова недалеко от моря».

Такой грустный вид открывался бедному литератору Свистонову, герою романа Константина Вагинова (1899–1934) «Труды и дни Свистонова», впервые полностью опубликованного в только что вышедшей книге (К. Вагинов. Козлиная песнь. Романы. М., «Современник», 1991). Здесь писатель с большой точностью описал то, что сам наблюдал из окна своей петербургской квартиры, где когда-то жил с отцом и матерью. Его отец, Константин Адольфович Вагинов, до революции был жандармским офицером, а мать, Любовь Алексеевна, богатой домовладелицей.

В конце 20-х – начале 30-х годов в доме № 105/4 по каналу Грибоедова проживали и другие «бывшие»: барон Остен-Сакен, княгиня Путятина, царский офицер Авраамов, миллионер Закгейм… При Советской власти кто-то из них трудился на ниве просвещения, кто-то инженерия на заводе. Ну а Закгейму сам Бог велел стать оценщиком в комиссионном магазине.

Писатель Константин Вагинов. Фотография 1920-х годов

Кроме молодого писателя Константина Вагинова в этом старинном здании ютился еще один мастер прозы, но прозы особой, до сих пор скрытой от широкого читателя в архивах НКВД.

– Яков Лаврович, секретарь партгруппы ЖАКТа и преподаватель истории России, – представлялся он собеседнику, ощупывая его взглядом. – А вы кем являлись до 7 ноября 1917 года?

Сразу после убийства С.М. Кирова в Ленинграде под видом паспортизации началась чистка: «бывших» выселяли из квартир и отправляли в места не столь отдаленные. Надо сказать, что отца Вагинова такая участь постигла еще в 1927 году. Но другие жильцы упомянутого дома пережили чистку благополучно: никто не был арестован. И тогда бдительный литератор Лаврович ударил в набат – в один дых настрочил литературный опус с почти тургеневским названием «Контрреволюционное гнездо в ЖАКТе по каналу Грибоедова, 105/4». И послал свой труд в редакцию газеты «Ленинградская правда». Цитирую с небольшими сокращениями, сохранив, однако, стилистику оригинала.

Дом № 105/4 па канале Грибоедова. Современная фотография

«Задача повышения классовой пролетарской бдительности после террористического акта, совершенного классовыми врагами, от рук которых пал С.М. Киров, заставила коммунистов – членов ЖАКТа взяться за дом № 105/4 по каналу Грибоедова, в котором проживает большое количество бывшего дворянства, ныне сложившихся в организованный блок в силу отсутствия партийного контроля за правлением ЖАКТа и за социальным составом жильцов.

Правление ЖАКТа возглавлял в течение 10 лет Авраамов С.Г., благополучно устроившись преподавателем военнохимического дела в Военно-Морском училище имени М.В. Фрунзе. Прикрывшись краснофлотской шинелью, влезал в доверие районных хозяйственных и советских организаций и проводил работу ЖАКТа в интересах дворян, живущих в доме…

В ЖАКТе сложилась семейственность, подкрепленная живущими дворянами. Дворянин Авраамов на вопрос коммуниста: “что сделал ЖАКТ по выявлению чуждого элемента в доме?” ответил: “после паспортизации этим делом не занимаются”, в то время как в доме проживают классовые враги рабочего класса: княгиня Путятина (некогда Путятин был лучшим другом Григория Распутина), дворяне Мазуровы, барон Остен-Сакен, жандармский офицер Стефанов, бывший миллионер-фальшивомонетчик Закгейм и другие.

Этот цвет врагов 5 раз пытался сорвать проходимое отчетно-выборное собрание, не давали возможности говорить членам партии, старались со всей силой защитить Авраамова – рупора их контрреволюционного действия…

В доме существует травля коммунистов. Например, жена миллионера Курочкина затравила работницу-коммунистку Красадомскую, которая с плачем заявила, что невыносимо жить в квартире. Этот Авраамов, который в 1925 году, как выяснилось, открывая собрание, обращался: “господа, начнем”, и заканчивал так: “работу правления признать удовлетворительной, Авраамову преподнести букет цветов и устроить пирушку”, сейчас этот классовый враг, изменив форму, одевшись в советскую шинель, приспособился к Советской власти и продолжал творить дело контрреволюции, найдя поддержку в секретаре партгруппы Смирнове, который, как выяснилось, является сыном кулака, сбежавшего в Ленинград, где и вступил в партию. Выяснилось, что Авраамов использовал права председателя ЖАКТа не только для дворян, живущих в доме, но и себя. Живущие рабочие не имеют сараев под дрова, в то время как Авраамов держит три сарая, в которых находятся две престарелые козы…

Классовый враг в ЖАКТе разоблачен, но не до конца. Он будет разбит только, если соответствующие советские организации не выселят эту дворянскую свору из Ленинграда, не произведут вторичную паспортизацию дома, поскольку при первой паспортизации из дома не был никто выселен, за исключением приехавших крестьян в 1932 году. Обязательно необходимо провести принудительный обмен переселения с целью орабочить дом.

Все эти факты своевременно были сообщены 2 раза в Областной отдел НКВД до убийства тов. Кирова, и после и до сих пор ничего не сделано».

В редакции работали люди более образованные, чем Лаврович: они вернули произведению подлинный заголовок – «Дворянское гнездо» – и напечатали его 7 февраля 1935 года, раструбив по всему миру о вопиющей нерадивости сотрудников НКВД. (Надо же – получается, нынешние борцы с нынешней скверной неспроста бьют тревогу: подобным попустительством грешили правоохранительные органы и в недалеком прошлом, но бдительные общественники всегда начеку!)

Видать, увиливающим от работы чекистам тогда дали взбучку, и они приступили к разорению «гнезда». Среди прочих арестовали и жену бывшего жандармского подполковника Л.А. Вагинову, незадолго до этого похоронившую своего талантливого сына. Ей прилепили ярлык социально опасного элемента и сослали на пять лет.

Не знаю, перечитывала ли Любовь Алексеевна по дороге в Оренбург роман «Труды и дни Свистонова». Я же напоследок процитирую его концовку: «Где бы Свистонов ни появлялся, всюду он видел своих героев. У них были другие фамилии, другие тела, другие волосы, другие манеры, но он сейчас же узнавал их».

Мне подумалось, что после трех августовских дней отовсюду сегодня повылазили разнообразные лавровичи. Своими «трудами» они завалили депутатскую комиссию по расследованию «деятельности» ГКЧП в городе, в каждом встречном-поперечном видя «путчиста» или его сообщника. И новые списки «бывших» составляли, и соседа по коммуналке на чистую воду выводили… Наверное, и про двух престарелых коз не запамятовали.

Советское уголовное право и процесс накануне 1937 года

Сталинский период истории (сталинщина) в представлении наших современников порой связан с понятием абсолютного произвола. Это не совсем верно, ведь жизнь гражданина СССР, так же как и действия должностных лиц, была в то время жестко регламентирована множеством правовых норм, подзаконных актов, а зачастую и просто партийных постановлений. Другое дело – нельзя признать действовавшие тогда законы справедливыми и правовыми в общепринятом сегодня понимании. Главной задачей и функцией законодательства сталинской поры, несмотря на привлекательные декларации, было все же подавление личности во имя классовых и государственных интересов.

Еще в первые годы ожесточенной борьбы за создание Советского государства законы были объявлены орудием пролетарской диктатуры, методом политического руководства, способом подчинения людей и классов порядкам, угодным рабочему классу. Появилась основа для субъективизма в оценке доказательств вины, пренебрежительного отношения к соблюдению процедуры предварительного следствия и судебного разбирательства. В обществе поддерживалось (и укреплялось в сознании людей) подозрительное отношение к выходцам из «социально чуждых» классов и слоев. В дальнейшем к методам Гражданской войны руководство РКП(б) – ВКП(б) – КПСС и СССР обращалось, как только для него в этом была необходимость.

До появления первого Уголовного кодекса (УК) РСФСР деятельность судебных и внесудебных органов (военно-революционных судов, ревтрибуналов, чрезвычайных троек, ВЧК) регламентировалась постановлениями СНК РСФСР «О суде» от 22 ноября (5 декабря) 1917 года[2], «Социалистическое отечество в опасности» от 21 февраля 1918 года[3], «О революционных трибуналах» от 4 мая 1918 года[4], «О красном терроре» от 5 сентября 1918 года[5], постановлением ВЦИК «О правах вынесения приговоров ВЧК и ревтрибуналами» от 17 февраля 1919 года[6], некоторыми другими актами, наконец утвержденными 12 декабря 1919 года Руководящими началами по уголовному праву РСФСР[7].

Первый Уголовный кодекс РСФСР был введен в действие 1 июня 1922 года[8]. В главе 1 Особенной части Кодекса были сформулированы определения составов контрреволюционных преступлений. Эти формулировки получили затем развитие в Уголовном кодексе 1926 года (введен в действие 1 января 1927 года)[9]. Немного позднее, со времени принятия Положения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления)[10], в Особенную часть Кодекса 1926 года была включена глава «Преступления государственные». Кодекс 1926 года с последующими изменениями и дополнениями действовал до 1961 года.

Приоритетом в защите от возможных преступных посягательств закон объявил «охрану социалистического государства рабочих и крестьян и установленного в нем правопорядка»[11] (ст. 1). Классовая, политическая направленность норм уголовного права была подчеркнута в формулировке ст. 6:

«Общественно опасным признается всякое действие или бездействие, направленное против Советского строя или нарушающее правопорядок, установленный Рабоче-Крестьянской властью на переходный к коммунистическому строю период времени».

Основанием для применения закона не обязательно должна была служить доказанная вина в совершении конкретного преступления. В соответствии со ст. 7 меры социальной защиты судебно-исправительного, медицинского либо медико-педагогического характера могли применяться к лицам, представляющим «опасность по своей связи с преступной средой или по своей прошлой деятельности».

Еще больше расширяла пределы действия уголовного закона ст. 16. Из ее содержания следовало, что перечень преступлений в УК не является исчерпывающим:

«Если то или иное общественно опасное действие прямо не предусмотрено настоящим Кодексом, то основание и пределы ответственности за него определяются применительно к тем статьям Кодекса, которые предусматривают наиболее сходные по роду преступления».

Целями применения мер социальной защиты были объявлены:

а) предупреждение новых преступлений со стороны лиц, совершивших их,

б) воздействие на других неустойчивых членов общества и

в) приспособление совершивших преступные действия к условиям общежития государства трудящихся.

Особо оговаривалось, что «меры социальной защиты не могут иметь целью причинение физического страдания или унижения человеческого достоинства и задачи возмездия и кары себе не ставят» (ст. 9).

К мерам социальной защиты судебно-исправительного характера законодатель отнес следующие:

а) объявление врагом трудящихся с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства СССР и обязательным изгнанием из его пределов;

б) лишение свободы в исправительно-трудовых лагерях в отдаленных местностях Союза ССР;

в) лишение свободы в общих местах заключения;

г) исправительно-трудовые работы без лишения свободы;

д) поражение политических и отдельных гражданских прав;

е) удаление из пределов Союза ССР на срок;

ж) удаление из пределов РСФСР или из пределов отдельной местности с обязательным поселением в других местностях или без этого, или с запрещением проживания в отдельных местностях, или без такого запрещения;

з) увольнение от должности с запрещением занятия той или иной должности или без такого запрещения;

и) запрещение занятия той или иной деятельностью или промыслом;

к) общественное порицание;

л) конфискация имущества – полная или частичная;

м) денежный штраф;

н) возложение обязанности загладить причиненный вред;

о) предостережение (ст. 20).

Все преступления, предусмотренные Кодексом, закон разделил на:

а) направленные против основ Советского строя, установленного в Союзе ССР властью рабочих и крестьян, и признаваемые в силу этого наиболее опасными;

б) все остальные преступления (ст. 46).

