Застыв у закрытой двери, я в последний раз оглядываюсь, опасаясь, что меня кто-то застанет.

Сердце стучит, словно сошло с ума вместе со мной, но отступать слишком поздно.

Я знаю, что если не сделаю этого, если сейчас не войду, больше уже не решусь. Не решусь, а медлить нельзя, не смогу, я просто не выдержу…

Пальцы дрожат так, что мне далеко не с первой попытки удается опустить ручку вниз и открыть эту чертову дверь.

Делаю шаг в темную комнату, а на самом деле падаю в глубокую пропасть.

Страшно, так страшно, но я не могу отступить.

Тихо, чтобы никто не проснулся, закрываю за собой дверь и, прислонившись к ней, позволяю себе секундную передышку, чтобы хоть чуть успокоиться, чтобы я могла хотя бы что-то внятно сказать, хоть как-то объяснить хозяину комнаты свое внезапное вторжение ночью.

Конечно, он все поймет. Поймет и без слов. Но бессмысленно надеяться, что он упустит такую возможность поиздеваться надо мной лишний раз.

Пусть…

Пусть говорит что угодно, главное, чтобы не выгнал, чтобы он согласился. И потом, то, что я хочу ему предложить, – еще один повод унизить меня, разве не так? Поэтому он не должен мне отказать.

Прикрыв глаза, медленно выдыхаю.

Сейчас…

Сейчас я решусь и добровольно приближусь нему…

Но когда открываю глаза, вижу напротив себя темный силуэт и понимаю, что он снова настиг меня сам.

– Маленькая Алиса заблудилась в своем зазеркалье? – слышу насмешливый голос.

Молчу, чтобы не сорваться в ответ.

Нельзя.

И его это настораживает куда больше, чем мое появление.

– Что ты надеялась найти в моей комнате? – спрашивает уже без тени усмешки.

От его голоса холодно.

Так холодно, что страх отступает.

И, сделав шаг, я прикасаюсь руками к горячему обнаженному торсу мужчины, которого ненавижу, и откровенному ему признаюсь:

– Тебя.

И тут же, чтобы не передумать, поднимаюсь на носочках и прикасаюсь своими губами к его.

Он медлит.

Не отвечает и не отталкивает, и я обнимаю его за шею, заставляя склониться, чтобы он стал чуточку ближе ко мне, чтобы ответил, потому что я все равно никуда не уйду.

Не уйду.

И когда его пальцы зарываются в мои волосы, я понимаю, что выиграла, что у меня получилось.

И моим первым мужчиной станет именно он – мой самый страшный кошмар.

– Может быть, лучше жемчуг? Более благородно, да и к этому платью подходит. Или все же сапфиры? Оттенят глаза, подчеркнут новый статус. Невеста – уже не просто любовница, верно?

Пожалуй, так сильно мама не волновалась еще ни перед одной своей свадьбой. Крутится перед зеркалом, примеряет драгоценности, которыми ее щедро снабжает жених, и уже часа полтора не может определиться.

– Что бы ты ни выбрала, – обнимаю ее за плечи, – ты все равно будешь самой красивой.

Мама расцветает такой счастливой улыбкой, как будто для нее мои слова стали откровением. Она на самом деле красавица, и мало кто угадает, что ей почти сорок лет. Стройная, со вкусом, мягкая, женственная, знающая себе цену. Она прекрасно умеет себя преподнести в любом обществе, даже среди состоятельных снобов, которыми окружен ее будущий муж.

– И смею напомнить, – добавляю я, осторожно поправляя светлый локон, выбившийся из ее безупречной прически, – статус невесты у тебя не только последнюю неделю, а уже несколько лет. Ты сама не торопилась принимать предложение Федора Ивановича.

– Конечно, – соглашается с лучезарной улыбкой мама. – Я же должна была к нему присмотреться. А главное – убедиться, что он готов позаботиться не только обо мне, но и о моих дочерях.

– Мам… – выдыхаю я, но не успеваю продолжить.

Она оборачивается, приподнимает пальцем мой подбородок и, когда мы встречаемся взглядами, заверяет.

– Не переживай и не накручивай себя, солнышко. Естественно, главная причина, почему я выхожу замуж, – это чувства, а не холодный расчет.

Очень хочу в это верить.

Федор Иванович – прекрасный мужчина, он так тепло относится к моей матери, что это не заметит только слепой. Но три предыдущих брака у мамы были именно по расчету. Первый – чтобы у моей младшей сестры в свидетельстве о рождении не стоял прочерк в графе «отец» и ее не дразнили подкидышем, как это было со мной.

Второй брак оставил маме коммуналку на окраине города. А после третьего в ее собственность перешла трехкомнатная квартира в одной из элитных новостроек.

Самое удивительное, что бывшие мужья делились имуществом без судебной суеты и скандалов. Подозреваю, даже после развода они продолжали любить мою маму и все еще на что-то надеялись. Хотя она уходила решительно, не оглядываясь и с каждым разом выбирая все более перспективного спутника.

Возможно, она бы и вовсе забыла о том, что в ее биографии было столько мужей, если бы я не дружила со своими сводными братьями. Но я не представляла себя без Луки и Егора, маме они тоже всегда нравились, поэтому она мирилась с этим невольным напоминанием о своих прошлых ошибках.

Но с этим браком вроде бы и правда все по-другому.

И мама просто сияет, хотя они с Федором Ивановичем состоят в отношениях уже несколько лет. И Федор Иванович не только весьма и весьма состоятелен и способен потакать ее маленьким капризам, но и без ума от нее.

На мой взгляд, это лучший кандидат в мужья для моей мамы. Он внимательный, серьезный, заботливый, сумел так поставить своих приятелей и знакомых, что ни один из них не решится в открытую упрекнуть в чем-либо мою мать или двух ее дочерей.

На мой взгляд, у него только один недостаток.

Это Кирилл – его единственный сын. И единственный человек, который делал все возможное, чтобы превратить мою жизнь в настоящий кошмар.

Он с полным безразличием принял появление в жизни своего отца моей матери. Его не раздражала моя сестра, которая носилась за ним по пятам. Но один мой вид выводил его из себя.

Последние три года он живет и работает за границей. Все это время я стараюсь вычеркнуть из памяти пять месяцев, которые мы прожили под одной крышей. Но сегодня придется взглянуть своим страхам в глаза, потому что по случаю помолвки отца Кирилл возвращается.

– О чем задумалась, солнышко? – интересуется мама, заметив перемены в моем настроении.

– Просто немного волнуюсь, – отмахиваюсь я, не желая портить ей настроение в такой день, да и вообще загружать пустяками.

– Понимаю, – кивает она и начинает уговаривать, как маленькую: – Ты не слишком любишь новых людей, но тебе и не придется их развлекать. Поверь, они хорошо позаботятся о себе сами и найдут, обо что почесать языки. Но, возможно, ты так волнуешься не напрасно. Это женская интуиция, потому что кое с кем интересным я тебя все-таки познакомлю. И хочу, чтобы ты не отталкивала его с ходу, как остальных, а чуть-чуть пообщалась. Хотя бы полчасика, хорошо? Для меня.

С подозрением смотрю на маму, но она просто подмигивает. И я знаю: если она не хочет, можно упрашивать, пытать – все равно не расскажет.

Но я не успеваю даже попробовать ее «раскрутить», потому что дверь открывается и в комнату заходит Полина.

– Мам, – говорит она, стараясь не смотреть на меня, – спускайся, гости уже подъезжают.

Не медля более, мама выбирает нитку жемчуга и, последний раз бросив взгляд на свое безупречное отражение, решительно объявляет:

– Мы готовы!

И вот как-то умеет она заразить своим настроением.

Спускаясь следом за ней по винтовой лестнице, невольно проникаюсь ее оптимизмом и надеюсь, что эта встреча с Кириллом не в пример предыдущим пройдет мирно-спокойно.

Все-таки три года прошло. Ему уже двадцать пять. Он – взрослый мужчина. Должен же он измениться?

Мама с Федором Ивановичем встречают гостей у лестницы дома. Много лоска и мишуры, пресса, фальшивые поздравления, не более искренние улыбки.

Многие женщины бросают на мою маму оценивающие взгляды, пытаясь понять, что в ней нашел такой завидный мужчина. Несколько лет у них теплилась надежда, что все не всерьез, но теперь она исчезает.

Мама делает вид, что верит их пожеланиям, она легко и быстро привыкла к новым реалиям своей жизни. А я радуюсь тому, что могу стоять последней в семейном ряду и не участвовать в пустых разговорах.

Максимум, что мне перепадает, – цепкие взгляды. Честно говоря, я бы предпочла отсидеться в комнате или заночевать у друзей, но мама так гордится нами с Полиной и так хочет уколоть гостей слаженностью в нашей семье, что приходится терпеть этот цирк.

Партнеры Федора Ивановича с супругами, их дочери, соседи по коттеджному городку – посторонних нет.

И людей, которым бы хотелось искренне улыбнуться, тоже не наблюдается.

Конечно, со многими соседями плюс-минус своего возраста я знакома. Но они очень сильно любят Кирилла и потому так же сильно не любят меня. Можно сказать, что, уехав, он оставил свои «зеркала», которые транслировали его ко мне отношение и мешали забыть о нем напрочь.

Неприятный момент, но терпимый. Я не горела желанием им понравиться, влиться в их общество. Поэтому полный игнор со стороны его приятелей и подружек меня более чем устраивал.

Чем меньше напоминаний о Кирилле, тем лучше.

Три года относительного покоя…

Я бы многое отдала, чтобы сегодня избежать встречи с ним, а вот они его ждут.

Поздоровавшись с хозяином дома и новой хозяйкой, отходят на лужайку с расставленными столами, кучкуются, посматривают на распахнутые ворота.

Момента, когда Кирилл появился, я не вижу, но чувствую остро. Спину начинает жечь от множества взглядов – ну да, им любопытно, как мой названый братец отреагирует на новую встречу.

Несколько минут, пока он подходит к дому, кажутся секундой и вечностью одновременно.

Глядя прямо перед собой, я делаю глубокие вдохи и выдохи и по-прежнему пытаюсь убедить себя, что он изменился, он изменился, а значит, все будет иначе…

Я слышу, как он сухо поздравляет отца, боковым зрением вижу, как целует моей матери руку, слышу ее смех – ей всегда нравился сын Федора Ивановича, всегда. Он всегда и всем нравился. В том числе и Полине, которая зарделась при его появлении и глупо хихикает, когда он осыпает ее комплиментами.

Я незаметно делаю пару шагов в сторону и надеюсь, что он обойдет меня, сделает вид, что не заметил, не узнал, пусть даже – не захотел подойти.

Но, оставив мою сестренку в полном блаженстве, он делает шаг ко мне и замирает напротив.

Ни единого слова.

Ни с его стороны.

Ни с моей.

Но он не уходит. Не уходит, понимая, что он слишком близко, и я не могу и дальше рассматривать дорожку у себя под ногами. Не могу и дальше его игнорировать.

Он заставляет меня взглянуть на себя.

И если я не хочу «ярких» сцен, которые с жадностью начнут обговаривать… если не хочу испортить такой важный день для мамы, которую сильно люблю…

Я уже не маленькая Алиса, напоминаю себе.

Я тоже выросла, изменилась.

Медленно скольжу взглядом по модным кроссовкам – он любил носить их и с джинсами, и с классическими брюками, и ему всегда это шло. Сейчас на нем темно-синий строгий костюм, и все равно кроссовки смотрятся модно, уместно. Как и рубашка черного цвета, не застегнутая наглухо, а позволяющая увидеть часть длинного тату, которое – я помню – располагается на груди, тянется к ключицам и опускается в виде длинного рукава на левой руке.

Набравшись храбрости, поднимаю взгляд вверх и смотрю в сапфировые глаза – любимый цвет моей матери.

Лицо стало суровей, теперь он еще больше походит на своего отца. Светлые волосы еще сильнее выгорели на солнце, кожа стала заметно смуглее. Фигура раздалась, и, увы, не за счет количества жира. Даже строгий костюм не может спрятать свидетельство того, как много времени он отдает тренировкам. Ну и постельным утехам – наверняка, он ведь сам говорил, что это позволяет любому держать себя в форме.

Он изменился, да.

Неизменным осталось одно – жгучая, затаенная неприязнь, которую выдает его взгляд.

И я убеждаюсь, что не ошибаюсь и не преувеличиваю, когда он склоняется ко мне, делая вид для других, для тех, кто наблюдает за нами, что радостно обнимает меня, а сам шепчет мне в ухо:

– Ну что, Алиса, так и пишешь в своих маленьких грязных историях ложь или тебя хоть раз уже трахнули?

Я ухаю в прошлое так резко, что стираются грани реальности…

Мой день рождения, мне снова шестнадцать. Наконец-то чинные посиделки в ресторане окончены, и, едва машина останавливается у дома, я подхватываю подарки и спешу зайти в дом.

– А я? – доносится вслед голос Полины.

– Пусть побудет одна, – слышу веселый голос мамы, – ей же интересно опробовать новый гаджет.

И это правда.

Я уже представляю, сколько музыки закачаю на этот смартфон, какими красивыми будут новые фотографии, а еще я смогу писать прямо в нем. Не ждать момента, когда доберусь до ноутбука, – иногда, пока дождешься, и вдохновение схлынет, и сидишь потом над буквами, но видишь не историю, а именно буквы. Мучительно пытаешься складывать буквы в слова, слова – в предложения и бросаешь.

Ждешь новой волны вдохновения.

И мучаешься оттого, что вроде бы слышишь и видишь героев, а все, настроения нет, все упущено.

Счастливая, окрыленная, я мчусь по лестнице, которая впервые кажется не красивой и величавой, а всего-навсего нескончаемой. Распахиваю дверь в комнату и застываю, ошеломленная, на пороге.

Не могу поверить в увиденное.

Не могу поверить, что это на самом деле, но…

Моя крепость, мое убежище, куда никто не входит без стука, подверглось жестокому взлому.

На моей кровати лежит Кирилл – сын хозяина дома. Но меня злит не то, что он ворвался на мою территорию без моего приглашения, и не то, что он в обуви поверх белого покрывала. А то, что в его руках ноутбук.

Мой ноутбук.

И он не просто слушает музыку или копается в интернете. Он читает то, что я прячу от мамы, от любопытной Полины, от подружек по школе – от всех.

Заметив меня в дверях, Кирилл ничуть не смущается. Наоборот, словно только и ждал этого, начинает громко зачитывать:

– …И тогда он взял меня за руку, нежно погладил костяшки моих пальцев, стал покрывать их поцелуями, а потом вопросительно посмотрел мне в глаза и поцеловал меня в губы…

Его поцелуй – как крылья раненой бабочки, обжег мои губы. Так нежно, что я…

– Замолчи! – шиплю я.

Закрываю дверь, чтобы никто не услышал, потому что это стыдно, так стыдно, а он…

А он хохочет, бросает на меня насмешливый взгляд и продолжает зачитывать:

– …Я затрепетала и качнулась навстречу к нему. Эта нежность просто сводила с ума. Не думала, что поцелуи такие…

Бросаюсь к нему, пытаюсь отвоевать ноутбук, но куда там!

Он старше, сильнее, и его не лихорадит от эмоций так, как меня. Он берет ноутбук правой рукой и отводит ее в сторону.

Тянусь за ним – но достать не могу.

Есть только один вариант – лечь на Кирилла, но мне это и в страшном сне не приснится. Не хочется, как и он, напрочь провонять духами его очередной пассии-однодневки. Не знаю, как он терпит на себе такой сильный запах – первое время я думала, что у него вечно заложен нос, даже присматривалась к нему, чтобы понять, как он дышит.

– Не берись строить глазки, – сказал он как-то, приняв мой интерес к нему за совершенно иной. – У тебя скверно выходит – толку не будет, только глаза окосеют.

Заметив, что он дышит нормально, я от него отстала. Он даже похвалил меня за понятливость.

Если исключить его грубость при этом, можно сказать, что это был невероятно трогательный момент между нами: мы позаботились о здоровье друг друга.

Но так как проблема с насморком не подтвердилась, я пришла к выводу, что у него, как и у его девушек, просто отсутствуют чувство меры и вкус.

А еще чувство такта, потому что ни один воспитанный человек не будет вести себя так, как Кирилл. И упиваться тем, как страдает другой.

Чувствую, что к глазам подступают бесполезные слезы, продолжаю пытаться вернуть себе ноутбук. Но тщетно: Кирилл отмахивается от меня, как от невесомого мотылька, а потом, видимо, ему наскучивает это занятие, потому что он неожиданно предлагает:

– Отдам ноутбук, если честно ответишь на два вопроса.

Смотрю на него в упор и молчу.

Молчу, чтобы позорно не разрыдаться и не допустить слабости, попросив помощи у других.

Это моя проблема, и я справлюсь сама.

– Честно ответишь, – повторяет с нажимом он. – Поняла?

Не отвечаю, но, видимо, он понимает, что я у него на крючке и выполню это простое условие, потому что удовлетворенно кивает и наконец озвучивает цену выкупа:

– Ты уже целовалась? И если да – назови имена.

В ушах начинает звенеть, лицо покрывается пятнами – чувствую это. И, кажется, вижу свое нелепое отражение в синих глазах, которые внимательно за мной наблюдают.

Имена…

Он думает, что я встречалась уже не с одним…

Я настолько теряюсь и от этого предположения, и от вопроса, но больше – от требовательности, которая звучит в его голосе. Как будто он вправе знать обо мне все. Даже то, что не знают другие.

Поэтому пропускаю момент, когда ноутбук остается лежать на кровати, а Кирилл оказывается напротив меня.

Высокий…

Какой же высокий…

Наверное, поэтому у всех его подружек такие огромные каблуки, потому что иначе они до него не дотянутся…

Испуганным ворохом проносятся мысли и застывают подобно желе, когда он вдруг обхватывает пальцами мой подбородок, заставляя смотреть на себя, заставляя не прятаться. И, видимо, от испуга я не могу вспомнить ни одного мужского имени, кроме…

– Лука и Егор, – произношу едва слышно.

И едва не глохну от его нового приступа смеха.

Мое лицо просто горит из-за глупости, которую ляпнула. Ну да, назвать в качестве своих парней сразу двух сводных братьев – это провал.

Перестав хохотать, Кирилл берет меня за руку, легко преодолев мое сопротивление, подносит к своим губам, и я уже думаю, что он… что он…

Он проникновенно смотрит в мои глаза, поглаживает мою ладонь подушечкой большого пальца, отчего я впадаю в странное оцепенение, и душевно так говорит:

– Внесу вклад в твой будущий опыт. Если хочешь, чтобы хоть один мужчина когда-нибудь поцеловал костяшки твоих пальцев, сделай так, чтобы у тебя появились эти костяшки. Пока их даже руками трудно нащупать. У меня вот не вышло.

Он отпускает мою ладонь.

Сзади что-то оглушительно хлопает…

Вздрогнув, выныриваю из ватного кокона воспоминаний, оборачиваюсь на звук и понимаю, что это приятели Кирилла, не вытерпев, сами открывают шампанское.

Кстати, Полина уже среди них. Смеется, ничуть не расстроившись, что игристое вино попадает на ее новое платье. У нее много нарядов, она в любой момент может подняться в комнату и сменить один на другой, так что меня смущает не это. А то, что она тоже тянется за бокалом.

Может, сделает для вида пару глотков?

Заметив мой взгляд, сестра специально становится так, чтобы повернуться спиной. Ладно, она знает, что делает. По крайней мере, она в настроении, что в последнее время редкость.

Отвернувшись, недоуменно смотрю на Кирилла, удивляясь, что он еще здесь. Его компания уже подает ему знаки, торопит, чтобы присоединился к ним, а он так и стоит напротив меня.

– Ну так как? – интересуется он.

С трудом вспоминаю, о чем он. А когда меня осеняет, не могу отказать себе в удовольствии и смеюсь.

Смеюсь так громко, что кое-кто из важных гостей оборачивается, но это не имеет значения. Для меня уже нет.

Куда больше меня занимает то, как хмурится мужчина напротив меня. Не может понять, что смешного. А это ведь просто.

Делаю шаг к нему, так же, как и он до этого, притворяясь, что собираюсь обнять от излишка трепетных чувств. Провожу пальцами по вороту его пиджака. Он опускает голову, загипнотизированно следя за моими движениями, и так даже лучше, пусть мой ответ останется между нами.

– Интересно, почему я должна отвечать? Шантажировать меня больше нечем. Я не на исповеди. Ты мало похож на человека, перед которым мне хочется упасть на колени и покаяться в своих прегрешениях, – перечисляю я, старательно стряхивая с его пиджака несуществующую пылинку. – С другой стороны, именно ты внес первую лепту в мой опыт в подобных вопросах…

Его дыхание настолько тяжелое, что шевелит мои волосы на макушке. Но когда я делаю паузу, оно обрывается, словно он боится, что из-за гула гостей меня не услышит.

Не доводя его до кислородного голодания и себя до проблем – не уверена, что первую помощь умеет оказывать кто-то, кроме меня, – продолжаю с улыбкой:

– Я уже довольно давно сделала так, чтобы костяшки моих пальцев были видны.

После чего еще раз, но уже куда медленней, чтобы это заметил и он, провожу пальцами по его пиджаку и решаю, что с пылинкой покончено.

Как и с душевными разговорами.

Хочу отойти, затеряться среди гостей, но не успеваю.

– Алиса! – зовет меня мама.

Бросив взгляд в ее сторону, замечаю рядом с ней и Федором Ивановичем незнакомого мужчину.

Федор Иванович что-то говорит этому гостю, мама нетерпеливо машет рукой и подмигивает, незаметно кивая на незнакомца.

Несмотря на то, что на вид ему около сорока, может даже чуть больше, выглядит он хорошо. Подтянутый, довольно интересная внешность, хотя черты жестковаты.

Вспомнив ее просьбу, с трудом давлю вздох, понимая, к чему это все.

Но праздник, вежливость, да и Кирилл все еще рядом…

Изображаю сияющую улыбку наивной девушки, которая ни о чем не догадывается, и направляюсь к своему новому потенциальному ухажеру.

Но делаю только шаг, и…

Кирилл хватает меня за запястье. Довольно сильно, приходится остановиться и развернуться к нему, чтобы вырваться. Улыбнувшись родственникам – мол, извините, на секунду еще задержу, не виделись столько лет, – он пронизывает меня тяжелым взглядом, от которого хочется спрятаться, и буквально цедит каждое слово:

– Не торопись с выводами. Возможно, однажды ты сама захочешь опуститься передо мной на колени.

Его предположение настолько смешно, что хочется рассмеяться.

Но я не могу.

Отчетливо понимаю, что он имеет в виду, но главное ведь не в этом. Главное в том, что он абсолютно не шутит и действительно допускает мысль, что я могу…

Кивает, сминая мое недоверие.

Склоняет голову набок, проходится по мне придирчивым взглядом.

– Только запомни: тебе придется очень… – Подушечка его большого пальца начинает скользить по моим костяшкам, словно проверяя, что они действительно есть. – Очень постараться, чтобы я принял твое покаяние.

Хрен знает, с чего меня так заносит.

И почему вместо того, чтобы дать ей уйти, мелькает сумасшедшая мысль затащить ее в дом, прижать к стене и искусать до беспамятства ее губы, чтобы она сама опустилась передо мной на колени.

Наверное, выводит из себя ее дерзость.

Раньше она всегда, даже в ущерб себе, предпочитала конфликту мир. А сейчас откровенно нарывается.

Вряд ли соображая – на что.

Иначе не улыбалась бы, а уже бежала к мамочке, теряя по пути тапки.

Хотя сегодня она изменила любимой обуви на плоской подошве и даже умело держится на довольно высоких каблуках.

Но выбор плохой.

Неудачный.

Потому что ее пухлый рот слишком близко. Так близко, что я с трудом давлю в себе желание стереть эту лицемерную улыбку своими пальцами.

Интересно, если и правда к ней прикоснусь – закричит или молча вытерпит, сделает вид, что ничего страшного не происходит, а потом бросится к защитникам, разукрасив свои обвинения?

Когда-то я был уверен, что знаю ее. И знаю глубже, чем кто-либо другой. Но даже если бы я не ошибся, человека может изменить даже день, не то что три года.

Уже не шестнадцатилетняя девчонка.

Ей девятнадцать.

Она стала заметно стройнее, не до состояния, когда взглядом можно сосчитать позвонки, но булочкой ее вряд ли уже кто-нибудь посмеет назвать. Черные волосы гораздо длиннее, но не собраны в хвост, а распущены.

Знает, наверняка уже знает, как длинные красивые волосы действуют на мужчин.

Их хочется сжать в ладони, пропустить через пальцы и намотать на кулак, чтобы запрокинула голову, чтобы из взгляда исчез этот вызов. И удивление, как будто она понятия не имеет, за что я мог бы с нее спросить.

Не сомневаюсь, что эти темно-карие, почти обсидиановые глаза не одного мужчину сделали тюфяком и наивным увальнем, который ей потакает и верит.

– Алиса! – нетерпеливый голос ее матери разрезает тишину между нами.

И я отпускаю запястье притворщицы.

Не глядя на нее более, направляюсь к друзьям. Странно по-дружески обниматься с теми девчонками, с которыми когда-то трахался жестко, но из четверых, кажется, только Светка была бы не против повторить наш секс-марафон. У одной постоянный любовник, очень ревнивый. Вторая уже замужем и родила. Третья на днях собирается выбирать кольца.

Я немного в курсе событий, хотя мы в последние годы редко общались. Так, в общих чертах. Но этого достаточно, чтобы в первые минуты не было натужных попыток искать темы для разговора.

– С возвращением! – Светка прижимается ко мне, тянется за поцелуем и, проверяя мои намерения, делает вид, что случайно целует меня не в щеку, а в губы. – Ты, надеюсь, надолго?

– Надеюсь, что нет.

– Главное – самому так не промахнуться, – ржет Макс, когда мы обмениваемся приветствиями.

Сергей подхватывает смех приятеля, думая, что это удачная шутка. Присмотревшись к ним, понимаю, что они уже хорошо «приложились». Но меня удивляет не то, что они успели поднять себе настроение, хотя недавно пришли, праздник толком даже не начался, а то, что от них не отстает и Полина.

Пытаюсь припомнить, сколько ей лет – шестнадцать-семнадцать? Не мое дело – читать ей нотации, но больше, по ходу, некому.

Ее мать и мой отец прохаживаются по лужайке и дразнят своим очевидным счастьем гостей. А старшая сестра, если я правильно понимаю, пытается наладить личную жизнь. Уж слишком явно флиртует.

Ненароком поправляет сливочное коктейльное платье, перекидывает с шеи черные локоны, чтобы было видно ее грудь. Размер третий? Или второй с поролоновыми вставками? Мужик смотрит внимательно – судя по всему, тоже пытается разгадать.

Она не смущается.

Кокетничает.

То улыбается, то заливисто смеется, наплевав на то, что многие оборачиваются. То опускает взгляд, то снова смотрит мужчине в глаза. А глаз-то его и не видно – все его внимание там, где дилемма: второй или третий?

И снова трюк со взглядом в сторону, куда-то вдаль – и на собеседника.

Забыла все на хрен.

Говорил же ей четко, что ни черта у нее не выходит и строить глазки так неумело – плохо для зрения.

Понимаю, что какого-то черта сорвался с места, только когда уже приближаюсь к воркующей парочке.

Но чем ближе я к ним, тем сильнее растет мое удивление.

Во-первых, я наконец узнаю ценителя бюстов. Во-вторых, они оба говорят по-английски. Но это хрен с ним – мало ли какая блажь у людей. Но потом до меня доходит смысл их беседы.

– Да, Дэн, я тоже считаю, что это прекрасный собор, там особая атмосфера, и… – Алиса монотонно и без особого интереса повествует о местах, которые в нашем городе стоит посетить в первую очередь.

Ее собеседник кивает, смотрит на ее грудь и задает наводящие вопросы, как будто впервые здесь и проездом.

Наверное, я как-то себя выдаю, потому что Алиса оборачивается, окидывает меня равнодушным взглядом и увлеченно продолжает тараторить о достопримечательностях.

– А еще, Дэн, я бы посоветовала вам… – доносится до меня ее голос.

Останавливаюсь позади нее, киваю мужчине в ответ на его приветствие и перебиваю бессмысленный монолог:

– Что, Денис Анатольевич, начали давать частные уроки английского? Или просто решили освежить в памяти архитектуру родного города?

Алиса умолкает.

А потом оборачивается и смотрит на меня с таким укором во взгляде, как будто это я дурил ей голову и выдавал себя за иностранца, желающего припасть к святым мощам.

– Извините… – роняет уже по-русски.

Но не мне, а тому, кто разыгрывал перед ней представление.

– Подождите, Алиса, – просит ее уже не Дэн, а Денис Анатольевич, и мне достается еще один негодующий взгляд. – Я действительно живу в Америке, действительно занимаюсь книжным бизнесом…

– Хорошо, что мы не успели коснуться этой темы, – чуть нервно усмехается Алиса. – В этом вопросе мой английский не так совершенен.

Она снова пытается уйти.

Но, видимо, Денис Анатольевич рассмотрел то же, что только что я, когда ее губы не отвлекали. Нет у нее никакого поролона в бюстгальтере. На ней и бюстгальтера нет.

– Ваша мама говорила, что вы пишете истории… – закидывает он удочку, не желая ее отпускать. – Поверьте, у меня серьезное издательство…

И я уже думаю, что вот оно – он ее зацепил.

Если чем и можно ее удержать, когда она злится, то именно этим.

Но Алиса улыбается.

Качает отрицательно головой.

И почти сбивает издателя с ног смелым признанием:

– Вряд ли мои истории подошли бы для серьезного издательства. Дело в том, что я пишу исключительно порно.

Воспользовавшись моментом, пока у издателя в памяти смешались английские и русские буквы, она удаляется.

– Порно… – тянет задумчиво Денис Анатольевич, глядя ей вслед. – А я бы, пожалуй…

И замолкает, снова освежая в памяти лексикон.

Бросаю взгляд на Алису – и то ли каблуки виноваты, которые она раньше терпеть не могла, то ли платье, которое могло быть и подлиннее, но внимание просто прикипает к ее упругой заднице.

– Я бы, пожалуй, – осеняет издателя, – ее почитал…

Сжалившись над старческой деменцией, подсказываю более точное слово:

– Поимел.

Он согласно кивает, бросает в мою сторону немного расфокусированный взгляд, преисполненный благодарности, а потом сознание его снова светлеет.

– Что?

– Говорю: у меня имелась возможность ознакомиться с ее творчеством.

– Да? – вяло интересуется он.

Мое признание его явно заинтриговало значительно меньше, и спрашивает он чисто из вежливости.

Из той же долбаной вежливости, из которой я не могу открыто послать знакомого отца пускать слюни по дамам более подходящего возраста.

– И как тебе? – интересуется он без особого интереса.

– Да никак, трата времени, – пожимаю плечами. – Смотреть и участвовать мне нравится больше.

– Это да, – соглашается он, снова находит взглядом Алису, – но сейчас это перспективное направление, иногда надо давать новым авторам шанс…

Шанс, ну да.

Пока он только пускает слюни, у него действительно есть шанс пробежаться по памятникам архитектуры, как он и плел, а не по ближайшим стоматологиям.

Он тяжело вздыхает. Заметив, что Алиса в компании моих знакомых увлеченно беседует с молодежью, он, видимо, понимает, что «почитать» сегодня не выйдет.

– Кирилл, – тянется в карман пиджака, достает одну из визиток, – передай сестре, пусть со мной свяжется… Все-таки интересно, а вдруг…

То есть он не остыл.

Ну ладно, я пытался быть вежливым до последнего.

– Агата Юрьевна! – взяв визитку и сунув ее в карман, окликаю бодрую старушку, которая в компании своей знакомой проходит в паре шагов от нас, демонстративно воротя припудренный нос. – Как же я рад вас видеть! Выглядите просто великолепно! Как и ваша подруга.

Она немного удивляется, но подходит.

Я радостно целую ей руку, как будто не эти же пальцы когда-то пытались скрутить мои уши в трубочку. Ну что поделать. У нее были самые вкусные груши. А еще ими не жаль было кидаться с огромного дерева.

– Ох, какой же ты стал… – млеет она от моего внимания. – Надеюсь, остепенился? Я же понимаю, это все твоя компания…

Я понуро киваю.

– Но вроде бы и правда чуть изменился, – присматривается она ко мне. – Подрос, что ли? Или просто стал серьезней, чем раньше?

Снова киваю, а заодно обеляю себя в ее глазах еще больше – мало ли отец груши так и не высадил, а вкуснее я и правда нигде не встречал.

– Да куда уж серьезней, – говорю я и перевожу взгляд на знакомого отца, сообразившего, что с двумя говорливыми старушками придется обсудить все что угодно, даже свои детские годы, только не тему, которая его взволновала, и намеревавшегося незаметно сбежать. – Вот, кстати, познакомьтесь, это Денис Анатольевич. Очень серьезный издатель… высокой литературы…

– О-о-о… – теперь вдохновляется не только Агата Юрьевна, но и ее приятельница. Они обступают издателя, пронизывают вдохновленными взглядами и… – А вы знаете, что первое издание Пушкина…

Пристроив приятеля отца в компанию, которая так просто его не отпустит, делаю вид, что меня кто-то окликнул, и тут же откланиваюсь. Подозрений не возникает: у двух старушек просто со слухом не очень. А третьему жужжат в оба уха про Пушкина.

Н-да, быстро же он устает – уже какой-то вялый и неактивный, ничего своего придумать не может и понуро кивает, как ранее я. А ведь это его работа – нести просвещение в массы! Как говорится, не порно единым…

Ему выпадает только секундная передышка, когда Агата Юрьевна, благосклонно потрепав меня по щеке, приглашает заскакивать за грушами, если вдруг я буду здесь осенью.