При определении меры наказания за преступления первой категории суд был не вправе назначать срок ниже низшего предела, указанного в санкции соответствующей статьи Особенной части. «Совершение преступления в целях восстановления власти буржуазии», а также «возможность нанесения совершением преступления ущерба интересам государства или трудящихся, хотя бы преступление и не было направлено непосредственно против интересов государства или трудящихся» (ст. 47 пп. «а», «б»), объявлялись отягчающими вину обстоятельствами. Именно поэтому в отдельной статье УК (ст. 21) для преступлений, угрожающих основам Советской власти и Советского строя, особо оговаривалось, что «впредь до отмены Центральным Исполнительным Комитетом Союза ССР, в случаях, специально статьями настоящего Кодекса указанных, в качестве исключительной меры охраны государства трудящихся применяется расстрел» (согласно постановлению ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 года «О мерах борьбы с преступностью среди несовершеннолетних»[12] расстреливать можно было даже двенадцатилетних подростков. – Ред.).

Постановлением ЦИК СССР от 2 октября 1937 года[13] уголовная ответственность за контрреволюционные преступления была усилена путем увеличения максимального срока лишения свободы от 10 до 25 лет. Расстрел применялся вплоть до издания Указа Президиума Верховного Совета СССР от 26 мая 1947 года «Об отмене смертной казни»[14]. Снова смертная казнь была введена на основании Указа Президиума Верховного Совета СССР от 12 января 1950 года «О применении смертной казни к изменникам родины, шпионам, подрывникам-диверсантам»[15]. Уголовный кодекс РСФСР не только давал возможность произвольно, предубежденно толковать и применять содержащиеся в нем нормы, но и постоянно дополнялся законами, которые объявляли политическими обычные уголовные преступления, причем ответственность за них ужесточалась.

Так, 26 марта 1928 года ВЦИК по инициативе НКЮ (Наркомата юстиции) и НКВД РСФСР принимает постановление «О карательной политике и состоянии мест заключения»[16]. В пункте 1 этого документа предписывалось:

«Признать необходимым применять суровые меры репрессии исключительно в отношении классовых врагов и деклассированных преступников-профессионалов и рецидивистов (бандитов, поджигателей, конокрадов, растратчиков, взяточников и воров); дополнять назначение суровых мер репрессии в отношении перечисленных элементов не менее строгим осуществлением приговоров, допуская смягчение принятых судом мер социальной защиты и досрочного освобождения этих категорий преступников лишь в исключительных обстоятельствах и в условиях, гарантирующих их действительную социальную безопасность для общества».

Вскоре были приняты законы, направленные на подавление протеста против проводившейся в деревне коллективизации. В их числе можно назвать акты, предусматривающие меры борьбы с убоем скота (1930, 1931, 1932)[17], небрежным отношением к сельскохозяйственным машинам (1931)[18], организацией лжекооперативов (1928, 1929)[19]. Эти деяния, вне зависимости от мотивов действий виновного, расценивались как подрывающие сельское хозяйство, как способы вредительства со стороны кулаков. Не менее политизированным был закон от 7 августа 1932 года «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности»[20]. В его преамбуле объяснялось, что «люди, покушающиеся на общественную собственность, должны быть рассматриваемы как враги народа».

Параллельно велась работа по совершенствованию принятого в 1927 году Положения о преступлениях государственных в сторону расширения перечня преступлений и ужесточения наказания. В 1929 году издан закон «Об объявлении вне закона должностных лиц – граждан Союза ССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в Союз ССР» (подробнее о нем см. ниже, в комментарии к ст. ст. 58-ia – 58-ir УК РСФСР), в 1933 году – закон «Об ответственности служащих в государственных учреждениях и предприятиях за вредительские акты»[21]. В 1934 году сформулирован новый состав преступления – измена Родине (см. ниже комментарий к ст. ст. 58-ia – 58-ir УК РСФСР).

Идеологический заказ предопределил и формирование норм уголовно-процессуального права, регулирующих различные этапы судопроизводства.

Так, Прокурор СССР академик А.Я. Вышинский утверждал:

«Советское доказательственное право, в отличие от доказательственного права эксплуататорских государств, имеет дело… не только с юридическими категориями и определяемой этими категориями методикой. Оно имеет дело со всей системой идей, взглядов, убеждений, иначе говоря, со всем философским мировоззрением, господствующим в социалистическом обществе, господствующим, следовательно, и в сознании людей, по крайней мере передовых людей этого общества, какими являются и не могут не являться судьи и следователи, носители идей и принципов самого передового правосудия – правосудия социалистического»[22].

Прокурор СССР А.Я. Вышинский. Фотография 1940-х годов

Свои взгляды – а они были господствующими в науке и практике правоохранительных органов на протяжении десятков лет – Вышинский системно изложил в труде под названием «Теория судебных доказательств в советском праве» (М., 1941, Сталинская премия 1-й степени, 1947). Но для обоснования теории он цитировал и свои выступления в качестве государственного обвинителя на процессе по делу так называемого «параллельного антисоветского троцкистского центра» (1937)-

«Нельзя требовать, чтобы в делах о заговоре, о государственном перевороте мы подходили с точки зрения того – дайте нам протоколы, постановления, дайте нам членские книжки, дайте номера ваших членских билетов; нельзя требовать, чтобы заговорщики совершали заговор по удостоверению их преступной деятельности в нотариальном порядке. Ни один здравомыслящий человек не может так ставить вопрос в делах о государственном заговоре. Да, у нас на этот счет имеется ряд документов. Но если бы их и не было, мы все равно считали бы себя вправе предъявлять обвинение на основе показаний и объяснений обвиняемых и свидетелей, и если хотите, косвенных улик»,

– утверждал Вышинский-обвинитель[23].

В ответ на возможные сомнения в достоверности и объективности признательных показаний обвиняемых, не подкрепленных всей совокупностью других доказательств, у него был следующий аргумент:

«Для того чтобы отличить правду от лжи на суде, достаточно, конечно, судейского опыта, и каждый судья, каждый прокурор и защитник, которые провели не один десяток процессов, знают, когда обвиняемый говорит правду и когда он уходит от этой правды в каких бы то ни было целях»[24].

Для Вышинского и его последователей главным недостатком подобных процессов было только то, что «…обвиняемые не сказали и половины всей той правды, которая составляет кошмарную повесть их страшных злодеяний против нашей страны, против нашей великой родины!»[25].

Процитированные суждения дают наглядное представление об уровне юридического, да и общего, мышления теоретика права сталинской поры. Нельзя, однако, все обвинения в создании системы освященного законом произвола отнести на его счет. (Стоит, к примеру, упомянуть о его предшественнике и соратнике на юридическом поприще докторе государственных и общественных наук Н.В. Крыленко, государственном обвинителе на крупнейших политических процессах 1920-х – начала 30-х годов. – Ред.) Вышинский, по сути, лишь оформлял теоретически указания.

Убийство С.М. Кирова послужило поводом для обоснования масштабной операции по истреблению «врагов народа», развернувшейся в середине 1937 года. Ей предшествовала соответствующая подготовка и в области законодательства. Постановлением ЦИК СССР от 1 декабря 1934 года «О порядке ведения дел о подготовке или совершении террористических актов»[26] был установлен особый порядок расследования дел этой категории. Он сводился к нескольким пунктам:

1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дел в суде.

3. Дела слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговоров.

Впоследствии исключительный порядок расследования и рассмотрения дел был распространен и на обвиняемых во вредительстве и контрабанде.

Так был окончательно узаконен произвол.

Дела, отнесенные к компетенции Органов государственной безопасности

(Комментарий к некоторым статьям УК РСФСР)

Представляется, что есть необходимость более подробно остановиться на формулировках закона, действовавшего в период 30-50-х годов и активно использовавшегося для расправы с потенциальными политическими противниками.

Статья 17. Меры социальной защиты судебно-исправительного характера подлежат применению одинаково как в отношении лиц, совершивших преступление – исполнителей, так и их соучастников – подстрекателей и пособников.

Подстрекателями считаются лица, склонившие к совершению преступления.

Пособниками считаются лица, содействующие выполнению преступления советами, указаниями, предоставлением средств и устранением препятствий или же сокрытию преступника или следов преступления.

Статья 19. Покушение на какое-либо преступление, а равно и приготовительные действия, выражающиеся в приискании или приспособлении орудий, средств и создании условий преступления, преследуются так же, как совершённое преступление, причем суд при выборе меры социальной защиты судебно-исправительного характера должен руководствоваться степенью опасности лица, совершившего покушение или приготовление, подготовленности преступления и близостью наступления его последствий, а также рассмотрением причин, в силу которых преступление не было доведено до конца.

В случаях, если преступление не было совершено по добровольному отказу лица, намеревавшегося совершить это преступление, от его совершения, суд устанавливает соответствующую меру социальной защиты за те действия, которые фактически были совершены покушавшимся или приготовлявшимся.

Ст. ст. 17 и 19 УК РСФСР редакции 1926 года формируют основные понятия учения о соучастии – совместном участии нескольких лиц в совершении одного и того же умышленного преступления. Их применение в 30-х годах позволило увеличить число невинно осужденных.

С первых дней своего существования Советская власть столкнулась с массовым сопротивлением различных слоев общества. Для борьбы с сопротивлением требовалось и правовое обоснование. Так, 26 октября (8 ноября) 1917 года Всероссийский съезд Советов, извещая об аресте министров Временного правительства, предложил всем армейским организациям принять меры к аресту Керенского, причем всякое пособничество Керенскому рассматривалось как тяжкое государственное преступление[27]. В период Гражданской войны и интервенции законодатель в лице различных органов новой власти терминологически выделял отдельных соучастников преступлений, но никакого различия в степени их ответственности не проводил. Например, в инструкции НКЮ РСФСР от 19 декабря 1917 года (1 января 1918 года) «О революционном трибунале, его составе, делах, подлежащих его ведению, налагаемых им наказаниях и о порядке ведения его заседаний» предусматривалось, что

«революционному трибуналу подлежат дела о лицах… которые организуют восстание против власти Рабоче-Крестьянского Правительства, активно противодействуют последнему… или призывают других лиц к противодействию или неподчинению ему»[28].

Толкование понятия соучастия применительно к конкретным преступлениям было весьма широким. Помимо видов соучастия, оно включало в себя все виды прикосновенности. Так, в ст. 2 Декрета СНК РСФСР «о взяточничестве» от 8 мая 1918 года[29]устанавливалось, что одинаковому наказанию, кроме непосредственно виновных в даче и получении взяток, подвергаются также «подстрекатели, пособники и все прикосновенные к даче взятки служащие». Формулировка, предусматривающая равную ответственность не только соучастников преступления, но вообще любых причастных к нему лиц, содержится и в постановлении СНК РСФСР от 30 июля 1918 года «О набатном звоне»[30]:

«Соучастники, пособники, подстрекатели (как то: призывающие устно, письменно или печатно к пользованию означенным в п. 1 способом возбуждения тревоги и т. п.) и вообще прикосновенные лица отвечают перед Революционным трибуналом наравне с главными виновниками».

Как видно, если здесь и делается попытка конкретизировать определение подстрекательских действий, то понятие прикосновенного к преступлению лица дает возможность для любого произвола.

Постановление Президиума ВЦИК от 20 июня 1919 года «Об изъятиях из общей подсудности в местностях, объявленных на военном положении» предусматривало ю составов преступлений, по которым ВЧК и губЧК предоставлялось право непосредственной расправы, включая расстрел. Четыре из них были связаны с ответственностью за совместное совершение преступлений, и в их числе: принадлежность к контрреволюционной организации и участие в заговоре против Советской власти; государственная измена, шпионаж, укрывательство изменников, шпионов; участие в контрреволюционных целях в поджогах и взрывах; бандитизм (участие в шайке, составившейся для убийств, разбоя и грабежей, пособничество и укрывательство такой шайки)[31].

Несмотря на время, прошедшее после окончания Гражданской войны, Основные начала уголовного законодательства Союза ССР и союзных республик, утвержденные 31 декабря 1924 года Президиумом ЦИК СССР, и принятые в 1926–1935 годах новые уголовные кодексы союзных республик не конкретизировали основные вопросы учения о соучастии.

Эти пробелы в законодательстве сыграли роль в обосновании произвола 30-50-х годов. Тот же Вышинский в своем докладе на Первом Всесоюзном совещании по вопросам науки советского государства и права (1938) утверждал, что «для понятия соучастия необходимо наличие не причинной связи, а связи вообще данного лица с совершенным преступлением»[32].

Статья 58-1. Контрреволюционным признается всякое действие, направленное к свержению, подрыву или ослаблению власти рабоче-крестьянских советов и избранных ими, на основании Конституции Союза ССР и конституций союзных республик, рабоче-крестьянских правительств Союза ССР, союзных и автономных республик, или к подрыву или ослаблению внешней безопасности Союза ССР и основных хозяйственных, политических и национальных завоеваний пролетарской революции.*

В силу международной солидарности интересов всех трудящихся такие же действия признаются контрреволюционными и тогда, когда они направлены на всякое другое государство трудящихся, хотя бы и не входящее в Союз ССР. (Статья введена в действие 6 июня 1927 года.)

Текст этой статьи определяет общее понятие контрреволюционного преступления. В качестве объектов противоправных посягательств указаны существующая власть, внешняя безопасность государства и завоевания революции. Для наступления ответственности достаточно было нанести ущерб, могущий привести к их свержению, подрыву или ослаблению. Сфера покушения на них не ограничивалась рамками интересов Советского государства, а распространялась и на другие государства с родственным СССР общественно-политическим строем. Субъектом преступления мог стать гражданин СССР, достигший 14-летнего возраста, независимо от того, совершил ли он деяние в пределах страны или за ее пределами. Иностранцы, не пользующиеся иммунитетом, могли быть привлечены к уголовной ответственности за преступление, совершённое на территории Советского Союза, и в том случае, если они, находясь за границей, подстрекали, содействовали подготовке или совершению или выступали в качестве организаторов контрреволюционного преступления на территории СССР. Вопрос об ответственности иностранных граждан, пользующихся правом иммунитета, мог быть разрешен дипломатическим путем. Для наличия состава преступления требовалось доказать наличие контрреволюционного умысла в действиях виновного. Но при этом было не обязательно, чтобы он прямо сознавал цели своих действий (свержение, подрыв или ослабление) и желал достижения преступных результатов.

Статья 58-1a. Измена родине, т. е. действия, совершённые гражданами СССР в ущерб военной мощи СССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу, караются – высшей мерой наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах – лишением свободы на срок десять лет с конфискацией всего имущества. (Ст. ст. 58-1a – 58-1г УК РСФСР введены в действие 20 июля 1934 года.)

Статья 58-1б. Те же преступления, совершённые военнослужащими, караются высшей мерой уголовного наказания – расстрелом с конфискацией всего имущества.

Статья 58-1в. В случае побега или перелета за границу военнослужащего совершеннолетние члены его семьи, если они чем-либо способствовали готовящейся или совершённой измене или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, караются – лишением свободы на срок от пяти до десяти лет с конфискацией всего имущества.

Остальные совершеннолетние члены семьи изменника родины, совместно с ним проживающие или находящиеся на его иждивении к моменту совершения преступления, – подлежат лишению избирательных прав и высылке в отдаленные районы Сибири на пять лет.

Статья 58-1г. Недонесение со стороны военнослужащего о готовящейся или совершенной измене влечет за собой – лишение свободы на десять лет.

Недонесение со стороны остальных граждан (не военнослужащих) преследуется согласно ст. 58–12.

Ст. ст. 58-ia – 58-ir введены в действие на основании постановления ЦИК СССР от 8 июня 1934 года[33].

Еще ранее изменническим контрреволюционным преступлением был назван переход в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства должностных лиц – граждан СССР, работавших за границей и отказавшихся вернуться в СССР. Упоминавшееся выше постановление Президиума ЦИК СССР от 21 ноября 1929 года[34]гласило:

1. Отказ гражданина Союза ССР – должностного лица государственного учреждения или предприятия Союза ССР, действующего за границей, на предложение органов государственной власти вернуться в пределы Союза ССР рассматривать как перебежку в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и квалифицировать как измену.

2. Лица, отказавшиеся вернуться в Союз ССР, объявляются вне закона.

3. Объявление вне закона влечет за собой: а) конфискацию всего имущества осуждаемого; б) расстрел осужденного через 24 часа после удостоверения его личности.

4. Все подобные дела рассматриваются Верховным Судом Союза ССР.

5. Имена объявленных вне закона подлежат сообщению всем исполнительным комитетам советов и органам Государственного политического управления.

6. Настоящий закон имеет обратную силу.

23 декабря 1953 года по ст. 58–16 Специальным судебным присутствием Верховного Суда СССР были осуждены бывший нарком, а затем министр внутренних дел СССР Л.П. Берия и некоторые его сослуживцы. В вину им вменялась организация изменнической группы заговорщиков в органах МВД для захвата власти и ликвидации Советского строя.

По мнению многих юристов сталинской поры, следовало «данный в ст. 58-ia УК перечень изменнических действий считать примерным, а не исчерпывающим. Всякое содействие иностранному государству в его враждебной деятельности против Советского Союза представляет измену родине»[35].

Статья 58-2. Вооруженное восстание или вторжение в контрреволюционных целях на советскую территорию вооруженных банд, захват власти в центре или на местах в тех же целях и, в частности, с целью насильно отторгнуть от Союза ССР и отдельной союзной республики какую-либо часть ее территории или расторгнуть заключенные Союзом ССР с иностранными государствами договоры, влекут за собой – высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся с конфискацией имущества и с лишением гражданства союзной республики и, тем самым, гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда, с допущением, при смягчающих обстоятельствах, понижения до лишения свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества. (Ст. ст. 58-2 – 58–14 введены в действие в июне 1927 года).

Введение этой статьи было исторически предопределено опытом борьбы за власть. Уроки подавления мятежа юнкеров в Петрограде в 1917 году, мятежа в Ярославле в 1918 году, восстания А.С. Антонова в Тамбовской и Воронежской губерниях в 1920–1921 годах, мятежа в Кронштадте в 1921 году и других не прошли даром. Именно поэтому состав преступления предусматривал столь суровые меры наказания.

Статья 58-3. Сношения в контрреволюционных целях с иностранным государством или отдельными его представителями, а равно способствование каким бы то ни было способом иностранному государству, находящемуся с Союзом ССР в состоянии войны или ведущему с ним борьбу путем интервенции или блокады, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст. 58-2 настоящего Кодекса/

Статья 58-4. Оказание каким бы то ни было способом помощи той части международной буржуазии, которая, не признавая равноправия коммунистической системы, приходящей на смену капиталистической системе, стремится к ее свержению, а равно находящимся под влиянием или непосредственно организованным этой буржуазией общественным группам и организациям в осуществлении враждебной против Союза ССР деятельности, влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже трех лет с конфискацией всего или части имущества, с повышением, при особо отягчающих обстоятельствах, вплоть до высшей меры социальной защиты – расстрела или объявлении врагом трудящихся, с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства Союза ССР и изгнанием из пределов Союза ССР навсегда, с конфискацией имущества.

Статья 58-5. Склонение иностранного государства или каких-либо в нем общественных групп, путем сношения с их представителями, использования фальшивых документов или иными средствами к объявлению войны, вооруженному вмешательству в дела Союза ССР или иным неприязненным действиям, в частности: к блокаде, к захвату государственного имущества Союза ССР или союзных республик, разрыву дипломатических отношений, разрыву заключенных с Союзом ССР договоров и т. п., влечет за собой – меры социальной защиты, указанные в ст. 58-2 настоящего Кодекса.

Перечисленные составы преступлений относятся к посягающим на внешнюю безопасность СССР. Включение в Уголовный кодекс таких юридически неконкретных и политически декларативных статей способствовало воспитанию у граждан недоверия и подозрительности к иностранцам, укрепляло режим изоляции от внешнего мира.

Статья 58-6. Шпионаж, т. е. передача, похищение или собирание с целью передачи сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной, иностранным государствам, контрреволюционным организациям или частным лицам, влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже трех лет, с конфискацией всего или части имущества, а в тех случаях, когда шпионаж вызвал или мог вызвать особо тяжелые последствия для интересов СССР, – высшую меру социальной защиты – расстрел или объявление врагом трудящихся, с лишением гражданства союзной республики и тем самым гражданства СССР и изгнанием из пределов СССР навсегда, с конфискацией имущества.

Передача, похищение или собирание с целью передачи экономических сведений, не составляющих по своему содержанию специально охраняемой государственной тайны, но не подлежащих оглашению по прямому запрещению или распоряжению руководителей ведомств, учреждений и предприятий, за вознаграждение или безвозмездно, организациям и лицам, указанным выше, влекут за собою – лишение свободы на срок до трех лет.

Примечание 1. Специально охраняемой государственной тайной считаются сведения, перечисленные в особом перечне, утверждаемом Советом Комиссаров СССР по согласованию с советами народных комиссаров союзных республик и опубликовываемом во всеобщее сведение.

Примечание 2. В отношении шпионажа лиц, упомянутых в ст. 193-1 настоящего Кодекса, сохраняет силу ст. 193-24 того же Кодекса.

«Враги народа» часто обвинялись в шпионаже. Сталин постоянно требовал «усиления бдительности» в условиях «капиталистического окружения» страны Советов и якобы тесной связи его политических противников с западными разведками (см., например, его доклад на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 года)[36].

Основанием для определения границ специально охраняемой государственной тайны служил утвержденный СНК СССР в 1926 году перечень[37], включавший три раздела: сведения военного характера, сведения экономического характера и иного рода сведения. Документ был составлен в формулировках, позволяющих расширительно толковать границы защищаемой информации, и охватывал почти все стороны деятельности государства. Так, государственной тайной в нем в числе прочих объявлялись детальные сведения о планах и плановых предложениях, касающихся ввоза и вывоза отдельных товаров.

Позднее этот перечень был расширен в постановлении СМ СССР от 8 июня 1947 года «Об установлении перечня сведений, составляющих государственную тайну, разглашение которой карается по закону»[38]. К трем группам сведений предыдущего перечня добавились сведения об открытиях, изобретениях и усовершенствованиях невоенного характера, которые наложили печать молчания почти на все результаты научно-исследовательских разработок. Ранее они были ограничены только работами в области средств обороны.

Значительно был расширен и объем защищаемой информации в области экономики. В новом перечне к этой группе были отнесены данные о геологических запасах и добыче цветных и редких металлов и земель, сведения о промышленности в целом и ее отдельных отраслях. Увеличился объем группы «иного рода сведений». В нем появилась формулировка «другие сведения, которые будут признаны Советом Министров СССР не подлежащими оглашению», которая давала возможность распространять границы секретности практически на любые стороны жизни и деятельности государства и его граждан.

Статья 58-7. Подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, а равно кооперации, совершённый в контрреволюционных целях путем соответствующего использования государственных учреждений и предприятий или противодействия их нормальной деятельности, а равно использование государственных учреждений и предприятий или противодействие их деятельности, совершаемое в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст. 58-2 настоящего Кодекса.