– Только через ворота, – подмигивает она.

– Естественно, – легко соглашаюсь я.

И так же легко удаляюсь, потому что Агата Юрьевна – мудрая женщина и правильно рассудила: после таких моих перемен ждать от меня еще и того, что я в курсе, сколько томиков было у Пушкина, и поддержу интересную для нее беседу – это приближать к себе смерть.

Мысленно перекрестившись, направляюсь к своим.

Без разницы, что там крутится и Алиса. В конце концов, это мои друзья, я давно их не видел, и, если она хочет и дальше с ними так душевно общаться, хочет полностью влиться в компанию, придется чуть-чуть потерпеть.

Но сегодня, наверное, день такой. Как только я делаю шаг не в ту сторону, мир делает кувырок.

То притворщик-издатель, то громкие заявления насчет порно, то вот открытие, что Алиса по-прежнему имела в виду статус людей. И отнюдь не пытается влиться в компанию, которая когда-то отказалась ее принимать.

Общение с моими приятелями вряд ли можно назвать задушевным, хотя распекает она их от души. Упрекает их за шампанское – понять не могу, не тот сорт или ей не досталось? Спрашивает о количестве выпитого. И если Макс и Сергей слушают ее молча, пожирая глазами, то девчонки на взводе.

Переглядываются, кучкуются, пряча за своими спинами Полину, а потом на первый план выдвигается Светка. Полирует пальчиками длинные коготки, плотоядно усмехается, и я буквально вижу ползущие по ее лбу желчные строки, которые она готова озвучить.

Не знаю, к чему она может прицепиться на этот раз – это уже не та неуверенная в себе девчонка. Даже заметив приближение Светки и догадавшись, что та спешит ее не обнять, Алиса продолжает что-то высказывать Максу с Сергеем.

Она говорит тихо, но горячо.

И пусть бы проехалась по этим двоим, мне без разницы. Даже если она решила сказать им, что думает спустя столько лет, им не помешает встряхнуться.

Но это не лучшее время и место.

Она настолько увлекается, что не замечает одного из папарацци, навострившего уши и замершего в ожидании животрепещущего скандала.

И ведь не унимается.

Завелась не на шутку.

Приходится использовать быстрый и действенный метод.

Преодолев разделяющие нас пару шагов, сначала даю ей увидеть себя, а потом кладу на ее спину ладонь.

И медленно начинаю поглаживать пальцем.

Громкий выдох.

Она оборачивается, сверкая глазами и явно мечтая меня придушить.

Опустив руки, предусмотрительно сжимаю оба ее запястья, склоняюсь над ней и говорю негромко, чтобы слышала только она:

– Улыбайся. Если не хочешь стать героиней светской хроники, улыбайся, Алиса. Сделай вид, что у нас все в порядке. Притворись, что я тебе нравлюсь.

Еще до того, как звучит ее голос, я уже знаю ответ.

Вижу его в темных глазах, где бушует стихия. Читаю его по губам, на которых мелькает скупая улыбка. И слышу эхо из прошлого:

– Не получится. Мы это уже проходили.

В какой-то момент мне кажется, что передо мной стоит та Алиса, другая. Которой шестнадцать и которую я однажды пригласил покататься по городу в своей новенькой тачке…

– С чего вдруг? – с подозрением спрашивает она, перестав что-то быстро печать на своем ноутбуке.

А я стою в дверях ее комнаты, и хрен знает, как объяснить свой порыв.

После того случая с ноутбуком мы хотя и живем в одном доме, но практически не пересекаемся. Она не занимает кофемашину со своим латте, когда я спешу и хочу эспрессо. Отказавшись от ужинов, не бесит меня тем, как мелко кромсает в тарелке мясо. Не хлопает дверью комнаты, когда я отсыпаюсь после очередной вечеринки. Не говорит слишком громко под моими окнами, усаживаясь на мопед одного из своих сводных братьев, хотя мы оба знаем, что нам по пути и я мог бы ее подвезти.

Я не слышу ее заливистый смех, который перебивает в моих наушниках жесткий рок. Перестал на нее натыкаться, когда она идет по коридору с влажными после душа волосами или смешным полотенцем, которое имеет дурную привычку разматываться и падать на пол, мешая пройти.

Я не слышу, как она торопливо сбегает по лестнице в своих босоножках.

Мы так же живем в одном доме.

Но ее словно нет.

Не знаю, что заставляет меня распахнуть дверь в ее комнату и смотреть, как она увлеченно бьет по клавишам, притворяясь, что не видит меня. Понятия не имею, что дергает меня за язык пригласить ее прокатиться. И какого рожна, когда она не взвизгивает от радости и не несется к машине впереди меня, предлагаю:

– Судя по настроению моего отца, он не планирует отпускать твою мать. Придется как-то существовать в одном доме. Давай сделаем вид, что у нас все в порядке. Притворимся, что только что познакомились.

Она медлит с ответом, и я уже думаю, что заслуженно пошлет меня к черту. И к лучшему, потому что и полчаса в одном помещении нам давались с трудом. Но она неожиданно кивает, выключает свой ноутбук, подходит ко мне, заглядывает в глаза и как-то наивно интересуется:

– Думаешь, у нас выйдет?

В голове предупреждающим колоколом проносится мысль, что это плохая идея, но вслух я говорю совершенно другое:

– Разок попробовать можно.

Она не прихорашивается, не пытается надеть все лучшее сразу, чтобы соответствовать статусу тачки. Джинсы, рубашка, сандалии, волосы собраны в хвост, на лице ни грамма косметики.

– Куда вы? – выбегает из дома Полина, заметив, что мы вместе уходим.

– Проедемся по делам, – отвечаю я, прежде чем Алиса согласится взять сестру вместе с нами. – Тебе что-то купить?

Девчонка хмурится, потом пожимает плечами и нехотя озвучивает:

– Разве что сладкую вату – мама мне эту гадость не покупает.

Алиса бросает на меня растерянный взгляд, но я киваю, и она дает обещание сестре, что вернется с подарком.

Мне не терпится посмотреть на реакцию Алисы, когда она увидит мою черную бэху. С удовольствием наблюдаю, как восторженно она смотрит на мою красавицу и как сдерживает себя от того, чтобы не прикоснуться к ней, парит над ней пальцами. Потом оборачивается и говорит:

– Она тебе очень подходит.

Мне даже на пару секунд перепадает ее восторженный взгляд.

И смех, когда я, шутливо изобразив поклон, открываю для нее переднюю дверь и захлопываю, едва она ныряет в салон.

Сев за руль, делаю вдох, улавливаю легкие весенние нотки, несмотря на то, что за окнами осень, и чувствую какую-то легкость и душевный подъем.

Правильно говорят, что машина не только имеет свой характер, но и свое настроение.

Да, тогда я думал, что все дело в машине.

Не мог думать иначе.

Даже когда ловил себя на том, что часто смотрю на пассажирку и любуюсь легкой улыбкой, с которой она смотрит на мелькающие за окнами пятна мегаполиса. Даже когда с жадностью слушал ее смех, когда я остановил машину у парка и потянул Алису на поиски сладкой ваты. А сам, прекрасно зная, где она продается, кружил по аллеям.

– Кажется, это там, – она все же заметила точку, возле которой изредка останавливались дети.

Даже когда я взял ее за руку, разворачивая в другую сторону, и предложил:

– Давай притворимся, что мы здесь не по заданию, а просто гуляем.

И даже тогда, когда она согласилась и молча пошла со мной рядом. Не вырывая своей руки из моей.

Мне нравился парк в этот день. Нравилось бродить у пруда, по которому плыли жирные серые утки. И нравилось понемногу вытягивать из своей собеседницы то, чем она ни с кем не делилась, – как ей в голову приходят истории.

– Боишься, что, пока отсыпаешься, какой-то голос нашепчет мне взять нож и так же, как ты, бесцеремонно войти на чужую территорию? – смеется она, потом спохватывается. – Прости. Мы же решили попытаться начать все заново.

Я не поправил ее, хотя и заметил ошибку.

Я не предлагал начинать все заново.

Всего лишь предложил притвориться.

И я не выпустил ее ладонь, когда она захотела пройтись к пруду, хотя и видел, что там грязно, сыро после недавнего дождя, и вся эта грязь потом будет в машине. Плевать. Спустился с ней вместе, смотрел на выводок пернатых, которым до нас не было дела. И до нас, и до того, о чем говорила Алиса.

Слушал ее и хренел. Торчать за компом по пять-восемь часов, чтобы написать то, что можно прочесть за пару минут. И то, над чем кто-то, как я, может тупо поржать.

– Ты кому-нибудь показываешь то, что пишешь? – спрашиваю, с удивлением чувствуя, что начинаю закипать при одной только мысли о хейтерах, которые могут уже ее доставать.

– Мама и сестра знают, что я что-то пишу, – пожимает плечами. – Подруги – нет, они вообще не читают. Их трудно заставить прочесть даже то, что задают в школе, так что… Ты – мой первый читатель.

Пока я обдумываю, как деликатней соврать, что у нее все не так плохо, она добавляет:

– Единственный и, скорее всего, последний.

И все мои благие намерения, все мысли про ложь во спасение рушатся от этих слов и ее быстрого серьезного взгляда.

Понимаю, что она говорит об историях, а мозг воспринимает ее слова как признание.

Мне.

Единственный и последний…

Смотрю на ее губы, так пристально смотрю, что глаза начинает резать, как будто в них бросили горсти песка.

А потом поднимаю руку и провожу пальцем по ее нижней губе, которая податливо приоткрывается, и…

Блядь!

Опускаю ладонь, соврав, что мне что-то там показалось. И, жестко сжав ее руку, разворачиваюсь и тяну в сторону сладкой ваты.

Она смеется, не понимая, куда мы спешим.

А я сжимаю ее ладонь еще чуть сильнее, заставляя ее практически бежать за собой, как это делают родители с маленькими детьми. Так проще. Дурь выходит из головы. И да, так легче вспомнить, что она действительно еще маленькая.

Слишком маленькая для того, что пронеслось в моих мыслях, когда ее губы расслабились под натиском моих пальцев.

Я покупаю большой белый моток сладкой ваты, машинально передаю Алисе. А потом оборачиваюсь, натыкаюсь на ее расслабленную улыбку и беру петуха на палочке и шарик в придачу.

– Зачем? – смеется она, ничего не понимая.

Вручаю все ей и, пока мы идем к машине, смотрю на какое-то непонятное животное, которое парит в воздухе над ее головой.

– Полина уже вышла из детского возраста, – говорит она.

– Черта с два, – ворчу я угрюмо.

И ускоряюсь.

Сажусь первым в машину, не открывая ей дверь. И похрен, что ей трудно справиться с розовым чудовищем, которое не желает впихиваться в машину. Она не ноет, не просит помочь, борется с неуклюжим животным. А потом сама так же неуклюже усаживается в машину.

Это хорошо.

Это к лучшему.

В одной руке сладкая вата, в другой леденец и долбаный шарик. Этот набор помогает мне вспомнить, сколько ей лет.

Говорить не хочется, в мыслях сумбур, единственное желание – надраться, быстро кого-то отыметь и уснуть. Чтобы утром было уже все по-другому, чтобы точно остыть и чтобы то, что я хотел сделать у пруда, рассеялось мутным туманом.

Она посматривает в мою сторону, словно улавливая мое настроение. Кажется, даже шарик в ее руках затихает, а сладкая вата покрывается каплями сожаления.

Не глядя на пассажирку и не интересуясь, что нравится ей, врубаю на максимум жесткий рок.

Мы несемся по улицам – машины сами увиливают, видя скорость и марку и понимая, что не расплатятся, если вовремя не откатятся. Сквозь рев музыки мерещится, что слышу какой-то голос, но я отмахиваюсь. И только когда мое предплечье сжимают, бросаю взгляд в сторону пассажирки.

– Не так быстро, – читаю почти по губам, потому что голоса не слышно по-прежнему.

Секунда, когда отвлекаюсь на нее, приводит к тому, что я едва успеваю притормозить на красный свет светофора. Тормоза, легкий рывок вперед, а потом я с ужасом вспоминаю, что Алиса не пристегнулась, и…

– Ты как?!

– Петух улетел, – докладывает, переведя дух, потом смотрит на вату, заметно уменьшившуюся в размерах. – И подарок потерял презентабельный вид.

Это потому, что кусочек сладкого безумия теперь у нее на щеке. Стираю пальцем и сам наконец выдыхаю.

Немного на подбородке – стираю и там.

Алиса не сбрасывает мою ладонь, не пытается увернуться. Смотрит доверчиво своими глазищами, а для меня это как приглашение шагнуть в темную пропасть.

А может и похер все?

Останавливаюсь, заметив следы в уголке ее губ.

Не осознавая, что делаю, подаюсь чуть вперед. Она так близко, что я глотаю ее дыхание и понимаю, что еще секунда, еще один миллиметр – и я могу его поглотить. Рваное, затаенное и, кажется, тоже удивительно сладкое.

А потом опускаю взгляд вниз и вижу, что на ее рубашке расстегнуты несколько пуговиц. Отлетели, ослабли – плевать.

Смотрю на упругую грудь, приподнятую черным пуш-апом.

Как будто специально так – чтобы ближе к ладоням, ближе к губам, ближе к языку, которым можно пройтись по соскам.

Мне нравится, когда минимум второй с половиной, а желательно третий.

Но мне почему-то хочется провести пальцами по ее небольшой груди, сжать ее, услышать приглушенный, чуть удивленный стон, который заставит прекратить орать эту музыку.

А потом, уже потом подняться к губам и…

Да блядь!..

Отшатываюсь от нее.

Убираю ладонь.

– Поищи в бардачке, – роняю, распахивая дверь и не глядя на нее, – где-то должны быть салфетки. И да, застегнись, а то все напоказ.

Прислонившись к капоту, достаю пачку сигарет, зажигалку, пускаю дым, глядя на оживленный перекресток, куда мы едва не выскочили. Сзади сигналят, объезжая, пытаются что-то орать – похрен все.

Пускаю вверх сизые кольца, слушаю, как бешено бьется сердце под раскатистый рок.

Вторая сигарета, и так же – не оборачиваясь, выкидывая из мыслей все лишнее. Одна затяжка – минус воспоминание.

Мимо проносится черный джип, сигналит, показываю фак, не отвлекаясь от терапии. Еще одна затяжка – и можно почти спокойно дышать. Но хозяин этой тачки даже наглее, чем я. Объезжает бэху, вклинивается на тротуар, не обращая внимания на пешеходов, которые отскакивают на безопасную зебру.

Правильно, от таких, как мы, безопасней держаться подальше.

Тем более что, кажется, будет замес.

И к лучшему, потому что от сигареты уже паршиво во рту, а так разомнусь. Но неожиданно забава срывается.

– Кирилл! – Двери джипа распахиваются, и из него вываливает Макс, а следом за ним две незнакомые крали на каблуках, как ходули.

Все трое подходят ко мне, Макс представляет мне девушек, имена которых тут же стираются из памяти, и подает знак бровями, намекая присмотреться к блондинке.

Блондинка – это хорошо.

К тому же грудастая.

Да и платье обтягивает так, что сразу понятно: есть за что подержаться, когда будешь вдалбливаться.

– Привет. – Она прилипает к моему боку, перехватывает у меня сигарету и затягивается так, будто уже отсасывает. – А ты красавчик.

Впервые бросаю взгляд на ее лицо: губы надуты, ресницы наклеены, брови нарисованы, волосы не свои, черты… Да такие же, как у других, однотипные. Трахнешь – утром не вспомнишь. Особенно если смоет косметику.

– Мы едем на одну вечеринку, – сообщает Макс, пощупывая ту, которая жмется к нему как голодный котенок. – Ты как, свободен? Может быть, с нами? Оторвемся по полной.

Блондинка отбрасывает окурок, выдыхает дым, задрав голову и привлекая внимание к своей шее. А заодно едва заметно трется своим бедром о мое. Приглашение, долго толковать не приходится.

– Оторвемся… – понизив голос, воркует она.

Плавно разворачивается, приоткрывает призывно губы, но бросает взгляд на машину и хмурится:

– Ой… а вдруг у него что-то важное? Вдруг что-то более интересное намечается? – Кивает на тачку и капризно интересуется: – Это кто у тебя там?

– Никто.

Хочу добавить: никто – в том смысле, что ей не из-за чего волноваться, нечего переживать, что останется сегодня неудовлетворенной. Но просто не успеваю.

Она качается ко мне, практически наваливаясь, почему-то хохочет. Довольно долго и громко. Так громко, что заглушает не только шум улицы, но и рок в машине, который я так и не выключил, а теперь из-за смеха не слышу.

Прикладывает палец к моим губам, а своими скользит по моему подбородку, кусает мочку уха и выдыхает довольно:

– Тогда поехали. Тем более что «Никто» больше нет.

Я разворачиваюсь так резко, что блондинка едва не отлетает в сторону, но хватается за капот. И, пользуясь моментом, прогибается, выставляя зад напоказ.

Но я смотрю на окна своей машины, за которыми пусто.

И под тишину, потому что музыка выключена, прокручиваю в голове фразу, от которой в горле саднит сильнее, чем от десятка сигарет натощак: «Никто… Никто больше нет».

Всматриваюсь в даль: толпа снует в разные стороны, но нигде не видно девчонки с длинным черным хвостом и розовым шариком над головой.

– Поехали! – командует Макс, устав слушать недовольные сигналы лузеров с менее дорогими тачками.

– Я с Кириллом! – спохватывается блондинка.

Пока я таращусь по сторонам, она подбегает к машине, но снова кривится недовольно.

– Фу, – надувает губки, смотрит на меня, словно ждет, что я помчусь к ней на помощь, возьму на руки и перенесу через лужу.

Хотя какие лужи в городе, если дождь был вчера?

Подойдя к ней, замечаю на земле белый моток сладкой ваты, которая уже почти исчезает.

Не было ее.

Ничего не было, показалось.

– Перепрыгнешь или сядешь в машину к Максу? – игнорирую просительный взгляд и хлопок веерами.

– Я пластичная, – она правильно улавливает мое настроение.

И пока я обхожу машину, успевает не только разместиться на сиденье, но и настроить зеркало на себя, чтобы сделать уточкой губки. Готовится, ясное дело.

– Кирилл! – капризно торопит она, указывая пальчиком на джип Макса, который уже стартанул.

Хочется заскочить в аптеку и купить моток марли, чтобы соорудить кляп. С другой стороны, разрядка нужна не только ей, но и мне.

Сажусь в машину, а когда блондинка открывает рот, чтобы еще раз что-нибудь ляпнуть, выравниваю зеркало так, как было, и сразу предупреждаю:

– Когда будем трахаться, ты будешь молчать.

Отъезжая, замечаю в зеркале розовое пятно, которое плывет по небу с одной стороны на другую.

Торможу, посылая к херам недовольных, которым не нравится подобный маневр. Сжимаю зубы, чтобы не вспылить и не высадить пассажирку, которая стонет, что ударилась ноготком.

Высовываюсь в окно и понимаю, что шарик плывет в одиночестве. Вздрагивая от ветра. Испуганно отшатываясь от проносящихся мимо машин. Натыкаясь на столб. И с жадностью оплетая его хрупкой нитью.

И только теперь наконец понимаю, что из себя представляет это розовое чудовище. Откидываю голову на спинку сиденья и хохочу.

Он тоже выбрал то, что доступней и проще, – прицепился к столбу, хотя мог улететь.

Осел.

Осел, да и только.

Хотя небо его бы разорвало на части. И, наверное, выбор, который он сделал сейчас, единственно верный.

На вечеринку мы доезжаем в полном молчании. Несколько раз блондинка пытается намекнуть, что я слишком серьезный, но, напоровшись на мой взгляд, замолкает. Наверное, не слишком хочет идти пешком, понимает, что в такой обуви далеко не уйдет, а Макс возвращаться не станет.

Мои подозрения, что она сбежит от меня, едва мы приедем, с треском проваливаются. Мне не приходится искать кого-то другого, чтобы выпустить пар. Эта льнет так, что едва удается ее отцепить, чтобы перекинуться парой фраз с хозяином дома и знакомыми, которых я замечаю.

Но, заметив, что я общаюсь уже не с парнями, а девушками, она снова находит меня.

Странное дело, но никто из знакомых, глядя на нее, не интересуется: «А кто это?» Как и я, не напрягается, чтобы запомнить имя. Внешность, прикид – этого хватает, чтобы дать поверхностную оценку – норм, ничего удивительного, вполне может здесь быть. А с какой целью – понятно.

Вечеринка на уровне. Выпивка, танцы, новые знакомства, напоминание о себе прежним знакомым – все как всегда. И свободные комнаты. Тоже ничего нового. Ни для гостей, ни для хозяина дома.

Трудно сказать, кто кого затягивает на второй этаж. Мы достаточно навеселе и на взводе, чтобы уединиться.

Есть ли кровать или нет – не волнует. Хорошо сработала дверь, к которой я прижимаю блондинку. А едва она распахивает рот в изумлении и хочет что-то сказать, повторяю:

– Молчи. Просто молчи, поняла?

Не пугается, не шарахается, даже не возмущается.

Ее это еще больше заводит.

И то, что обхожусь без прелюдии. И то, что у меня в кармане пачка презервативов, а не жалкий пакетик фольги…

Надо отдать должное, блондинка держится стойко и действительно умеет держать язык за зубами. Ни единого слова, пока мы не трахаемся даже – просто совокупляемся. Только стоны, да и те пытается в себе заглушить, пока может.

Отличный вариант – с последним ее стоном в моей голове не остается ни одной суетной мысли.

Пусто.

И оттого хорошо.

У нее, по-моему, случай аналогичный, потому что после того, как я ее отпускаю, она, дернув плечами, отлепляется от двери и неожиданно заявляет:

– Я бы пососала сейчас леденец, который валяется у тебя в машине.

И одной этой фразой заполняет ворохом разрозненных мыслей такую долгожданную для меня пустоту.

Мелькает перед глазами девчонка с черным хвостом, улыбка на пухлых губах. И красной строкой мелькает жирный вопрос: как она добралась домой, если вышла в том, в чем была, а с собой у нее не было ни сумочки, ни налички?

– Эй, ты куда? – удивляется блондинка, когда я обнимаю ее не для того, чтобы продолжить, а для того, чтобы оттеснить от двери. – Да не обижайся ты… Я же просто хотела тебя подразнить. На самом деле я с куда большим удовольствием…

Дальше не слушаю.

Спускаюсь вниз, оставляя за собой звуки смеха, музыки и поцелуев. Нашариваю смартфон, холодея от цифры, которую вижу. Половина одиннадцатого…

Мать твою, половина одиннадцатого.

У меня нет ее номера, набираю отца. Несколько гудков кажутся бесконечными, да и зажигалка, как назло, дает сбой.

– Неужели хочешь предупредить, что ночевать дома не будешь? – слышу спустя несколько секунд спокойный голос отца.

И наконец выдыхаю.

Потому что он слишком залип на матери девочек, чтобы не поставить на ноги половину города, если бы одна неожиданно потерялась.

Но все равно проверяю.

– Никогда не поздно начать. Кстати, остальные предупреждают?

– Жена под боком, – усмехается отец, – а девочки, наверное, давно уже спят. Думаю, несколько лет без новых седин у меня еще есть.

По тону, которым говорит отец, понимаю, что Алиса дома и не рассказала о том, что случилось.

Значит, бессмысленно спрашивать у него, как она добиралась.

– Ты-то где? – интересуется он.

– Скоро буду, – обещаю ему.

Выбросив мятую сигарету и бесполезную зажигалку, сажусь в машину. Обнаружив леденец, вышвыриваю его, но закрыть окно не успеваю.

– Может, нам по пути? – склонившись так, чтобы я рассмотрел грудь получше, спрашивает блондинка.

– Вряд ли.

– Тогда позвони, как соскучишься, – пожимает она плечами, ничуть не расстроившись. – Мой номер у Макса.

– Обязательно.

Она дефилирует к дому, желая продолжить веселье, возможно, еще присмотрит кого-то. Но это неважно. У Макса в телефоне десятки чужих номеров, а имени я все равно не запомнил.

Пока еду по практически пустым улицам города, который отдыхает от пробок, перед глазами мелькает розовый шарик и моток белой ваты. И я почему-то преисполняюсь желания найти то, что утрачено.

Не в парке, конечно. Но крупные развлекательные центры открыты.

Мне везет, я нахожу то, что хотел, во втором, который к дому ближе всего. Так что поиски занимают максимум сорок минут.

Усмехаюсь, вспомнив глаза полусонного продавца попкорна и сладкой ваты, не желающего заводить «карусель» всего ради одной порции. Но деньги творят чудеса. Он просыпается, а я вот еду, как идиот, сжимая одной рукой руль, а другой – белый кокон, который одуряюще воняет жженым сахаром и каким-то сиропом.

А где-то там, в районе задних сидений, под потолком, зависает розовое чудовище, которое на этот раз опознать нереально.

Подъехав к дому, не без усилий справляюсь с этим набором юного аниматора. Вата то и дело подозрительно подрагивает, мечтая покончить с собой на асфальте, а шарик на ночь глядя просится полетать.

Не знаю, удалось бы мне донести это все без препятствий на второй этаж, если бы Полина, заметив меня, не спустилась сама.

– Надо же… – тянет удивленно она, принимая подарки и счастливо улыбаясь, смотрит на меня как на нечто волшебное и с ожесточением добавляет: – А она вот забыла! Представляешь? Она просто забыла! Соврала, что нигде не продавалось, что не нашла, что у нее с собой не было денег!

От обожания, с которым на меня смотрит девочка, выплескивая негатив на сестру, становится тошно.

– У нее действительно… – пытаюсь выдать версию-лайт, почему Алиса вернулась без ничего, но девчонка отмахивается.

Не желая слушать, снова уносится вверх.

Поднимаюсь на второй этаж, уже подхожу к своей комнате, а потом зачем-то возвращаюсь и распахиваю дверь в комнату, которую занимает Алиса.

Она, кажется, ничуть не удивляется такому вторжению.

А я ничуть не удивляюсь, обнаружив, что она сидит за своим ноутбуком. Не печатает, сосредоточенно изучает экран.

Может, уже тогда собирала материал для своей новой книги, изучала порноролик: кто, где и как? Говорят же, что писатели иногда долго готовятся, штудируют, а уже потом…

– Как ты добиралась домой? – так как она продолжает делать вид, что меня просто нет, спрашиваю ее.

Молчит.

– У тебя с собой не было денег, – продолжаю настаивать на ответе.

Переводит на меня странный взгляд.

Какое-то время всматривается, как будто во мне за пару часов что-то существенно изменилось.

– Меня подвезли, – отвечает спокойно.

– Кто?

Поднимается, подходит к двери, приподнимает голову, будто что-то услышав, а потом морщит нос и делает шаг назад.

Где-то хлопает дверь, и я подаюсь назад, чем Алиса тут же удачно пользуется, вытесняя меня окончательно.

– У «Никто» и знакомые со странными именами, – говорит она. – Но запомнить также легко. Его зовут «Это тебя не касается».

И закрывает дверь у меня перед носом.

Мне слышится то ли всхлип, то ли стон, но зайти и проверить уже нереально.

Потому что она впервые закрывает дверь на замок.

Его пристальный взгляд словно выталкивает меня из реальности, и я не сразу понимаю, что мы все еще стоим очень близко друг к другу, он так же удерживает мои запястья, а стон, который я слышу, – не мой, не его и не из отголосков прошлого, которое промелькнуло.

– Отпусти меня, – прошу его.

Не понимает.

Не слышит.

– Отпусти, – прошу уже громче и встряхиваю наши сплетенные руки.

Он опускает взгляд, смотрит на наши ладони, а потом, видимо, слышит то же, что и я, потому что наконец отпускает.

Резко.

Как будто отталкивая от себя и вообще удивляясь тому, что ко мне прикоснулся. Ну да, кто он и кто я.

Подтверждая мою догадку, сжимает пальцы правой руки в кулак, а левой начинает его потирать.

– Поищи где-нибудь салфетки, – даю совет, как быстро отмыться, и отхожу к Полине.

Она стоит одна, чуть поодаль от остальных.

Неудивительно: как только знакомые Кирилла, которые ее от меня отгораживали, увидели, что их подопечной плохо, причем так плохо, что могут пострадать их наряды, тут же слиняли.

А ей действительно плохо.

Лицо белое, глаза огромные и пустые, тяжело дышит, просто хватает ртом воздух.

Мне плевать, если папарацци что-нибудь напишут обо мне, даже если на снимках я буду блистать в испорченном платье. Но я не хочу подставлять маму и сестру. Поэтому обнимаю ее, старательно улыбаюсь и, не задавая вопросов, направляю в сторону дома.

В какой-то момент она снова издает тихий стон и начинает плавно оседать под моими руками.

Не удержу.

Не смогу.

Оглядываюсь в поисках помощи, но из знакомых поблизости никого, не считая…

Наткнувшись на пристальный взгляд синих глаз, медленно выдыхаю, прежде чем его попросить. Облизываю пересохшие губы: я никогда и ни о чем его не просила, если не считать того раза. И в тот единственный раз он надо мной посмеялся, но теперь… если выхода нет…

Не успеваю что-либо сказать.

Не успеваю подать какой-либо знак. Новый стон Полины заставляет меня отвернуться, я тихо уговариваю ее потерпеть, а когда поднимаю взгляд, вижу рядом Кирилла.

Без привычной ухмылки.

Без едких вопросов.

Серьезный, сосредоточенный. Он кивает, молча заставляя меня отступить от сестры, обнимает ее, вернее, я думаю, что он ее обнимает, но неожиданно он подхватывает ее на руки и, широко улыбаясь и неся какую-то чушь про то, что всегда мечтал подержать в руках такую вот красоту, да еще, можно сказать, свою собственную, несет ее к дому.

Он двигается неторопливо, но у него широкий шаг, и мы оказываемся в доме буквально через пару секунд.

Взгляд на меня – киваю в сторону гостиной.

Да, так, без слов, у нас получается лучше.

Кирилл несет Полину в гостиную и опять же по моему знаку усаживает ее на диван. Опускаюсь на пол напротив сестры, убирая пряди от ее лица, которое уже не белое, а с румянцем. То ли оттого, что ей лучше, что ли от комплиментов сводного брата.

– Ну, – мягко спрашиваю ее, – как ты?

Пожимает плечами, смотрит мне за спину и выдавливает улыбку:

– Спасибо.

Нет, мне ничуть не обидно. Потому что, если бы не Кирилл, я бы и правда не справилась. Не смогла бы спрятать ее от злых языков.

– Там просто душно, – поясняет ему зачем-то Полина.

Не понимаю, к чему ее ложь. Он здесь не на день, скорее всего задержится минимум на неделю, так что все равно все узнает.

– Жарко, вот и… – снова начинает она.

Но тут же издает новый стон, хватается за мою руку, как за опору, и несется в ванную комнату.

Благо на первом этаже она тоже имеется.

Я заскакиваю в ванную следом за ней и успеваю убрать ее длинные волосы от лица до того, как ее начинает выкручивать.

– Все… – говорит она устало, когда успокаивается. – Иди, я сама.

Хрупкая, бледная, она решительно поднимается с пола, включает воду и начинает умываться.

Облегченно выдохнув, возвращаюсь в гостиную. К моему удивлению, Кирилл не вернулся на праздник. Сидит на диване, что-то пишет в смартфоне. Поднимает голову, заметив меня, и без особого интереса спрашивает:

– Сколько она выпила?

– Именно это я и пыталась выяснить у твоих друзей, но они…

– У тебя всегда и во всем виноват кто-то другой, – прерывает меня. – Так и не привыкла брать ответственность на себя?

Я немного теряюсь от его странной претензии, не могу понять, к чему это он, и Кирилл этим пользуется.

– Интересно, – хмыкает он, – если бы она пила водку или коньяк, ты бы и дальше не вмешивалась, а продолжала флиртовать с мужиками?

– Мужиками? – делаю вид, что задумываюсь. – То есть их было несколько? Какая досада, а мне почему-то запомнился только один. Пойду-ка я освежу свою память.

– Неужели возможная удачная партия дороже, чем сестра, которая сейчас целуется с фаянсом из-за тебя? – несется мне вслед. – Ты ведь старшая сестра, ты всегда должна помогать, разве нет? Некогда ты ожидала этого и от меня. Но я – так. А здесь родная кровь.

И меня просто разворачивает к нему.

Как будто мне все еще не плевать на его ко мне отношение и пустые ожидания три года назад.

– Про то, что ты – «так», мог не напоминать. Что касается Полины, возможно, сейчас ей действительно плохо из-за шампанского, хотя я все же надеюсь, что у нее своя голова на плечах и она ограничилась бокалом. В любом случае я не буду рядом каждый раз, когда она будет мчаться в ванную за очередной порцией «поцелуев», как ты выражаешься.

– Почему же? – Кирилл приподнимает вверх бровь.

Пожав плечами, поясняю очевидные вещи, о которых и он бы знал, если бы кто-либо из семьи был ему интересен:

– Потому что она беременна. И больше здесь не живет.

Лицо Кирилла мгновенно преображается.

Пропадет насмешливая ухмылка, глаза прищуриваются – он долго и как-то особенно пронзительно всматривается в меня. А потом тихо интересуется:

– Сколько ей лет?

– Скоро будет семнадцать.

– То есть… он ее… – недоверчиво качает головой, трет глаза и продолжает с какой-то злостью вперемешку с недоумением. – То есть ее кто-то поимел, пока ей всего лишь шестнадцать?! И ты так спокойно мне сообщаешь об этом?!

– Никто из нас не был в восторге от этой новости, – соглашаюсь с его оценкой происходящего. – Но они любят друг друга и скоро поженятся.

– Шестнадцать… – Он недоверчиво качает головой. – А ему сколько?!