Одна из самых зловещих статей Кодекса именовалась «вредительством». Ее широкое использование для осуждения невиновных лиц в бытность Н.И. Ежова на посту наркома внутренних дел впоследствии вызвало необходимость корректировки практики ее применения. Постановление Пленума Верховного Суда СССР от 31 декабря 1938 года ограничило рвение карательных органов, старавшихся любыми путями придать правонарушениям контрреволюционный характер:

«Учитывая, что в судебной практике имели место случаи неправильного применения ст. ст. 58-7, 58-9 и 58–14 УК РСФСР и соответствующих статей уголовных кодексов других союзных республик, Пленум Верховного Суда указывает, что по смыслу этих статей применение их может иметь место лишь в тех случаях, когда обстоятельствами дела установлено, что подсудимый действовал с контрреволюционной целью».

Историческая справедливость в конце концов позволила использовать эту статью против палачей. Как вредительство были квалифицированы действия бывшего начальника следственной части по особо важным делам МГБ СССР М.Д. Рюмина, приговоренного к расстрелу в июле 1954 года Военной коллегией Верховного Суда СССР. В ходе судебного следствия было установлено, что он в карьеристских и авантюристических целях на протяжении многих лет совместно со своими сотрудниками фабриковал уголовные дела, по которым пострадали многие советские граждане, в том числе и видные деятели медицины.

Статья 58-8. Совершение террористических актов, направленных против представителей Советской власти или деятелей революционных рабочих и крестьянских организаций, и участие в выполнении таких актов, хотя бы и лицами, не принадлежащими к контрреволюционной организации, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст. 582 настоящего Кодекса.

Еще одна широко применявшаяся в годы массовых репрессий статья. Ее «популярность» была запрограммирована неоправданным расширением перечня субъектов преступного посягательства.

Так, постановлением Пленума Верховного Суда РСФСР от 1 ноября 1924 года было признано террористическим актом убийство корреспондентов рабочей и крестьянской печати (рабкоров, селькоров, военкоров), совершённое в связи с их публикациями. В 1929 году циркуляром № 101 НКЮ РСФСР в разряд контрреволюционных преступлений были зачислены посягательства на учителей-общественников (убийство, избиение, иные насильственные действия). Пленум Верховного Суда РСФСР 8 марта 1930 года предложил квалифицировать как террористический акт посягательства на членов комиссий содействия проведению хлебозаготовок. 16 февраля того же года Президиум ЦИК СССР разъяснил, что убийство женщин Востока за снятие чадры, расторжение религиозного брака, участие в общественной жизни также должно быть отнесено к политическому террору. Можно упомянуть и постановление Пленума Верховного Суда РСФСР от 6 августа 1931 года о квалификации убийства ударников в связи с их активной работой на производстве. Циркуляр НКЮ РСФСР № 59 1934 года отнес к террористическим актам любые преследования участников «легкой кавалерии» и пионеров за их общественную работу.

По общему правилу к террору относились не только действия, направленные на жизнь, здоровье и достоинство представителей перечисленных категорий, но и действия против членов их семей и близких.

Статья 58-9. Разрушение или повреждение с контрреволюционной целью взрывом, поджогом или другими способами железнодорожных или иных путей и средств сообщения, средств народной связи, водопровода, общественных складов и иных сооружений или государственного или общественного имущества влечет за собой – меры социальной защиты, указанные в ст. 58-2 настоящего Кодекса.

Статья предусматривала ответственность за совершение диверсионного акта и широко применялась для придания правовой окраски массовым репрессиям. Согласно постановлению ЦИК СССР от 14 сентября 1937 года[39] по делам о контрреволюционных диверсиях, обвинительное заключение вручалось обвиняемому за одни сутки до рассмотрения дела в суде или внесудебном органе, кассационное обжалование приговора не допускалось, а расстрел осуществлялся немедленно после отклонения ходатайства о помиловании.

Статья 58–10. Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти или к совершению отдельных контрреволюционных преступлений (ст. ст. 58-2 – 58-9 настоящего Кодекса), а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания влекут за собой – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев.

Те же действия при массовых волнениях, или с использованием религиозных или национальных предрассудков масс, или в военной обстановке, или в местностях, объявленных на военном положении, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст. 58-2 настоящего Кодекса.

Статья приобрела известность благодаря огромному числу осужденных по ней лиц. Если обвинение по ней не было соединено со статьями, предусматривающими расстрел, то осужденный направлялся для отбытия наказания в лагеря.

Статья 58–11. Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, а равно участие в организации, образованной для подготовки или совершения одного из преступлений, предусмотренных настоящей главой, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в соответствующих статьях настоящей главы.

Статья в этой формулировке помогала увеличивать круг подозреваемых лиц, отягощала их ответственность. Главным критерием виновности участника контрреволюционной организации, даже при отсутствии доказательств его участия в отдельных преступных акциях, считалось соответствие совершённых другими участниками противоправных действий задачам и целям организации, в принадлежности к которой он обвиняется. Или, по словам Вышинского:

«Каждый подсудимый должен отвечать за всю совокупность преступлений как член заговорщической организации, преступные задачи и цели, преступные методы осуществления которых были каждому из них известны, каждым одобрены и приняты»[40].

Статья 58–12. Недонесение о достоверно известном готовящемся или совершённом контрреволюционном преступлении влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже шести месяцев.

Статья способствовала нагнетанию в обществе атмосферы страха, взаимных подозрений и доносительства. Она полностью лишала граждан свободы выбора и мысли. Свидетель каких-либо неоднозначных, отличающихся от официальной точки зрения высказываний, которые можно было расценить как антисоветскую агитацию и пропаганду, должен был заявить об этом. В противном случае он сам оказывался под угрозой уголовной ответственности по этой статье.

Статья 58–13. Активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственной или секретной (агентура) должности при царском строе или у контрреволюционных правительств в период Гражданской войны, влекут за собой – меры социальной защиты, указанные в ст. 58-2 настоящего Кодекса.

Предусмотренная статьей уголовная ответственность являлась выражением классовой мести победившего строя. Несмотря на то что третья сессия ВЦИК девятого созыва отвергла проект статьи, карающий за самый факт службы в охранных отделениях или жандармских управлениях, а приняла статью в указанной формулировке, расплывчатое определение «активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения» позволила подвергать репрессиям практически всех бывших служащих полицейского аппарата царской России и Временного правительства.

Статья 58–14. Контрреволюционный саботаж, т. е. сознательное неисполнение кем-либо определенных обязанностей или умышленно небрежное их исполнение со специальной целью ослабления власти правительства и деятельности государственного аппарата, влечет за собой – лишение свободы на срок не ниже одного года, с конфискацией всего или части имущества, с повышением, при особо отягчающих обстоятельствах, вплоть до высшей меры социальной защиты – расстрела, с конфискацией имущества.

Истоки этой статьи усматриваются в нормативных актах первых лет Советской власти. См., например, обращение СНК «О борьбе с буржуазией и ее агентами, саботирующими дело продовольствия армии и препятствующими заключению мира» от 11 (24) ноября 1917 года[41]; обращение наркома почт и телеграфов «О борьбе с саботажем высших почтово-телеграфных чиновников»[42]; предписание СНК «О борьбе со спекуляцией»[43], в котором Военнореволюционному комитету предлагается принять самые решительные меры к искоренению спекуляции и саботажа, укрытия запасов, злостной задержки грузов. Уголовный кодекс 1922 года не упоминал о контрреволюционном саботаже. Но в 1927 году интересы проведения ускоренной индустриализации страны и насильственной коллективизации сельского хозяйства потребовали включения в новое уголовное законодательство составов преступлений, в которых было бы предусмотрено подавление возможного сопротивления выполнению поставленных целей. Так в Положении о преступлениях государственных вновь появился термин «саботаж».

Другой группой правонарушений, отнесенных к ведению органов госбезопасности, являлся ряд преступлений против порядка управления. Они были включены во второй раздел Положения о преступлениях государственных 1927 года под названием «Особо для Союза ССР опасные преступления против порядка управления» и сформулированы в ст. ст. 59-1-59–13 УК РСФСР.

Общее понятие особо опасного преступления против порядка управления сформулировано в ст. 59-1:

«Преступлением против порядка управления признаётся всякое действие, которое, не будучи направлено непосредственно к свержению Советской власти и Рабоче-Крестьянского Правительства, тем не менее приводит к нарушению правильной деятельности органов управления или народного хозяйства и сопряжено с сопротивлением органам власти и препятствованием их деятельности, неповиновением законам или с иными действиями, вызывающими ослабление силы и авторитета власти.

Особо опасными для Союза ССР преступлениями против порядка управления признаются те совершённые без контрреволюционных целей преступления против порядка управления, которые колеблют основы государственного управления и хозяйственной мощи Союза ССР и союзных республик». (Статья введена в действие 6 июня 1927 года.)

К объектам преступных посягательств законодатель отнес: основы государственного управления (ст. 59-3 – бандитизм, ст. 59-7 – возбуждение национальной или религиозной вражды и розни, ст. 59-2 – массовые беспорядки), денежную и кредитную систему (ст. 59-8 – подделка и сбыт поддельных денежных знаков, знаков почтовой оплаты и билетов железнодорожного и водного транспорта, ст. 59–12 – нарушение правил о валютных операциях), монополию внешней торговли (ст. 59-9 – контрабанда, ст. 59–11 – нарушение положения о монополии внешней торговли), порядок работы на транспорте (ст. 59–36 – разрушение или повреждение железнодорожных и иных путей сообщения, ст. 59-3в – нарушение трудовой дисциплины на транспорте, ст. 59-3г – нарушение работниками гражданской авиации служебных обязанностей), режим пересечения государственной границы (ст. 59-3д – нарушение правил о международных полетах, ст. 59–10 – способствование незаконному переходу границы, совершенное в виде промысла или должностным лицом). Ст. 59-3а предусматривала наказание за хищение огнестрельного оружия и боеприпасов. Виновным в уклонении от очередного призыва на военную службу, в отказе или уклонении в условиях военного времени от внесения налогов или от выполнения повинностей сулили строгие кары ст. ст. 59-4, 59-5 и 59-6. Заканчивался этот раздел ст. 59–13, предусматривающей лишение свободы до одного года за недонесение о достоверно известных или совершённых массовых беспорядках, бандитских акциях, деятельности фальшивомонетчиков.

При возникновении необходимости (при указании свыше), так же как и при квалификации составов контрреволюционных преступлений, пределы применения ст. ст. 59-1-59-13 толковались весьма широко. Так, в ст. 59-3, предусматривающей ответственность за бандитизм, на первый взгляд, давалось четкое определение этого правонарушения:

«Организация вооруженных банд и участие в них и в организуемых ими нападениях на советские и частные учреждения или отдельных граждан, остановки поездов или иных средств сообщения и связи».

Главными критериями для признания какого-либо преступного сообщества бандой, по этому определению, являются устойчивость группы лиц, объединившихся для совершения преступлений, и их вооруженность. Бандитизм отличается повышенной общественной опасностью, потому и наказание за его совершение было столь суровым.

Однако вскоре после принятия Уголовного кодекса ст. 59-3 стала использоваться (в ее расширительном толковании) как орудие политических репрессий. 3–4 августа 1933 года Президиум Верховного Суда РСФСР разрешил квалифицировать как бандитизм кражи домашнего имущества у находившихся на полевых работах колхозников, если они систематически совершались организованными группами или классово враждебными элементами. Эту практику дополнило постановление Пленума Верховного Суда СССР от 23 октября 1933 года «О квалификации самосудов». В нем устанавливалось, что в случаях, когда самосуд носит особо издевательский характер и может быть расценен как классовая вылазка или акт мести со стороны классовых врагов, хотя бы он был учинен отдельными лицами, а не группой, его исполнители несут ответственность по ст. 59-3.