– Кажется, двадцать семь.

– Двадцать семь?! – Он бросает на меня ошарашенный взгляд. – Да он даже старше меня!

– А ты здесь при чем? – интересуюсь я.

И напрасно.

Потому что от взгляда, которым он меня награждает, мне, как и Полине, неожиданно становится душно.

Невыносимо душно.

В прохладной комнате с рабочим кондиционером.

И без единого глотка шампанского в качестве более-менее логичного пояснения такой аномалии.

Я не слышу, как подходит Полина, но что-то заставляет меня обернуться. Наверное, ее взгляд.

И внутри что-то тоскливо сжимается.

Не помню, когда она смотрела не в сторону, не на мою переносицу, не на лоб, а в глаза. Она словно пряталась, избегала смотреть на меня.

Пожалуй, это началось месяца четыре назад, когда она познакомилась со Славиком. Вернее, познакомились они немного раньше, но, если отматывать время с момента ее признания, именно в то время они стали встречаться.

Не знаю, с чем это было связано, но именно тогда сестра стала отдаляться сильнее и быстрее, чем раньше. Может быть, ей было неловко и она стыдилась, что связалась со взрослым мужчиной, хотя он любил ее, а в семье никто не упрекнул даже словом.

Федор Иванович, узнав новости, хмурился, был недоволен, зол, я бы сказала, хотя никогда не видела его в таком состоянии. Но я случайно услышала его разговор наедине с моей матерью, когда он угрожал, что легко посадит ублюдка. Даже не угрожал – просто ставил в известность. Мама же отнеслась к новости о том, что в скором времени станет бабушкой, значительно проще.

– Не стоит вмешиваться в их отношения, – попросила она Федора Ивановича, – они любят друг друга, ребенок родится в браке и не просто так… а по взаимному чувству. Это прекрасно. Многие об этом мечтают, но им так не везет. Пусть живут.

Несколько дней Федор Иванович ходил по дому как мрачная туча, мне кажется, даже дождь лил за окнами только потому, что отражал его настроение. Полина старалась не попадаться ему на глаза. Мама же, наоборот, всегда была рядом, чтобы смягчить его гнев.

Ему было трудно смириться с тем, что случилось. Он действительно сильно переживал, словно Полина была ему родной дочерью. И не брал в расчет то, что был знаком со Славиком раньше и до этого отзывался о нем исключительно положительно. Более того, даже пару раз скупо хвалил того за талантливую работу.

– Поработал, – проворчал он, когда мама напомнила ему об этом маленьком факте.

– Федор, – продолжала мама брать его лаской и нежностью, – пожалуйста, давай их просто отпустим. Пусть будут счастливы. Первый мужчина, первая любовь… Полина нам не простит.

Мама умела быть убедительной.

Было у нее какое-то магическое влияние на людей. А уж тем более она знала подход к Федору Ивановичу.

Часто в их комнате допоздна горел свет – могу только подозревать, какие там шли баталии, пока Полина спокойно спала у себя.

Но однажды на одном из семейных ужинов, куда впервые был приглашен и Славик, было озвучено решение: молодые, не дожидаясь свадьбы, могут переехать в трехкомнатную квартиру, в которой мы жили раньше.

– Естественно, без прописки, – припечатал Федор Иванович.

– Я неплохо зарабатываю, но мы с ребятами ушли из компании, будем работать теперь на себя, – кивнув, спокойно ответил Славик. – У нас только самые лучшие специалисты, заказов на ремонты хватает, поэтому в скором времени мы с Полиной купим собственную квартиру.

– Не торопись с покупкой какой-то халупы, – проворчал хозяин дома, впрочем, взглянул на будущего зятя опять почти уважительно. – Собирайте пока. Посмотрим, как будет дальше.

Впрочем, Федор Иванович одним наблюдением не ограничился. Он был известным ресторатором, даже звездой после того, как выступил судьей в телевизионном шоу, где участники готовили, соревновались, кто первый и кто хоть что-то сможет придумать из скудных наборов провизии.

Словом, у него были полезные знакомства и связи. Вскоре со Славиком связался хороший юрист и быстро оформил фирму, чтобы ребята могли работать легально. Я вызвалась первое время вести бухгалтерию. А мама быстро освежила кое-какие детали интерьера в квартире.

Месяц назад Полина и Славик уже переехали.

Но сейчас она выглядела болезненной, кажется, даже бледнее, чем раньше, и, видимо, еле стояла на ногах, потому что вцепилась пальцами в стену. А в глазах плескалось отчаяние.

– Как ты? – спрашиваю, хотя ответ очевиден.

Наверное, все дело в том, что мне становится уже не просто душно, а тяжело находиться в этом коконе тишины. И видеть ее такой.

Несмотря на ее постоянные попытки прочертить между нами черту, я все равно старалась превратить эту линию хотя бы в пунктир, чтобы пусть иногда, ненадолго, но можно было приблизиться.

Полина пожимает плечами, качает головой, а потом опускает взгляд в пол, разрывая этот спонтанный контакт.

– Наверное, я полежу, – говорит она сухо.

– У себя?

– Конечно, – снова возвращает свой взгляд, в котором уже совсем другие эмоции: раздражение, вызов. – У меня ведь осталась здесь комната.

– Естественно, – приближаюсь к ней, хотя и вижу, что ей хотелось бы другого – опять отдалиться. – Давай я тебя провожу.

Она думает пару секунд, и я уверена, что откажется. Но нет. Кивает. И начинает подниматься по лестнице.

Я иду рядом – на случай, если вдруг она снова почувствует слабость.

В ее комнате снимаю с кровати покрывало, пока она осматривается с таким вниманием, будто переехала отсюда не месяц назад, а провела вдали как минимум несколько лет.

– Переоденешься? – киваю на шкаф, в котором по-прежнему масса ее вещей.

– Потом, – отмахивается она. – Вечером. Перед сном. Пока я слишком измотана.

Она сбрасывает туфли и, не глядя на меня, ложится в кровать и сворачивается клубочком.

Мама говорит, что у Полины еще не самая тяжелая беременность и что ей с нами было куда труднее. Но, когда я смотрю на бледные щеки сестры, сердце невольно сжимается. Хочется чем-то помочь, но бессильна, разве что…

Захожу в комнату, беру телефон и вижу, что он разряжен. Ищу зарядку, но все делаю как-то нервно, на взводе, наверное, поэтому и найти не могу.

Мне кажется, я проверила все места, куда обычно кладу ее, но она словно исчезла. А позвонить нужно.

Входить в комнату мамы и Федора Ивановича, пока их там нет, даже мысли не возникает. Где телефон Полины, понятия не имею.

Еще раз обыскав свою комнату, сажусь на кровать, чувствуя противную слабость. И злость на себя, потому что понимаю, чем она вызвана.

Я не хочу этого делать.

Не хочу лишний раз пересекаться с Кириллом и тем более о чем-то просить его. Но я не вижу другого решения.

Да, конечно, есть еще пара часов, пока Славик начнет разыскивать Полину и сам позвонит кому-нибудь из нас. Я могу просто выждать. За это время может найтись зарядка. Могут освободиться мама или Федор Иванович.

Но я понимаю, что вечно прятаться невозможно. Даже если там, где ты прячешься, довольно уютно. А еще меня злит, что элементарные вещи начинают казаться сложными, хотя я знаю, отдаю себе отчет, что это пустяк.

Поднимаюсь и решительно выхожу из комнаты.

Даже если бы зарядка прыгнула мне под ноги, я бы переступила и пошла дальше. Потому что от этого шага мир не изменится. Но, пусть даже немного, изменюсь я.

Кирилл все так же в гостиной. Плеснув себе из бара что-то в бокал, стоит у окна и вместо того, чтобы вернуться к гостям, наблюдает за ними.

Странно, я была уверена, что он будет рад встрече с друзьями. Хотя, возможно, они и встречались там, на его территории. Для каждого из них не просто поехать в Испанию на недельку, чтобы увидеться с другом, но и купить там какой-нибудь домик у моря – пустяк.

– Кирилл, у тебя есть зарядка к смартфону?

– Есть, – отвечает меланхолично он, продолжая рассматривать двор.

И, конечно, у него не возникает обычных наводящих вопросов: «Тебе нужна?» или хотя бы: «А тебе зачем?»

– Можешь мне одолжить ненадолго?

Оборачивается, делает глоток из бокала, о чем-то размышляет, а потом, когда вопросы уже не нужны, только ответ «да» или «нет», интересуется:

– Тебя кто-нибудь предупреждал, что лучше всегда пользоваться только личной зарядкой? И что из-за чужой могут быть последствия?

– Понятно.

Я решаю все же отвлечь ненадолго маму, но не успеваю не только выйти из дома, а даже покинуть гостиную.

– Даже в обычную внешне зарядку можно легко поместить взламывающее устройство. Я уже молчу про подключение к чужим USB-портам. Считай, что ты получила предупреждение. – Кирилл отставляет стакан, обходит меня, начинает подниматься по лестнице и вдруг оборачивается. – Ну что, идешь?

Даже если мне кажется, что в его взгляде мелькает толика удивления, это стоит того, чтобы пойти за ним следом.

Он мог бы принести зарядку и сам, но разве он откажется лишний раз попытаться хоть чем-то меня задеть?

Но это даже забавно.

И мини-лекция, и легкое недоумение, когда я оставила ее без внимания и поднялась в его комнату. И то, что он достает из чемодана пару идентичных зарядок и сначала дает мне одну, а потом меняет ее на другую, при этом внимательно следя за моей реакцией.

– Спасибо, – беспечно благодарю его.

Его светлые брови удивленно приподнимаются – ничего, ему полезно почувствовать, что мир не вращается только вокруг него. Делаю вид, что понятия не имею о том, кем он работает, и о его увлечениях в прошлом.

Для бывшего хакера и такого крутого айтишника, как он сейчас, запустить на мой смартфон вирус, скачать все данные и воспользоваться ими – плевое дело. Но смысл в этой скучной возне? Посмотреть на мои фотографии в инстаграме? Как личность я не представляю для него интереса. Проверить, не кладет ли его отец на мою карточку деньги? Думаю, он не сомневается, что так все и обстоит. Обналичить их? Считай, что украсть у себя. Отследить мой маршрут? И здесь интересного мало.

Так что у меня нет причин опасаться, что зарядка, которую он мне дает, действительно со странной начинкой.

Покрутившись, замечаю розетку возле стола. Конечно, неудобно, что приходится не только тянуться, но и облокотиться на стол, так как провод короткий. Но что такое минутное неудобство в сравнении с тем, что, если взять зарядку с собой, потом придется снова входить в логово ее мрачного владельца и чувствовать на себе его взгляд?

А может, мне просто все кажется и платье, за которое пришлось выложить немалую сумму, сделано из некачественной ткани, которая слабо пропускает воздух (отсюда и внезапная духота), а временами будто впивается в кожу маленькими иголочками?

Да, наверное, так. Дело в платье. И все зависит от позы и того, где в этот момент ткань натягивается. Потому что иногда покалывающие ощущения между лопатками, иногда в районе моего декольте – но с этим еще можно мириться. Но то, что сейчас я чувствую легкое жжение в районе гораздо ниже спины, уже не маленький недостаток, а брак.

Нет, мелькает в мыслях одна теория… Но я слышу, как Кирилл продолжает монотонно перебирать вещи в своем чемодане. Наверное, смотрит, что нужно повесить, чтобы не помялось, а что просто забросить на полку.

Хорошо, что он занят и не приходится наполнять пару секунд пустыми словами, которые никому не нужны.

– Славик… – начинаю я, едва смартфон оживает. – Привет, это я…

Сзади раздается громкий визг молнии чемодана, гремят колесики, мешая сосредоточиться.

Обернувшись, смотрю, как Кирилл придирчиво изучает свой чемодан, катая его при этом то от себя, то к себе.

Может, сломался?

Ладно, не мое это дело. Да и он вряд ли будет заниматься его ремонтом. Закажет себе новый, и все.

– Славик, я… – возобновляю попытку начать разговор.

– Можно поговорить в другом месте? – перебивает меня раздраженный голос хозяина комнаты.

– Подожди пару секунд, хорошо? – прошу Славика.

На этот раз выпрямляюсь, отключаю зарядное.

Взглянув на Кирилла, мрачно взирающего на чемодан у своих ног, считаю его совет идеальным. Странно конечно, что он так близко принимает к сердцу пустяк. Хотя, может, именно этот чемодан ему дорог?

Как знать.

Но удаляюсь я вовремя.

Потому что за закрытой дверью что-то падает, слышится негромкий, но емкий мат, а потом становится подозрительно тихо.

Пока иду в свою комнату, поясняю Славику, что Полина немного нехорошо себя чувствует и собирается остаться ночевать в доме.

– Что с ней? – взволнованно интересуется он.

– Беременность.

Несмотря на громкие звуки ремонта по ту сторону связи, я почти уверена, что слышу его тяжелый вздох.

– Я буду поздно, – говорит он.

Почему-то у меня появляется ощущение, что на самом деле он хотел сказать совершенно другое. Не знаю что. И не знаю, почему мне так кажется. Я бы и это списала на нервный, насыщенный день, но такая мысль возникает у меня не впервые.

– Ты хочешь приехать сюда? – уточняю. – У вас же срочный объект, и ты на другом конце города. Пока доберешься сюда, а утром обратно…

– Муж должен быть рядом с женой, – просто говорит он. – Особенно когда она не очень хорошо себя чувствует.

– Хорошо, – улыбаюсь я, – обрадую твою половинку.

Я не вижу его в этот момент, но почти уверена, что он улыбается. Скупо, чуть кривовато, но как-то тепло.

Мне кажется, сестре повезло. Да, рано, тем более беременность, но… если это любовь… И Славик надежный, а еще держит слово.

Сказал, что заработает на квартиру, и делает для этого все. Вместо того чтобы крутиться сегодня перед камерами и хвастаться предстоящим родством с самим Федором Ивановичем Миженским, взялся с бригадой за сложный объект и старается сдать его как можно быстрее.

Закончит поздно и вместо того, чтобы отдохнуть в квартире, которая значительно ближе, будет час или даже чуть больше добираться сюда. Всего несколько часов рядом с Полиной, чтобы уехать с рассветом.

По-моему, от такой новости плохое настроение должно улетучиться.

Оставив телефон на зарядке, заглядываю в комнату сестры – открываю дверь тихо, чтобы, вдруг что, не разбудить ее. Не могу понять, спит она или нет. Глаза закрыты, лежит в той же позе, свернувшись в клубочек. Но мои сомнения, зайти и обрадовать ее или лучше уйти, исчезают, когда она ложится на спину, бросает на меня обиженный взгляд и с упреком в голосе говорит:

– Ты ему рассказала…

– Я просто сообщила ему, что ты останешься ночевать здесь, – поясняю, потому что, скорее всего, она уловила лишь часть нашего разговора, пока я была в коридоре. – Кстати, ты будешь ночевать не одна. Славик сказал, что приедет.

Но вместо ожидаемой радости она морщится, а потом, будто и не слышала моих слов, повторяет:

– Ты ему рассказала… Ты все ему рассказала…

В ее глазах такая тоска, что, несмотря на глупые обвинения, я не ухожу, хлопнув дверью, а сажусь на кровать, рядом с ней.

Она тут же переворачивается на другой бок, спиной ко мне – ожидаемо. Нам трудно общаться. Как будто стерлись все точки соприкосновения, кроме одной: это моя сестра, родной человек.

Заметив, что ее мелко трясет, достаю плед из шкафа, накрываю ее и снова сажусь подле нее.

– Я не говорила ему про шампанское, – стараюсь убрать то, что ее беспокоит.

Она хмыкает, качает головой и вздыхает. Долго молчит, просто лежит с открытыми глазами и молчит, поджав губы.

– Не думаю, что он бы сильно ругался из-за одного бокала, – делаю паузу, но Полина не хватается за эту соломинку, чтобы рассказать, как все было на самом деле. – Главное, что ты сделала выводы. По крайней мере, я очень надеюсь. А Славик… Тебе повезло с будущим мужем. Я даже немного завидую.

– Правда? – Она поворачивает ко мне голову, всматривается пытливо.

– Правда, – говорю совершенно серьезно.

На долю секунды ее губы трогает слабая улыбка, но исчезает. Она снова переворачивается на спину, натягивает плед даже на подбородок и со вздохом сообщает не в тему:

– Теперь они не захотят общаться со мной…

– Кто?

– Они. Все они. Макс, Сергей, Светик, Анжела. Когда они тоже узнают… узнают все, они не захотят общаться со мной.

– Не паникуй, – улыбаюсь. – Беременность не заразна.

– Ты не понимаешь! – ожесточенно начинает сестра. – Ты никогда не понимала! Когда они узнают про Славика, все изменится. Они не захотят общаться со мной, потому что Славик – не их уровня, понимаешь?

Она так переживает, будто теряет самых близких друзей. В то время как максимум, что у нее было с приятелями Кирилла за эти три года, – парочка разговоров, несколько пикников и от силы десяток поездок, когда им было с ней по пути.

Ее слова будто накрывают меня липкой невидимой сетью. Хочется выйти на свежий воздух, проветриться и уверить себя, что не слышала, что этого не было. Но она смотрит с таким ожиданием… и, пожалуй, это наш единственный откровенный разговор за последнее время.

– Не понимаю, – соглашаюсь с ее обвинением. – И не хочу понимать. Не хочу понимать, как кого-то можно считать ниже себя только из-за социального статуса. И почему для тебя это имеет такое значение. Но я бы очень хотела понять, как можно ставить общение с ними на один уровень с будущим мужем.

– Это просто, – теперь она наконец улыбается, довольно так, и с большим удовольствием признается: – Я просто не хочу быть как ты. Не хочу, чтобы при виде меня они говорили: «О, а это кто?» И слышать ответ: «Это? А, не обращайте внимания. Это – Никто».

Когда-то меня это задевало.

Задевало так сильно, что я подолгу тайком ревела в подушку.

Потом я приучила себя к мысли, что мне все равно. А со временем и правда стало все безразлично.

Но сейчас меня царапает не упоминание неприятных моментов, а то, с каким ожиданием Полина всматривается в мое лицо.

– Боюсь тебя разочаровать, но ты доказала, что уже взрослая девочка, поэтому скажу тебе правду, – говорю я, поднимаясь с кровати. – Если ты всерьез опасаешься, что настоящих друзей можно потерять из-за таких пустяков, ты для них тоже никто.

Выйдя из комнаты, чувствую какое-то опустошение и одновременно желание вернуться, обнять ее, попытаться найти другие слова, чтобы пояснить, что то, что ее волнует, не стоит и выеденного яйца. Но она не поверит. Для нее слишком рано стало иметь значение, к какому социальному уровню принадлежит тот или иной человек. И, даже видя и наверняка понимая, что компания Кирилла не слишком рьяно ее принимает, она все равно пыталась и пытается сблизиться с ними.

Даже странно, как она вообще заметила Славика. И как при таких установках позволила, чтобы их отношения зашли так далеко.

Настроение хуже некуда, поэтому визитом к Кириллу его не испортить. Важных звонков я пока что не жду, да и зарядка найдется, далеко никуда не ушла, поэтому я решаю вернуть позаимствованное.

У комнаты Кирилла прислушиваюсь: тихо, вроде бы с чемоданом уже разобрался. Постучавшись и не получив ответа, стучу еще раз, а потом принимаю это за разрешение. Может, он на улице?

Открываю дверь и первым делом вижу распахнутый чемодан у кровати. Не знаю, к чему было вести такую борьбу, если вся одежда осталась внутри.

Но сам хозяин комнаты, видимо, изрядно вымотался, потому что лежит на кровати. Одна рука под головой, пальцы сжаты в кулак, вторая лежит на груди и сжимает беззвучно мигающий смартфон. Но странно не то, что вместо того, чтобы зависнуть с друзьями и поддержать отца в такой день, он решил вдруг вздремнуть.

А то, что он лежит поперек кровати, в костюме и даже в кроссовках. Такое ощущение, что он просто сел на кровать и его неожиданно склонило ко сну.

Но для меня это к лучшему. Оставляю зарядку и тихонько покидаю его территорию. Каблуки все же постукивают, и я уже опасаюсь, что вот сейчас как проснется и…

Но, обернувшись, понимаю, что он спит очень крепко.

Непривычно видеть его таким, как сейчас.

Настолько непривычно, что я не ухожу, а продолжаю его рассматривать.

Многих украшает улыбка. Я почти не помню, как он улыбается. Но сон ему очень к лицу. Он выглядит безмятежным и даже счастливым.

Как будто мертвой хваткой держит у сердца не смартфон, а сокровище, которое долго искал.

О-очень долго искал. И о-очень при этом устал. Потому что он не выходит из комнаты, даже когда все гости откланиваются, на улице сгущаются сумерки, а мы втроем сидим на террасе и пьем кто кофе, кто чай.

Полина спускаться отказывается – ей домработница принесла еду в комнату. Федор Иванович заглядывал в комнату к сыну, чтобы позвать посидеть уже по-семейному, но вернулся чуть озадаченным.

– Не думал, что его так утомит перелет, – удивляется он.

– Пусть отдыхает, – вступается за него мама. – Он много работает, к тому же, как и Алиса, часто сидит по ночам. У них много общего.

– Только бессонница, – ворчу я. – Да и то, судя по всему, он с ней справился.

Мама задорно смеется, переглядывается с Федором Ивановичем и качает головой, явно не соглашаясь со мной.

– Он, как и ты, трудоголик, – перечисляет она. – Всего хочет добиться и добивается сам.

– На такое сходство согласна, – киваю. – Это сходство как минимум с половиной планеты.

Она снова смеется, но оставляет тему, которую я развивать не хочу. Возможно, потому, что видит, что мне это не особо и нравится, а возможно, прислушивается к словам своего жениха.

– Не сравнивай их, – журит он мягко ее. – Они же брат и сестра, им соперничать ни к чему.

– Мы не… – хочу возразить против такого родства, но здесь уже непреклонен глава семьи.

– Для всех вы брат и сестра, – с нажимом говорит он. – Сводные, и все-таки брат и сестра. Так что привыкай к этой мысли, если еще не привыкла. Кирилл к ней привык довольно давно и воспринимает теперь тебя именно так.

Мама согласно кивает, а я…

А я разливаю им чай, делаю себе еще чашку кофе, вызываюсь принести торт, раскладываю его по тарелкам.

Шучу.

Тоже над чем-то смеюсь.

Когда приезжает Славик, вызываюсь зачем-то его проводить, как будто он не помнит дороги. Предлагаю поужинать, ухожу, когда он отказывается. Видно, как ему не терпится увидеть Полину, обнять ее, поцеловать, ну и все остальное.

Возвращаюсь на террасу и засиживаюсь с мамой и Федором Ивановичем далеко за полночь, хотя мне рано вставать.

Кирилл так и не появляется.

И когда я полночи кручусь, не в силах уснуть, начинаю дико ему завидовать. Даже жалею, что вернула зарядку. Был бы предлог зайти и посмотреть – уж не снотворное ли он так крепко сжимает в одной из ладоней.

Может, он даже поделится.

Он ведь мой брат.

При мысли об этом внутри сжимается какой-то холодный и колючий комок.

Привыкнуть… к этому просто нужно привыкнуть… он ведь сумел.

Я слышу, как, едва выйдя за двери, она продолжает ворковать со своим Славиком. Как будто в двухэтажном доме нельзя найти другое место и отойти чуть подальше!

Дверь закрыта, и я не разбираю смысла их разговора, улавливаю лишь ее голос – нежный, чувственный. Когда-то я не мог понять, почему мне нравится, когда она говорит, – даже без разницы что.

Говорит или смеется – тоже не имеет значения.

Сейчас понимаю: ее голос как паутина. Притягивает к себе. И даже если кажется, что ты снял с себя эти путы, нашел все узоры, которые впились в кожу, и выжег их, все равно невидимые нити натягиваются.

Не знаю, почему Славика нет на праздничном действе, но, услышав эту сирену, наверняка уже мчится.

Но проходит минута, не меньше, а она все еще говорит, что-то ему поясняет и, как волна, то затихает, то напирает. О чем можно так долго трепаться? Обсуждают позы, которые опробуют при встрече, чтобы потом описать их в новой главе?

Да нет, если ему предварительно надо подсказывать и договариваться, херня получается. Без вдохновения, а так книжки не пишут. По крайней мере, над такими по ночам не сидят.

Кстати…

Не то чтобы мне было интересно узнать, насколько она продвинулась в этих вопросах. Но так, любопытно, куда собирался вдолбиться Денис Анатольевич. Хотя он, как ценитель высокой прозы, сказал бы «вложиться» и свято верил, что это синоним.

Отпихнув чемодан, который валяется под ногами, сажусь на кровать. Долго торчать в комнате не планирую, есть дела поинтересней и поважнее, но, чтобы быть хоть немного в курсе событий, выхожу в социальные сети.

Листаю инстаграм – не обращая внимания на редкие снимки, с которых она улыбается. Какие-то блюда, цветы, интерьер ресторана, бокалы, незнакомые люди, которые попадают в кадр.

Но мне интересно не это. Если бы меня волновало, как она и чем она дышит, я бы мог быть в курсе онлайн.

Ссылки, цитаты – вот моя цель.

Не сразу, но мне удается найти то, что ищу. Попытка спрятаться за псевдонимом забавна. Тем более за таким. Мне кажется, любой догадается, что Алиса Зеркальная – это она. Даже несмотря на то, что у Зеркальной стоит не ее фото, а аватарка рыжеволосой задумчивой девушки. И единственное, что у них совпадает, – это примерный возраст.

Ссылка с цитатой приводят меня на розовый сайт, взглянув на который я внятно думаю только одно: да ну на фиг! Девять тысяч подписчиков?! Это что, стольким людям лень уже двигаться, лучше о сексе читать?!

Похоже, Денис Анатольевич действительно в теме. Можно сказать, нашел золотую жилу. Правда, визитка все еще у меня, так что хрен он приступит к этим раскопкам.

Нет, правда, что ли, это подписчики? Может быть, половина – боты, а половина – так, группа сочувствующих и втихаря осуждающих?

Сажусь поудобней.

Так, что у нас здесь? Книг дохера – список длинный, то ли тринадцать, то ли четырнадцать. Понятное дело, что я не собираюсь все их читать, но пока не пойму, в чем прикол, успокоиться не смогу.

Пожалуй, я наконец-то вкуриваю, что такое «писательский крючок». Это когда ты еще не осмотрелся и не освоился, а тебя сразу под дых. Количеством поклонников, библами, лайками, комментариями. Взглянув на парочку, понимаю, что все вокруг, как Денис Анатольевич, исключительно интеллигентные люди и даже как-то находят слова, чтобы выразить свои впечатления.

Н-да…

Нет, с видеопорно проще. Там, если понравилось, просто нажал на повтор.

Выдыхаю, восстанавливая покачнувшееся душевное равновесие, и разбираюсь дальше.

Ага, есть платные и бесплатные книги. Естественно, я выбираю второе. Хватит с нее бабла, которое вкладывает отец.

Из бесплатных выбор не особо широкий. Времени вчитываться и тестировать каждую ее фантазию нет, так что я выбираю, опираясь на интуицию.

О! «Ты и я в облаках».

Надеюсь, это не про свидетелей Иеговы.

Начало довольно забористое, хотя и фэнтези-антураж. Дракон, заметив на крыше двух бухающих барышень, ворует ту, что стройнее. Ну да, судя по описанию, у второй только коса весит несколько килограммов.

Драконы долго живут, так что этот знает, как с ходу навешать лапшу. Объявляет барышне, что она – его на всю жизнь, и уносит с собой. Безотказный прием. Даже то, что по пути он ее хорошенько проветривает, одобряю. Секс с пьяной – это не в кайф. Да и отзывы писали девушки – значит, ориентировка на них, а они бы такое с вероятностью в сто процентов и больше отнесли к изнасилованию.

Другое дело – если со спящей, вернее, с той, которая только выныривает из сна, а тут ты…

По статистике гугла, это одна из самых ярких и частых фантазий. И, откровенно говоря, я бы и сам…

Так, что там с драконом?

Начинаю подозревать, что он так долго живет, что уже не надеется на свои силы. Все еще летит и болтает. Болтает и летит. Наверное, это вместо прелюдии.

О, пещера – меняется обстановка!

Ну казалось бы, самое время и место. Костерок развести, хотя можно и так, если не зря сюда добирались. Один на один, вечереет, и…

Поверить не могу в то, что читаю. Да бля, это какая-то детская сказка! Дракон поел, подрался – и нагло впал в кому.

Але, ты в курсе, что у тебя под боком бесхозная девственница?!

Мне кажется, от одной мысли об этом все что угодно очнется, и неважно, какого там года.

Мелькает чувство, что в чем-то меня накололи, но я все еще надеюсь, что эта туша очухается. И вообще, как-то пойдет оживление, он проснется, возьмет то, что ему задолжала девица, и…

И тут я снова выпадаю в осадок от продолжения.

Дракон приходит в себя, но к этому моменту у девицы образуется хвост, чешуя, перья – и ее трогать нельзя!

Не то чтобы в таком виде особо хотелось… Тем более что я никак не могу понять: каким образом у дракона могут быть одновременно перья и чешуя? А тут перья еще временами и выпадают. А чешуя становится все крепче и крепче. Но сам факт: где же порно, на которое я подписался?

Пока я думаю над этой дилеммой, они снова болтают, болтают, болтают…

Закрываю глаза на секунду, чтобы четче сформулировать комментарий, который надо бы написать: «У дракона одновременно могут быть перья и чешуя, только если он сожрал кого-то пернатого, а выплюнуть не успел!»

И все, лечу в сон.

Очешуеть просто – среди белого дня.

Просыпаюсь с таким чувством, словно и дракон, и его девственница летали на мне, а потом сбросили меня со скалы, как ненужные перья. Шею ломит, ноги отекли, голова раскалывается, в комнате темнота.

Сказки – зло.

Заметив, как пульсирует смартфон, бессмысленно смотрю на экран, пока не соображаю, что это Макс.

– Слушай, – говорит он с наскока, – я так и не понял: с кем ты свалил с вечеринки? Я видел там пару интересных девчонок, но они вроде бы все остались. А ты как зашел в дом, так и пропал. Дворами ушел?

– Пещерами.

– Ладно-ладно, не хочешь называть имя – не надо. Ну а сейчас ты где? – интересуется он. – Я тут пивом закупился, думал, мы посидим, пообщаемся, вместе посмотрим матч. Но до тебя же хрен дозвонишься. Так что Реал Мадрид – Атлетико Мадрид начали без тебя. А у тебя там что?

– У меня, по ходу, динамо, – потирая шею, делюсь яркими впечатлениями.

– Да не, этот матч круче, – уверенно заявляет Макс. – Давай собирай тапки и приезжай. Может, на бутылочку пива успеешь. К тому же познакомлю тебя со своей кошечкой – мы вместе уже две недели, если так и дальше пойдет, скоро грядет первый юбилей отношений.

Да, для Макса это событие. Даже любопытно взглянуть на ту, с которой он строит планы, пусть пока и не долгосрочные. Да и размяться не помешает.

Сборы занимают пару минут, поход к Максу и того меньше. Двери открывает хрупкая светловолосая девушка, из дома доносятся громкие реплики комментатора, разочарованные вздохи и яростный хруст чипсов.

– Кирилл? – спрашивает девушка и после моего кивка приветливо улыбается. – А я Аня.

Вхожу в дом, не собираясь нести чушь про то, как рад знакомству. К счастью, она поступает так же. И даже не заводит лживую песню, как много Макс обо мне рассказывал, чем частенько грешат те, кто хочет быстрее закрепиться, освоиться.

– Ого, как тебе пивка захотелось! – усмехается Макс, когда я вхожу в гостиную. – Быстро ты, молодец!

На столике перед огромным диваном куча полных бутылок с пивом, необъятные пачки с чипсами, фисташками, копченые колбаски на второй тайм. Вопреки моим ожиданиям, Аня садится не рядом с Максом, а в кресло, боком к плазме, и тут же принимается что-то печатать в смартфоне.

Макс кивает на диван, приглашая располагаться, вскрывает бутылку пива и вручает мне, даже не глядя, чем занята его девушка. Ну что же, почти идеальные семейные отношения.

Пока идет реклама, мы перекидываемся парой фраз, а потом Макс полностью отвлекается на футбол, а я вспоминаю, что собирался написать честный отзыв на роман одного лживого автора, и снова захожу на розовый сайт.

Ну что, Алиса, готова посмотреть на то, что водится в Зазеркалье?

Ну-ка…

И жестко обламываюсь, потому что ввести отзыв не получается!

Что за нахер?

Ага, сайт требует регистрацию. Ну что же, ради благой цели пожертвую парой минут. Вставляю наушники, чтобы крики Макса не мешали сосредоточиться на серьезном задании – придумывать ник. Ну, что-нибудь в тему – пусть будет Чеширский кот, вроде бы положительный, а так хрен поймешь, чего хочет. Авось не сразу автор забросит меня в черный список, успею высказаться по полной.

Но стоит зарегистрироваться, как я прозреваю и тихо матерюсь на то, что не догадался сделать этого раньше. Откуда я знал, что новым пользователям видны только книги 16+, а есть еще и взрослый контент? И то, что я читал сказку, подбадривая дракона на подвиги, а он отбивался, – не его вина, а моя.

Так, ладно, тот отзыв будет не в тему. Заклюют кота другие читатели за то, что не по весне ищет разврат.

Но перед глазами тут же мелькают обнаженные мужские торсы разной степени фотошопа. Теперь мне предлагают на выбор еще несколько книжек. Платных, но с четким маркером 18+.

«Желая тебя. Фрол» – отметаю, это какой-то тест для картавых.

Может, лучше то, что привычней?

«А небо закрыто» – метка есть, драконов нет, так что это про летчиков или стюардесс, можно сказать, близкая для меня тема.

Но платно, так что я, наученный горьким опытом, теперь начинаю с комментариев. Хвалебные неинтересны, в них конкретики мало. Негативных негусто, да и те обтекаемые. Но парочка комментов цепляет меня за бумажник и прямо-таки его открывают.

«О господи, да он же Доминант! Настоящий Доминант! Как она с этим справляется?»

Или вот еще:

«Пока не дошло до интимных сцен, была в восторге, а потом… как грязными сапогами по хрупкой траве с первой росой. Я не представляю, как секс может быть таким грязным».

Секс! Наконец-то!

Из каждого произведения всегда торчат уши автора, так что, совершая покупку, я думаю не о том, что Алиса завтра купит себе за мой счет шоколадку, а о том, как я смогу за эти ушки подергать при случае. Да и без случая тоже. Главное – будет за что ухватиться.

Начало слегка удручает – ни тебе летчиков, ни тебе стюардесс. Зато снова девственница, которую один мужик три месяца трахнуть не в состоянии и везет на смотрины к своему старшему брату.

Але, мужик, это не ей смотрины надо устраивать, а тебе! У уролога или сексопатолога. Хотя, может, брат даст ему контакты проверенного врача…

«Ничего, – мысленно перестраиваюсь на ходу, – пусть будет книжка про медиков, главное – суть».

Читаю и снова охреневаю.

Потому что никаких врачей нет, а они бы не помешали уже и старшему брату. То и дело запугивает героиню, зажимает по углам, а дальше ни-ни… Хотя погодите-ка, вроде бы многообещающая сцена намечается.

– Влад, Маша совсем не такая, – горячо возражает Костя. – За три месяца она ни разу не попросила ни денег, ни о каком-то подарке.

– Значит, умнее подруги. Рассчитывает получить куда больше. Ты ведь уже подумываешь о свадьбе.

– Не подумываю, – отрезает Костя. – Я уже решил, что мы поженимся.

– Идиот, – слышится вздох. – Я понимаю, на что ты запал. Фигура без шансов на исправление, но за грудь можно подергать, а ее большой рот… Такой рот не целуют, такой рот жестко трахают.

Так, один точно идет на поправку…

Ну же! Ну!

А хули!

Героиня спокойно выходит за дверь.

Мой разочарованный стон заставляет Макса оторваться от плазмы.

– Что, Динамо свое решил досмотреть? – интересуется он. – И что у тебя там?

– Очередной промах.

Макс сочувственно кивает, снова переводит взгляд на экран, а я зависаю уже не над техникой, а над бездарными игроками, которые мне остались. Ладно, то, что они ходят кругами, я уже понял.

Он частенько рычит, еще чаще хамит, но она буквально перестает дышать, когда он рядом. Автор намекает на версию, что это желание. Я подозреваю другое. Тем более что каждый раз, когда она задерживает дыхание, следуют строки:

«Бросаю взгляд вниз, чтобы убедиться в своей правоте, чтобы проверить, есть ли на самом деле часы, но мужчина уже поднялся и снова ровно стоит у меня за спиной. Делаю глубокий вдох, и…

Хвоя, бриз и грейпфрут…»

– Слушай, Макс, – окликаю приятеля, – какие у тебя ассоциации вызывают три слова: хвоя, бриз и грейпфрут?

– Сижу в Новый год голый на елке и неожиданно трезвею, когда в зад начинает дуть ветер.

– А какое-нибудь желание возникает?

– Угу, слезть с этой долбаной елки, – отвечает он, не отрывая взгляда от экрана. – У тебя что там, реклама? Не ведись – это какой-то не перспективный одеколон.

– А мне бы понравился, – слышу голос с левого фланга.

Заметив мой взгляд, Аня уверенно кивает. А Макс, с авторитетом которого решили поспорить, оставляет в покое чипсы, футбол и хмуро требует:

– Докажи!

– Полезешь на елку с авоськой грейпфрутов? – спрашиваю приятеля.

Он решительно поднимается.

А я, взглянув на часы, представляю, что бы подумала Агата Юрьевна, которая страдает бессонницей. А ближайшая елка в округе растет у нее, и ветки так близко к окошку…

И что бы подумал автор романа, узнав на какие эксперименты идут люди, чтобы докопаться, где в ее историях ложь, а где правда.

Пока Макс вспоминает, где ближайшая ель, не подсказываю. Может, остынет, забудет. К тому же у меня своя миссия: я продолжаю искать доминанта.

Футбол забыт.

У меня девственница мечется от одного брата к другому. А Макс бродит по комнате, намереваясь провести эксперимент и выбирая место своей дислокации. Устав наблюдать за его терзаниями, Аня поднимается со своего кресла.

– Подожди-ка, – говорит она, усмехаясь, – будут тебе и ель, и грейпфрут.

– Откуда? – хмурится Макс, но не так убедительно, потому что диктор в телевизоре намекает на горячий момент, мяч близится к воротам противника.

– Ветки ели я видела у тебя во дворе, – пожимает она плечами, – а грейпфруты я захватила с собой, на ужин.

Она настолько хрупкая, что ей, чтобы продержаться пару недель до их первого юбилея, надо есть не грейпфруты на ужин, а мамонта в кляре. Но юркая, уже через пару минут возвращается с парой зеленых ветвей и двумя большими грейпфрутами. Под скептическим взглядом Макса, вручает ему одну из ветвей, разрезает один грейпфрут и, глядя в глаза, начинает выдавливать сок.

Пальцы тонкие, но коготки острые. Поэтому сок сочится по ее кисти, а потом капли медленно падают на ель, задевая и ладонь Макса. Улыбнувшись, Аня садится рядом с Максом, склоняет голову, делает громкий, медленный вдох, облизывает капли грейпфрута с его ладони, еще раз шумно вздыхает, поднимает голову и тихо ему признается:

– Мне нравится…. Очень…

Так, здесь с сюжетом понятно.

Поднимаюсь, ставлю обратно на стол бутылку с пивом, которую так и не начал.

– Э-э… – Макс немного приходит в себя. – Ты куда?

– Домой.

Макс рассеянно кивает, а потом чисто машинально интересуется, рассматривая девушку, которая продолжает покусывать его ладонь в грейпфрутовом соке.

– А что там у тебя? На каком моменте игра? А то пока ты дойдешь…

Взглянув на экран, пробегаюсь по строкам и честно ему отвечаю:

– Я бы на гол пока не рассчитывал. Разве что в пустые ворота.

– Ой, погоди! – окликает меня Аня, протягивает мне ветку ели, огромный грейпфрут и подмигивает. – Возьми, тоже на ком-то проверишь.

Чувствую себя странно, идя глубоко за полночь, скорее ближе к рассвету, с такими подарками. Кому скажешь, что иду от друга и после футбола, – никто не поверит.

Дома тихо.

Сна, ожидаемо, по-прежнему ни в одном глазу.

Плеснув себе немного виски, гоняю по столу оранжевый фрукт. Проверять… на ком проверять…

А после второго бокала меня неожиданно осеняет.

Литература – это ведь ответственность перед читателями.

Так почему бы не призвать к ответу самого автора и не узнать у нее напрямую: неужели ей на самом деле нравятся цитрусовые мужики? И где обещанное порно, за которое, кстати, уплачено?

Только когда приближаюсь к комнате, мелькает мысль, что Алисы может и не быть в доме.

Может, и к лучшему.

К лучшему, если бы не было.

Потому что когда я толкаю дверь ее комнаты и вижу Алису, освещенную лунным светом… Полностью обнаженную, если не считать тонкой полоски трусиков, все стирается на хрен.

Принципы, планы. Даже память, которая сигналит о том, что лучше держаться подальше, закрывается мутной дымкой, тихо скуля.

Так же тихо, как дверь у меня за спиной.

Не знаю, как мужик, с которым она встречается, отпускает ее, позволяет ей спать одной.

Может быть, он делает это, чтобы хотя бы иногда самому отсыпаться. Потому что девушка, которая нежится в лучах лунного света, – ловушка, из которой выбираться не хочется. Наоборот – в нее хочется добровольно войти.

Знаю, что не стоит этого делать, но все равно приближаюсь.

Она не слышит моих шагов.

Не чувствует моего присутствия в комнате.

Сон тихий, спокойный и – напрасно – беспечный.

Не подозревает, что эта полоска трусиков – не защита, а чистый соблазн. Хочется потянуть за них, чтобы ткань нажала на клитор, а потом сдвинуть в сторону и прикоснуться к ней пальцами.

Услышать сонный стон удовольствия, в котором не будет лицемерия – только желание. Увидеть, как она чуть подастся назад, чтобы не упустить и толики ощущений, и погрузиться в нее пальцами.

Сразу двумя, чтобы не томить ни ее, ни себя.

Растянуть ее, подготовить перед тем, как заменить пальцы членом.

И, обхватив за бедра, натягивать на себя, вырывая из ее горла новые стоны. Уже более громкие, более откровенные.

Я не знаю, как ей нравится больше, но с ней хочется попробовать все.

Ее хочется трахать без остановки, пока пульс не исчезнет.

Брать сзади, сбоку, стоя, усадить на себя, чтобы ее пышная грудь раскачивалась перед лицом, а соски напрашивались на мой язык.

Я не знаю, какого они цвета, но почему-то мне кажется – бледно-розового, еще один знак невинности, а на вкус – чистый грех.

Как и вся она – на контрастах.

Добрая, открытая, практически душа нараспашку, страшно и тронуть, – и неожиданно достающая нож из-за пазухи. И бьющая, когда отвернешься.

Невинная, которой я помню ее. И порочная, которую я вижу сейчас.

Она сама – Зазеркалье.

И да, ничего не бывает случайно. Даже выбранный ник на каком-то там сайте. Потому что сейчас я смотрю на ее тело и мне, как голодному до сметаны коту, хочется ее облизать. Облизать, укусить, оставить на ней свои метки, чтобы тот, другой, к которому она завтра уйдет, их увидел.

Тихий выдох Алисы меня остужает.

Сбрасывает с меня морок-видение, в котором я ложусь на нее, развожу ладонями ее ноги и заставляю ее почувствовать, что она в этой комнате не одна.

На хрен все это.

Только проблемы, клубок проблем, который благодаря ей распутываю уже несколько лет.

Мне привычней то, что проще, доступней, понятней. То, что мое, а не чье-то.

А ее пусть и дальше трахает любитель цитрусов и иголок. Пусть теряется в ней, а потом так же споткнется, осмотрится и поймет, что вокруг – пустота.

Кидаю на ее кровать ветку ели, грейпфрут – пусть вдохновляется, может действительно напишет что-то горячее.

Оранжевый шарик, соскользнув, медленно подкатывается к ее боку. Дыхание Алисы замирает, и я уже думаю, что она проснется, откроет глаза и увидит меня. Готовлю себя к визгу, который последует, к разборкам с семейством, которое тут же сбежится, к разговору с отцом.

Но ее взгляд, когда она поймет, что я смотрел на нее, стоит того, чтобы выждать эти пару секунд.

Гнев, злость, раздражение, ненависть – интересно, что отразится в нем ярче всего.

Но я не был готов к тому, что на самом деле увижу.

А это, мать твою, запрещенный прием. Даже для такой лживой девочки, как она. Особенно для такой лживой девочки.

Потому что она действительно открывает глаза, видит меня, невозможно не увидеть – я близко, так близко, что могу прикоснуться к ней. Но вместо того, чтобы испугаться, начать орать или приказать мне убраться, она неожиданно улыбается.

Она, мать твою, улыбается.

А потом опять закрывает глаза и с той же теплой улыбкой опускает руку и прикасается к себе между ног.

Надежда на то, что на этом и остановится, рассыпается горячим прахом, когда она делает то, что хотел сделать я. Сначала скользит ребром ладони поверх трусиков, а потом с разочарованным вздохом сдвигает ткань в сторону.

Терпеть не могу тех, кто сидит на наркоте, никогда не понимал, зачем они рискуют всем ради какой-то дозы херни, которая тебя самого убивает. Но сейчас я сам чем-то похож на одного из них, потому что знаю, что этого делать не стоит, но жадно слежу за тем, как ее палец скользит вокруг клитора.

Нежно, слишком нежно и лишь слегка задевая его, словно она хочет и тем не менее боится ускорить оргазм.

Когда ее дыхание становится тяжелее и она прикусывает губу, продолжая как-то неумело ласкать себя, понимаю, что попал в точку. И черт знает, что меня дергает опуститься рядом с кроватью и накрыть ее палец своим, показывая, как надо, показывая, что на самом деле ей хочется жестче, быстрее и не стоит ускользать от удовольствия, которого ждешь.

Ее разгоряченное дыхание задевает мое лицо, но я смотрю сейчас вниз, на переплетение наших пальцев.

Она не отталкивает мою ладонь, не шарахается, и я поначалу скольжу своим пальцем рядом с ее, а потом делаю это сам.

– Сильнее… – слышится тихий шепот. – Сильнее, пожалуйста…

И, блядь, это как пистолет у виска, когда лучше послушать и не отказывать. Тем более если приказ совпадает с тем, что хочешь и сам.

Я ускоряю движения и то скольжу вокруг клитора, то надавливаю на него и тру подушечкой пальца. А потом замечаю, что ей больше нравится, когда я задеваю ее чувствительную точку костяшками, и даю ей именно это.

Гладкая кожа под моими пальцами влажная от ее желания, хочется развести ее ноги, подуть на разгоряченную плоть, щелкнуть по клитору языком. Но даю пока только пальцы, на которых она танцует свое удовольствие.

Подается ко мне, отстраняется и снова насаживается, как будто мы уже трахаемся.

Именно мы.

Потому что, даже если она сейчас в полусне-полуяви, она видела меня, а не кого-то другого.

Пусть даже потом будет думать, что сон, или вообще не вспомнит о том, что ей показалось, но сейчас она знает, что с ней именно я. И именно от моих пальцев она начинает дрожать.

Именно мои пальцы заставляют ее застонать.

Именно с моими пальцами между ног она, тихо всхлипнув, кончает.

Именно о ребро моей ладони она, остывая после оргазма, продолжает тереться.

Именно мне она, вздохнув, сонно шепчет:

– Спасибо…

По ее дыханию понимаю, что она вновь погружается в сон, но у меня стойкое ощущение, что я тоже где-то там, за гранью реальности.

За гранью реальности, в которой все понятно и четко и в которой она бы не отплясывала на моих пальцах у себя между ног, а я бы точно не думал о том, как бы мог заставить ее проснуться окончательно.

Все, что произошло только что, будто не про нас – про кого-то другого. Про тех, кого не питает неприязнь, потому что для этого чувства из-за других места просто не остается.

Выталкиваю себя из ее комнаты.

Принимаю душ; лежа на кровати, отвечаю на сообщения в вайбере, с которыми и так затянул, и не волнует, что поздно и кто-то из собеседников может проснуться. А мысли то и дело возвращаются в другую комнату, и перед глазами другая кровать, в которой нет такой пустоты, как в моей.

Затуманенный взгляд Алисы, когда она открыла глаза и увидела меня рядом с собой… Ее улыбка, которой она перекрыла мне кислород… Ее стоны с тихими просьбами, когда она таяла от моих пальцев…

Или у нее настолько хреново со зрением, что она приняла меня за другого и представляла кого-то другого.

Или она действительно представляла меня.

Первый вариант отметается, потому что при таких проблемах с глазами она бы натыкалась даже на стены, а я этого не заметил. Второй кажется бредом.

Потому что у нее не было удивления. Такое ощущение, что тот, кого она представляла, в ее снах частый гость.

Смартфон светится новыми сообщениями, но читать их не хочется.

Закрываю глаза, пытаюсь уснуть, чтобы выбросить из головы лишние мысли, которые ночью кажутся слишком громкими, тягучими и слишком реальными. Но сон не идет, в комнате душно, несмотря на открытые окна и ночную прохладу первых чисел июня.

Хочется куда-то идти, что-то делать, чем-то занять себя.

Прихватив сигареты и зажигалку, выхожу на крыльцо. Вдыхаю ночную, хотя скорее уже утреннюю прохладу, блуждаю взглядом по темно-сизым окрестностям, от которых немного отвык, и только теперь понимаю, как сильно меня тянуло сюда. И что, если бы не настойчивая просьба отца, я бы вряд ли вернулся.

Разве что еще через несколько лет.

И зря.

Потому что ни одно утро в Мадриде не сравнится с сегодняшним.

Наверное, оттого первая затяжка за сутки не приносит удовольствия, а всего лишь царапает горло.

Серый дым, скручиваясь в причудливые узоры, уносится в сторону. Проследив за ним, неожиданно замечаю, как от угла дома отделяется мужская фигура и не просто уверенно приближается, но и нагло начинает подъем по ступенькам.

Сомневаюсь, что грабитель, преодолев такую систему охраны, вышел из дома в одних штанах на голое тело и в тапочках, поэтому спокойно слежу за его приближением.

– Привет, – говорит он, подняв взгляд от земли и, пожалуй, только сейчас заметив меня.

Ну и да, грабители вряд ли здороваются.

– Привет, – отвечаю этому чем-то замученному уже с утра мужику. – Ты кто?

– Ты, наверное, Кирилл, – проявляет он поразительную осведомленность и поражает еще больше, когда протягивает мне руку и представляется: – А я – Вячеслав.

Теперь сморю на него внимательней.

Темноволосый, заметно уставший, лицо… да обычное, как у всех мужиков. Меня интересует не это. Он достаточно высокий и крепкий – где он, блядь, прятался, пока я был в комнате у Алисы?

Под кровать не поместится. Гулял у дома, как сторожевая собака, изгоняя бессонницу? Так попросил бы у своей подружки зачитать ему пару глав про драконов – безотказное средство.

– Понятно. – Он кивает и опускает руку, которую я не собирался ему пожимать.

Смотрю на него еще пристальней: ни толики обиды или уязвленного самолюбия. Такое ощущение, что он действительно все понимает.

А я хочу понять, как можно дойти до такого состояния, когда у тебя в постели секс-бомба, которая изнывает от желания, а ты где-то бродишь. И вместо тебя ее трахает пальцами кто-то другой.

Да ты, блядь, затрахай ее до такого состояния, что она не может дышать, а уже потом обтирай углы дома.

Хотя, может, все так и было. И выглядит он таким измочаленным как раз из-за этого.

Выбрасываю сигарету, прикуриваю новую, буквально проталкивая в себя едкий дым.

– Хорошо, поговорим в другой раз, – говорит этот офонаревший лунатик, явно рассчитывая здесь хорошенько обосноваться. – Я понимаю, тебе нужно привыкнуть к этой мысли. Да и некогда сейчас поговорить всерьез. Я выскочил на пару минут. Она ненавидит табачный дым, а я пока никак не могу бросить курить. Вообще-то, я шел за грейпфрутом.

– Грейпфрутом?

– Да, – усмехается он, и на этот раз выглядит каким-то счастливым до зубовного скрежета. – В последнее время она без грейпфрутов не может уснуть. Уже что только ни пробовали – и массаж, и травяные чаи. Помогает только грейпфрут.

Бля…

То есть она уснула не потому, что с удовольствием кончила благодаря мне. А потому, что я бросил грейпфрут ей в кровать?

Не успевает у меня мелькнуть мысль, что это какой-то сюр и я незаметно нырнул в кроличью нору, как в поле зрения появляется новый персонаж – Полина в красном коротеньком пеньюаре и босиком. Она останавливается в дверях, скрещивает на груди руки и, глядя на Славика, предъявляет претензии:

– Снова куришь? Я же просила… просила тебя, но тебе плевать, да? Я же говорила, что плохо сейчас переношу сигаретный дым!

Ее возмущение наконец складывает эту часть семейной мозаики.

– И вообще… – продолжает она с новыми силами.

А потом понимает, что дым тянется не от того, на кого она набросилась, переводит взгляд в сторону, замечает меня и стихает.

– Я… – голос становится тише и мягче, хотя я не думаю бросать сигарету.

Если ей неприятно – пусть отойдет.

– Славик, – просит она мужчину, который и слова ей не сказал, весь этот бред выслушал молча, – ты принесешь мне грейпфрут? Пожалуйста.

– Конечно.

Мне кажется, из его глаз пропадает даже усталость, да и выглядит он уже не так паршиво, как в начале знакомства.

Приобняв Полину, он целует ее в макушку и торопится исполнить приказ-просьбу капризной девчонки.

Но вместо того, чтобы вернуться в дом, она подходит ко мне.

Даже видя в моих руках сигарету.

И несмотря на дым, который, как заявляла секунду назад, просто не переносит.

– Иди в дом, ты босая, – киваю на ее ноги.

Но вместо того, чтобы послушаться, она делает еще один шаг, и мне приходится отвернуться, чтобы дым не попал на нее.

– Я не думала… – слышу прерывистый вздох. – Не думала, что ты когда-то вернешься…

Невысокая, стройная, как тростинка, длинные светлые волосы треплет поднявшийся ветер. Обхватывает себя ладонями, чувствуя холод, а все равно не уходит.

Влезла во взрослую жизнь, но взгляд по-детски восторженный. Смотрит так, как будто я похож на ее кумира из детства. Может, и так? Понятия не имею, чем и кем она увлекалась. Какую музыку слушала, какие книги читала, какие фильмы ей нравились больше.

Помню только, что часто крутилась у меня под ногами. Вот и сейчас вспомнила эту привычку.

– Иди в дом, – повторяю, заметив, что она начинает дрожать.

Кивает.

А потом неожиданно обхватывает меня холодными ладонями, утыкается куда-то в подмышку и громко сопит.

– Эй, – усмехаюсь. – Ты сейчас уснешь прямо здесь, без грейпфрута.

– Я так рада, что ты вернулся, – вздыхает она. – Мне так тебя не хватало…

Она так сильно переживает, будто я оставил ее в детдоме. Хотя у нее теперь полный комплект из родителей, сестра, два сводных брата и будущий муж. Муж, кстати, возвращается с очищенными дольками грейпфрута, и я спешу избавиться от этого упрямого сгустка сентиментальности.

– Иди, Полина, – треплю ее по светлой макушке, – завтра я еще не уеду.

Она отстраняется, взгляд растерянный.

– Ты планируешь уезжать?

– Ты же в курсе, что я здесь давно не живу.

– Но я думала… – Она задумчиво смотрит себе под ноги, потом пожимает плечами. – Может, и к лучшему, да?

Она явно не ждет от меня банальности, что все, что ни делается, к лучшему. Кивает каким-то своим мыслям, а потом, широко улыбнувшись, уже без просьб возвращается в дом. Славик идет за ней следом с тарелкой.

Потушив окурок, потираю глаза: болят, но сонливости нет. Зайдя в гостиную, наливаю себе немного виски, прихватываю бокал с собой и едва не налетаю на отца, который стоит у основания лестницы.

– Не спится? – спрашиваю его.

– Захотелось попить. – Он смотрит на мой бокал. – Вода на ночь лучше.

– Когда-нибудь применю твой совет.

Я уже далеко не в том возрасте, чтобы меня контролировать. К тому же пара глотков виски – это пустяк в сравнении с теми загулами, что у меня были раньше.

Хочет пить, но за водой не торопится.

Пока иду к своей комнате, чувствую на себе его взгляд. Забавно, похоже на контроль, как в старые времена, когда то, что я войду ночью в комнату, не означало, что я там останусь.

А у отца действительно чуткая половинка. Видимо, заметив, что он вышел, из спальни выходит и Виктория. Приветливо улыбается, заметив меня, обнимает отца и уговаривает его вернуться и лечь, а в ответ на его планы обещает, что воду ему сама принесет.

Славик спешит за новым грейпфрутом.

Через приоткрытую дверь видно, как Полина лежит на животе и болтает ногами, ожидая его возвращения.

И лишь один человек в этом доме, судя по всему, не страдает бессонницей.

Хотя, может, секрет в том, что она не простой человек. Как-никак «мать занудных драконов».

Интересно, что снится ей? Возможно, она как раз парит в облаках, хватается руками за чешую, старается не упасть с дракона – не потому, что боится. Вернее, не столько поэтому. А чтобы не было стыдно перед другими.

Осознав, что замедлился у ее комнаты, встряхиваю головой. А у своей комнаты, не оборачиваясь, негромко роняю:

– Спокойной ночи, отец.

– Спокойной, – слышу тихий ответ.

И двери закрываются практически одновременно: моя, а спустя секунду его.

Иногда истории рождаются из случайно оброненных кем-то слов. Когда-то, проходя мимо, я зацепилась взглядом за двух женщин среднего возраста. Я не слышала, о чем они говорили до этого, ветер донес всего одну фразу: «Как камни с неба…» – тяжко вздохнула одна. Вторая женщина согласно кивнула.

Они стояли на остановке, но одна смотрела на часы, а вторая – на проезжающие мимо машины, как будто надеялась, что какая-то иномарка остановится ради нее.

И тут же в мыслях мелькнул сюжет о том, что когда-то давно, когда она еще не разучилась смеяться, у нее был лучший друг. И когда он приезжал к ней на джипе, детвора крутилась у машины и посматривала на окна, пытаясь понять, кто же настолько крутой.

Она думала: это дружба. Он думал: это любовь.

Остальные были уверены, что слишком рано и это расчет, и всячески пытались донести до них свою мысль. Оглянитесь, что вы придумали, думаете, вы особенные? Посмотрите, как живут все.

Так они и дружили-любили несколько лет, не решаясь сдвинуть свои отношения в новую плоскость. Она боялась, что подумают остальные, она ведь с ним не из-за денег, просто он самый лучший. Он боялся ее спугнуть.

А потом она захотела любви, думала, что и правда влюбилась, и нашла кого-то другого. Того, кто, по мнению остальных, ей куда больше подходит, ведь шапка должна быть по ровне, не так ли?

Свадьба, на которую друг не приехал.

Ребенок, измены мужа, работа, чтобы прокормить всех троих, – на дружбу не оставалось времени. Не было времени даже спросить, почему не приехал, да и обида мешала. На себя времени и подавно не оставалось, все куда-то спешила, все чем-то была занята, толком не высыпалась.

Но однажды она словно очнулась, взглянула на себя и поняла, что годы ушли. Вот так, безвозвратно, и в зеркале уже не юная девушка, а женщина, которая расслабилась, запустила себя.

А где же та, прежняя хохотушка? Нет ее, не вернуть. Можно только разбудить эхо воспоминаний. Фотографии, старые фильмы, которые раньше терпеть не могла, а теперь они дарили глотки ее молодости.

Сильно, безумно просто хотелось ей позвонить одному человеку. Но не помнила номера, да и выглядела не очень. Все думала: вот возьму себя в руки, начну ходить по салонам, подтянется кожа, постройнею, тогда как-то найду. Хотя бы взгляну на него…

Дети выросли, у них появились свои заботы-секреты. Муж стал другом, других отношений с ней не хотел. Кожа не подтянулась, наоборот – чуть обвисла, да еще появились морщинки.

Не было дня, чтобы она не вспоминала о том, кого отпустила сама. Но искать его теперь не было смысла.

Разве что так, смотреть в окна проезжающих джипов и надеяться, что он сам узнает ее. Спустя годы, в нелепой шапке, тесноватой куртке непонятного цвета. Если один раз судьба их столкнула, столкнет еще раз.

Если судьба…

И не понимала, что камни с неба, на которые сетует, – это не наказание, а слезы ее судьбы.

Не знала и не узнает, что много лет назад, когда друг спешил на ее свадьбу, чтобы забрать ее, чтобы просто украсть, даже если будет сопротивляться, его машина разбилась. Несутся по дороге черные джипы, но ни в одном нет его. Бессмысленно ждать.

Так и останется она матерью, от которой дети вскоре уйдут в свою жизнь, и нелюбимой женой.

Зато никто не осудит.

Она ведь как все…

Иногда истории мелькают, даже если просто долго смотреть на что-то обычное, на какую-то привычную вещь. Огонь в камине может выстроить визуальный ряд про замок демона и взгляд хозяина замка, в котором светятся искры. Бегущий мимо кот с наглой откормленной мордой, притворяющийся бездомным, может заявить, что он – главный герой, и вообще, на самом деле заколдованный орк.

У меня довольно богатая фантазия, но и она иногда дает сбой. Вот как сейчас. Я знаю, что нужно вставать, что у меня остается на сборы не так много времени, но…

Продолжаю крутить в руках огромный грейпфрут, и у меня ни одной внятной версии, почему он оказался в моей постели вместе с веточкой ели.

Удивительный запах, с какой-то тихой нотой тоски – наверное, потому, что подруги-ветки остались жить дальше, а она вскоре засохнет. Вот выбросят ее – и начнет увядать…

Откуда же ты взялась?

Вдыхаю ее запах, и хочется пройтись по тропинке в лесу, делая вид, что собираешь грибы, хотя сейчас их и нет. Просто идти, слушать, как что-то кричат птицы друг другу, наблюдать за тем, как куда-то торопится ежик…

Запах ели настолько расслабляет, что глаза опять закрываются, грейпфрут холодит ладонь. Позволяю себе чуть понежиться, пока лениво перебираются версии, откуда у меня это чудо.

Да, если меня ночью растормошить, я могу поговорить, выразить свое мнение по какому-то вопросу, даже посмеяться, а утром забыть. И не вспомню, пока кто-то не скажет: «Как, а ночью же ты говорила…»

Тогда да, проясняется. Но это не тот вариант. Я могу не помнить самого разговора и что он вообще был, но все свои ночные передвижения, если они и случаются, помню прекрасно.

Федор Иванович или мама – нет, это было бы странно. Славик не мог ошибиться дверью да и не вел бы себя в моей комнате настолько бесцеремонно. Полина слишком любит грейпфруты сама, чтобы их с кем-то делить. Да и ель… она еще не утратила насыщенных ноток, иголки зеленые…

Перед глазами мелькает история, как дух замка, заметив новую гостью, присматривается к ней и, даже зная, что он дух и между ними ничего не может быть, начинает ухаживать. Посылая такие подарки, появляясь ночью в ее комнате и просто наблюдая за тем, как она спит, и…

И тут же ярко вспыхивает другая картинка. Где нет духа замка, да и замка как такового. Но у кровати стоит мужчина, который внимательно наблюдает, как девушка… прямо при нем…

Подскакиваю от ужасной, неправдоподобной догадки.

Растираю пальцами виски, как будто это чем-то может помочь. Прикрываю глаза, чтобы сосредоточиться, выудить из остатков сна маленькие осколки, которые ускользают, потому что утро, их пора властвовать позади.

И начинаю мелко дрожать, потому что наконец понимаю. Несмотря на абсурдность и на то, что такого не может быть никогда…

Сон, в котором Кирилл приходил в мою комнату и в котором прикасался ко мне, на этот раз не был сном.

Я долго стою под душем. Непозволительно долго, даже зная, что у меня нет этих лишних минут.

Но мне все еще холодно, несмотря на горячие струи воды и пар, который окутывает душевую кабину.

Наверное, потому, что мысленно я ползу в вязких воспоминаниях, перебирая свои старые сны, связанные с Кириллом.

Когда-то давно, кажется в прошлой жизни, мне снилось, что мы с ним едем в машине, а когда к нам подходят его друзья, он не уходит с ними, а представляет меня. Отказывается ехать на вечеринку, потому что нам вместе не скучно, нам хорошо.

– Из-за нее? – хмурит Макс брови.

Девушки, лиц которых не помню, не вижу, обиженно поджимают губы, пытаются обнять Кирилла. А он убирает их руки и отвечает:

– Из-за нее. Потому что она для меня значит гораздо больше, чем вы все, вместе взятые.

И мы с ним уезжаем, а нам завистливо смотрят вслед.

И мне не приходится идти по городу без копейки в кармане, без телефона и возможности позвонить. Не приходится просить, чтобы пропустили в метро, и выслушивать длинную речь по поводу обнаглевших и понаехавших. И не приходится, потупив взгляд, принимать помощь от незнакомого мужчины, который, услышав отповедь контролера, платит за меня и, сочувственно улыбаясь, говорит:

– Лети к тем, кто тебя ждет.

Не приходится сдерживать слезы, потому что тот, от кого улетала, не ждет. А тот, к кому лечу, не ожидает моего появления, и его просто может не оказаться на месте.

И не приходится, сгорая от стыда, что-то врать Луке, в лавку которого я прихожу. Потому что больше некуда – в поселок пешком не дойду, а номеров, чтобы попросить телефон у кого-то и позвонить, просто не помню. Не приходится долго пить чай, чтобы успокоиться самой и успокоить его, упросить не вмешиваться, не говорить, не устраивать разбор полетов тем, кого он подозревает. Да, просто ушла погулять. Сама, без денег и телефона. Вот такая растяпа.

А еще когда-то мне снилось, что Кирилл, несмотря на мой резкий ответ, что не его дело, как я добралась домой, выйдя из его машины, стоит у моей двери и хочет войти. Не для того, чтобы еще раз спросить. А чтобы, не спрашивая ни о чем, извиниться.

Те сны были настолько живыми, что я не раз просыпалась и мне казалось, что под дверью действительно кто-то стоит.

Даже не кто-то, а именно он.

Кажется, я даже слышала его дыхание, хотя это и нереально. Лежала с открытыми глазами, смотрела на дверь и слушала, как гулко стучит мое сердце. А тихие удаляющиеся шаги, когда снова закрывала глаза, – конечно, всего лишь продолжение сна.

Эти сны отпустили, да и практически стерлись из памяти. Это сейчас нахлынули как волна, неся за собой и другие…

Вот иду я по улице, меня окликает белокурая пассия Кирилла. Окликает так, как и в жизни: «Эй, доброе утро, Никто!»

Я, как всегда, прохожу мимо, делая вид, что не слышу и мне все равно. А со ступеней нашего дома сбегает Кирилл и говорит ей: «Это ты Никто. А она – Алиса, понятно? Ну-ка, повтори ее имя! Я жду!»