В целях устрашения уголовных элементов подобная практика была позднее распространена и на них. В соответствии с постановлениями Верховного Суда РСФСР от 17 марта 1935 года и от 13–14 февраля 1936 года в качестве бандитов карались грабители и особо опасные хулиганы за преступления, сопряженные с убийством или вооруженным сопротивлением органам власти. Причем для квалификации грабежа по ст. 59-3 не имело значения, были обвиняемые вооружены или нет.

Люди, ставшие невинными жертвами режима, привлекались к ответственности и по другим статьям УК РСФСР. Нет необходимости для их подробного анализа, так как в практике их применения в период 30-50-х годов присутствовали уже упоминавшиеся выше пороки и злоупотребления. Достаточно сказать, что по ст. 61 осуждали за отказ от выполнения повинностей, общегосударственных заданий или производства работ, имеющих общегосударственное значение; по ст. 72 – за подделку удостоверений или иных документов, предоставляющих права или освобождающих от повинностей; по ст. 73 – за сопротивление представителям власти при исполнении ими возложенных на них законом обязанностей или принуждение к выполнению явно незаконных действий, сопряженное с насилием над личностью представителя власти; по ст. 82 – за побег из-под стражи или из мест лишения свободы, с места обязательного поселения или с пути следования к нему, за уклонение от исправительно-трудовых работ, самовольное возвращение высланного в места, запрещенные для проживания; по ст. 109 – за злоупотребление властью или служебным положением; по ст. 162 – за кражу государственного и общественного имущества; по ст. 169 – за мошенничество; по ст. 182 – за изготовление, хранение, покупку и сбыт взрывчатых веществ и огнестрельного оружия.

И.В. Сталин, один из главных вдохновителей и организаторов правового беспредела, в беседе с иностранными рабочими делегациями 5 ноября 1927 года охарактеризовал органы госбезопасности в качестве «военно-политического трибунала, созданного для ограждения интересов революции от покушений со стороны контрреволюционных буржуа и их агентов»[44]. Правовые нормы, созданные в интересах осуществления политики Сталина и его окружения, превратили органы государственной безопасности в инквизиционный трибунал. Подозреваемым перед ним стал весь народ нашей страны.

Органы государственной безопасности и внесудебные органы при них

7 (20) декабря 1917 года постановлением СНК была образована Всероссийская Чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем (ВЧК)[45]. Согласно Декрету СНК РСФСР от 21 февраля 1918 года «Социалистическое отечество в опасности», органы ВЧК получили право внесудебного рассмотрения дел за контрреволюционные, должностные и некоторые другие общеуголовные преступления.

Первый председатель Петроградской ЧК М.С. Урицкий. Фотография 1910-х годов

С марта 1918 года в Петрограде функции внесудебного рассмотрения дел были возложены на президиум Петроградской ЧК, коллегию Петроградской районной транспортной ЧК и коллегию Особого отдела Петроградского военного округа. В 1921 году при расследовании Кронштадтского мятежа право вынесения внесудебных решений, в том числе и о применении расстрелов, имели следующие органы ВЧК:

– Петроградская чрезвычайная комиссия;

– Чрезвычайные тройки 1-го и 2-го особотделений Особого отдела охраны финляндской границы Республики;

– Чрезвычайная тройка Кронштадтского особотделения Особого отдела охраны финляндской границы Республики;

– Комиссия по разбору и пересмотру дел Кронштадского мятежа.

В состав этих внесудебных органов входили только работники ЧК.

После упразднения Декретом ВЦИК от 6 февраля 1922 года[46]органов ВЧК вновь созданное Государственное политическое управление (ГПУ) было лишено судебных функций. Право внесудебной расправы с контрреволюционерами и другими опасными преступниками, которым были до сих пор наделены чрезвычайные комиссии, – отменено. В целях укрепления законности 22 августа 1922 года в центральном аппарате ГПУ в качестве самостоятельного подразделения был создан юридический отдел, перед которым ставились следующие задачи: разработка проектов законоположений по вопросам деятельности органов госбезопасности, вносимых во ВЦИК и СНК; разъяснение местным органам ГПУ порядка применения в их работе Положения о ГПУ в соответствии с действующими законами; контроль за следствием; составление обзоров следственной практики и т. п.

Но вскоре, 16 октября 1922 года, Декретом ВЦИК[47] органам ГПУ при НКВД РСФСР предоставляется право внесудебной расправы вплоть до расстрела в отношении всех лиц, взятых с поличным на месте преступления при бандитских налетах и вооруженных ограблениях. Этим же самым постановлением в НКВД РСФСР была образована Особая комиссия по высылкам, которой разрешалось высылать и заключать в лагеря принудительных работ представителей «антисоветских» политических партий и рецидивистов.

2 ноября 1923 года ГПУ при НКВД РСФСР преобразуется в Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ) при СНК СССР, а 15 ноября этого же года Декретом ЦИК СССР утверждается «Положение об ОГПУ СССР и его органах»[48]. ОГПУ наделяется правом рассмотрения на судебных заседаниях

Нарком внутренних дел СССР в 1934–1936 годах Г.Г. Ягода.

Фотография 1930-х годов

Коллегии ОГПУ уголовных дел о контрреволюционных преступлениях, диверсиях, взрывах, порче машин на государственных предприятиях и других видах вредительства. Так возникла Судебная коллегия ОГПУ, предшественник сменившего ее в 1934 году Особого совещания НКВД СССР.

Помимо Судебной коллегии ОГПУ, 28 марта 1924 года было образовано Особое совещание при ОГПУ, на которое ЦИК СССР возложил вынесение постановлений об административных высылках, ссылках и заключении в концентрационные лагеря. В его состав входили три члена Коллегии ОГПУ и представитель прокурорского надзора.

Через некоторое время возродились возникшие в годы Гражданской войны тройки – внесудебные карательные чрезвычайные органы. 9 июня 1927 года Президиум ЦИК СССР предоставил ОГПУ право принятия решений во внесудебном порядке по делам на белогвардейцев, шпионов и бандитов, вплоть до применения к ним высшей меры наказания. Мотивировалось это ростом бандитизма. В целях усиления борьбы с ним районы действия преступных вооруженных формирований объявлялись на особом положении. Направленные туда особоуполномоченные ЦИК СССР имели право совместно с представителями прокуратуры союзной республики создавать тройки для рассмотрения дел на бандитов.

Нарком внутренних дел СССР в 1936–1938 годах Н.И. Ежов.

Фотография 1930-х годов

На основании этого решения в Ленинграде в 1927 году в Полномочном представительстве (ПП) ОГПУ в Ленинградском военном округе (ЛВО) был создан внесудебный орган – Тройка (Судебная тройка), – которому предоставлялось право вынесения приговоров, в том числе приговоров к расстрелу, по делам, заведенным ПП ОГПУ на территории Ленинградского военного округа. В состав Тройки входили: председатель – полномочный представитель ОГПУ в ЛВО, члены: один-два сотрудника ПП и прокурор области. В 1928 году решения Тройки ПП ОГПУ в ЛВО о применении высшей меры наказания утверждались Коллегией ОГПУ, а в 1929 году – Особым совещанием при ОГПУ.

Подобный упрощенный порядок судопроизводства не мог не способствовать нарушениям законности. Проверка состояния следственной работы в центральном аппарате ОГПУ и его местных органах в 1931–1932 годах выявила многочисленные факты низкого качества расследования, нарушений порядка и сроков ведения следствия, отсутствия в делах конкретных данных о характере преступных действий арестованных и их связей, грубого обращения с ними. Такая же картина наблюдалась и в деятельности других правоохранительных органов. Борьба против «головокружения от успехов» побудила ЦИК и Совнарком СССР 25 июня 1932 года принять специальное постановление «О революционной законности»[49], а 27 июня ЦК ВКП(б) по этому поводу обратился с письмом ко всем партийным организациям. Постановление обязывало суды и органы прокуратуры во всех случаях нарушений прав трудящихся привлекать виновных лиц к строгой ответственности. На основании постановлении Политбюро ЦК ВКП(б) от 17 апреля 1933 года в ПП ОГПУ в ЛВО была образована Тройка (Спецтройка) в составе секретаря обкома ВКП(б) С.М. Кирова, председателя Ленгорисполкома И.Ф. Кодацкого и полномочного представителя ОГПУ в ЛВО Ф.Д. Медведя.

10 июля 1934 года Объединенное государственное политическое управление было упразднено постановлением ЦИК СССР[50]. Его преемником стало Главное управление государственной безопасности (ГУГБ), составная часть вновь созданного союзнореспубликанского Народного комиссариата внутренних дел (НКВД). В Ленинградском управлении НКВД (УНКВД ЛО) соответственно возникло Управление госбезопасности. Вновь созданный НКВД продолжил введенную в 20-х годах практику внесудебного рассмотрения дел. Судебную коллегию ОГПУ заменило Особое совещание при народном комиссаре внутренних дел СССР. Правда, его полномочия были ограничены. Особое совещание имело право применять в административном порядке к лицам, признанным опасными для общества, высылку и ссылку под гласный надзор, заключение в исправительно-трудовые лагеря на срок до пяти лет, а также высылку иностранных граждан за пределы Советского Союза. Правом вынесения смертных приговоров оно не наделялось. Прекратили свою деятельность тройки (спецтройки), но ненадолго.

Состав первой тройки ПП ОГПУ в ЛВО

Первый секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) С.М. Киров.

Фотография 1930-х годов

Председатель Ленгорисполкома И.Ф. Кодацкий.

Фотография 1920-х годов

Полномочный представитель ОГПУ в ЛВО Ф.Д. Медведь.

Фотография 1930-х годов

Приказом НКВД СССР от 27 мая 1935 года в НКВД республик и управлениях НКВД краев и областей были вновь образованы тройки НКВД-УНКВД, на которые распространялись права Особого совещания. В состав тройки входили: начальник УНКВД, начальник управления милиции и прокурор области. Документальных материалов о рассмотрении Тройкой УНКВД ЛО в 1935-193б годах уголовных дел в архиве Управления Министерства безопасности Российской Федерации (УМБ РФ) по С.-Петербургу и области обнаружить не удалось.

В связи с проведением массовых операций в отношении так называемых «бывших людей» – кулаков, членов «антисоветских» партий, белогвардейцев, жандармов и чиновников царской России, бандитов, реэмигрантов, участников «антисоветских» организаций, церковников, сектантов и уголовников-рецидивистов – приказом НКВД СССР от 30 июля 1937 года (подробнее о нем см. ниже), помимо уже действовавших внесудебных органов, были созданы республиканские, краевые и областные тройки.

Этим же приказом был утвержден персональный состав троек: председатель – начальник управления НКВД, члены: секретарь обкома ВКП(б) и прокурор области. В состав Тройки УНКВД по ЛО (в некоторых документах она именовалась Особой Тройкой) входили в разное время в 1937–1938 годах: начальники УНКВД Л.М. Ваковский, М.И. Литвин; заместитель начальника УНКВД В.Н. Гарин; вторые секретари обкома ВКП(б) П.И. Смородин, А.А. Кузнецов, Т.Ф. Штыков; прокуроры области Б.П. Позеры, М.Д. Балясников. (Таким образом, главный вдохновитель репрессий в Северо-Западном регионе, первый секретарь Ленинградского обкома и горкома ВКП(б) А.А. Жданов остался в стороне от черновой работы. – Ред.)