Но и эти сны не сбывались, хотя снились с четверга на пятницу, и с пятницы на субботу, и с субботы на воскресенье, и…

Разные вариации, в которых я перестаю быть Никто, – они не были вещими. Но они помогли стать сильнее.

Эти сны сейчас даже смешно вспоминать.

В отличие от тех, которые появились значительно позже.

И которые словно показывали, что могло бы быть, если бы Кирилл не уехал.

Наверное, тогда у меня в жизни просто было мало чего-то по-настоящему стоящего, вот и тянулась к прошлому и к вариантам того, как все могло бы сложиться. А потом закрутилось: окончание школы, поступление в институт, новые друзья и знакомые.

Сегодня ночью мне показалось, что один из снов случайно вернулся. Мне показалось так, поэтому и…

А что показалось ему?

Почему не ушел? Зачем вообще приходил? И зачем прикасался ко мне, если однажды сам велел от него держаться подальше?

Он мог бы забрать ветку ели и оранжевый фрукт, которые сейчас лежат на кровати, и я бы все списала на сон.

Даже если пришел с ними случайно, мог бы забрать.

Но он их оставил.

Намеренно.

Чтобы я вспомнила.

Любимый шампунь из тибетских трав лучше всякой мантры помогает вернуть себе душевное равновесие.

Ну что же, я помню. А действовать буду по обстоятельствам.

Есть шанс, что Кирилл как раз таки спишет все случившееся на сон. Мой или его – не имеет значения.

Выйдя из душа, наспех завязываю полотенце на голове, надеваю джинсы, любимую белую майку, захватываю с собой джинсовую короткую куртку – по утрам еще довольно прохладно, тем более когда едешь на байке, и спускаюсь на кухню.

Благо в холодильнике изобилие. Евгения Петровна и так каждый день старается сделать что-нибудь вкусненькое, и побольше-побольше, но вчера она скорее присматривала за тем, чтобы яства из ресторана не посрамили хозяина. Осталось много до неприличия, но я выуживаю черный хлеб, красную рыбу и, пока сооружаю бутерброд, слежу, чтобы из турки не убежал кофе.

Смеюсь про себя: Лука, как ценитель и давний поклонник чая, мой выбор бы не одобрил.

Время на телефоне показывает, что мне уже пора выходить, но вдруг я успею сделать хотя бы глоток…

Еще нет и восьми, все в доме спят, и я стараюсь передвигаться бесшумно. В открытое окно доносится пение птиц и шум ветра, небо нависает сизыми тучами, думая: а не опрокинуться ли на землю дождем? Негромко напеваю под нос «Осень» Centr, которую когда-то давно где-то услышала, и она врезалась в память, сотни раз стояла на повторе, пока не запомнилась:

На душе хорошо и спокойно.

И вдруг я чувствую, что на кухне уже не одна.

А потом убеждаюсь в этом, когда слышу у себя за спиной те же слова, что только что пела, только на этот раз вместе с мелодией.

И еще до того, как мужской голос сухо отвечает: «Занят», я понимаю, что это Кирилл.

И вспоминаю, где впервые услышала эту песню, – три года назад, когда она неожиданно заменила тяжелый рок в качестве рингтона у него на смартфоне.

Он стоит, прислонившись к проему двери.

Ни слова не говорит – просто смотрит. Пристально, тяжело, будто сканируя и разбирая меня на мелкие атомы своим сапфировым взглядом.

Хочу отвернуться, а не могу.

Меня словно парализует, как уже бывало не раз.

Живым и свободным остается лишь взгляд, который самовольно, вопреки моему желанию, ползет по татуировке на обнаженном торсе Кирилла. Длинные черные крылья тянутся от ключицы к ключице, на левом плече неровные лучи, как от разбитого солнца, а от них до запястья новый рисунок – воин с мечом, у ног которого лежит то ли оперение, то ли чешуя в виде трофея.

Скользнув по впалому животу, взгляд лишь мельком задерживается на штанах со слишком низкой посадкой и стремительно поднимается вверх. Залипает на светлой щетине, придающей лицу еще большую жесткость, и все равно попадает в капкан, от которого старательно убегал.

Дышать…

Помню ли я, как дышать?

Сомневаюсь. Тем более когда он поднимает правую руку и медленно проводит по нижней губе большим пальцем. А затем указательным.

И все так же – глядя в мои глаза.

И проверяя, помню ли, понимаю ли, что именно этими пальцами он вчера прикасался ко мне.

Не хочу выдавать эмоции, но чувствую, что щеки начинают пылать, в горле пересыхает, а мелкая дрожь, которая была утром, ничто в сравнении с тем, как меня лихорадит сейчас. Мне кажется, дрожит каждая клеточка тела, а внутри меня все сжимается в колючий комок, который мешает сделать следующий вдох.

В себя меня возвращает тихое шипение за спиной. Очнувшись, снимаю турку с плиты, но перелить кофе в чашку не успеваю. И к лучшему, потому что я двигаюсь неумело, неловко, то и дело задевая какие-то предметы локтями, – все равно пролила бы. А так – звонок, в котором, к счастью, звучит другая мелодия, не та, которую я напевала минуту назад.

Минуту ли?

Полчаса назад?

Без понятия.

Да и неважно, сколько я пробыла в таком состоянии. Важно то, что я из него выбралась, очнулась от странного морока и не могу больше здесь находиться.

Сбрасываю звонок – условный знак, Лука поймет, что я уже выхожу.

Направляюсь к двери, но, наверное, слишком поспешно. Потому что, когда оказываюсь возле Кирилла, который не сдвинулся ни на шаг и тем самым продолжает загораживать мне выход из кухни, полотенце раскручивается и падает на пол.

Не успеваю его подхватить.

И не успеваю поднять.

Кирилл неожиданно проводит пальцами по моим волосам, а потом наклоняется и, прикрыв глаза, делает шумный вдох.

Я знаю, что за этим последует. Знаю, потому что так уже было. Он отшатнется, изогнет губы в колючей усмешке и спросит, почему я пользуюсь каким-то дешевым дерьмом, если в ванной полно дорогих шампуней с нормальным, привычным запахом, можно даже без запаха – лишь бы волосы не пахли так сильно…

А я, как и прежде, отвечу, что любой запах лучше, чем духи его подружек, которыми он напрочь пропитан, дышать невозможно…

Но сейчас все почему-то иначе.

Он не отшатывается от меня, как от чумной. Наоборот. Его пальцы зарываются в мои волосы, слегка тянут за них, вынуждая меня развернуться и практически прикоснуться губами к черной татуировке.

Несколько жалких миллиметров – единственное, что отделяет мои губы от крыльев, которые вблизи словно расправляются, готовясь к полету.

Чушь.

Конечно же, чушь.

Просто его ключицы приподнимаются, когда он начинает скользить ладонью по моим волосам. Медленно, так медленно, и продолжая жадно вдыхать запах моих волос, будто он ему не просто нравится, а он по нему скучал.

Мне хочется рассмеяться от странных мыслей, которые лезут в голову: вот же придумала, так не бывает.

Но смеха нет.

Да и мысли пугливо рассеиваются, когда он обхватывает пальцами мой затылок, будто почувствовав, что я хочу отвернуться. И заставляет и меня сделать вдох, чтобы понять: на его коже нет запаха других женщин.

Мужчины, которых описываю в романе, часто наделяются собственным, особенным запахом – острота бергамота, надвигающаяся гроза, легкий бриз в туманное утро, горько-сладкие ноты грейпфрута. И не потому, что это основной состав их одеколона, – это скорее восприятие героини.

А он…

Он пахнет как бездна, над которой бушует ветер и толкает в спину, когда стоишь у самого края.

– Вижу, у тебя хорошее настроение благодаря тому, что я пожелал тебе доброй ночи, – опаляет мое ухо вкрадчивый шепот. – Не хочешь поблагодарить меня не только на словах и пожелать доброго утра?

И прежде, чем я успеваю понять, что он задумал и чего добивается, его вторая ладонь обхватывает мое запястье, заставляет скользнуть пальцами по его животу, опуститься вниз и почувствовать, насколько он возбужден.

«А бездна-то огненная», – проносится в мыслях.

Пытаюсь отдернуть ладонь – но он не только продолжает удерживать, а обхватывает мои пальцы своими и медленно, томительно медленно проводит ими по своему члену. И несмотря на штаны на нем, у меня такое ощущение, что я скольжу не по ткани, а по его обжигающей коже.

Шаги на лестнице и звонок на моем телефоне заставляют меня отступить и отдернуть руку. Не знаю, от чего вспыхиваю сильнее – от осознания, что он удерживал несильно и, оказывается, я могла убрать ладонь в любую секунду, от взгляда, в котором мелькает понимающая усмешка, или оттого, что он считает мой ответ очевидным и его ничего не смущает.

Ни то, что я отшатнулась. Ни то, что кто-то к нам приближается.

– Ну так как? – всерьез интересуется он.

Правда, всерьез.

Как будто уверен, что мое единственное желание с утра пораньше не чашка любимого кофе, а сделать ему минет.

– Нет, конечно, – пожимаю плечами, а когда на его губах появляется знакомая колючая ухмылка, ласково улыбаюсь в ответ и шепчу так же вкрадчиво, как и он минуту назад: – Мне больше нравится, когда на коленях мужчина.

Обойдя его, достаю телефон из кармана, принимаю звонок, потому что, если Лука настаивает на ответе, терпение его на исходе.

– Иду, – говорю ему.

– Бежишь, – слышу поправку сбоку.

Не собираюсь комментировать, потому что не хочу встречаться с ним взглядом. «Я спешу, я просто спешу», – уговариваю себя.

Подняв голову, замечаю маму, которая спускается по ступенькам. Как хорошо, что в доме такая длинная лестница и что слышно шаги…

– Алиса, – окликает она меня уже практически у двери. – Солнышко, я хотела с тобой поговорить о Денисе Анатольевиче…

– Мам, – прячусь за волосами, пока обуваюсь, потому что, мне кажется, мои щеки все еще не в себе от недавнего стресса. – Не о чем говорить.

– Совсем? – расстраивается она.

Мысленно прося прощения у Луки, я задерживаюсь, чтобы обнять ее, поцеловать в щеку и успокоить.

– Мам, он издатель серьезной литературы – это раз. А второе – кому в нашем современном мире нужны печатные книжки?

– Мне? – неуверенно спрашивает она.

И мы обмениваемся улыбками, потому что не тайна: она любит меня, гордится тем, что я что-то пишу и это, – о господи – даже кто-то читает! Но сама такое чтиво не любит, да и любой книге предпочтет иное развлечение.

– Если не брошу писать, – обещаю ей, – когда-нибудь издам один экземпляр за свой счет и подарю тебе вместе с автографом автора.

Она смеется, а потом снова расстраивается.

– Вот же подлец, – вздыхает она, – а говорил, что оставил тебе визитку и ждет, когда ты с ним свяжешься. Казался таким серьезным мужчиной…

– Бывает, – отмахиваюсь я.

– Кстати, а как мужчина… – Она натыкается на мой взгляд и разочарованно машет рукой. – Нет-нет, ты права, если он лжет с первого дня…

Облегченно выдыхаю и мысленно благодарю Дениса Анатольевича и за ложь с визиткой, и даже за то, что выдавал себя за иностранца и тестировал мой английский язык.

– Солнышко, – вновь останавливает меня мама, хотя с улицы уже раздаются гудки, которые она, естественно, узнает, – ты же не думаешь ехать в одной футболке, да еще и с мокрыми волосами?

– Ой, – спохватываюсь. – Мам, я на кухне, на стуле, забыла куртку – можешь, пожалуйста, принести? А то я уже обулась. А волосы почти высохли.

Проверяю их: фен бы не помешал, но времени уже действительно нет. Да и хочется вырваться на улицу, а не стоять под расстрельным взглядом Кирилла, который изображает перед моей матерью саму вежливость и деликатность. Пока она доходит до кухни, он уже держит в руках мою куртку и передает ей.

– Выспался? – улыбается ему мама. – Доброе утро, Кирилл.

– Могло быть добрее, – бросает многозначительно он.

Мама намека не понимает.

Я делаю вид, что это меня не касается.

– Хотя, может, и будет, – задумчиво тянет Кирилл. – Может, действительно свидание с утра пораньше – неплохая идея.

Открываю дверь и уже на крыльце слышу тяжелый вздох моей мамы.

– Ой, да какое там свидание? Лука такой же брат, как и ты.

Теперь мне очень хочется обернуться.

Очень.

Но Лука уже не просто сигналит, а жмет на сигнал практически без остановки, наверняка перебудив всех соседей.

О том, что брат не в духе, можно догадаться и без сигналов, лишь посмотрев, как он поглаживает бороду и таранит взглядом пространство перед собой. Он слышит, что я приближаюсь, но продолжает притворяться, что вид дороги ему куда интересней.

Нет, понятно, что, как любой байкер, он ею буквально дышит, и все же я знаю, что сейчас он игнорирует меня, потому что не в настроении. Мы довольно часто общаемся, но особенно сблизились, когда несколько лет назад он купил в этом поселке дом.

Суровый, высокий, поджарый, с бородой, которая делает его еще более грозным. Он как-то неуловимо преображается, когда рядом с ним женщины, и они совсем его не боятся. Наоборот – слетаются как пчелы на мед.

Луке я об этом не говорю, но подозреваю, что успех его чайной лавки именно в нем, а не в товаре, над которым он дрожит, как дракон над сокровищами.

– Привет, – не могу сдержать улыбки, видя, с каким трудом он все еще хмурится, и целую его в колючую щеку.

– Малая… – Он тяжело выдыхает, но смягчается и все остальное, что собирался сказать, оставляет за кадром.

– Прости, – винюсь перед ним, – мама чуть-чуть задержала.

– Вариант с тем, чтобы ты вернулась в дом и высушила волосы, не предлагаю по двум причинам. – Он окидывает взглядом крыльцо через кованые ворота. – Благодаря тебе я уже опаздываю на важную встречу. Но так ты все равно не поедешь. Спрячь волосы в шлем.

Еще раз взглянув на меня, он снимает с руки один из кожаных браслетов и, если не считать сдвинутых бровей, довольно терпеливо ждет, пока я завяжу хвост.

– А вторая причина? – спрашиваю, когда он вручает мне шлем.

– Тот, от кого ты сбежала, судя по угрюмому виду, настроен тебя наказать, – следует спокойный ответ. – А я уже говорил: у меня срывается важная встреча, нужно договориться о поставках чая – на убийство времени нет. Да и дождь собирается.

– При чем здесь дождь? – удивляюсь я.

На самом деле я, конечно, собиралась сказать, что ни от кого не бежала, но… правда, при чем здесь дождь?

– Следы остаются, – он равнодушно пожимает плечами. – Не знала?

– Надеюсь никогда не узнать.

Он усмехается, снова переводит взгляд на крыльцо и, когда я усаживаюсь, роняет странную фразу:

– Но это хорошо, что он вернулся.

Лично я ничего хорошего в этом не вижу, поэтому, несмотря на зудящее любопытство, оставляю его реплику без комментария.

Мне вообще нет дела до того, есть Кирилл или нет. И, поправляя шлем, я бросаю осторожный взгляд на крыльцо случайно, а не потому, что снова хочу увидеть его.

Прислонившись к перилам, он закуривает сигарету и, видимо, рассказывает моей маме что-то веселое, потому что она смеется, а он улыбается. Улыбается тепло, непривычно. И нет, никакого разочарования нет, просто…

– А если надеть обувь на пару размеров больше, – спрашиваю Луку, – все равно же вычислят, да?

Когда я обхватываю торс брата, чувствую, как он трясется от смеха. Ну вот и отлично – вернула ему хорошее настроение.

Правда, когда мы отъезжаем, оно едва снова не портится, потому что буквально под колеса пытается броситься какой-то серый замызганный кот, и только благодаря колоссальному опыту самоубийца-неудачник продолжает свой путь на четырех лапах.

Какое-то утро выдается очень насыщенное. Но нам везет: мы успеваем добраться до пункта назначения до того, как начинается дождь.

– Если вечером будет лить, – напутствует меня Лука, когда я схожу с его байка, – вызывай ведро на колесах.

– Хорошо, – покладисто соглашаюсь.

Обняв его, отпускаю по важным делам – надеюсь, ему привезут новую порцию чая «Все пофиг», который внезапно закончился. Нет, на самом деле там написано что-то другое, но и читается так, и эффект трав полностью совпадает с этим говорящим названием.

Лука уезжает.

А я, чтобы не промокнуть, спешу забежать в «La Crevette». Поздоровавшись с Дашей, администратором ресторана, машу рукой официантам – Степану и Пашке, которые пытаются быть невидимками для клиентов, – и прибываю на место своей летней практики – в отдел бухгалтерии.

– Алиса, – встречает меня со слезами на глазах Ирина, главный бухгалтер, – вот скажи, как ты так можешь?

Смотрю на часы: опоздание в пять минут не считается. Тем более что Ирина поначалу сама удивлялась, зачем я хожу каждый день на работу, если хозяин, Федор Иванович, просто мог влепить мне в отчет по практике печать, да и все.

Но мне хотелось доказать, что я действительно что-то умею и знаю, поэтому я упрямо продолжала появляться здесь каждый день. А потом Ирина смекнула, что быстро от меня не избавится, а раз кто-то горит энтузиазмом, грех его не использовать. Перекинула на меня приличный участок работы, а сама, в отличие от многих бухгалтеров, не делает вид, что вся в трудах и заботе, а теперь в свободное время сидит, якобы контролирует процесс моего обучения, а на самом деле – читает мои романы.

Улыбаюсь, сообразив, что дело именно в этом. А она еще и сама подтверждает.

– Нет, правда, – качает головой, заставляя звенеть длинные сережки, и трагически прикладывает бумажный платочек к глазам. – Я уже обрыдалась тут вся. Такая страсть, такая любовь, а как она бежала в этих тапочках, когда ее сбила машина, а она шептала ему в губы, когда он собирался поцеловать ее… шептала, что она для него распутна, только для него… Это же надо… как такое можно придумать?

Действительно – как? Нет, суть похожа – «блядь» и «распутна». Но как можно настолько романтизировать слово, которое сама героиня считала для себя куда более подходящим? Да и в губы герою она не шептала – он просто придерживал ее голову. Когда у тебя на руках человек, которого сбила машина, как-то меньше всего думаешь о том, чтобы перекрыть ему кислород поцелуем.

– Кстати, – Ирина кокетливо поправляет светлые локоны, и я уже знаю, что последует дальше, – у меня есть для тебя шикарный сюжет!

Смеюсь, предвкушая.

Как-то я случайно обмолвилась, что есть у авторов такое поверье: если вплести в историю реального человека, иногда это срабатывает как прогноз для Вселенной. Не я придумала, правда многие авторы говорят, что то, что они описывали в романах, используя прототипы своих знакомых, с ними после случалось. Кто-то встретил любовь своей жизни, кто-то нашел работу своей мечты, кто-то забеременел, хотя шансов, казалось бы, уже не было.

Но то, что для меня было рассказом за чашечкой кофе, для Ирины стало идеей фикс. Она решила, что вот все тридцать восемь лет просто не получалось, а тут личная жизнь наладится, как только я напишу историю про нее. Беда состояла в том, что она хотела историю про любовь, а здесь с сюжетом не складывалось. Тем более что нужно было не просто использовать ее имя и в точности ее описать, а как-то впихнуть этот сюжет в реальную жизнь человека, иначе, как уверяли бывалые авторы, ничего не получится.

А я не представляла, как впихнуть любовь в реальность Ирины, когда у нее только работа, дом, тренировки, а по выходным выставки и музеи.

– Вот смотри, какое замечательное начало, и очень даже реальное, прямо из моей жизни, – воодушевленно продолжает она. – Я иду по скверу, а под ногами у меня загадочно шелестят листья…

– У вас что, – догадываюсь, – во дворе был субботник?

Она довольно кивает, даже демонстрирует мне фотографии, чтобы моя фантазия заработала. А та буксует, и все тут. Потому что на всех фотографиях лопаты, грабли, совки и с десяток женщин разного возраста и комплекции. Нет, есть один мужичок, но вдали, они его как мужчину и не рассматривали, использовали как фон.

– Ничего не получится, – выношу приговор. – Ищи новое начало для своей страстной истории.

Она вздыхает, мечтательно смотрит в окно, но я отметаю и этот вариант на корню.

– Питер Пен для тебя слишком молод, прости. А Карлсона долго все равно не удержишь. Он любит варенье, а ты постоянно сидишь на диете.

Включив ноутбук, начинаю работать и слышу, что тяжелые вздохи вскорости прекращаются. Она возвращается к прерванному заданию – продолжает читать мой роман. Читает, читает и вдруг начинает возмущенно шипеть, тыкая пальчиком в экран своего смартфона:

– Ты посмотри, какой наглый котяра, а?!

Она подбегает ко мне и демонстрирует причину негодования. Ага, в роман, который она читает, прилетел комментарий. Ник у читателя красивый – Чеширский кот, а на аватарке такая бандитская рожа, что вот с ним как раз можно поздно ночью, и даже в грозу, бесстрашно закапывать трупы.

Комментарий короткий и, как говорится, с ноги:

«Читаю, читаю и решил спросить: а секс вообще будет?»

– Ты ему что-то ответишь? – продолжает пыхтеть недовольством Ирина.

– Вряд ли. Или пропущу, или отвечу чуть позже.

– Почему?

– Потому что сейчас я могу ему написать только: «Без понятия о ваших планах на вечер – вам виднее, будет у вас секс или нет».

– А чуть позже? – любопытствует мой верный читатель, который читать-то читает, а комментарии оставлять побаивается, даже с учетом, что автор сидит напротив нее и на первый взгляд безопасен и вроде бы адекватен.

– А чуть позже я остыну, забуду о первом впечатлении и, возможно, сброшу ему номера глав, чтобы он так не страдал. Видно же, что кот и без того чем-то сильно расстроен.

– Озабочен он, – ворчит Ирина, возвращаясь к себе за стол.

Смирившись с тем, что по усам котяра точно сейчас не получит, она возвращается к чтению.

– Не ту ты профессию выбрала, Алиса, – замечает, пока ищет главу, на которой остановилась. – Как тебя занесло в бухгалтерию?

– Нельзя постоянно витать в облаках, – цитирую я. – Хотя бы одной ногой нужно держаться за землю.

Она бросает в мою сторону задумчивый взгляд, но я снова закапываюсь в работу.

Вернее, пытаюсь работать, потому что память опять воспроизводит в деталях мой полусон-полуявь… И то, что случилось на кухне…

А еще вспоминается маленькая, но существенная деталь. Он ведь в тот момент не смеялся, и…

А что, если он и правда…

«Нельзя постоянно витать в облаках», – повторяю уже для себя. Одной ногой нужно держаться за землю. Даже если она упрямо соскальзывает, заставляя забыть о том, как иногда больно падать…

Вкус ее кофе горький.

Ни сахара, ни молока, как раньше любила.

Обжигает губы, хотя уже и остыл. Он такой же, как и она. След простыл, а ее неловкие прикосновения все еще чувствую.

Очередная сигарета дерет горло – и к лучшему. Вытравливает мысли о том, как сильно хотелось приподнять ее, вжать в себя, чтобы скользила по моему члену и опять стала влажной.

Виктория стоит со мной на крыльце, и ее мягкий голос постепенно меня остужает. Я даже улавливаю кое-какие детали. Три года назад Лука купил дом в нашем поселке и теперь частенько подвозит Алису на работу.

Частенько – то есть еще чаще, чем раньше? И какого хрена он перебрался именно сюда? И какая работа, если она еще учится? Где-то ведь учится, верно?

Три вопроса остаются при мне, а последний вставляю в беседу так, мимоходом. И получаю ответ, который мозг отказывается воспринимать.

– Бухучет, аналитика и аудит. Хорошая профессия, правда? – Виктория довольно улыбается. – Всегда сможет для себя заработать. К тому же она легко ей дается, у нее только высшие баллы, а знание языков поможет устроиться в крупную компанию. Да и на работе ее очень хвалят.

Я был уверен, что она пойдет на журфак. Или захочет выучиться на сценариста. В крайнем случае поступит на филологический, чтобы лучше чувствовать язык и довести английский до совершенства.

Меньше всего я мог представить ее в роли бухгалтера. Цифры, отчеты, скрупулезность, никакого полета.

– Бухучет? – тупо повторяю.

– Нельзя постоянно витать в облаках, – пожимает плечами Виктория, и я отчетливо понимаю, кто повлиял на выбор Алисы, еще до того, как слышу развернутое пояснение. – То, чем она занимается в свободное время, – лишь хобби. На него не стоит рассчитывать.

Не мое дело.

Но, почувствовав странный привкус во рту, тушу сигарету о пепельницу, которая вдруг появилась.

Взглянув на часы, прикидываю время и планы и понимаю, что пора выдвигаться.

– Куда-то торопишься? – замечает Виктория.

– Да.

Она собирается что-то сказать – вряд ли хочет узнать подробности, прекрасно помня, что я и отцу никогда не отчитывался. Но замолкает, услышав, как и я, торопливый звук каблуков.

– Вот вы где! – выходит на крыльцо и Полина.

К моему удивлению, она при полном параде – в коротеньком облегающем платье, пока еще без намека на то, что беременна, на шпильках (я был уверен, что беременные выбирают обувь на плоской подошве, но, возможно, это зависит от срока), на лице макияж. Не утренний, почти незаметный. Яркие губы в тон платью, тени, пудра, румяна.

Красиво, она явно умеет обращаться с этим оружием женщины, хотя и выглядит старше, чем есть. Не зная ее, я бы дал ей лет двадцать. Наверное, это наследственное: сначала все женщины в этой семье выглядят немного старше, чем есть, но потом красота не увядает, а лишь расцветает, будто не желая их покидать.

Достаточно взглянуть на Викторию, которая рядом с дочерью выглядит скорее как старшая сестра. Она мягко улыбается Полине, целует в щеку и трогательно интересуется:

– Доброе утро, милая. Хорошо выспалась?

– Не очень, – вздыхает та. – Славик во сне сильно крутится.

Ее мать понятливо кивает.

– Позавтракаешь с нами, а потом поедешь домой? – интересуется ее планами.

– Мам, – Полина снова вздыхает, бросает нерешительный взгляд в мою сторону, – а можно я пока здесь поживу? Как-то… я пока сильно скучаю по дому, по вам.

– А как же Славик? У него ведь работа, ему далеко каждый день сюда добираться.

– Так он может не приезжать каждый день, – пожимает плечами девчонка.

Пока я охреневаю от этого заявления, а главное – тона, Полина делает шаг и обнимает меня. Прижимается крепко, будто мы расстались не вчера, а как минимум вечность назад.

– К тому же я ужасно по Кириллу соскучилась! – приводит она еще один аргумент.

Отлепившись от меня, она становится рядом, но одну руку так и оставляет у меня на спине.

– А ты? – поднимает глаза на меня. – Ты тоже скучал?

– Когда не был занят. – Бросаю взгляд на часы и даю четко понять, сколько у меня было для этого лишнего времени, если я занят даже сейчас. – Мне пора.

Стоит разомкнуть семейные объятия, как Полина тут же обхватывает мою руку и, глядя с мольбой, начинает просить:

– Ты в город? Можно я с тобой? Я бы захватила вещи, которые мне здесь точно понадобятся.

– Милая, – журит ее мягко Виктория, – не думаю, что у Кирилла есть время возиться с младшей сестрой. Да и какие вещи тебе так срочно нужны?

– Ну… я…

– Извини, – смягчаю отказ улыбкой, – но у меня действительно нет времени наматывать по городу лишние круги.

Не знаю, отчего она настолько теряется, что ее хватка на моей руке ослабевает и позволяет мне зайти в дом. Быстро переодевшись, прохожу мимо Полины, которая продолжает дышать свежим воздухом, и направляюсь в гараж. Несмотря на то, что в Испании у меня машина более новой модели, когда провожу ладонью по рулю своей бэхи, такое ощущение, что я встретился со старым другом, по которому, сам не осознавая, сильно скучал.

Небо, нахмурившись, начинает лениво брызгать дождем – водить в такую погоду особое удовольствие. Серые капли словно еще больше отрезают тебя от мира, закрывая влажными полотнами окна. Дворники, как быстрые пауки, монотонно перебирают лапками, создавая на стекле извилистые узоры, и тут же стирают их, меняя на новые.

Спокойно.

До тех пор, пока буквально под колеса мне не бросается серый подвижный комок.

– Твою же! – ударяю по тормозам, чтобы не оставить на дороге еще один отпечаток из борзого кота.

Чудовище даже не понимает, как было близко от смерти. С важным видом переходит на другую сторону, потом оборачивается и садится, испепеляя меня сверкающими глазами.

– Охренеть, – поражаюсь его твердолобости.

А потом мне в голову приходит чудесная мысль, и я делаю снимок этого серого монстра. Удачный кадр – заметив направленный на него смартфон, кот смотрит так, будто хочет показать мне фак за то, что не собираюсь отчислять ему деньги за внезапную фотосессию.

– Брысь! – пытаюсь шугануть его подальше от дороги.

Теперь кот смотрит так, будто крутит лапой у виска, а потом собирается навести эту лапу на меня, как курок. Ладно, проехали, в благодарность за фото, которое будет премило смотреться на розовом сайте, я попытался его спасти.

Интересно, как примут Чеширского кота в Зазеркалье?

Кот – единственный светлый момент этого дня. От остального тянет зевать.

Встреча затягивается, в какой-то момент становится скучно настолько, что я открыто пишу первый комментарий на сайт литераторов. Не то чтобы интимная сцена меня сейчас сильно заботила, руководитель компании, который сидит напротив меня, явно планирует иметь мой мозг по полной программе. Так что мне не до лишних движений – сбрасываю напряжение здесь.

Но сам факт: там вообще есть то, за что я платил? Драконы – хрен с ними, я уже смирился, что они не от мира сего. Но два брата, которые оба хотят, но так и не вставят…

– Буду рад, если вы согласитесь с нами работать, – наконец, заметив, что я выпадаю из беседы о грядущих перспективах, говорит директор компании.

Ограничиваюсь кивком.

Понятно, что он был бы рад, но меня его предложение мало прельщает.

К моменту, когда я освобождаюсь, дождь переходит во вполне внушительный ливень. Настроение такое же мрачное, поэтому заскакиваю в клуб, который держит один из приятелей. Несколько битв в боулинг не на жизнь, а на смерть, разговоры о старом, треп про новые планы, от которых я пока ускользаю.

Да, говорю, есть вариант – пока еще думаю. А слухи… Ну, отмораживаюсь, иногда и слухи не врут. Буду знать точно – оповещу в соцсети.

Из клуба выбираюсь не отдохнувшим, а все еще каким-то на взводе. Не покидает ощущение, что я куда-то спешу, что-то собираюсь сделать значительное, но никак не соображу, о чем речь.

Сев в машину, музыку не включаю.

Наверное, потому, что дождь – достаточный фон.

Смотрю на серое полотно, за которым движется город, и чувствую себя застывшим в этой серости, заживо погребенным в обыденности. Херовое сравнение, да и странное, с учетом, что многие бы мне позавидовали. Есть все, будет еще больше, ни в чем не нуждаюсь. Любое желание – щелчок пальцами, и можно купить.

Сейчас, например, мне хочется кофе.

С горечью, едва уловимым дымком.

Осматриваюсь вокруг, вспоминая, что здесь в округе есть из приличного, и машинально отвечаю на входящий звонок.

– Кирилл, – звучит голос Светки. – Слушай, ты чем занимаешься? Такая тоска на улице – может, пересечемся?

Узнав, что я в городе, она еще больше приободряется. Говорит, что это просто удача, потому что она тоже не киснет в поселке. Вот, пробежалась по магазинчикам, собиралась уже домой. Но с удовольствием выпьет кофе со мной, чтобы переждать непогоду, потому что машина новая, как и права, и лучше ливень пусть стихнет.

– Хорошо, – соглашаюсь, так как у самого нет желания возвращаться так быстро. – Где встречаемся?

Она с готовностью называет адрес в паре кварталов отсюда, который я, естественно узнаю.

– Это один из лучших ресторанов, – смеется она. – Какой может быть выбор?

– Передам твои комплименты отцу.

Минут через пять подъезжаю к «La Crevette». Пока Светка паркуется, смотрю на вывеску ресторана. Мелькает ли какое-то предчувствие? Нет. Хотя должно было. Но я так долго запрещал себе думать об этом, что с эмоциями и лишними чувствами глухо.

Машина у Светки под стать ей – роскошная и без комплексов. Втискивается, перекрыв какому-то менее удачливому выезд. Но кого это заботит, кроме того, кому крупно не повезет поторчать под дождем?

– Давай переставлю, – предлагаю, когда Светка подбегает ко мне.

– Да ну наф, – отмахивается она и прижимается ко мне, словно это может защитить ее от дождя.

Мы так и заходим внутрь ресторана.

Светка висит у меня на руке и хохочет. А я смотрю на нее, удивляясь, что она осталась такой же, как раньше, – легкой, веселой, безбашенной и беззаботной.

Со стороны мы ни дать ни взять влюбленная пара, и Светка это отчетливо понимает. Улыбка становится кокетливой, пальчики, скользнув по декольте, как бы невзначай поправляют светлые локоны.

Забавно.

Ей всегда нравилось играть в отношения. Даже когда между нами был только трах.

– Ой… – Неожиданно она сильнее вцепляется в мою руку наманикюренными пальчиками, умоляюще заглядывает в глаза и несет какую-то херь. – Прости, Кирилл, я снова по ошибке привела тебя в булочную! Ой, и что-то мне так начинают давить эти туфельки…

И это случается одновременно. Щелкает предчувствие, да так сильно, что я будто слышу этот треск в висках, когда отрываю взгляд от Светки и смотрю прямо перед собой. А память начинает резко отматывать назад, когда я вижу Алису.