Начальник УНКВД ЛО в 1934-193& годах Л.М. Ваковский (Штубис Г.Э.) Фотография 1930-х годов

Размах репрессий требовал увеличения числа внесудебных органов, и в 1937 году была образована даже Комиссия в составе наркома внутренних дел и Прокурора СССР (двойка). Приказ НКВД СССР от 11 августа о ее создании был санкционирован И.В. Сталиным, В.М. Молотовым, Л.М. Кагановичем и С.В. Косиором. Тройки и двойка были наделены правом применения высшей меры наказания. Соответствующим образом могли действовать двойки республик, краев и областей.

После завершения крупномасштабной репрессивной операции 1937–1938 годов приказом НКВД СССР от 26 ноября 1938 года, изданным во исполнение постановления СНК СССР и ЦК ВКП(б) от 17 ноября 1938 года «Об арестах, прокурорском надзоре и ведении следствия», двойки и тройки при НКВД были упразднены за дальнейшей ненадобностью. С ноября 1938 года по 1 сентября 1953 года в органах госбезопасности действовал единственный внесудебный орган – Особое совещание. После его ликвидации подобная практика была полностью прекращена.

Массовая операция по репрессирований «бывших кулаков; уголовников и других антисоветских элементов» на территории Северо-Запада России

Название этого раздела позаимствовано из совершенно секретных документов бывшего НКВД, с которыми представилась возможность ознакомиться составителям «Мартиролога». Именно так называлась акция, ставшая пиком репрессий сталинского периода. В нашем распоряжении имелись разрозненные директивные документы, не создающие целостной картины происходившего, но и по ним можно восстановить основные этапы случившейся трагедии.

Первое, что обращает на себя внимание, – тщательная подготовка к будущим массовым репрессиям. В почто-телеграмме № 128 878 от 16 июля 1937 года, адресованной всем начальникам окротделов и райотделов НКВД Ленинграда и области, начальнику Управления рабоче-крестьянской милиции, начальникам 3-го, 4-го, 5-го, 6-го и 8-го отделов Управления госбезопасности по Ленинградской области, разъясняется необходимость «взятия на учет и проработки, в зависимости от степени их активности и социальной опасности, бывших кулаков, уголовников и других враждебных элементов, ведущих активную антисоветскую подрывную работу». В телеграмме прямо говорилось и об ожидающей их в будущем участи. Перечисленные группы населения делились на две категории:

«1) наиболее враждебную, подлежащую аресту и расстрелу через Тройку УНКВД по ЛО;

2) менее активную, но все же враждебную к соввласти, подлежащую высылке из В/района (вашего района. – Авт.) в отдаленные северные области».

Подписавший телеграмму заместитель начальника УНКВД ЛО старший майор госбезопасности В.Н. Гарин требовал:

«На взятых вами на учет кулаков и антисоветчиков 1-й и 2-й категорий немедленно высылайте меморандумы в IV отдел УГБ, а на уголовников в Обл. Упр. РКМ. В меморандуме необходимо указать полные установочные данные, сущность компрометирующего материала, а также соц. положение и судимость учетника».

И далее:

«Первое: в оставшееся до начала операции время полностью выявить весь враждебный кулацкий, антисоветский и уголовный ранее репрессировавшийся элемент, осевший в Вашем районе, и второе: уточнить и углубить собранный на них компрометирующий материал, в первую очередь на лиц, отнесенных к первой категории.

Заместитель начальника УНКВДЛО В.Н. Гарин.

Фотография 1930-х годов

На каждого учетника по 1-й и 2-й категориям завести личное дело, в котором сосредоточить:

1. документы о судимости или высылке;

2. протоколы негласных допросов свидетелей и прочие документы, подтверждающие контрреволюционную деятельность учетного в настоящее время.

3. справку РИКа или Горсовета о соц. имущественном, семейном положении;

4. характеристику с места работы, а на лиц без определенных занятий – с сельсовета или Горсовета;

5. Агентурный и другой компрометирующий материалы».

Не исключено, что низовые подразделения органов НКВД, несмотря на проведенную в их рядах после убийства С.М. Кирова чистку, тянули время и уклонялись от исполнения навязываемых сверху преступных приказов – в документе отмечается «преступно-халатное выполнение указаний Начальника Управления НКВД ЛО – комиссара Гос. Безопасности 1 ранга т. Заковского за № 13/1798 от 4-VII и № 798 от 8/VII-37 г. начальниками Лужского, Колпинского, Вашкинского, Череповецкого, Капшинского, Парголовского и других РО НКВД».

Столь сильные выражения, видимо, не оказали должного воздействия на подчиненных. Спустя неделю после этой телеграммы начальникам райотделов, окружных и городских отделов, опер-секторов и погранотрядов НКВД начальник Управления Ваковский 22 июля направляет директивное письмо № 129101. Начинается оно с констатации факта:

«Некоторые начальники райотделений, несмотря на неоднократные указания и специальные оперативные совещания, в чем заключается их роль по борьбе с к.-р. (контрреволюцией. – Авт.) в деревне, все же до сего времени не совсем это усвоили и нуждаются в специальном напоминании».

Окончание документа содержит прямые угрозы в адрес не проявивших рвения:

«Несмотря на неоднократные предупреждения и указания, мобилизация всех сил и средств на уточнение учета и сбор компрометирующего материала на подлежащий репрессированию контингент, работа эта, по имеющимся данным в УНКВД ЛО сигналам, поставлена в большинстве РО НКВД явно неудовлетворительно. Проведенная вами до настоящего времени учетно-подготовительная работа к операции, характеризуя Вашу оперативную бездеятельность, свидетельствует о безответственном отношении к выполнению решения директивных органов о нанесении решительного удара по активизировавшемуся к.-р. элементу.

Предупреждаю (выделено курсивом в подлиннике. – Авт.), что если в ближайшие дни коренным образом не будет выправлено существующее положение, к вам будут применены соответствующие выводы».

(Возможно, речь идет об обычной нерасторопности, волоките и «накачке». Стоит отметить, что решение о проведении операции Политбюро ЦК ВКП(б) приняло еще 2 июля 1937 года. Согласно этому решению, количество подлежащих репрессиям и состав троек по областям надо было представить в ЦК в пятидневный срок, т. е. учетная работа, видимо, носила последующий характер. Так, данные по Москве и Московской области были поданы в ЦК 10 июля[51] – Ред.)

Несмотря на сопротивление отдельных работников, широкомасштабная операция по репрессированию «бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов» на территории Ленинградского Управления НКВД началась в срок – 5 августа 1937 года. Сфера деятельности Управления простиралась в то время на Ленинград и область, в состав которой входили также территории нынешних Псковской, Новгородской, Мурманской и части Вологодской областей.

Сценарий операции был детально изложен в приказе № 00447 от 30 июля 1937 года наркома внутренних дел СССР генерального комиссара государственной безопасности Н.П. Ежова. Начальнику УНКВД Л О комиссару госбезопасности 1 ранга Л.М. Ваковскому приказ поступил 31 июля. Приказ начинался ссылками на якобы установленные ранее материалами следствия по делам антисоветских формирований факты активизации подрывной деятельности враждебных и уголовных элементов на территории страны. На основании этого вывода указывалось:

«Перед органами государственной безопасности стоит задача – самым беспощадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского государства… – с 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников. В Узбекской, Туркменской, Таджикской и Киргизской ССР операцию начать с 10 августа с. г., а в Дальневосточном и Красноярском краях и Восточно-Сибирской области с 15 августа с. г.».

Общее руководство проведением операции на территории всей страны было возложено на начальника ГУГБ НКВД СССР комкора М.П. Фриновского. (Общее руководство проведением операции на территории Ленинградской области было возложено на первого заместителя начальника УНКВД ЛО майора госбезопасности Н.Е. Шапиро-Дайховского.)

Далее излагались подробные указания и разъяснения о порядке и сроках операции. В тексте они были сгруппированы по разделам:

1. контингенты, подлежащие репрессии;

2. о мерах наказания репрессируемым и количестве подлежащих репрессии;

3. порядок проведения операции;

4. порядок ведения следствия;

5. организация и работа троек;

6. порядок приведения приговоров в исполнение;

7. организация руководства операцией и отчетность.

Главными критериями для зачисления в разряд врагов народа стали: участие в буржуазных партиях, Белом движении, судимость, принадлежность к кулачеству в прошлом и данные, указывающие на причастность к антигосударственной и преступной деятельности в настоящем. Таким образом, в разряд подлежащих наказанию попали «продолжающие вести активную антисоветскую подрывную работу, связанные с преступной средой, нелояльные к Советской власти:

Руководители Большого террора в Советской стране и Ленинградской области

Начальник ГУГБ НКВД СССР М.П. Фриновский.

Фотография 1930-х годов

Первый заместитель начальника УНКВД ЛО в 1937–1938 годах Н.Е. Шапиро-Дайховский. Фотография 1930-х годов

1. бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания;

2. бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или труд поселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания;

3. бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание или скрывавшиеся от него;

4. скрывающиеся от власти или бежавшие из мест заключения члены антисоветских партий, бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты и их пособники, переправщики (лица, оказывающие содействие в незаконном переходе государственной границы. – Авт.), реэмигранты;

5. изобличенные следственными и достоверными оперативными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас контрреволюционных формирований, в том числе находящиеся под следствием до рассмотрения их дел судебными органами;

6. наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, содержащихся в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях;

7. бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады, в том числе и находящиеся еще под следствием;

8. уголовные элементы в лагерях и трудпоселках.

С точки зрения степени предполагаемой опасности для государства лица, подлежащие репрессиям, как уже говорилось выше, были разделены на две категории. К первой были отнесены все наиболее враждебные (по усмотрению НКВД). Они, говорилось в приказе, «подлежат немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на тройках, – РАССТРЕЛУ». Остальные, «менее активные, но все же враждебные элементы», должны были подвергнуться аресту и заключению в лагеря или тюрьмы на срок от 8 до 10 лет. В копии приказа, направленной в Ленинградское Управление НКВД наркомом внутренних дел Ежовым, указывалось: «2). Согласно представленных Вами учетных данных утверждаю Вам следующее количество подлежащих репрессии:

1. по первой категории четыре тыс. (4 ооо)

2. по второй категории десять тыс. (10 ооо)».

Количество лиц, подпадающих под первую и вторую категории, как говорилось в приказе, являлось ориентировочным. Допускалось их общее уменьшение, разрешался перевод из одной категории в другую, но категорически запрещалось самочинное превышение указанных нормативов. «В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения утвержденных цифр», наркомы республиканских НКВД, начальники краевых и областных управлений могли их увеличить только с личного разрешения Ежова, представив ему мотивированное ходатайство.

Особо была оговорена судьба членов семей репрессированных. Было указано, что «семьи приговоренных по первой и второй категории, как правило, не репрессируются». В то же время предписывалось взять их на учет и установить за ними систематическое наблюдение. Однако в этом «правиле» имелось три весьма существенных исключения:

а) члены семей, способные, по мнению органов НКВД, на возможные антисоветские действия, по особому решению тройки направлялись в лагеря или труд поселки;

б) семьи расстрелянных выселялись из приграничной полосы, если они проживали в ней ранее;

в) семьи репрессированных по первой категории подлежали выселению в другие области по их выбору (за исключением пограничных районов) из Москвы, Ленинграда, Киева, Тбилиси, Баку, Ростова-на-Дону, Таганрога и районов Сочи, Гагры и Сухуми.

На проведение операции отводился четырехмесячный срок. Была установлена жесткая последовательность: в первую очередь – отнесенные к первой категории. Разрешение на начало арестов лиц, внесенных во вторую категорию, мог дать только лично нарком НКВД СССР после завершения первого этапа операции. Он же взял на себя лично обязанность распределения порядка направления в лагеря и определения места содержания приговоренных тройкой к лишению свободы взамен высшей меры наказания.

Республиканским НКВД и местным органам предлагалось разделить закрепленные за ними территории на оперативные сектора. В каждом из них создавалась оперативная группа во главе с ответственными работниками НКВД республик, краевых и областных управлений, а в отдельных случаях – начальниками райотдел ений. Основу группы составляли работники госбезопасности. Им придавались войсковые или милицейские подразделения, транспорт и средства связи. Вся ответственность за организацию и проведение операции на выделенной территории возлагалась на начальника группы. Он руководил выявлением, учетом лиц, подлежащих репрессии, ведением следствия, утверждал обвинительные заключения по делам, отвечал за приведение приговоров троек в исполнение.

О каждом подозреваемом собирались подробные биографические данные и компрометирующие материалы. На основании собранных сведений составлялись списки на арест за подписью начальника опергруппы и в двух экземплярах направлялись на утверждение наркому или начальнику Управления. Только они могли дать санкцию на арест.

После утверждения списка начальник опергруппы производил аресты, право на которые удостоверялось выписанным ордером. Арест сопровождался обыском, а основными объектами обыска были определены оружие, боеприпасы, военное снаряжение, взрывчатые, отравляющие и ядовитые вещества, контрреволюционная литература, драгоценные металлы в монетах, слитках и изделиях, иностранная валюта, множительные приборы и переписка.

Приказ требовал проведения следствия в ускоренном и упрощенном порядке. Особое внимание обращалось на необходимость выявления всех преступных связей арестованного. По окончании следствия дело направлялось на рассмотрение тройки. Перечень материалов, необходимых для приобщения к делу, был краток:

«Ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учетный материал, протокол допроса и краткое обвинительное заключение».

Работа троек осуществлялась в местах расположения республиканских НКВД и управлений либо оперативных секторов. На заседании разрешалось также присутствовать республиканским, краевым или областным прокурорам (если они не были включены в состав троек). Приговоры оформлялись в протоколах заседаний, а затем направлялись начальникам опергрупп для приведения в исполнение. К следственным делам приобщались выписки из протоколов в отношении каждого осужденного. В копии приказа, поступившего в Ленинград, был утвержден следующий персональный состав Тройки по Ленинградской области: начальник УНКВД ЛО Л.М. Ваковский, прокурор области Б.П. Позерн, второй секретарь Ленинградского обкома ВКП(б) П.И. Смородин.

Расстрелы осуществлялись только по указаниям председателей троек, т. е. наркомов республиканских НКВД, начальников управлений или областных отделов. Основанием для этого являлись заверенная выписка из протокола заседания тройки с изложением приговора в отношении каждого осужденного и предписание за подписью председателя тройки. Перечисленные документы вручались лицу, приводящему приговор в исполнение. В 1937–1938 годах в Ленинграде ответственным за это был комендант УНКВД ЛО, старший лейтенант госбезопасности А.Р. Поликарпов. Сейчас трудно восстановить детали этих акций, назвать фамилии их непосредственных участников. Приказ требовал, чтобы расстрелы проводились «с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения приговора в исполнение». Уверенно можно сказать, что казни тогда производились в помещениях ленинградских тюрем, где содержались арестованные. Документы об исполнении приговора затем приобщались в отдельном конверте к следственному делу каждого осужденного. Сведений о месте захоронения расстрелянных в делах нет.

Приказ № 00447 предусматривал постоянный контроль за ходом операции. Все протоколы троек по исполнении приговоров должны были немедленно направляться начальнику 8-го отдела ГУГБ НКВД СССР с учетными карточками, а на расстрелянных – со следственными делами в их отношении. О результатах предпринятых действий каждые пять дней составлялись сводки, доводившиеся до руководства наркомата кратко по телеграфу и подробно почтой к 1-му, 5-му, 10-му, 15-му, 20-му и 25-му числам каждого месяца. Экстренные сообщения о чрезвычайных происшествиях, эксцессах, появлении грабительских и бандитских групп, побегах за границу и т. п. сообщались по телеграфу немедленно.

Через несколько дней в дополнение к этому приказу последовал циркуляр № 61 (от 7 августа) наркома внутренних дел СССР за подписью Фриновского. Циркуляр был посвящен усилению борьбы с грабителями и уголовниками-рецидивистами. В соответствии с ним на рассмотрение Особой Тройки передавались все уголовные дела на:

а) совершивших вооруженные грабежи и грабежи с насилиями;

б) рецидивистов, привлекаемых за скотоконокрадство, рывки (способ грабежа, когда преступник вырывает вещи из рук потерпевшего или срывает с него одежду, украшения, а затем ударяется в бегство. – Авт.), раздевание пьяных, скупку и продажу краденого; содержателей притонов;

в) уголовников и рецидивистов, бежавших из мест заключения;

г) уголовников-рецидивистов, не порвавших суголовным миром, не имеющих постоянного места жительства и не занимающихся общественно полезным трудом, хотя бы и не совершивших непосредственно перед арестом конкретного преступления.

Обращалось внимание также на ужесточение мер наказания в решениях, продолжавших действовать параллельно с Особой

Тройкой судебных троек. Им предписывалось полностью исключить из применения административные меры, такие как подписка о невыезде из города, выселение из города и т. д. Милиции рекомендовались для выявления преступников постоянное проведение облав в районах с наиболее неблагополучной обстановкой и обеспечение тщательной проверки задержанных, «чтобы ни один уголовник-рецидивист не был освобожден из-за невнимательности». Циркуляр требовал:

«Все дела, подлежащие рассмотрению Особой Тройки, проводить в самые сжатые сроки, – этим значительно повысится эффективность удара».

Места захоронения жертв сталинских репрессий

С 1989 года Ленинградское Управление КГБ СССР начало работу по реабилитации жертв политических репрессий. Наряду с решением вопросов о реабилитации проводилась работа по выявлению мест захоронения.

В архиве Управления найдены документы о приведении в исполнение решений Петроградской чрезвычайной комиссии и Петроградского губернского ревтрибунала, из которых следует, что в 1918–1921 годах в Петрограде было расстреляно 2 025 человек, из них более 60 % – за общеуголовные преступления: грабежи, убийства, кражи; документов о местах расстрелов и захоронений 1918–1921 годов не обнаружено.

Кроме того, по имеющимся в архиве Управления данным, в 1921 году за участие в Кронштадтском мятеже по решению чрезвычайных революционных троек Особого отдела охраны финляндской границы и Петроградского губернского ревтрибунала были расстреляны 1337 человек. Сведений о месте расстрела и захоронений в архиве не имеется. (По неполным данным, к лету 1921 года за участие в Кронштадтском мятеже были приговорены к расстрелу 2103 человека[52]. Некоторые места захоронения расстрелянных найдены. В том же году по делу «Петроградской боевой организации» («Заговор Таганцева») были приговорены к расстрелу 98 человек. – Ред.)

С 1922 года в связи с изменением положения в стране решения о применении высшей меры наказания за совершенные преступления стали приниматься судебными и внесудебными органами значительно реже. Так, в 1922 году по решению Петроградской ЧК за бандитизм были расстреляны 5 человек. По имеющимся в Управлении данным, за период с 1922 года по июль 1937 года в Петрограде-Ленинграде были расстреляны 2 248 человек.

В архиве УМБ РФ по С.-Петербургу и области найдены отдельные документы, свидетельствующие о том, что начиная с 1923 года тела расстрелянных передавались для захоронения в морг Обуховской больницы им. профессора А.А. Нечаева памяти жертв 9 января 1905 года (в настоящее время – клиническое отделение Военно-медицинской академии им. С.М. Кирова). При передаче тел расстрелянных составлялось предписание следующего содержания:

«В морг больницы им. Нечаева. При сем препровождается один труп расстрелянного для немедленного погребения. Ответственный дежурный ПП ОГПУ в Л ВО. Подпись».

На каждом из таких предписаний имеется расписка о приеме тела:

«Труп приняла дежурная по приемному покою. Фельдшер. Подпись. Время. Дата».

Попытки установить кладбище, на котором проводились захоронения, не увенчались успехом: все архивы, запрошенные по этому поводу, ответили, что интересующих нас материалов у них не имеется.

Левашовская пустошь. Современная фотография

В указанный период (1922–1937 годы) за год расстреливалось 100-150-200 человек, и описанная выше система «справлялась» с захоронениями. Однако начиная с августа 1937 года масштабы репрессий потребовали отдельного места для тайного захоронения тел расстрелянных. Выбор пал на заросший кустарником пустырь в тщательно охраняемой и близкой к тогдашней советско-финляндской границе местности. Единственными документами предыстории Левашовского кладбища являются обнаруженные в архиве план местности и сопроводительное письмо к нему спец-группы Управления лесами особого назначения Ленсовета от 25 февраля 1938 года. В нем сообщается о выделении «согласно ходатайства Комендатуры УНКВД ЛО… квартала 28 и части 27 Парголовской дачи Парголовского лесхоза, испрашиваемого Комендатурой для спецназначения». Видимо, размах казней (утвержденная НКВД квота в 4 ооо человек по первой категории была выполнена досрочно, уже в сентябре 1937 года), а также опасность огласки потребовали юридического закрепления права пользования этим участком земли.

Тела расстрелянных доставлялись сюда на машинах и захоранивались в братских могилах. Дороги, пробитые машинами, сохранились до сих пор. К сожалению, из-за отсутствия архивных данных невозможно установить точное место каждого захоронения. Сейчас огороженный участок кладбища занимает площадь около 11,5 г& Захоронения занимают место в центре участка общей площадью 6,5 га. Всего, судя по актам о приведении приговоров в исполнение, здесь погребен 46 771 человек, из них 40 485 человек расстреляны по политическим мотивам. (Судя по многочисленным воспоминаниям, частично опубликованным в «Вечернем Петербурге», расстрелы под Петроградом-Ленинградом в первые годы Советской власти производились в районе станций Ковалёво и Бернгардовка, а позднее вплоть до 1941 года, также в месте, именуемом Койранкангас, под Токсовом. Кроме того, во второй половине тридцатых годов расстрелянных время от времени хоронили и на городских кладбищах: Богословском и Памяти жертв 9 января (Преображенском). Однако ни одно из этих мест пока не исследовано. Недавно в архиве УМБ РФ по С.-Петербургу и области обнаружена составленная в 1965 году схема расположения массовых захоронений на Левашовском кладбище. Если верить этой схеме, с августа 1937 по 1952 год здесь погребены 19 450 человек. См. ил. 21. – Ред.)

Образование фонда прекращенных уголовных дел

В соответствии с приказом Председателя КГБ при СМ СССР в 1954 году в архивах органов КГБ был образован фонд уголовных дел на лиц, снятых с оперативно-справочного учета в информационных центрах МВД-УВД (в дальнейшем – фонд прекращенных уголовных дел). В архиве УКГБ по Ленинграду и области фонд прекращенных уголовных дел начал формироваться 15 июня 1954 года. В указанный фонд помещаются дела при наличии следующих, подтверждающих окончание дела, документов:

а) постановления прокурора или следователя о прекращении дела;

б) приговора суда или военного трибунала об оправдании привлекавшихся к уголовной ответственности лиц;

в) определения суда или военного трибунала о прекращении дела по реабилитирующим основаниям.

К реабилитирующим основаниям относятся:

– по Уголовно-процессуальному кодексу (УПК) РСФСР 1923 года – ст. 204 «а» (отсутствие состава преступления) и ст. 204 «б» (недостаточность улик);

– по УПК РСФСР 1961 года – ст. 5 п. 1 (отсутствие события преступления) и ст. 5 п. 2 (отсутствие в деянии состава преступления).

В фонд прекращенных уголовных дел также поступают дела, прекращенные органами прокуратуры в соответствии с Указом Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов», Указом Президента СССР от 13 августа 1990 года «О восстановлении прав всех жертв политических репрессий 20-50-х годов» [53] и Законом РФ от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий» (о нем подробнее см. ниже).