Всего в двух шагах от себя.

Казалось бы, доступную, протяни руку – коснешься.

И в то же время настолько же далекую от меня, как и тогда, когда я впервые увидел ее. И когда ни один из нас и заподозрить не мог, что та встреча – не случайность, о которой можно вскоре забыть. А судьбоносная тропинка, по которой я проведу Алису в наш дом.

Тогда у нас со Светкой только все начинало закручиваться.

Знакомы были давно, но то она с кем-то встречалась, то у меня кто-то был. А тут вдруг совпало: мы оба попали на вечеринку, оба решили хорошо отдохнуть, были свободны от каких-либо обязательств, откровенно говоря, вообще не заботились об этом, так что с удовольствием принялись расшатывать в доме одну из кроватей.

Красивая, без комплексов, Светка делала такой охеренный минет, что у меня темнело в глазах и я был готов повторять раунд за раундом.

Мне нравилось смотреть на нее. Смотреть и трахать, конечно. И мне нравилось, что у нас вот так просто, когда не строишь розовых замков.

Хорошая любовница, которая ебет не мозги, а мой член; понятливая девочка не одуванчик, из нашего круга – удобно не только трахаться, но и вместе тусить. Да и живет близко – не нужно куда-то мотаться, чтобы перепихнуться.

Одни плюсы, как ни глянь.

Наверное, она рассудила так же, потому что утром, выбравшись из постели, мы не разбредаемся в разные стороны, а садимся в мою машину и решаем продолжить веселье. Очередная брендовая сумка, которая ей нужна как снег летом, какой-то тюбик помады, еще что-то из дребедени – уже и не вспомню. Покупаю все, на что она смотрит, хотя на ее карте денег не меньше.

Просто мне нравится, как она восхищенно выдыхает при этом и как виляет задницей, за которую я держался полночи, но был бы не против подержаться еще много раз. Мне нравится это чувство легкости и свободы, которое дарят деньги и красивая женщина, на которую пялятся все. Но которая сегодня будет сосать только мне.

После часа в бутиках я решаю, что проявил достаточно выдержки, тем более что хочется есть. Из приличных заведений поблизости, в которых не страшно отравиться и куда не стыдно привести такую девушку, естественно, один «La Crevette».

Светку рестораном не удивишь, но она знает, кому он принадлежит, и потому чувствует себя здесь еще более вольно. Слишком громко хохочет, когда я говорю, что надо есть быстро, потому что у меня снова стоит. И нам обоим плевать на то, что кто-то там оборачивается. А еще она, призывно облизнув губы, снимает свои туфли, водружает их на пока еще пустой стол и, чуть подавшись вперед, сообщает:

– Сейчас я тебе чуть-чуть помогу.

А в следующую секунду я чувствую, как ее нога начинает путешествие по моей, и мы оба знаем, какого экватора она хочет достигнуть.

Похрен на то, что кто-то из посетителей переглядывается и бросает недовольные взгляды на обувь на столе. Похрен на то, что официанты в ступоре и толкают друг друга, чтобы хоть кто-то сдвинулся с места и принял у нас заказ. Похрен, что администратор засунула язык в жопу и решает не вмешиваться, хотя модные Светкины туфли почему-то не нравятся другим посетителям. И похрен, если кто-то увидит, чем мы тут занимаемся.

Похрен, даже если мы так и уйдем отсюда голодными, потому что пальчики Светки уверенно подбираются к моему паху.

– Добрый день, – раздается рядом с нашим столом женский голос, – меня зовут Алиса. Если вы уберете со стола свои туфли, я с удовольствием приму ваш заказ.

Я не оборачиваюсь.

Смотрю только на Светку, которая уже нащупывает пальчиками стопы мой член и начинает его поглаживать. Я даже с трудом соображаю, что кто-то там говорит. А вот Светку вторжение веселит еще больше.

– Слышишь? – говорит она мне со смешком. – С удовольствием… Эта девочка хочет сделать что-то для нас с удовольствием…

Усмехаюсь: шутка Светки кажется очень забавной и в точку.

Нехотя поворачиваю голову и…

Не знаю, что чувствую, когда вижу официантку. Сердце не глохнет, в ушах не шумит, как пишут в дамских романах. Хотя они же пишут там про любовь, а я не верил, что она существует.

Просто, когда встречаюсь взглядом с девчонкой, что-то будто ударяет под ребра. Наверное, когда трахались уже утром, приняли не очень удачную позу.

И, наверное, по той же причине шею заклинивает. И вместо того, чтобы отвернуться, я скольжу взглядом по фигуре девчонки: ничего особенного, без приятных выпуклостей, которые мне нравится сжимать в ладонях, без выпирающих через униформу ребер, которые забавно пересчитывать пальцами. Да и сама она – вроде бы ничего особенного, но чем-то все же цепляет.

Волосы черные, просто собраны в хвост, но почему-то в них с удовольствием теряется солнечный луч. Наверное, как и я, не может сообразить, что здесь особенного и почему он не в силах от нее оторваться.

Глаза… тогда я не разбираю их цвет. Темные, просто темные, как каких-то два черных магнита.

Но взгляд…

Чуть пугливый, настороженный, поразительно открытый для мира, где нужно все, даже чувства, или тем более их, держать на замке.

А еще рядом со мной и Светкой она выглядит какой-то чистой, слишком невинной, какой-то недопустимо ранимой. Даже… или особенно… когда мой взгляд скользит по ее пухлым губам.

И я не знаю, чего мне хочется сильнее – оградить ее или сломать, чтобы она перестала смотреть на меня так, как смотрит сейчас. Как будто я – пустое место, никто.

Может быть, неосторожная фраза тогда, у машины, была эхом именно этого дня? И мои слова про «Никто» были не оговоркой, а попыткой вернуть ей должок?

Не уверен. Не знаю. С ней многое не поддается анализу или контролю. Даже теперь, а тогда и подавно…

Светкины пальчики продолжают поглаживать мой член, но вместо возбуждения я чувствую холод и небрежно спихиваю ее ногу на пол.

– Пожалуйста, – говорит девчонка, не моргнув глазом, хотя, видимо, что-то все же заметила, потому что ее щеки покрываются легким румянцем, – уберите со стола свою обувь. Вы мешаете другим посетителям.

Не знаю, с чего Светка заводится больше – с того ли, что я оборвал этот петтинг на людях, или из-за того, что я продолжаю рассматривать официантку.

– Да ты вообще понимаешь, булочка, – вскипает она, – с кем сейчас говоришь? Мы – друзья хозяина этого ресторана! Нам можно все, что мы захотим!

Щеки девчонки уже как два мака. Я почти уверен, что сейчас она убежит или разрыдается у всех на глазах. Но вместо этого она сжимает сильнее пальцами ручку и продолжает в том же духе, хотя и чуть дрогнувшим голосом:

– Пожалуйста, уберите свою обувь. Это приличный ресторан. А в приличных заведениях приличные люди так себя не ведут.

Спокойный тон Светку еще больше заводит, и уж тем более намек на приличных. Она бросает взгляд на меня – и в нем так явно мелькает то, чем мы с ней занимались недавно, что я не удивляюсь ее громкому смеху. Приличия – не про нас, это точно.

Удивляет то, что к нам подослали эту наивную девчонку, хотя видно же: опыта ноль, тем более с такими клиентами. И почему до сих пор никто не вмешался, хотя конфликт разгорается?

А Светка входит в раж. Встав из-за стола, она берет свои туфли и вот так, босая, наплевав на все мнения, подходит к другому столу, где сидят две клиентки, и ставит обувь рядом с тарелками.

– Ты не понимаешь, булочка, – окидывает официантку взглядом победителя, – в этом ресторане нам можно все!

Клиентки лишь переглядываются и молчат. Единственное, что себе позволяют, – отсесть ближе к окну. Другие посетители продолжают жевать, не желая вмешиваться за кого-то чужого.

Виляя бедрами, собирая на себе взгляды мужчин, Светка возвращается за наш столик. Склонившись, ловит мою руку, интимно поглаживает ладонь умелыми пальчиками и сетует, тяжко вздохнув:

– Где их только находят, таких нерасторопных, без понятий и не умеющих видеть буквально перед собой? – Она бросает взгляд на официантку и командует, лениво взмахнув свободной рукой: – Обуви на нашем столе нет – так что давай-ка принеси нам заказ. А то мы спешим.

Она делает выбор за нас двоих, но сначала требует принести бутылку дорогого вина, которое поднимет ей настроение.

– И побыстрее, – цедит она в конце. – Это и нам, и тебе пойдет лишь на пользу.

В Светкином поведении нет ничего особенного. Это привычно, нормально в том кругу, где мы вместе с ней вращаемся. Есть деньги – можешь позволить действительно все.

А вот девчонка меня удивляет, наверное потому я так жадно смотрю на нее.

Ее щеки уже не просто как маки, а как два костра в тихом лесу. Кажется, даже слышно, как разгорается пламя и осыпаются искры.

Слез нет.

Только глаза, когда ее взгляд ловит мой, сверкают опасно.

Что в нем читается? Многое. Слишком многое, чтобы я мог разобрать хоть что-то, помимо явного разочарования.

И похер бы – кто она, а кто я. Но внутри будто пружина сжимается, и я обхватываю ладонь Светки, потому что Светка – реальность, а невидимая пружина – что-то надуманное, не из мира сего.

И хорошо, что я держу ее за руку, потому что то, что происходит дальше, уже за гранью фантастики.

Приняв заказ, девчонка не торопится отнести его на кухню. Она направляется к клиенткам, на столе которых красуется обувь, берет ее, подходит к Светке и бросает на пол подле ее босых ног.

Иногда гром тише, чем этот стук каблуков.

А молния не так быстра, как Светка, которая срывается с места.

Я успеваю дернуть ее за руку, и, пока она недоуменно плюхается на диван, официантка уходит.

– Да она же… – тяжело дышит Светка. – Эта чертова булка с пышками на щеках…

Она снова порывается подскочить, но натыкается на мой взгляд.

– Сядь, – остужаю ее порыв побежать следом и как-нибудь отомстить.

Светка понятливая, и это меня тоже в ней подкупает. Выдохнув, успокаивается, посматривает на свои туфли и комментирует со смешком:

– А впрочем, личный паж – это даже забавно.

Кто-то также находит ее шутку забавной, и она собирает еще пару смешков. Даже клиентки, у которых рядом с тарелками еще недавно была ее обувь. А у меня резко портится настроение, на душе как-то паршиво, а когда Светкины пальчики вновь начинают ползти по моей ладони, я просто их стряхиваю.

– Понимаю, – она кокетливо улыбается, – ты так быстро заводишься, лучше я сделаю все, что хочу сделать с тобой, когда будем в машине…

Она понимает не так, но главное, что перестает меня трогать. Единственное, что я был бы не против подержать сейчас в руках, – сигарета. Отворачиваюсь к окну, где вовсю дышит лето, и уже собираюсь выйти на пару минут, когда к столику приближается та же официантка.

На подносе два бокала, бутылка вина. А взгляд направлен туда же, где недавно был мой, – на окна, за которыми шевелится жизнь. И я снова невольно засматриваюсь. Не знаю, почему не могу, а главное – не хочу отвернуться.

Слышу, что Светка что-то бормочет, но игнорирую, потому что девчонка все ближе. И мне кажется очень важным поймать ее взгляд.

Недаром говорят, что самая темная ночь перед рассветом, а тишина иногда оглушает. Потому что то, что происходит дальше, – внезапно, как взрыв разрозненных кадров.

Официантка останавливается у столика. Светка наклоняется, решив наконец-то обуться. А потом неожиданно выпрямляется и как-то неловко подается вперед. Настолько неловко, что задевает поднос, и с него тут же скатываются и бокалы, и бутылка вина, цена которой как у некоторых годовая зарплата.

Звон.

Красные пятна, ползущие по итальянскому мрамору.

И теперь, только теперь, когда изумленно распахиваются глаза у девчонки, я понимаю, что они как камни, рожденные в сердце вулкана, – цвета обсидиана.

– По-моему, кое-кому пора завязывать с булками, чтобы двигаться легче, – комментирует Светка. – Ты хоть представляешь, на какую сумму только что влипла?

На долгие секунды все вокруг умирает – стихают шепотки, разговоры, смешки за соседними столиками. Превращаются в соляные столбы официанты с администратором. Умолкает Светка.

Единственное, что остается живым, – это глаза девчонки.

И чем дольше я смотрю в них, тем херовей себя ощущаю.

А потом она прячет взгляд за ресницами, и это будто дает пощечину всем, заставляя ожить. Снова гомон врезается в уши, официанты начинают бесполезно метаться, Светка вздергивает подбородок едва ли не к люстре, к столу торопится администратор, и, судя по ее виду, она намерена устроить взбучку не кому-нибудь, а девчонке.

Предсказуемо.

– Я думаю… – обернувшись ко мне, Светка облизывает призывно губы и снова берет меня за руку.

– Иди к машине. – Поднимаюсь из-за стола как раз вовремя, чтобы перехватить администратора на бегу.

– Что? – доносится вслед изумленное.

Хватает взгляда, чтобы Светка недовольно поджала губы, но поднялась и королевской походкой направилась к выходу.

– Не бойся, – роняю застывшей официантке.

Не знаю, слышит ли она меня, – видно, что не просто сильно расстроена, а перепугана насмерть.

Наверное, чтобы убедиться, что она меня поняла, и чтобы наконец-то очнулась, снова стала живой, приподнимаю пальцем ее подбородок, заставляя взглянуть на себя.

– Тебе ничего не будет, – заверяю ее.

Но вместо того, чтобы облегченно выдохнуть, или улыбнуться, или хотя бы кивнуть, она вздрагивает и отшатывается. А потом стремительно удаляется, теряясь из вида.

– Кирилл Федорович, – говорит заискивающе наблюдавшая за этой мизансценой администратор. – Я даже не представляю, как быть… это же ваша личная гостья…

Представляю, как бы перекосило отца от этих слов, если они бесят даже меня, а я к его бизнесу не имею ни малейшего отношения. Администратор – не тот, кто укажет посетителю на пустующий столик, а тот, кто держит все и всех под контролем.

И уж тем более администратор не будет торчать посреди зала с таким беспомощным видом, давая возможность клиентам вникать в какие-либо разборки.

– Запишите все на мой счет, – киваю на осколки с разводами и на столик посетительниц, где не так давно стояли Светкины туфли. – В том числе счет за ужин этих двух девушек.

Администратор угодливо кивает и едва ли не кидается распахивать передо мной дверь, когда я направляюсь на выход. О том, чтобы не говорили отцу, не напоминаю: не в ее интересах болтать.

Светка гарцует у машины – отключаю сигнализацию, чтобы она села в салон, но сам не спешу. Закуриваю и с каждой затяжкой все удачней приглушаю колючие, непривычно неудобные мысли.

– Ты мне только одно скажи, – вместо обиды и выяснения отношений, как сделала бы другая, спокойно интересуется Светка, когда я все же сажусь в машину, – с чего вдруг ты ее пожалел? Она ведь сама нарывалась.

Пожалел…

«Ну да, конечно, – хватаюсь за эту идею, – я просто ее пожалел».

И чисто из жалости на следующий день снова появляюсь в том ресторане. То, что что-то не так, понимаю с первой секунды. Нет, официанты при деле, столики не пустуют, но чувствуется явное напряжение еще до того, как я замечаю администратора: лицо бледное, на ногах еле держится.

– Добрый день, Кирилл Федорович, – она с трудом выдавливает улыбку, когда я здороваюсь.

– Добрый. Двойной эспрессо. – Оглядываю зал, выбирая столик поближе к окну. – И пусть мне принесет его вчерашняя официантка.

– Кто?

– Алиса, кажется.

Естественно, мне не кажется, я очень хорошо запомнил имя девчонки, но не хочу заострять внимание на таком пустяке.

Уже собираюсь сесть за столик, представляя, с каким изумлением на меня посмотрит девчонка. Интересно, благодарность сделает цвет ее глаз немного светлее или на меня снова взглянет темная ночь?

– Она уволена, – слышу неуверенный голос у себя за спиной, который резко меня разворачивает. – Еще вчера, сразу после того, что случилось.

– Блядь! Какого хрена? Я ведь все оплатил.

Администратор тушуется, как-то даже вжимает голову в плечи, но потом берет себя в руки.

– Она не имела права обслуживать столики. Она еще даже не сдала экзамен на знание меню и не прошла тренинг о том, как вести себя с такими клиентами. То есть…

– То есть, – подсказываю, потому что она затыкается, – не научилась засовывать язык в жопу, как остальные.

– Кирилл Федорович…

Она что-то еще пытается говорить, но я не собираюсь выслушивать чушь. Бесит. Снова хочется что-то разбить, но на этот раз самому.

Ясное дело: остальные, видя поведение Светки и с кем она заявилась, подойти побоялись. Даже те две посетительницы, которые могли негодовать, связываться не захотели. Иногда в заведения такого уровня девушки приходят, только чтобы почувствовать атмосферу, хоть так приблизиться к бабкам, о которых грезят. Их максимум – кофе за вечер. И они прекрасно осознали, что с теми, кто сильнее тебя – неважно, физически или в деньгах, что гораздо важнее, – лучше не связываться.

Они побоялись.

Побоялись официанты, администратор.

А девчонку подослали.

Вряд ли она высунулась сама. А когда конфликт разросся, во избежание слили ее – типа нет ее, значит, гнев босса, который может узнать обо всем, обойдет стороной.

– Ирина, – заглядываю в бухгалтерию, – дай мне личное дело официантки, которую вчера уволили.

– Хотите выплатить ей моральную компенсацию? – усмехается та, поигрывая сережками.

За что уважаю ее – плевать она хотела на то, чей я сын или какого уровня у нас собираются гости. На «вы» – это максимум ее уважения, если больше вроде бы не за что. И именно эта ее ухмылка и то, что не пытается прогнуться под обстоятельства, меня несколько остужают.

– Думаю, я найду, как загладить впечатление о нашем ресторане, – согласно киваю, вцепившись за ее пояснение своего интереса.

– То есть о вас?

– В том числе, – усмехаюсь.

В самом деле, неплохая мысль – пригласить девчонку на свидание в этот же ресторан. И чтобы те, кто выставил за двери, попрыгали на задних лапках, выполняя капризы. Можно заказать ту же марку вина – надеюсь, ей нравится красное.

Так она на свидание вряд ли согласится пойти – может злиться, таить обиду, а если в качестве мести своим обидчикам…

Вот на этот крючок я ее и поймаю.

– Ну так что? – поторапливаю Ирину перестать возиться с сережками и заняться делами.

– Сейчас, – вздыхает она, – это же надо сосредоточиться, поискать, что они вообще мне подсунули…

Пока она возится с документами, открывается соседняя дверь, оттуда выглядывает хмурый отец, и то ли он услышал мой голос, то ли ему доложили, потому что он оборачивается, устремляет взгляд на меня и роняет:

– Зайди.

Взглянув на отца, понимаю, почему в ресторане чувствуется такое напряжение.

Его трудно вывести из себя, но, если он разойдется, лучше держаться подальше. Я бы с удовольствием так и сделал, но какая разница – выслушать здесь или дома? Даже если там, с учетом моих планов, я появлюсь максимум через день.

Или через парочку, если официантка окажется в постели хорошенькой.

Мысли о девчонке помогают спокойней выслушать гневный спич отца на тему моего поведения. Изредка только доносятся фразы, но и те тут же отскакивают.

– Ладно, – разоряется он. – Ладно, тебе плевать, каким придурком ты себя выставляешь где-то еще… Но в моем заведении…

Да, для него бизнес – святое. Я знаю, что он вложил в него много бабок и сил. Пожалуй, кого-то другого за подобную выходку, даже за одни мысли, что такое возможно в его ресторане, он смолол бы в порошок и развеял по ветру. Но в меня вложено бабок и сил не меньше, чем в бизнес, – может, именно это его и удерживает.

– Ни одна женщина не стоит того, чтобы забивать на все и так распушивать хвост… – продолжает тираду он. – Теперь мне придется уволить часть персонала, искать нового администратора, расторопных официантов, да еще устраивать им стресс-тест, чтобы понять, как они будут реагировать на таких, как…

Он резко замолкает.

Но не потому, что ищет подходящее слово – он не тот, кто лезет за ними в карман, тем более когда им управляет гнев и разочарование. Не знаю, что, кстати, сильнее.

Просто внезапно открывается дверь.

Без вежливого стука и несмотря на гневную речь, которую наверняка было слышно и в коридоре.

И в кабинет отца влетает светловолосая фурия.

Которая плевать хотела на разъяренный вид моего отца. Которая игнорирует его резкую реплику: «Выйдите из моего кабинета!»

Вместо того чтобы смутиться, что помешала, задрожать испуганной ланью, понимая, что может попасть под горячую руку, женщина проходит внутрь кабинета, нагло закрывает за собой дверь и цедит не менее жестко, чем секунду назад мой отец:

– Ах, кабинет все-таки ваш… Значит, вы – Федор Иванович Миженский… Так вот, Федор Иванович, вы сильно просчитались, если подумали, что у моей дочери нет никого, кто бы ее защитил!

Отец не уточняет, о ком речь, – это и дураку очевидно, а он таким не является. Прищуривается, смерив взглядом женщину и, видимо, прикидывая, как быстрее ее растоптать. Так, чтобы и следа не осталось.

А она приближается к столу, за которым он восседает в массивном кресле, вздергивает подбородок, очень напоминая в этот момент воина. Хрупкого, красивого, даже с нимбом на голове из-за светлых волос – светлого воина, которому не страшны темные силы.

Смотрится очень забавно: мрачный отец довольно внушительной комплекции благодаря многочасовым тренировкам – и женщина, которую он легко может сломать одними руками. Ну или с помощью денег и связей, что будет не менее кровопролитно.

– И что же вы можете сделать? – отнюдь не добрым тоном интересуется он.

Вместо того чтобы все осознать и пойти на попятную, да хотя бы сообразить, что она на чужой территории и сама загоняет себя в ловушку к тому, кто гораздо опасней, чем кажется, она улыбается.

– Ну, – поправляет кокетливо прическу, будто ее и правда сейчас волнует, как она выглядит перед тем, кто может и практически готовится ее с аппетитом сожрать, – например, выступлю на телевизионном канале. Думаю, там хорошо зайдет история о том, как тяжело матери двоих дочерей в жестоком мире денег и вседозволенности. Тем более когда ребенка, который работает с четырнадцати лет, обманывают на деньги известные, состоятельные люди и выставляют за дверь без копейки.

Я удивленно вскидываю голову, а отец усмехается. Хотя, уверен, этот вопрос он уже взял себе на заметку.

– Ах да, конечно, до этого я напишу заявление в Налоговую инспекцию, – продолжает женщина. – А также в Государственную инспекцию труда и Прокуратуру.

– Они не занимаются такими вопросами, – покровительственно вставляет отец.

– Займутся, – в тон ему отвечает женщина. – Тем более когда узнают, что мой ребенок не просто работал у вас бесплатно, а еще и не был должным образом оформлен. Сейчас с этим строго, а у вас слишком громкое имя, чтобы они пропустили такую наживку. Тем более что я, конечно, скажу им про свой выход на телеэкраны.

– Не был оформлен должным образом? – пропустив пустую угрозу мимо ушей, отец хватается за главное обвинение, которое его бесит гораздо сильнее. – Этого просто не может быть! С вашей дочерью был заключен договор с первого дня!

– О чем и речь, – мило ему улыбнувшись, женщина достает из сумочки какой-то лист, скорее всего, экземпляр того самого договора, делает вид, что читает его, и, удовлетворенно кивнув, замечает: – Но вы не имели права принимать мою дочь на работу без моего письменного согласия!

В этот момент, постучав, в кабинет заходит Ирина. Безразлично взглянув на женщину и хозяина ресторана, который не в духе, она передает мне бумажную папку.

– Что там?! – практически рычит отец. – Это что, было настолько срочно?!

– Личное дело Алисы, – пожимает плечами бухгалтер. – Мне показалось, что срочно.

И спокойно, неспешно, как будто не замечая, насколько накалена обстановка, выходит из кабинета.

– Дай-ка сюда, – протягивает руку отец.

Ну ладно, адрес и контакты девчонки узнаю чуть позже – так что передаю ему документы. Отец так резко пытается открыть папку, что рвет завязки на ней. Вчитывается в распечатанный листок и с довольной усмешкой откидывается на спинку кресла.

– Вперед, – делает взмах рукой, – все ваши обвинения – чушь. С шестнадцати лет согласие родителей на работу детей не требуется.

– О как, – удивляется незваная гостья, – вы все-таки знаете законы, хотя и не соблюдаете… Что ж, я не забуду об этом упомянуть, когда буду давать интервью и прикладывать к глазам бумажный платочек. Как и о том, что Алисе шестнадцать исполнится лишь через месяц. Немного похоже, да? Июнь и июль. А по сути – огромная разница.

С губ отца мгновенно пропадает улыбка.

Но он держится хорошо, куда лучше, чем я. Потому что у меня ощущение, будто пружина, которая вчера гулко сжималась внутри и ночью стала причиной херового сна, с треском лопается, не выдержав напряжения.

Шестнадцать…

Блядь, ей даже шестнадцати нет…

Девчонке, которую я собирался сегодня затрахать…

– Ах да, чуть не забыла, – продолжает в абсолютной тишине ее мать, снова лезет в сумочку и достает новый листок. – Сегодня я как раз должна была принести это разрешение…

Она разворачивает его.

Пробегается взглядом по строкам.

И неожиданно принимается рвать.

Сначала на две части, потом на четыре, с каждым разом делая части все меньше и меньше, пока они не превращаются в мелкое крошево.

А потом распрямляет ладони, на которых покоится белый комок из разрозненных частичек, подносит ладони к лицу и делает резкий выдох.

Клочки бумаги, бестолково кружась, в хаосе приземляются на идеально чистый и дорогой стол хозяина кабинета. А несколько даже рискуют зацепиться за его пиджак и спинку итальянского кресла.

Но, осознав, что совершили ошибку, испуганно опадают на пол, когда отец поднимается.

Медленно.

Не сводя прищуренного взгляда с женщины, которая тоже все понимает, но почему-то никуда не бежит.

Она не думает о побеге, даже когда мой отец обходит стол и начинает наступать на нее.

Не торопясь.

Обманчиво медленно.

Шаг за шагом.

Неумолимо оттесняя ее от двери и заставляя упереться в стол, за которым он сидел секунды назад.

Он сильнее, гораздо выше ее, со стороны выглядит так, будто скала нависает над хрупким ростком. Но вместо того, чтобы сбежать от очевидной угрозы, повернуться к закрытому теперь солнцу, этот росток распрямляет свои лепестки.

Женщина поднимает голову и смотрит прямо в глаза.

Мне кажется, они долго, слишком долго ведут какую-то мысленную борьбу, а потом отец отступает.

На шаг, но женщина принимает его за победу. Напрасно. И облегченный выдох, который срывается с ее губ, преждевременный. Я знал, что это тактическое отступление и маневр для удара, но даже я не был готов к тому, что услышу.

– Вы замужем?

– К счастью, трижды разведена.

– Это хорошо, – кивает отец, сканируя ее взглядом. – Не люблю воевать с замужними красивыми женщинами. Их мужья обычно сдаются в плен первыми – поди знай, куда потом их пристроить.

Я ожидаю, что женщина вспыхнет смущением, как и ее дочь. Но на нее, видимо, работает опыт, потому что она начинает смеяться. Легко, заразительно и как-то… доверчиво, что ли.

И да, немного наивно, потому что это отца не отталкивает.

Она продолжает смеяться, а он не пытается оградить свое самолюбие. Продолжает смотреть на нее, но уже не просто прикидывает расклад – он ею любуется.

Сообразив, что больше мне здесь делать нечего, поднимаюсь с кресла и направляюсь к двери. По-моему, эти двое даже не замечают, что у них были зрители да решили покинуть.

Совесть немного грызет: все же в ловушку, которая готова захлопнуться, она попала отчасти из-за меня, поэтому, обернувшись, я предлагаю:

– Хотите, я вас подвезу?

– Меня ждет такси.

Что ж, я сделал что мог.

Похоже, кто сегодня и расслабится разок – так это отец. Но ему даже полезно, да и ресторану не повредит: может, что и сломает, но, глядишь, увольнять персонал передумает. А вот такси я бы отпустил, хотя, если таксист не дурак, сам через часик уедет.

Почти неделю я дома практически не появляюсь. Клубы, вечеринки, ночевки у друзей, приятелей и малознакомых людей, с которыми пересекаемся только на пару часов, исключительно чтобы убить лишнее время.

Часто вместе со мной тусит Светка, но, когда ее нет, я о ней забываю. Мне кажется, она об этом догадывается, поэтому всегда звонит первой, даже если я обещаю ее набрать. С ней просто, легко и все можно.

Мы так отрываемся в постели, будто до этого секс долгие годы для нас был табу.

Пожалуй, то, что у нас происходит, пусть и с натяжкой, но можно назвать отношениями. Она ни с кем не встречается больше, я тоже трахаю только ее. Думать о ком-то еще просто нет сил.

И к лучшему.

Полагаю, я бы выкорчевал из себя занозу, которую ни увидеть, ни нащупать не мог, но она все-таки немного мешала, если бы не внезапный сюрприз.

Голова трещала от музыки клубов, и однажды я решил сделать временный перерыв. Никаких ночевок у кого-то еще, курс домой. Но, открыв дверь, застываю на пороге от звука женского смеха. Заливистого, веселого, который узнаю, но настолько не верю в происходящее, что решаю проверить. И вместо того, чтобы подняться в комнату, заглядываю на кухню.

Так и есть. Мать той девчонки. На столе тарелки с весьма сомнительной пастой, бокалы с вином. Мой отец ей что-то шепчет на ухо, а она снова смеется.

Вот уж не думал, что у него имеется чувство юмора.

Да и что женщина, которая однажды ворвалась в его кабинет ураганом и вызвала смерч, так надолго задержится. Я был уверен, что ее давно сдуло ветром.

Но то, что она в нашем доме, указывает на мой просчет и тот факт, что она не просто задержалась, а зацепилась всерьез.

Это первая женщина за восемь лет, которую отец привел в дом.

Первая женщина, которая делит с ним вечер после того, как умерла моя мать.

– Кирилл, – замечает она меня и, судя по улыбке, с которой встречает, все еще не в курсе, кто стал причиной слез ее дочери. – Иди к нам, поужинаешь?

Не дожидаясь ответа, накладывает мне пасту. Немного помедлив, решаю присоединиться: действительно голоден, да и отец, несмотря на непрезентабельный вид блюда, ест с большим аппетитом.

Мне тут же пододвигают поближе тарелку с салатом, где овощи просто крупно порезаны и перемешаны – все, вообще никакой презентации. Недоуменно смотрю на отца.

Нет, здесь без вина так просто не разгребешь.

Наливаю себе, после пары глотков решаюсь попробовать пасту и едва не выплевываю в тарелку. Это не паста, это разваренные спагетти, хотя я не знаю, как можно умудриться вообще переварить этот сорт. А соус – такое ощущение, просто набор специй и соли.

С трудом проглотив, запиваю вином.

Одним бокалом не обойдется: во рту все еще дикое пламя. Но беспокоит это меня одного. Отец, который уволил бы повара за такое издевательство над овощами, с улыбкой соглашается на добавку салата. Отец, который превратил бы повара в фарш за это изнасилование спагетти, умудряется их есть, даже не поперхнувшись.

Известный ресторатор, для которого подача – эстетическое наслаждение, а вкус блюда – гастрономический оргазм, с очевидным удовольствием ест блюда, которые проглотить невозможно.

Как будто не ощущает их вкуса.

А может, так все и есть, потому что все его внимание сосредоточено исключительно на женщине, которая успевает не только вести разговор ни о чем, чтобы втянуть в него и меня, но и прикасаться к моему отцу. Украдкой – то накладывая ему добавку, то передавая соль.

Соль, н-да…

А потом она случайно натыкается на мой задумчивый взгляд и медленно сдувается, как проколотый шарик. Улыбка не пропадает – она просто перестает быть искренней и словно отогревать всех, кто ее замечает. Из глаз исчезают веселые искорки – теперь они светлые, просто светлые, да и все. А ее пальцы соскальзывают с ладони отца и прячутся под стол, словно в чем-нибудь провинились.

– Ой, кажется, я засиделась. – Она поправляет прическу, бросает взгляд на маленькие часики на запястье и тут же спохватывается, как будто у нас под домом дежурят десятки такси и ей достаточно только выйти, чтобы уехать. – Прости, Федор, мне пора возвращаться домой. Кирилл, рада была повидаться еще раз и наконец познакомиться.

Ничего особенного, все ожидаемо – как-никак, у нее дома две дочери. Но сейчас она не просто уходит – она отступает.

И будет ли это тактикой, как у отца? Сомневаюсь. А он, судя по тому, как сразу мрачнеет, просто уверен, что это не только шаг в сторону.

Поднимается, хотя его бесит ее решение – чувствую, вижу, его злость вполне ощутима. И тем не менее не удерживает.

Вино он не пил, так что, скорее всего, отвезет ее сам – со скорым отъездом проблемы не будет.

И хорошо ведь…

На кухне становится сразу спокойно, привычно, вкус этих ужасных блюд забудется, едва со стола уберут.

Но я поднимаюсь и иду следом за ними. Останавливаюсь на крыльце, поглубже вдыхаю, медлю пару секунд, а потом срываюсь и спешу к гаражу. Бросив лишь один взгляд на женщину, которая уже смотрит вдаль, на дорогу.

Я знаю, что могут возникнуть проблемы. Но это все херь в сравнении с тем, как отец смотрел на свою гостью сегодня. Мне было тринадцать, когда мамы не стало, но этот взгляд я отчетливо помню.