За период с 1954 по 1992 год в фонд поступило 65 237 уголовных дел. В связи с тем, что пересмотр дел производится по заявлениям репрессированных и их родственников, дела поступают в архив не по годам их производства, а по хронологии поступления из органов суда и прокуратуры пересмотренных уголовных дел.

Действующими в органах безопасности инструкциями о порядке хранения документальных материалов установлено, что уголовные дела хранятся по месту производства предварительного расследования. В связи с изменением административно-территориального деления в конце 30-х и начале 40-х годов более 40 районов были выделены из состава Ленинградской области и вошли в состав Вологодской, Мурманской, Псковской и Новгородской областей. В соответствии с приказом Председателя КГБ при СМ СССР в 60-х годах из архива УКГБ по Ленинграду и области были переданы для хранения по территориальности в архивы других органов КГБ 16 247 дел.

Пересмотр архивных уголовных дел

С 1954 по 1989 год пересмотр архивных уголовных дел производился только по заявлениям граждан органами прокуратуры, которые рассматривали дела и принимали решения об обоснованности осуждения проходящих по ним лиц. Органы прокуратуры выносили заключение и сообщали о нем заявителям. Протесты прокуратуры об отмене приговоров судов, военных трибуналов и решений внесудебных органов рассматривались судами и военными трибуналами, которые отменяли вынесенное по делу решение и выдавали заявителям справки о реабилитации.

Органы КГБ занимались розыском архивных уголовных дел, направлением их в суды, военные трибуналы и прокуратуры; регистрацией смерти расстрелянных через отделы ЗАГС; рассматривали заявления о выплате компенсации за конфискованное имущество.

Следует отметить, что с 1955 по 1963 год органы госбезопасности и суды (в частности, Военная коллегия Верховного Суда СССР) направляли в отделы ЗАГС извещения о регистрации смерти расстрелянных как умерших в местах заключения, с указанием вымышленной даты смерти. С 1963 по 1988 год смерти расстрелянных регистрировались в отделах ЗАГС с указанием точной даты смерти, но без указания причины. При обращении родственников с заявлениями о выдаче свидетельств о смерти расстрелянных, смерть которых была зарегистрирована в 1955-19бЗ годах как наступившая в местах заключения от болезни (с указанием вымышленной

даты смерти), им выдавалось свидетельство, аналогичное ранее выданному. Сведений о точной дате расстрела и причине смерти не сообщались. С 1989 года родственники расстрелянных стали получать свидетельства с указанием точной даты и причины смерти.

После издания Указа Президиума Верховного Совета СССР от 16 января 1989 года «О дополнительных мерах по восстановлению справедливости в отношении жертв репрессий, имевших место в период 30-40-х и начала 50-х годов» порядок пересмотра архивных уголовных дел изменился. Пересмотр уголовных дел на лиц, осужденных с 1930 по 1953 год по решениям внесудебных органов, был возложен на органы прокуратуры и КГБ. Выдача справок о реабилитации осуществлялась прокуратурой. Порядок рассмотрения архивных уголовных дел на лиц, осужденных судами и трибуналами и по решениям внесудебных органов в период с 1917 по 1930 год, остался прежним. Законом РФ от 18 октября 1991 года «О реабилитации жертв политических репрессий» пересмотр уголовных дел на лиц, осужденных по решениям судебных и внесудебных органов в период с 1917 по 1991 год по политическим мотивам, и выдача справок о реабилитации возложены на прокуратуру.

В соответствии с возложенными на них действующим законодательством обязанностями органы Министерства безопасности Российской Федерации занимаются рассмотрением заявлений граждан о выплате компенсации за конфискованное имущество, знакомят с материалами прекращенных уголовных дел реабилитированных или их родственников, направляют в отделы ЗАГС документы для регистрации смерти расстрелянных, выдают справки о реабилитации лицам, уголовные дела на которых были прекращены органами госбезопасности в период следствия по реабилитирующим основаниям, а также выполняют другие отдельные поручения прокуратуры.

Порядок реабилитации

18 октября 1991 года Верховным Советом России был принят Закон «О реабилитации жертв политических репрессий»[54], которым в настоящее время руководствуются правоохранительные органы, в том числе и безопасности. В соответствии с Законом (ст. 3 пп. «а», «б», «в», «г», «д», «е») пересмотру подлежат возбужденные по политическим мотивам уголовные дела в отношении лиц, осужденных за государственные и иные преступления; подвергнутых уголовным репрессиям по решениям органов ВЧК, ГПУ-ОГПУ, УНКВД-НКВД, МГБ, МВД, прокуратуры и иных органов, осуществлявших судебные функции; подвергнутых в административном порядке ссылке, высылке и иным ограничениям прав и свобод; необоснованно помещенных по решениям судов и внесудебных органов в психиатрические учреждения на принудительное лечение; необоснованно привлеченных к уголовной ответственности, дела на которых прекращены по нереабилитирующим основаниям; признанных социально опасными по политическим мотивам и подвергнутых лишению свободы, ссылке, высылке по решениям судов и внесудебных органов без предъявления обвинения в совершении конкретного преступления.

Уголовные дела пересматриваются работниками прокуратуры, осуществляющими надзор за исполнением законов о государственной безопасности. В первоочередном порядке проверяются дела, по которым имеются заявления о реабилитации. Заявления о реабилитации могут быть поданы самими репрессированными, а равно любыми лицами или общественными организациями. Заявления подаются в прокуратуру (в случае административного наказания – в органы МВД) по месту нахождения органа или лица, принявшего решение о применении репрессий, либо по месту жительства заявителя. В заявлении указываются данные заявителя, его домашний адрес, телефон и сведения о репрессированном (фамилия, имя, отчество, год рождения, место рождения, место жительства до ареста, когда, кем и по какой статье Уголовного кодекса осужден). В С.-Петербурге заявления направляются (подаются в приемную): в Городскую прокуратуру (190000, ул. Якубовича, д. 4), в Областную прокуратуру (194175, Лесной пр., д. 20, корп. 12), Прокуратуру Ленинградского военного округа (191065, Невский пр., д. 4) или, по сложившейся практике, в УМБ РФ по С.-Петербургу и области (191194, Литейный пр., д. 4). После утверждения заключения о реабилитации соответствующими прокурорами или их заместителями справка о реабилитации направляется заявителю.

Реабилитированные лица, а с их согласия или в случае их смерти – родственники, могут ознакомиться с архивным следственным делом, сделать выписки (в части, касающейся осужденного), получить копии документов. Реабилитированные лица и их наследники имеют право на получение сохранившихся в делах рукописей, фотографий и других личных документов, имеют право востребовать денежную компенсацию за конфискованное имущество.

По ходатайству заявителей архив Управления безопасности сообщает им время, причины смерти и место погребения, если таковое известно.

Регистрация смерти реабилитированного в органах ЗАГС производится независимо от ходатайства заявителей. Архив Управления самостоятельно направляет извещения о причинах смерти. Ранее выданные извещения с вымышленными причинами смерти признаются недействительными и аннулируются.

Указанный порядок пересмотра дел распространяется на граждан, осужденных по ст. ст. 70 (в редакции, действовавшей до Указа Президиума Верховного Совета РСФСР от 11 сентября 1990 года), 190-1, 142 и 227 УК РСФСР; а также на лиц, осужденных за другие государственные преступления, при отсутствии в делах доказательств, подтверждающих их виновность в совершении преступлений.

Декабрь 1993 года

Молодой поэт Павел Калитин был арестован 28 апреля 1937 года. Среди бумаг, изъятых на обыске, следователь НКВД обнаружил сложенный вчетверо листок со стихотворением «Пуля». Находка обрадовала чекиста: об «антисоветском» творчестве поэта давно судила-рядила на страницах газет бдительная писательская общественность.

«Заклятые враги советского народа, – сообщала “Комсомольская правда”, — воспользовавшись затхлой атмосферой в Ленинградском отделении Союза советских писателей, пренебрежением к самокритике, пытались взять в свои руки воспитание молодежи. Если бы Союз проявил хоть малейший интерес к Ленинградскому литературному университету, если бы последний не оказался совершенно беспризорным, то тогда в делах университета можно было бы найти любопытную характеристику, полученную Калитиным от т. Эрлиха, руководителя того семинара, в котором учился Калитин: “Единственный человек, пребывание которого в университете считаю вредным по тому влиянию, которое он имеет на других”».

Литератор Вольф Эрлих, причастность которого к убийству Сергея Есенина ныне широко обсуждается среди почитателей творчества великого русского поэта, уже тогда был известен своей «прозорливостью»: он безошибочно мог определить, кто вреден русской литературе. Портрет «вредителя» рисовался самыми мрачными красками.

Поэт Вольф Эрлих. Фотография 1920-х годов

«Калитин, – по-мелкому доносила “Литературная газета”, — был известен как прожженный деляга, морально разложившийся человек, как воинствующий представитель отвратительной пьяной богемы, неразгромленные остатки которой еще существуют и пытаются охватить своим влиянием литературную молодежь».

И тут же плакалась: Калитин, мол, «приходил на занятия пьяным», «читал студентам антисоветские стихи».

Павел Калитин был поэтом есенинской школы. Он родился в Киеве 17 октября 1908 года в семье преподавателя гимназии. В годы Гражданской войны жил на Ставрополыцине. Затем учился в Киевском институте народного образования, в начале 30-х годов переехал в Ленинград. Здесь его творчество высоко оценили поэты Николай Тихонов, Александр Прокофьев, Виссарион Саянов. В журналах «Резец», «Звезда», «Литературный современник», «Юный пролетарий» стали публиковаться рассказы и стихи начинающего автора.

Это не могло пройти мимо завистливых бездарей от литературы, которые строчили рецензии, больше похожие на доносы:

«Имеется, например, такой поэт – П. Калитин. Человек это не первой поэтической молодости и свежести, всяко искушенный, прекрасно знающий, что он хочет сказать. К его услугам редакторы с поклоном предоставляют страницы журнала “Резец”, и Калитин распоясывается: то он пишет абсолютно бредовый, вреднейший рассказ “Чехарда” и редактор тискает его в своем журнальчике, то дает “картинку” “Дорога”, клеветнически рисующую советскую деревню, проводящую знак равенства между нищей, дореволюционной деревней и нашей колхозной, то публикует в “Резце” балладу “Месть мертвых”, где, восторженно захлебываясь, показывает Мамонтова, знаменитого “героя” деникинщины, палача и погромщика. Даже плеть в руках этого матерого бандита под восторженным пером вражеского подголоска выглядит как “нежная плеть”, даже виселицы, приготовленные Мамонтовскими палачами для коммунистов, под “изящным” пером Калитина выглядят этаким красивеньким рисуночком – “три виселицы стройных”… Зато красные у этого же Калитина выглядят как “тяжелые и землистые коммунисты”. Поэт находит самые лучшие из своего арсенала слова и самые взволнованные эмоции для изображения белогвардейских палачей, поэтизирует даже атрибуты их палаческой профессии».

Не удивительно, что после таких «рецензий» в дверь поэта однажды постучали незваные гости: НКВД тогда чутко реагировал на писательские сетования.

«Признаю, что я являюсь автором контрреволюционного литературного произведения под названием “Пуля”, – сказал на допросе арестованный. – Это контрреволюционное произведение я читал и давал читать ряду лиц». Кто из этого «ряда лиц» донес на поэта, сегодня можно только догадываться. Однако точно известно: тогда, в годы большевистского геноцида, он был обвинен в том, что распространял среди своих знакомых стихотворение, в котором «призывал к террористической борьбе с руководителями ВКП(б) и советского правительства». По приговору тройки его расстреляли 20 февраля 1938 года. За свое стихотворение Павел Калитин заплатил жизнью.