И все еще не забыл, какими пустыми были глаза отца все эти годы.

Хрен знает, что он нашел в этой женщине. Хрен знает, почему, сука, она, а не кто-то другой.

Любая другая – я бы принял любую. Даже ту, которая бы меня терпеть не могла, лишь бы она любила отца, а он так смотрел на нее.

Но если он сделал выбор, я не хочу стоять у него на пути.

– Отец, – застаю его уже за рулем, а когда он опускает стекло, говорю: – Если ты хочешь, пусть она остается.

Он не задает ненужных вопросов: осознаю ли я, что даю разрешение не на одну ночь. Даю ли себе отчет в последствиях, которые могут возникнуть.

Мы понимаем друг друга без слов.

Киваю и отхожу от машины.

Не знаю, что происходит между отцом и Викторией, но с каждым днем он становится все мрачнее.

Мы видимся нечасто, урывками, но то, что все не так просто, достаточно понять, лишь взглянув на него. Боюсь, за две недели он перетрусил персонал не только одного ресторана. Да и срочная командировка на целых пять дней говорит мне о многом.

– Как съездил? – спрашиваю, когда он возвращается.

Постояв на крыльце пару секунд, задумчиво смотрит вдаль. Потом встряхивает головой, посмотрев на меня, видимо, вспоминает вопрос – молча кивает. И уходит в дом, лишь мазнув взглядом по Светке, которая сидит у меня на коленях.

– Твой отец такой строгий, – восхищенно шепчет она, покусывая мне шею. – Даже строже, чем мой.

Усмехнувшись, отворачиваюсь, чтобы ее не задело облако сигаретного дыма. Мы оба расслабленные, немного хмельные от любовных каруселей без тормозов, на которых проехались. Сжимаю ее грудь, когда она увлекается и чуть прикусывает губами мою кожу на шее, но ее это лишь сильнее заводит.

Скользит зубами, подбирается к уху, дышит в него пару раз, пока я не устаю от этого внезапного ветра.

– У меня другая эрогенная зона, – подсказываю. – И ты о ней знаешь.

Она хохочет и тут же начинает тереться об меня попкой. Затянувшись, я снова поворачиваю голову и вдруг замечаю такси, которое уверенно подкатывает к дому и останавливается.

Наверное, пару минут из него никто не выходит, но я, вцепившись в бедро Светки, пресекаю ее раскачивания на мне.

– Кирилл… – Она вскидывает удивленно брови, а потом отслеживает мой взгляд и тоже принимается смотреть на машину.

Пожимает равнодушно плечами, снова начинает ерзать, и я вжимаю пальцы в ее тело сильнее. Причиняя ей боль – и плевать. Потому что я знаю, кто выйдет из этой машины. Просто знаю, и все.

Но открывается только передняя дверь.

Выйдя из авто, Виктория замечает меня, улыбается в знак приветствия, но никуда не идет. Так и продолжает стоять на месте – лишь поднимает голову вверх.

Не знаю, почему она не заходит и почему не наберет номер отца, если ей нужно особое приглашение. Уже думаю позвать его, когда он появляется сам. Застывает в дверях, смотрит пару долгих секунд на женщину, а потом, как мальчишка, сбегает по ступеням и торопливо направляется к гостье.

– Надо же, как спешит, – усмехается Светка.

Но отцу, даже если бы он услышал эти слова, было плевать. Распахивает ворота, приближается к женщине – не обнимает ее, не целует, просто смотрит в глаза. Если они и ведут разговор, то лишь взглядами. И он достаточно емкий, потому что отец открывает заднюю дверь и из такси выскакивает светловолосая девчонка.

Худенькая, юркая, она принимается с любопытством осматриваться, даже отсюда видно, как у нее изумленно распахиваются глаза при виде нашего дома. Вторая дочь очень похожа на мать, вот ей бы я дал лет пятнадцать. А первая выходит спустя пару секунд, как будто собиралась с силами, чтобы сделать этот решительный шаг.

Становится рядом с сестрой, но если та, как и прежде, смотрит на дом, эта – устремляет взгляд на меня. Сжимает и разжимает пальцы, явно сильно волнуясь, потом отвлекается на мать, пока мой отец выгружает из багажника чемоданы. Весьма внушительные, но для основательного переезда троих все равно вещей слишком мало.

Рассчитавшись с таксистом, отец кивает на дом, пропуская гостей, и с довольным видом, как будто это работа его мечты, катит следом два чемодана.

– Ну что, будем знакомиться? – Подойдя поближе, Виктория обнимает за плечи двух дочерей. – Это Полина и Алиса. А это Кирилл и…

Светка ерзает на мне, бросает на меня выжидающий взгляд, но, сообразив, что я занят сигаретой, сама представляется.

– У нас будет еще один брат? – спрашивает Полина.

– Посмотрим, – уходит от прямого ответа ее мать.

– Будет, – твердо заверяет отец.

Девчонка помельче поднимается по ступенькам, с любопытством рассматривает наш сплоченный дуэт, но вместо смущения выдает с восхищением:

– Классные туфли, – кивает на Светкину обувь, потом переводит взгляд на меня. – Татуха прикольная.

Мое молчание и Светкин снисходительный смех ничуть ее не расстраивают. Она делает пару шагов вперед, крутит головой, а потом снова хвалит:

– И духи офигенные. Такие стойкие. А как называются?

– Идем в дом, – объявляет отец, не давая Светке ответить.

То ли не хочет шокировать девочку суммой, которая прозвучит, то ли ему не терпится, чтобы они поскорее освоились.

– Пойдем, пойдем, – мягко подталкивает Викторию.

Они скрываются в помещении, а девочка продолжает во все глаза пялиться то на меня, то на Светку. И упрямо пожимает плечами, когда Алиса пытается ее увести.

– А татуха… – так как я в футболке, она видит лишь татуировку у меня на руке, но глаза у нее уже горят восхищением. – Такая большая, красивая – тебе было больно?

Дурацкий вопрос, который частенько мне задавали в постели, когда хотели показаться особенными.

Отвлекаюсь на то, чтобы выпустить очередную порцию дыма, а когда оборачиваюсь, успеваю поймать взгляд Алисы. Она тоже смотрит на мою левую руку, но такое ощущение, что не просто скользит взглядом по татуировке, а прощупывает ее, осторожно прикасаясь к ней пальцами.

Но потом ее взгляд поднимается выше и тут же отскакивает, прячется за ресницами.

– Пойдем, Полина, – она берет сестру за руку, – не будем мешать.

Девчонка, сообразив, что никто с ней дружить с первого взгляда не собирается, понуро кивает и позволяет увести себя в дом.

Как только шаги их стихают, Светка поворачивается ко мне и изумленно спрашивает:

– Брат официантки? Серьезно?

Хорошо, что у нее хватило ума промолчать, пока гостьи и отец были рядом. Иначе вряд ли бы она еще хоть раз вошла в этот дом.

– Ну что, – сообразив, что я не настроен обсуждать эту тему, интересуется Светка, – так и будем сидеть?

– Неа, – тушу сигарету, спихиваю с себя наездницу и поднимаюсь, – пойду познакомлюсь поближе с новой родней.

– Ну тогда, извини, я прокачусь с ребятами на одну вечеринку.

Пожимаю плечами: не за что извинять. Побоку. Даже то, что я понимаю: Светка хотела, чтобы я ее удержал.

Зайдя в дом, прислушиваюсь.

Тихо.

Если не считать шагов Полины, которая бродит по первому этажу, осматривая новую территорию. Заметив меня, улыбается, снова пробегается взглядом по моей левой руке, а потом с непосредственностью ребенка говорит мне со вздохом:

– Тату тебе больше идет, чем засос.

Машинально поднимаю вверх руку, провожу пальцами по шее, где прошлись Светкины зубки. Да хрен там – так быстро не рассосется.

– Посмотрим, что ты будешь думать лет через пять, – усмехнувшись, прохожу мимо вертихвостки в свою комнату.

Остальные гости уже выбрали себе место для проживания. У Виктории, понятно, выбор был невелик, младшая выбрала комнату рядом с моей, а официантка попыталась забиться в угол, хотя был вариант и получше.

Впрочем, наверное, это были не просто случайные слова насчет «не будем мешать», а ее личное кредо. Потому что она делала все, чтобы как можно реже попадаться мне на глаза. Но все равно попадалась.

Как обычно, некстати, не вовремя, под горячую руку.

Словом, жутко бесила и как будто не понимала, чем именно.

А ответ лежал на поверхности: всем.

Даже тем – или особенно тем, – что она вообще существует.

Правильная, хорошая девочка…

Которая раз за разом убивает все мои намерения держаться подальше, не замечать ее, игнорировать.

В ней кажется неправильным все. То, что она добавляет в кофе слишком много сахара и молока. То, как медленно ест. То, как кромсает на мелкие части блюда, которыми ценители любовались бы час, прежде чем вообще прикоснуться к ним. То, как кривится при виде устриц. И то, что смотрит только в тарелку, хотя мы сидим с ней напротив друг друга.

Она раздражает неимоверно.

Но не дает даже возможности выплеснуть это раздражение.

Я слышу, как она смеется, болтая с подружками по телефону. Долго и слишком громко что-то печатает в своем ноутбуке, ленясь закрыть дверь. Вижу, как улыбается, когда ей что-то говорит мой отец. Просто светится счастьем, когда ее обнимает мать. И от нее за версту разит добротой, когда она не выпроваживает из комнаты младшую сестру, а с удовольствием с ней общается.

Вижу, слышу, отмечаю какие-то моменты со стороны. Но практически за неделю мы не обмолвились с ней ни словом.

Так, только случайно пересекаемся, да и то в те моменты, когда она не одна. Или с Полиной, которая успевает крутиться хвостом за ней и болтаться возле меня, если я появляюсь. Или с матерью. Или с моим отцом. Или за общим столом, если я изредка попадаю на семейную трапезу, а скорее – терапию, которую вводит Виктория.

Один на один мы пересекаемся в воскресенье. Тоже случайно. Я возвращаюсь с вечеринки с единственной мыслью о чашке кофе под сигарету. А она, видимо, только проснулась и крутится возле кофемашины.

Услышав шаги, оборачивается, и с ее губ медленно сползает улыбка, которая была заготовлена для других.

– Доброе утро, – роняет она, отворачиваясь.

Ну да, она ведь хорошая девочка.

Выдавливает эти слова через силу, но вроде бы молчать как-то невежливо. Наверное, мне хочется вытащить ее настоящую из этого панциря вежливости, проверить, как далеко она готова зайти, чтобы остаться удобной, потому что с какого-то хера я говорю:

– Сделай и мне. Эспрессо. Без сахара.

Ее плечи слегка напрягаются, но она молча достает чашку.

– Мне нравится пить из черной.

Она достает черную чашку, делает кофе. А я стою в проеме двери и дырявлю взглядом ей спину.

Она практически не распускает волосы, разве что когда они еще влажные, как сейчас. Обычные бриджи, обычная майка с вырезом сзади, позволяющим увидеть родинку на левой лопатке.

Обычная вся.

А я продолжаю смотреть на эту чертову родинку, даже когда она поводит плечами, видимо почувствовав мой взгляд и пытаясь избавиться от него.

Сделав кофе, она на секунду задумывается, а потом направляется с чашкой ко мне. Он горячий, поэтому она идет медленно, боясь разлить его на босые стопы. А когда приближается и поднимает свой взгляд…

Не знаю, что происходит, – это похоже на замыкание. А то, что я делаю, – то ли попытка дожать ее, то ли оттолкнуть от себя окончательно…

Достав бумажник, выуживаю купюру, не глядя даже какую, и, когда тянусь за чашкой, даю ей обмен.

– Что это? – спрашивает она с неловкой улыбкой.

– Твои чаевые. Ты же сейчас не работаешь. Наверное, как и мать, поняла, что есть варианты получше.

Я помню выражение ее глаз до сих пор.

Не обида – нет, и не злость. А все то же разочарование, что и в ресторане, когда я спокойно наблюдал за тем, что делает Светка.

Только на этот раз к разочарованию примешивается и боль, как будто теперь я действительно дал ей пощечину.

И я даже слышу какой-то треск.

И только когда на кухню поспешно вторгается Евгения Петровна и начинает ахать, вздыхать и спрашивать, все ли в порядке, перевожу взгляд на пол и вижу черные осколки у босых стоп девчонки.

– Больно? – спрашивает домработница, обнимая ее.

– Нет, – отвечает она, продолжая смотреть на меня. – Это не больно. Так, только чуть обожгло.

Твою мать! Понимаю, что кофе пролился на ее ноги, но не успеваю хоть что-то сказать. Девчонка, отвернувшись, выходит из комнаты, а Евгения Петровна всплескивает руками и бормочет, глядя ей вслед:

– Ну ничего, ничего. Это на счастье. Да еще в день рожденья… – Обернувшись, замечает купюру в моих руках. – А ты что же, поздравить хотел?

– Поздравил.

Естественно, вечером, когда все отправляются в ресторан, чтобы устроить для именинницы праздник, я ссылаюсь за то, что у меня вечер занят. Но стоит только машине уехать, захожу в комнату, из которой так часто слышался размеренный стук.

Мне хочется понять ее. Понять, что именно в ней не так. И почему меня на ней так заклинило. Потому что пояснения нет.

Желание трахнуть…

У меня нет проблемы, что делать со стояком. Если не Светка, то кто-то другой, хотя пока я не собираюсь менять что-то в этом аспекте.

Наверное, мне хочется найти ее какую-то смешную, детскую переписку с кем-то из одноклассников, чтобы посмеяться, что вообще мог думать о малолетке, у которой в голове одни одуванчики.

Хочется, чтобы она стала простой и понятной, пресной и скучной, обыденной, чтобы, как легкая пыль, перестала бесить, чтобы не пыталась казаться, а на самом деле стала для меня незаметной.

Но то, что я нахожу в ноутбуке, – это пощечина, которую она, даже не зная того, мне с лихвой возвращает.

Да, она больше не работает официанткой. Но вместо этого ведет несколько групп каких-то неизвестных авторов в соцсетях, ищет картинки, выставляет цитаты, проводит какие-то конкурсы. А еще состоит в бирже копирайтеров и пишет статьи про керамику, отдых на островах, придумывает гороскоп на неделю и прочую лабуду.

И ей даже за это платят. Правда, не все. Два заказчика решили кинуть на бабки, хотя сумма смешная. Читаю ее сообщение подружке, которая тоже пытается так подрабатывать, – деньги не заплатили, а сами разместили эти статьи на своих сайтах.

Вот же суки.

Зачем-то запоминаю названия этих кидал, открываю случайно какой-то вордовский файл, в полной уверенности из-за названия, что это мелкая статейка про социальные сословия прошлого века, и понимаю, что она пишет роман.

В котором все добрые и все так романтично, что от сахара скрипит на зубах. Граф служанку не пользует где-то в углу или приказав явиться к нему в спальню, потому что он так захотел. А то присылает ей цветы, то рассыпает лепестки по кровати, то вдруг вручает при всех своих знатных приятелях. То вместо того, чтобы просто задрать на ней юбку или разорвать на ней платье, скромно целует ей пальчики на руках.

Херня херней.

Неправдоподобно, наивно, скучно, матчасть не просто хромает – ее можно уже пристрелить, чтобы не ковыляла и не мелькала где-то там раз в пару глав.

Но текст какой-то… живой, что ли. И, несмотря на все очевидные недостатки, я пропускаю момент, когда Алиса возвращается в комнату.

То, что я ей говорю, тоже вряд ли можно назвать поздравлением.

И даже тот факт, что этой же ночью не только сайты тех двух кидал, но и все компы этих компаний сожрал вирус, вряд ли сойдет за подарок. Тем более что она о нем никогда не узнает.

Практически на месяц я настолько выпадаю в реал, что девчонку, которая теперь живет в нашем доме, не замечать становится даже легко.

А потом то ли осень мне ветром надула мысль попытаться восстановить отношения, то ли я тогда действительно заболел, просто не замечал, что брежу из-за высокой температуры, но при любом раскладе мое предложение притвориться, что у нас все в порядке и мы только что познакомились, с треском проваливается.

Ни хрена не меняется.

Трахаю я Светку или другую, если Светка выеживается, думаю не о них.

Даже если внутри разливается кислота, иногда тошнит от самого себя, я все равно делаю вид, что меня все устраивает.

Чтобы не думать, не вспоминать, чтобы не замечать девчонку, которая вроде бы и живет бок о бок со мной, но для которой меня словно нет.

Но однажды я все же срываюсь.

Мы срываемся оба.

Потому что Алиса права: притворяться у нас не выходит.

Сегодняшняя встреча напоминает мне день сурка. Тот же ресторан, Кирилл снова со Светкой, и она опять намеревается снять свои туфли.

А он снова молча наблюдает за ее лицедейством.

По логике событий мне следует смутиться, растеряться, опустить взгляд и молиться, чтобы все это поскорее закончилось и чтобы, когда я открою глаза, все это оказалось лишь сном.

Так было три года назад.

Но сейчас мне даже забавно наблюдать за тем, как Светка качается на своих каблуках, будто их прогрызли злобные барсуки, цепляется за своего спутника так сильно, что наверняка оставляет следы от ногтей на его коже, и пытается выдавить из себя новую порцию желчи.

– Ой… – восклицает она. – Прости, Кирилл, я снова по ошибке привела тебя в булочную! Ой, и что-то мне так начинают давить эти туфельки…

– Может, тебе стоит все же купить булку, которой ты бредишь три года? – говорю я сочувственно. – И перестать пытаться влезть в туфли на пару размеров меньше?

Светка настолько изумлена, что давится своей желчью и только открывает и закрывает рот. У меня нет времени да и желания выжидать, удастся ли ей все-таки вытолкнуть из себя этот сгусток.

Заметив, что такси уже ожидает, обхожу ее и толкаю стеклянную дверь, заставив ту зазвенеть веселыми колокольчиками.

Таксист ненавязчивый, даже музыки нет – только крупные капли дождя, которые решают, опять перейти в ливень или полениться, побаловаться.

Мимо проносится город, а я за влажными разводами вижу отблески прошлого. Оно такое же, как сегодняшний вечер, – серое, с редкими золотыми огнями.

Втягивает в себя тихим шепотом, и я послушно в него окунаюсь…

Когда мама принимала решение, переезжать ли к Федору Ивановичу, я не думала о себе, не думала, что все будет так сложно.

Я видела, что ей нелегко, видела, что она сильно переживает. Она даже забросила свою страницу в инстаграме, и ей было плевать на подписчиков, упущенную выгоду и потерю рейтинга.

– Он поставил условие, – признается она, когда я, устав наблюдать за ее бессонными ночами, прошу объяснить, что все-таки происходит. – Условие. Мне. Представляешь? Сказал: или я переезжаю к нему и все будет по-настоящему, или…

Я знаю, с кем именно она встречается, потому что видела, как она собиралась на битву. Подозреваю, она бы победила в этой войне, если бы я рассказала, что причиной конфликта, из-за которого меня с позором уволили, был сын хозяина ресторана.

Но она знала только версию лайт – о том, что не заплатили, пытались повесить на меня оплату разбитой бутылки вина, обвинили в том, что не умею общаться с клиентами, да и вообще не должна была к ним выходить. Без имен. Без подробностей, кто из официантов отправил меня к столику конфликтных клиентов, а потом шептал в страхе и ужасе:

– Ты что, рехнулась? Это же Кирилл – сын владельца этого ресторана! Ты попала… просто попала… администратор права, лучше тебе заплатить, и молча, чтобы замять этот конфликт… Иначе он этого так не оставит!..

Обида никуда не исчезла – она притаилась.

Но у мамы так давно не сияли глаза, что я молчала и дальше. Даже когда у них с Федором Ивановичем была вторая встреча, третья, четвертая…

И ее глаза потускнели, когда она металась, принимая решение. Да и вообще пытаясь переварить тот факт, что есть мужчина, который посмел поставить условие вместо того, чтобы, как другие, просто пытаться ей угодить.

– А ты хочешь с ним быть? – спрашиваю я.

– Это слишком многое изменит, – бормочет она.

– Даже если попробовать и переехать на несколько дней?

– Несколько дней… – повторяет она задумчиво. – Это же в гости на выходные, да? И не так далеко. Всегда можно уехать, если нам не понравится.

Я не питаю иллюзий, что мне там понравится, но не хочу лишать маму этого шанса. И через два дня мы так и делаем – берем с собой только вещи первой необходимости и едем в поселок за городом.

– Ничего себе домик. – Полина изумленно распахивает глаза, когда мы подъезжаем к красивому белому дому, а покрутив головой, с восхищением добавляет: – Ничуть не хуже других. Мам, а мы точно на несколько дней?

Ей нравится, не терпится выскочить из машины.

А я ей тихо завидую, потому что знаю, чувствую, что этот переезд изменит даже не много, а все.

Для меня.

И новая встреча с Кириллом тому подтверждение.

Мне трудно видеть его. Мне кажется, в глубине его глаз затаились осколки моего унижения. И, когда наши взгляды встречаются, эти осколки становятся почти осязаемыми и острыми, такими острыми, что трудно дышать. Потому что каждый вдох, когда он так смотрит, – как длинный порез.

С трудом разрываю этот контакт.

Не слышу, о чем говорит Полина, не вижу светловолосую девицу, хотя она сидит на коленях Кирилла.

Прилипаю взглядом к татуировке, которая кажется живой и словно пытается мне что-то сообщить, дать подсказку…

Мне кажется, если задержать взгляд чуть дольше, если не моргать еще пару секунд, воин взмахнет мечем и разбитое солнце, которое его окружает, станет цельным и сильным, как раньше. А крылья помогут ему подняться вверх и снова занять свое место.

Картина, которая мелькает в моем воображении, настолько яркая, что я поднимаю взгляд выше, словно ожидая, что лучи солнца от плеча тоже поднимутся следом, и вот тогда…

Но лучи, как и мой взгляд, натыкаются на красный след от страстного поцелуя и опасливо возвращаются на привычное место.

Слишком высоко…

Не для нас…

Мне кажется, если долго смотреть на солнце, можно ослепнуть. А если долго смотреть на луну – можно заметить не только темные пятна, но и потихоньку сойти с ума.

Со мной происходит именно это. Пытаюсь держаться подальше, не замечать, не смотреть, не попадаться ему на глаза – и все равно его вижу. Чаще, чем я бы хотела.

Даже когда после той прогулки по парку мы соблюдаем нейтралитет и несколько месяцев практически не пересекаемся, я все равно его вижу. Когда он уезжает на своей машине с приятелями. Когда в его машину усаживается уже не Светка, а новая, незнакомая девушка. Когда поздно ночью, скорее под утро, он возвращается один и долго сидит в машине, выкуривая сигареты одну за другой.

Мне даже кажется, что он смотрит на окна в моей комнате, но я понимаю, что это чушь. Несмотря на дрожь, которая меня охватывает в эти минуты, понимаю, что чушь.

Как и то, что мне показалось в тот единственный раз, когда я тоже сидела в этой машине. Поцелуй… Один удар сердца, и он меня поцелует…

Зачем ему меня целовать, если у него есть другие? Много других. Стройных, красивых, с изящными пальцами пианисток.

Мы живем в одном доме. Но между нами как будто сотни световых лет.

Тихо, но на душе неспокойно.

Целых пять месяцев я прячу стихию, которая бушует внутри меня, недовольно ворочается, стоит увидеть с кем-то Кирилла, скулит, когда его долго нет, и ластится, когда он возвращается.

Он не замечает меня. Нет даже издевок. Они причиняли боль, но не позволяли чувствовать пустоту.

Одержимость, навязчивая идея, фантазии, которые могли разыграться только из-за того, что однажды я правда подумала, что может быть по-другому? Не знаю. Тому, что я чувствую, нет четкого определения.

Лето давно сменилось осенью, осень уступила место зиме, а мне по-прежнему жарко. Всегда, стоит мелькнуть мыслям о Кирилле. А эти мысли мелькают часто, гораздо чаще, чем я бы хотела.

Школа, подруги, друзья – лишь временное облегчение. А стоит вернуться в поселок, даже подумать о возвращении, и все повторяется.

Всегда забавляло, когда подружки рассказывали, что влюбились в какую-то рок-звезду. Это же странно – сохнуть по человеку, который о тебе никогда не узнает. Но я бы с готовностью поменялась на эту смешную влюбленность, потому что она проходит и оставляет место для новой.

А стихия, которая поселилась во мне, этого не хотела позволить.

Попытки не просто дружить, а встречаться с ребятами одна за другой с треском проваливаются. Неинтересно, ничего не горит, не искрит, даже не тлеет. Разве что тихая грусть, что снова не вышло.

– Давай останемся просто друзьями, – эта фраза звучит так часто, что легче записать ее на телефон, чем повторять каждый раз.

Если бы можно было забыть разочарование, которое я потом вижу в глазах. Если бы можно было что-то исправить… Я бы многое отдала за возможность и дальше верить, что с ребятами можно просто дружить. Но шаг за шагом прихожу к тому, что у меня остаются только подружки, а из друзей – мои братья.

Из школы меня частенько подвозит Егор. У него новый мопед – тренируется. Лука слишком занят, но и его байк изредка подкатывает к нашему дому. Зима мягкая, даже без снега, но все равно мопед и байк постепенно сменяются на машину отчима или старшего брата, не выносящего весь транспорт, у которого больше, чем два колеса. Но Лука все равно приезжает. В основном на выходных, чтобы вытащить меня из четырех стен, в которые я сама себя заточила.

– У меня не четыре стены, – смеясь, отбиваюсь от его обвинений. – У меня на ладонях целый космос кружится.

Он ворчит, а потом нехотя признается:

– Читал на днях. И вот тебе, малая, авторитетное мнение старшего брата: надо по чуть-чуть расширять кругозор и крутануть космос в другую сторону.

Если бы не Лука и Егор, я бы все свободное время действительно только и сидела над строками. В других мирах, в любовных историях других людей, которых приводит ко мне воображение. Там, где возможно все. Там, где всегда хеппи-энд.

Реальность другая.

Тягучая. То безвкусная, то с солью и перцем. И с нескончаемым многоточием, которое однажды превращается в огромный восклицательный знак.

Жалею ли я?

Ничуть.

Верни меня на три года назад, когда Кирилл поздно ночью заходит на кухню и я там одна…

Когда он, уставший, хмельной от поцелуев очередной пассии, которую зажимал в машине минуту назад, но которую через несколько дней заменит другая, пропитанный духами, на которые у меня уже аллергия, снова заметит меня в темноте и застынет в дверях…

Когда он взъерошит светлые волосы, долго будет молча смотреть на меня, прожигая ненавистью, а потом, как выстрел, коротко спросит:

– Что?

Я, как и прежде, спрошу у него:

– Зачем они тебе?

И, глядя в его глаза, которые в темноте, раскрашенной отблесками луны, кажутся бездонными, страшными, дикими, как и тогда, скажу ему:

– Они ведь на самом деле тебе не нужны.

Даже зная, что за этим последует.

Его смех раскалывает тишину, заставляя ее задрожать одновременно со мной. А его голос пытается оглушить ее и меня правдивым ответом:

– Для поддержания формы.

И, словно желая показать, насколько он преуспел, поводит плечом, заставляя прикипеть к нему взглядом. Пройтись по жестким линиям подбородка, скорее угадывая, чем действительно видя легкую щетину. Задержаться на сдвинутых недовольно бровях. Упасть на жесткие губы, обжечься и отвернуться, чтобы спрятать этот ожог.

– Маленькая Алиса, – слышу за спиной голос Кирилла. – Боишься – и правильно… Тебе слишком рано поднимать такие взрослые темы.

И слишком опасно, когда он так близко, что я чувствую его дыхание на своей шее. А еще запах той, которая была рядом с ним в эту ночь.

Тишина становится пугающей.

Слышно только его дыхание и как обеспокоенно стучит мое сердце.

Начинаю задыхаться от неизвестности, от того, что даже молча он продолжает давить на меня, и, решительно выдохнув, оборачиваюсь.

Хватит!

А он…

Он всего в двух шагах…

Рассматривает меня, склонив голову, а взгляд уставший, измотанный. Ну да, конечно, он ведь не спал, ему было некогда.

Начав задыхаться от этих мыслей, порываюсь уйти, принять тот факт, что порознь нам легче, но просто не успеваю.

– Ты хоть раз уже целовалась, – он насмешливо кривит губы, – или так и пишешь в своих историях глупые сказки?

– Не твое дело, – огрызаюсь ему по привычке.

А он так же, скорее всего по старой привычке, не оставляет меня в покое и продолжает безжалостно жалить.

– Кто будет читать твои романтические истории, если ты понятия не имеешь, что такое желание? А страсть для тебя – только бессмысленный набор букв.

Молчу.

Закрываю уши, чтобы не слышать.

Но он делает шаг, обхватывает мои ладони своими, отводит их в стороны, прижимает меня к стене, вклинивается коленом между моих ног и, глядя на мои губы, вкрадчиво интересуется:

– Может, попробуешь? А я тебе помогу.

Он отпускает мои ладони, но не затем, чтобы отпустить и меня. Его пальцы скользят по моим, будто пытаясь забрать мою дрожь, поглаживают запястья, подкрадываются к локтям.

Не держит.

Свободна.

Но не могу сделать и шага.

Прилипаю спиной к холодной стене, чтобы хоть немного сбить поднявшуюся температуру и чтобы просто стоять на ногах, потому что от слабости, которая меня охватила, могу просто упасть.

Меня уже немного качает.

Не в сторону, а к тому, кто нависает надо мной, похожий на хищника в слабых отсветах лунного света, и чьи руки подбираются выше. Случайно соскальзывают на мою талию, впиваются в кожу, пока подушечки больших пальцев очерчивают какую-то сложную схему. А потом, словно одумавшись, с резким выдохом своего хозяина меняют траекторию и начинают скользить по моей шее, обхватывают ее.

В какой-то момент мелькает мысль, что он сомкнет свои пальцы, соединит, и тогда…

Его глаза кажутся черными, когда он так близко. Бездонными, когда он так смотрит. Бескомпромиссными, когда вместо ожидаемой боли, к которой готовлюсь, одна ладонь упирается в стену, а пальцы второй прикасаются к выемке на моей шее. И колкими, когда он начинает улавливать мой бешеный пульс, чувствовать его, пропускать через свои линии жизни.

Между нами нет слов. И нет тишины, потому что она вибрирует от моего затаенного страха. Страха и ожидания. Она трепещет от слишком горячей ладони Кирилла, которая сжимается в кулак и тоже упирается в стену над моей головой.

Капкан.

И выхода нет.

Тем более когда он склоняет лицо к моему и его дыхание опаляет мои пересохшие губы.

Невольно, не замечая того, становлюсь на носочки, поднимаюсь чуть выше, потому что впервые нас разделяют всего лишь какие-то жалкие сантиметры, и если я дотянусь…

Потому что сам он меня не целует.

Только скользит губами возле моих, дразнит дыханием, искушает взглядом, в котором мне мерещится такая же жажда, которую ощущаю и я.

Желание?

Возможно, та огненная лихорадка, в которую он меня окунул, – именно это. Не знаю. Не понимаю того, что со мной происходит и почему вместо того, чтобы оттолкнуть, как других, мне хочется вцепиться в него, обнять его и затеряться с ним вне пространства и времени.

Но все, что я в силах сделать, – зачарованно наблюдать за ним и дышать. Хотя бы через раз, чтобы и дальше смотреть на него, не теряя сознания.

Ему тоже трудно дышать.

Почему-то даже труднее, чем мне.

И он с громким выдохом прислоняется лбом к моему виску. Слегка качает головой, будто кому-то что-то доказывая, хотя мы по-прежнему не проронили ни слова.

А потом медленно опускает ладонь, ломая капкан, который сам создал, и неожиданно предлагает свободу:

– Беги.

Но как бежать, если капкан захлопнулся давно и старые раны, которые, казалось бы, затянулись, снова открылись. Кровоточат так сильно, что сил двигаться нет.

К тому же от хищников не бегут.

Бегство – как приглашение по-быстрому разорвать тебя на мелкие части.

А что бывает, когда вместо побега от хищника ты выбираешь остаться и смотришь в глаза? Я знаю, теперь точно знаю…

Он будет рвать тебя медленно, не спеша.

Кирилл выдерживает пару секунд, а потом так же, не торопясь, начинает скользить приоткрытым ртом от моего виска по щеке, вдоль линии подбородка.

Короткий взгляд – как последний шанс ускользнуть.

А потом его губы накрывают мои, и я понимаю, что бежать уже поздно. Было поздно еще в нашу первую встречу.

Задыхаюсь под натиском его губ, цепляюсь за его плечи, чтобы не потеряться в том водовороте, в который он вталкивает меня своим языком. Сгораю заживо, когда он вжимает меня в стену собственным телом. И хмелею от терпкого вкуса виски, которое пробую в первый раз.

Ничего не умею, ничего не могу…

Разве что принимать ту грубую ласку, которую он мне предлагает.

Нежности нет, как когда-то я представляла. Это ничуть не похоже на трепетный полет хрупких бабочек.

Это смерч, который поглотил одного и в который он тебя втягивает. И с каждой секундой сильнее и жестче, заставляя понять, что тебя просто нет. Нет всего, что казалось твоим, – ни устоев, ни правил, ни принципов, ни обид. Есть только темное нечто, которое просыпается, отзываясь на зов этого наказания-поцелуя.

Он не учит меня, не пытается сделать так, чтобы мне это понравилось. Мое удовольствие, которое вырывается с приглушенным стоном, для него скорее побочный эффект. Потому что он целует так, словно и правда за что-то пытается меня наказать.

А когда я имею наглость ответить на его выпад и прикоснуться к его языку своим, становится еще более жестким.

Его пальцы зарываются в мои волосы, его колено раздвигает мне ноги шире, чтобы он стал еще ближе, и…

Легкое касание заставляет меня жалобно простонать ему в губы:

– Еще… – И когда он вдруг останавливается, обрывает поцелуй, я повторяю без стеснения, которому просто нет места: – Еще, пожалуйста…

Его разгоряченное дыхание дает то, что не хотели дать его губы, – ласку, за которой тянусь, без которой изнемогаю, без которой уже мне могу.

Но он будто не слышит, не хочет услышать меня. Или это новый этап наказания?

Его пальцы медленно разжимаются и отпускают меня. А его губы позволяют нам отдалиться настолько, что вместо жара я теперь чувствую холод.

Еще не понимая причины, чувствую холод.

А потом открываю глаза и вижу, как губы Кирилла ломаются в улыбке, когда он внимательно рассматривает мое лицо. Но улыбка лишь остужает, вытягивая по крупным каплям тепло из меня. А вот потом…

Прислонившись лбом к моему, он начинает смеяться.

Хрипло, будто выталкивая смех из себя, но не в силах остановиться.

Обхватываю себя за плечи, пытаюсь укрыться от ледяных осколков, которыми он меня осыпает, и не могу. Они щедро сыплются – снова и снова, практически погребая меня под собой…

Дернув плечом, чтобы его оттолкнуть, не особо надеюсь, что отпустит так просто. Но он отстраняется, как будто только и ждал, когда наконец я уйду.

– Правильно, – выдыхает на прощанье мне в спину. – Держись от меня подальше. Как можно дальше. Поняла меня?

Дальше…

Дальше уже не бывает.

Тихие слезы, один из холодных осколков, который поселился внутри, – все только в помощь.

Я настолько хочу от него отдалиться, что у меня практически не остается свободного времени. Школа, два иностранных языка, вечерами или прогулки с друзьями, или работа, или встреча с Лукой и Егором. Тем более что братья иногда позволяют мне бывать на байкерских сходках, а там ветер, свобода – во всем. Даже в том, чтобы кого-нибудь ненавидеть.

Но и Кирилл не бездействует.

Будто не доверяя тому, что я сделаю так, как он меня попросил, он теперь вообще не появляется дома.

Никого не подвозит, никого не зажимает под окнами, вообще не ночует здесь больше.

И постепенно я привыкаю к тому, что его теперь нет. Привыкаю к мысли, что мне все показалось.

Даже убеждаю себя, что у меня все еще не было первого поцелуя. И однажды снова решаюсь попробовать – а вдруг и правда невидимые бабочки взмахнут крыльями и хоть ненадолго меня унесут…

Тем более что парень вполне симпатичный, старше меня, значит, опытней, и, пожалуй, самое главное – имя у него подходящее. Его зовут не Кирилл.

С Матвеем мы познакомились на очередной байкерской сходке, куда я приезжала с Лукой. Зима в том году притворялась осенью – раздолье для тех, кто любит быстрый полет по городским улицам.

Обычно мы с Матвеем обходились приветствием, даже толком не говорили. А тем вечером неожиданно закружился снег, да так сильно, что Лука собирался отправить меня домой на такси. Но те были завалены заказами, брали втридорога и приехать не обещали.

– Ждите, – говорят они один за другим, – ищем машину.

– Я ее подвезу, – вызывается Матвей и подмигивает мне. – Как чувствовал, что сегодня так повезет, – пересел на Мазду.

Лука не очень доволен таким раскладом, хмуро посматривает на своего приятеля. Но я уже порядком замерзла, хотя и не признавалась, так что мне не терпится нырнуть в теплый салон, а ждать такси сильно не хочется.

Смирившись, Лука оттесняет Матвея в сторону, о чем-то серьезно с ним говорит. Тот смеется и поднимает вверх руки, будто сдается.

– Малая, сразу мне позвонишь, – ворчит Лука, провожая меня к машине.

Конечно, я ему обещаю.

– А с тебя шкуру спущу, если что, – напутствует он и приятеля.

Тот снова смеется.

С ним вообще оказывается очень легко: он веселый, милый, не хмурит постоянно брови, как некоторые. А еще не скрывает, что я ему нравлюсь. Более того, хочет, чтобы я это заметила.

Останавливается у точки с уличным кофе, приносит мне капучино и едет медленно, чтобы я не разлила его на себя.

Изредка посматривая в сторону Матвея, я неожиданно отмечаю, что он симпатичный. Черты немного жесткие, что как-то слабо вяжется с его легким нравом, но ему даже идет. Ему двадцать три, работает юристом в какой-то крупной компании. Но об этом он говорит так, мимолетно.

Ему больше интересно узнать обо мне, чем рассказывать о себе.

А я…

Мне толком и нечего рассказать – школа, занятия, поэтому с этой темы мы тоже быстро уходим.

– Слушай, – говорит Матвей, когда мы уже въезжаем в поселок, – давно хотел спросить: а как тебя твой парень отпускает на эти сходки? Не ревнует, что вокруг так много ребят, которые о тебя ломают глаза?

– За мной присматривает Лука, – пожимаю плечами.

А потом натыкаюсь на понимающий взгляд Матвея и тут же отворачиваюсь, потому что нехотя спалила себя. Он понял, конечно понял, что нет у меня никакого парня. Мне хватает расспросов подружек, которые достают с тем же вопросом, и я не хочу услышать нечто подобное и сейчас.

Но Матвей опускает и эту тему.

Я уже даже думаю, что он об этом забыл, но…

– Спасибо, что подвез, – благодарю его и выхожу из машины.

Но он выходит следом за мной, ловит меня за руку уже в воротах, заставляя к себе обернуться, и, улыбаясь, просит:

– Подожди… мы так быстро приехали…

– За что тебе большое спасибо, – не могу удержаться, улыбаюсь ему в ответ.

– Ну да, спасибо, – вздыхает он. – Дурак я, на самом деле нужно было возить тебя кругами подольше.

– Зачем?

– Чтобы ты подольше была со мной рядом, – просто говорит он.

И как-то его слова тоже принимаются просто, не вызывая во мне отторжения. Наоборот, снова вызывают смущение, потому что мне ведь понравилось быть рядом с ним.

И я не решаюсь уйти.

Мы так и стоим, рассматривая друг друга.

А потом мне на ресницу падает крупная снежинка, я пытаюсь от нее отмахнуться, смеюсь, когда не выходит.

– Закрой глаза, – предлагает Матвей, поднимая вверх руку.

И когда я послушно закрываю глаза, он проводит по ним большим пальцем, заставляя снежинку растаять от этого горячего прикосновения, а меня…

А меня выдохнуть и замереть, когда его пальцы начинают очерчивать мое лицо, как будто оно тоже в снежинках.

Его движения осторожные, нежные, он явно боится меня обидеть, спугнуть. Это так непривычно, что я прислушиваюсь к своим ощущениям. Немного неловко, чуточку стыдно, потому что я понимаю, что все идет к поцелую, а сердце молчит.

Может, и хорошо, что оно не мешает, нет звона в ушах, головокружения, температура в порядке. Может, так и должно быть. Именно так – спокойно.

Открываю глаза, когда чувствую дыхание у своих губ. Не набрасывается, не пытается меня наказать, в глазах нет вызова на дуэль – Матвей молчаливо спрашивает моего разрешения.

А я, подумав, киваю.

Почему бы и нет?

Мне хочется узнать вкус поцелуя без ненависти, и я позволяю губам Матвея прикоснуться к моим.

Тепло.

Не таю, как снежинка, хотя и приятно.

Может быть, я реагирую так, потому что на улице холодно? И если сосредоточиться, если еще подождать…

Матвей, осмелев, видя, что я не против, углубляет свой поцелуй.

Теплее.

Просто теплее, и все. Да и то потому, что он очень близко ко мне, а его ладонь ложится на мою шею.

Но если ответить…

Только сейчас понимаю, что все это время была напряжена и принимала поцелуй, просто принимала, но в нем не участвовала, а я ведь могу, знаю как…

Но выполнить задуманное не удается. Неожиданно что-то с силой хватает меня за дубленку и буквально вырывает из объятий Матвея.

Не веря, в каком-то шоке смотрю на Кирилла: в одних домашних штанах на голое тело, на ногах какие-то тапки, которых я ни разу не видела – он предпочитает бродить босиком, – заталкивает меня себе за спину и, не оборачиваясь, практически рявкает:

– В дом!

А я так и стою позади него, не в силах понять, почему он здесь. И даже не потому, что я привыкла к его отсутствию в доме. Я просто не понимаю, почему он выбежал и почему разозлился.

А он злится, это отчетливо видно даже по напряженным плечам и по тому, как его пальцы сжимаются в кулаки.

– Кирилл… – окликаю его.

– Алиса, в дом! – снова хлесткий приказ.

– Кажется, я понял, – Матвей пытается улыбкой разрядить обстановку. – Малыш, тебя окружили со всех сторон. Еще один брат? Послушай, парень, ты сам видел: ничего такого не было, я просто поцеловал ее, причем с ее согласия, так что…

И это он зря.

Потому что Кирилл уже не просто злится – звереет.

Подскочив к Матвею, сгребает его за шкирку, как какого-то нашкодившего котенка, и выталкивает за ворота. Думаю, тот не сопротивляется, потому что, как и я, просто не ожидал такого исхода. И только поэтому очень быстро оказывается снова в машине, даже не сказав мне ничего на прощанье.

А Кирилл между тем с размаха закрывает ворота, как будто изгоняет злых духов, оборачивается ко мне и начинает стремительно приближаться.

– Ой… – выдыхаю я, поймав его взгляд на себе.

Становится даже чуточку жутко.

Ну и да, не хочется, чтобы меня тоже таскали за шкирку, поэтому я вспоминаю о его просьбе (просьбе, внушаю себе, чтобы пояснить свое бегство) и начинаю семенить к дому. Снег мешает – конечно, именно сейчас он решает падать не куда-нибудь, а под ноги мне. Скользко, а еще когда и спешишь…

– Алиса, – слышу вкрадчивый голос у себя за спиной.

– Не отвлекай меня, – отмахиваюсь, считая спасительные шаги до двери, – я делаю так, как ты и хотел.

– И как же? – звучит еще более вкрадчиво и намного ближе, чем раньше.

Но и дверь уже в шаге, поэтому я успеваю ответить:

– Держусь от тебя подальше.

Хватаюсь за ручку двери, дергаю ее на себя, а вот войти все-таки не успеваю.

Сзади меня обхватывают крепкие руки и, несмотря на мое сопротивление, прижимают к своему хозяину.

Плотно.

Так плотно, что я чувствую его всего, несмотря на одежду.

– Нет, – раздается надо мной тихий, какой-то надломленный голос, – ты не держишься подальше. Наоборот. Ты стремительно меня к себе приближаешь. Но знаешь ли ты… осознаешь ли ты, чего именно просишь?

– Чтобы ты меня отпустил? – произношу едва слышно.

Корю себя за то, что голос звучит так неуверенно и в словах не утверждение, а скорее вопрос. Но с ним почему-то иначе никак.

Он не просто меня подавляет. Он будто меня поглощает.

Поглощает волю, сопротивление и все те призрачные преграды, которые мне удалось между нами построить.

Хочется расслабиться, откинуть голову ему на плечо, но я ведь знаю, что последует дальше.

Будет больно, а я не хочу.

– Пусти меня, – говорю уже тверже и неожиданно для самой себя вырываюсь из крепкого захвата.

Конечно, не тешу себя иллюзией, что это моя заслуга. Это он меня отпустил. Захотел – поймал. Захотел – отпустил.

Влетаю в дом.

Слышу шаги, но не смотрю на него.

Меня настолько злит, что он мной управляет и, как и я, знает об этом, что я резко сдергиваю с себя дубленку. А потом, чувствуя, что он стоит у меня за спиной, и даже ожидая увидеть ухмылку, с которой он за мной наблюдает, оборачиваюсь к нему.

– Не знаю, что тебе там показалось, – говорю, с трудом выдержав взгляд, которым он меня распинает, – но я была бы рада, если бы ты просто мне не мешал.

– Целоваться с другим?

– Почему бы и нет? – соглашаюсь, пожимая плечами. – Он мне нравится, я ему тоже. И потом, надо же мне все-таки добиться, чтобы мои романтические истории стали более правдоподобными? Как ты там говорил – нужно узнать, что такое желание, почувствовать страсть и…

А вот что «и», ни вспомнить, ни тем паче договорить просто не успеваю.

Шаг – и он снова почти вплотную ко мне.

Поднимает ладонь, прислоняет ее к моему рту, обрывая мою гневную речь, и, пока я смотрю на него в изумлении, начинает скользить по моим губам подушечкой большого пальца.

– Что ты делаешь? – выдавливаю с трудом. – У меня что, помада размазалась?

– У тебя была еще и помада? – хмурится он и начинает водить пальцем еще усердней, чем раньше.

Сосредоточенно, даже жестко.

Отвожу голову в сторону, но он хватает меня другой рукой за подбородок и так же продолжает водить по моим губам пальцем.

– Что ты…

– Стираю его поцелуи.

Мне вдруг становится так смешно, что я не могу удержаться. Смеюсь, смотрю на него и смеюсь.

А когда вижу, как стремительно темнеют его глаза, мой смех обрывается, застревает в горле, ухает в желудок каким-то холодным комком.

Он склоняется, его губы оказываются в нескольких сантиметрах от моих, нас разделают всего лишь доли секунды, когда я понимаю, что он задумал. То есть все, теперь уже можно ко мне прикоснуться.

– А мне… – встретив темный взгляд, качаю головой и делаю шаг назад. – Как мне стереть все твои поцелуи?

Он молчит.

Спасибо за то, что не лжет.

Отвернувшись, отхожу от него и, не оборачиваясь, бросаю:

– Ты прав: это попросту нереально. Так что держись от меня подальше. А я попробую научиться с кем-то другим.

И зря…

Зря я не смотрю на него, потому что упускаю момент, когда он меня настигает. А когда разворачивает к себе и наши взгляды переплетаются, там столько всего намешано и кипит, что мне становится жутко.

Но я не успеваю прочувствовать этот страх, потому что он обхватывает ладонями мое лицо и, качая головой, выдыхает как-то измученно:

– Откуда ты только взялась… – Не целует, а просто прижимает свой рот к моему, будто ставит печать. – Если ты и будешь учиться, то под моим личным контролем.

– А не пошел бы ты…

Резкий выдох, и он впивается в мой рот, проглатывает мои слова. Обхватывает мою шею руками, притягивая к себе. Игнорирует то, что я не отвечаю ему.

Не хочу…

Не хочу так…

Не хочу, чтобы снова эта дикая боль…

А уже начинает болеть, уже душа ноет, а сердце заходится в испуганном ритме.

Выдерживаю пару долгих секунд, а когда он отрывается от моих губ, чтобы наконец-то взглянуть на меня, неожиданно для самой себя отвешиваю ему пощечину.

Первую в моей жизни.

Она так громко звучит, что вот теперь я точно пугаюсь.

И взгляд, у него меняется взгляд – мне не кажется, там буквально дышит огонь.

Он медленно выдыхает.

Секунды сплетаются с бесконечностью, пока он рассматривает меня.

А я невольно ежусь, ожидая расправы. Пытаюсь от него отшатнуться, сбежать, потому что… не знаю, чего теперь точно ждать от него.

Вряд ли ударит в ответ, но…

Удара не следует. Нет ни ухмылки, ни едкой усмешки, ни слов, которыми он ранит сильнее кинжала.

Он опускает руку и переплетает между собой наши пальцы. А потом, думая, что теперь все в порядке, снова не обращает внимания на то, что я хочу вырваться, и начинает склоняться.

И я снова даю ему пощечину.

Которая звучит еще громче.

Но теперь в запасе уже нет даже этих секунд. Он опускает вторую руку, вновь перехватывает мою ладонь и тянет меня на себя, заставляя сделать шаг, качнуться к нему, прикоснуться к нему, соединиться телами.

– Да иди ты…

– Только вместе с тобой, – заявляет серьезно он, будто дает какую-то клятву.

И снова накрывает мои губы своими.

Жестко, уверенно, будто имеет на это особое право, и больше не давая мне передышки. Лишая меня возможности вырваться. Лишая меня злости, которая тихо стонет, напоминая о его прошлых обидах.

Заставляя меня приоткрыть губы и наконец ответить ему.

И все, что между нами было до этого, мгновенно стирается. Не понимаю, не помню, как мы оказываемся сидящими на диване в гостиной. Вернее, на диване сидит только он, а я…

Мне не стыдно, что я восседаю на нем. Не стыдно, что задыхаюсь от его поцелуев. Не стыдно, что хватаюсь за его обнаженные плечи, скольжу пальцами по его волосам, обхватываю его затылок, чтобы приблизить к себе и чтобы было еще жарче, еще слаще, еще вкуснее, пусть даже порочней.

Между нами два слоя одежды, но ощущения очень острые, яркие, насыщены новыми красками.

Непривычно.

Возможно, неправильно, но…

Я не хочу останавливаться.

Не хочу, чтобы он меня отпускал.

Но он держит меня так жестко, словно и сам боится, что я ускользну. А я, даже если бы и хотела, вряд ли смогла бы. Потому что я не могу дышать без него, не могу больше ни секунды без его рук и ни мгновенья без его поцелуев.

Мне кажется, на этот раз в лихорадке пребываем мы оба. Он что-то бессвязно мне говорит, когда покрывает лицо поцелуями. Я что-то ему отвечаю – не более связное. И раскачиваюсь на непривычной волне удовольствия, которая меня мягко подхватывает, чтобы унести за собой.

Испугавшись, распахиваю глаза, смотрю в темные омуты, хватаю открытым ртом воздух.

– Тише… – он смотрит на меня с такой жаждой, что я снова тянусь к нему, не выдерживаю.

Сопротивляюсь, когда пытается остановить меня.

Прижимаюсь к нему плотнее, теряюсь в его поцелуях и новой, еще более сильной волне подступающего удовольствия, когда он вновь опускает вниз руку и я чувствую, какие же жесткие у него костяшки пальцев… и как же все правильно, хотя и впервые, непривычно и страшно… а если качнуться сильнее…

– Тише… – вновь пытается меня удержать.

А может, он имеет в виду мои тихие стоны – но спрятать их невозможно, так же как и выбраться из подступающих волн.

Мне жарко. Холодно. Тяжело и легко. А еще хорошо так, что просто невыносимо. И кажется, что все это не со мной, не в реальности, что так не бывает. Не бывает, чтобы он тяжело дышал в мои губы, чтобы слизывал мои стоны, чтобы смотрел так, будто ему это нравится, и чтобы в его глазах было легкое беспокойство и сильное буйство, которое он держит в себе, впиваясь в мои бедра пальцами и пытаясь остановить меня хоть сейчас, потому что…

Поздно.

Отрываюсь от его губ.

Потому что воздуха нет.

И все краски мира размыты.

Яркая вспышка – и темнота, пустота, крушение, забытье…

И только удары его сердца, как азбука Морзе, указывают мне путь, по которому можно вернуться обратно.

Медленно прихожу в себя, начиная осознавать, где я и что только что было.

Дыхание все еще рваное.

Прячу пылающее лицо у него на плече, потому что боюсь. Снова боюсь, что, если взгляну на него, увижу ухмылку или услышу слова: «Ну вот ты и узнала. Как тебе мой первый урок?»

А потом чувствую, как он прижимает меня сильнее к себе, чтобы мне было удобней прятаться дальше. И ласково проводит ладонью по моим волосам. Убирая их от моего лица. Целуя меня в висок.

И медленно выдыхая со мной в унисон.

Ни едких слов, ни насмешки.

Лишь те же слова:

– Только вместе с тобой, поняла?

Киваю.

С удовольствием ощущаю, как крепко он сжимает меня.

А потом слышу какой-то невнятный то ли удар, то ли треск и испуганно дергаюсь.

Пытаюсь одновременно и соскочить с коленей Кирилла, и рассмотреть, понять, что так резко выдернуло из забытья.

Кто-то увидел нас? Наблюдал? И теперь…

Но дом по-прежнему странно тих, если не считать стрелок часов, которые будто только сейчас продолжили свой размеренный ход. А до этого, как и я, пребывали не здесь и вне времени.

– Кирилл… – поборов смущение, все же смотрю на него, чтобы поделиться своими переживаниями.

Он отводит от моего лица непослушную прядь, будто ему нравится любоваться румянцем, который я не могу удержать.

– Наши приехали, – кивает куда-то мне за спину и удерживает, когда хочу встать. – Побудь еще пару секунд. Пока отец поставит машину, пока твоя мать его подождет на крыльце…

Мне казалось, звуки раздавались где-то со стороны лестницы. Но, может, это от страха.

Слова Кирилла заставляют медленно выдохнуть, чтобы оставить при себе теплые лучики счастья. Он хочет еще немного побыть со мной. Только со мной. Разве я могу отказать?

Прислушиваюсь и, как и он, начинаю различать с улицы голоса: мама, отчим. Тихо хлопает дверь машины, на которой они приехали. Надо же, а я понятия не имела, что они вообще уезжали. Даже не думала, есть они дома или нет. А если бы были?

Запоздалые вопросы, ненужные.

– Полина не будет ждать, – вспомнив о сестре, снова пытаюсь подняться.

– Она давно спит, – спокойно поясняет Кирилл, но, быстро поцеловав меня в губы, все-таки отпускает с легкой усмешкой. – Беги.

Знакомые слова, которые он уже говорил.

Но сейчас они не вызывают протеста. И его усмешка не кажется колкой. Может, она и раньше такой не была. Или в ней много оттенков. Потому что эта тянет к себе, к ней хочется прикоснуться. Руками, губами, взглядом или хотя бы ответной улыбкой, что я и делаю.

Не хочется уходить.

Что-то словно удерживает, а потом заставляет меня обернуться на лестнице. Наверное, это моя интуиция, которая часто сбоит, нашептывала безмолвно: запомни, запомни этот момент, лучше запомни его хорошенько…

И я, застыв на ступенях, скольжу взглядом по губам Кирилла, по его лицу с легкой щетиной, которая, на удивление, не колола; по крыльям на сильной обнаженной груди, к которым я прикасалась; по разлому солнца у него на плече, по странному узору, который спускается к запястьям, и…

Услышав, как открывается входная дверь, поспешно, на носочках, уношусь в свою комнату. Осторожно, стараясь не проронить ни звука, прикрываю за собой дверь и обессиленно к ней прислоняюсь, чувствуя, что расплываюсь в глупой и пока еще безмятежной улыбке.

Я была уверена, что уснуть не смогу. Буду ворочаться, воспоминать и сама не верить себе, что я все не придумала. Отзвонившись Луке, с улыбкой слушаю его взбучку, что звоню так поздно и он волновался. Ложусь в кровать лишь затем, чтобы не мерить больше шагами комнату и не выдать себя. Но стоило прикоснуться к подушке, как сон не просто прикоснулся ко мне, а сковал.

Крепкий, долгий, спрятавший от меня все посторонние звуки. Тревожно дрогнувший лишь единожды, когда в него врывается странная, незнакомая песня про осень. Морщусь, когда слова проникают в сознание – там даже не про осень, совсем не про осень, а про обиду, разочарование и предательство… Кто-то кого-то предал – зачем, почему, когда быть счастливым так просто?

Отмахиваюсь от этой навязчивой, чужой грусти.

Пытаюсь снова вынырнуть в реальность, когда после долгого проигрыша этой мелодии мне кажется, что я слышу голос Кирилла. Но сон сильнее и снова втягивает меня туда, где спокойно, туда, где все осталось так же, как вечером.

Наверное, он просто подготавливал меня к тому, что случится потом. Хотя можно ли подготовиться к тому, что ты начнешь разбиваться на осколки у всех на глазах?

Сомневаюсь.

Я просыпаюсь поздно и тяжело. Спешу, взглянув на часы, хотя мысли мои не о школе, совсем не о ней. Не терпится выйти из комнаты, увидеть Кирилла. Я знаю, что если он дома, то часто засиживается по ночам, над чем-то работает. Я так надеюсь, что сегодня он еще никуда не уехал и у нас, пусть и при свидетелях, будет пара минут, чтобы хотя бы увидеть друг друга.

Мне хочется столкнуться с ним взглядом и молча, так, чтобы понял лишь он, спросить: «Как ты? Скажи, что мне действительно ничего не приснилось». Хочется случайно прикоснуться к его ладони, когда мы столкнемся у кофемашины, и через это обманчиво случайное прикосновение сказать ему: «Привет, я ужасно соскучилась, представляешь?» И хочется прочесть его ответ по губам, которые изогнутся в усмешке с новым оттенком, который пойму только я.

Выйдя из комнаты, прислушиваюсь, бросаю взгляд в сторону его двери: плотно закрыта. Проснулся или все еще спит?

Не успеваю расстроиться, потому что слышу, как включается кофемашина, и просто лечу на ароматный запах своего капучино.

Вбегаю на кухню.

И с трудом выдавливаю улыбку, когда вижу не Кирилла, а маму.

– Доброе утро, солнышко. – Она с улыбкой подает мне чашку с моим любимым напитком. – Ты проспала, так что я уже сделала для тебя. Ну, давай же, садись за стол. Смотри, что ты будешь? Бутерброды, сырнички… или хочешь, сделаю кашу?

Справившись с легким разочарованием, целую маму в щеку и, выдавив улыбку, сажусь за стол. Есть совершенно не хочется, но мама не виновата в моем плохом настроении, поэтому я с трудом заставляю себя съесть один сырник.

«Ничего не случилось, – повторяю себе, – ничего ведь не случилось: Кирилл просто спит. Увидимся, когда я вернусь».

Жаль, что нельзя притвориться простывшей и остаться дома. Хотя бы сегодня. Всего на один день.

В школе сижу с мечтательным видом, который тут же замечают подружки и начинают подтрунивать.

– Неужели наконец-то влюбилась? – смеясь, пристают с расспросами. – Ну, расскажи, интересно же! Мы тебе про всех женихов рассказывали, а ты…

А я только отшучиваюсь и улыбаюсь. Но так, что они понимают: ага, угадали! И донимают усердней.

Рассказывать не хочу. Это личное, это мое, это самое сокровенное и пока еще хрупкое – хочется спрятать от всех.

Вечером никаких посиделок с любопытствующими в кафе, никакого кино, куда приглашает Егор.

Оказавшись у дома, останавливаюсь на крыльце, пытаюсь представить взгляд Кирилла, когда мы с ним встретимся, но…

Мои надежды тают, когда понимаю, что его дома нет. Только мама с Полиной, поздно вечером приезжает Федор Иванович, а его сына нет. Я знаю, что нет. Потому что, когда мама с сестрой сидели в гостиной, а я пошла к себе в комнату переодеться, набравшись храбрости, толкнула дверь в комнату Кирилла.

Боялась ли я показаться навязчивой? Нет, я тогда об этом не думала. Мне просто очень сильно хотелось увидеть его. Но комната встретила тишиной, затаенной и такой же растерянной, как и я.

Вдруг вспомнилась мелодия, которую слышала утром сквозь сон. Его новый рингтон? Да, наверное. А еще вроде бы отъезжала машина – значит, он куда-то уехал? Просто уехал, это не страшно, это ничего не меняет.

О том, куда он мог уехать, вернее, к кому, не хотелось думать, а думалось. Может, и правда… сравнил, понял… да еще и прикинул: что с меня взять, а они…

С ними можно куда больше, с ними свободно, раскованно, не нужно сдерживаться, в чем-то себя ограничивать.

Отгоняю от себя эти мысли, вспомнив его глаза, его трепетные прикосновения, его поцелуи.

Не верю, не мог он.

Он просто уехал к приятелям или по каким-то делам. Он же не должен сидеть дома и ждать, пока я проснусь или моего возвращения.

Он скоро вернется.

Наверняка скоро вернется.

Эта ночь остается бессонной. Стою у окна, смотрю на то, как снег падает на дорогу, и жду. До холода в груди жалея, что у меня нет его номера телефона. Потому что я бы ему позвонила. Не знаю, что сказала бы, мне бы хватило и просто услышать его короткое: «Да», чтобы ждать было легче.

Утро раскрашивает горизонт, а в отместку за то, что долго любовалась ночью, размещает у меня под глазами легкие тени. Запах кофе уже не заставляет торопиться на кухню, потому что я знаю, точно знаю: Кирилл еще не вернулся.

Да, так бывало. И в последнее время он не появлялся дома неделями, просто…

Просто я думала, что ему уже тоже хотя бы чуточку меня не хватает. Хотя бы чуточку, мне больше не нужно.

Будь у меня эта малость, хотя бы какой-то знак от него, я бы молчала, я бы молча ждала, когда он вернется.

А так с каждой минутой все сложней и сложней.

И все раздражает. То, с каким аппетитом Полина ест завтрак. То, что кофе уже чуть остывший. И то, что на столе опять сырники. Но эти мелочи не замечает никто: ни сестра, ни мама, ни Федор Иванович, который уже крутится у машины, ожидая, пока мы позавтракаем.

И я не выдерживаю.

Не могу существовать в этом томительном ожидании, которое с каждым мгновеньем все больше густеет.

– Мам, – мой голос чуть сиплый, но это от кофе, конечно.

Она оборачивается, смотрит на меня с улыбкой, которую я обожаю, но сейчас я не в силах ответить ей тем же.

– Мам, – повторяю, прочистив горло, – ты не в курсе, случайно, почему нет Кирилла?

– Почему же случайно? – Она приподнимает брови и с той же улыбкой мне отвечает: – Конечно, я в курсе. Он вчера уехал в Испанию.

Мне кажется, я падаю в какую-то гулкую пустоту. И чтобы удержаться, чтобы не позволить ей себя поглотить, хватаюсь одной рукой за край стола. А второй отодвигаю от себя чашку, потому что вкуса кофе не чувствую больше, лишь разолью на себя.

– Он… – всего несколько слов, а я будто выталкиваю из себя острые стрелы. – Отдыхать? На несколько дней?

– Нет, – качнув головой, мама внимательно всматривается в меня, но мне все равно, даже если она о чем-нибудь догадается. – Работать. И вроде бы насовсем. Ему поступило интересное предложение, там хорошие перспективы – он решил согласиться. Можно только порадоваться за него, правда?

У меня нет сил даже кивнуть.

Да и не хочу, потому что это будет ужасная ложь.

Молчу.

Закрываюсь в себе.

Прячу самое сокровенное, дорогое и еще более хрупкое, чем я полагала. Хватаюсь за мысль, что это ошибка. Просто мама что-то не так поняла. Он не мог уехать насовсем, просто не мог, мы ведь…

А что, собственно, «мы»? Были ли эти «мы»? Или я их придумала? Он ведь ничего не сказал, ничего определенного, ничего, где были бы «мы» или «я».

Глупо.

Так глупо все.

Но почему-то не больно. Уже нет. Наверное, потому, что я не упала в гудящую пустоту – и в отместку она во мне поселилась.

Школа, два языка, работа по вечерам и ночам – мало, этого слишком мало. Все равно остается много свободного времени, чтобы так часто смотреть на телефон и ждать, даже зная, что это бессмысленно.

И не потому, что у него тоже вряд ли есть в контактах мой номер. Он мог бы узнать его у отца, у моей матери, даже у домработницы, если бы захотел. Но зачем? Зачем ему я? Он никогда не страдал одиночеством, не был замечен в привязанностях. Расставался быстро, легко, а мы даже с ним не встречались – так…

Я не плакала. Не могла. Наверное, понимала: легче не станет и ничего не изменится. Долго, часами ставила на повтор песню про осень. Какое-то время жила машинально. Это была не жизнь, а привычка – такая же, как дышать и ходить. А потом появилась навязчивая идея, и я решила изучать испанский язык.

– Почему именно испанский? – интересуется мама, когда я сообщаю ей о своем намерении.

– Третий язык в мире по распространенности, – выдаю заготовленную фразу. – Более широкие перспективы в работе.

Она согласно кивает.

А я даже себе не признаюсь в настоящей причине. Нет, я не тешу себя иллюзией, что однажды поеду к тому, кто уже наверняка забыл обо мне, – зачем, меня ведь не звали. Но испанский – тот соломенный мостик, который хоть как-то свяжет меня с Кириллом. Как и песня про осень, которая теперь стоит у меня на рингтоне.

Правда заключается в том, что я пока не хочу его отпускать.

Знаю, что нужно, но не хочу.

Год… второй… третий… время так скоротечно – и в то же время так медленно двигает лапками. Ни звонка, ни хотя бы короткого визита домой – он словно вычеркнул из своей жизни не только меня, но и город, где вырос.

Уверена, с отцом он поддерживал связь, но я запретила себе о чем-либо спрашивать. И даже когда Федор Иванович и мама летали в Испанию, я тоже не задавала вопросов о том, как там Кирилл.

Зачем? Он там, а я здесь. Все точки расставлены.

Я пыталась встречаться с ребятами, некоторые из них очень нравились моей матери, некоторые сумели понравиться мне. Я училась снова жить – не по привычке, а в удовольствие. Наслаждаться тем, что предлагает мне день. И однажды у меня получилось.

Жить так, как хочу. Ценить то, что имею. Писать истории, которые читала уже не только я и за которые люди были даже готовы платить.

У меня получилось вернуться к себе и принять себя – другой, изменившейся, со всеми недостатками, которые могли кому-то не нравиться, но являлись частью меня.

Прошлое стало стираться, покрываться мелкими трещинками, чтобы однажды осесть у ног скупой пылью.

Рингтон изменился.

Я бы забыла о Кирилле гораздо раньше и гораздо раньше вытравила его из себя, если бы он не взял за привычку являться ко мне во сне. Поначалу часто, потом все реже и реже. Но это сон, там все можно, даже пустое безумство, и его контролировать нереально.

А сейчас Кирилл снова бесцеремонно – так же, как когда-то ушел, – ворвался не только в мою жизнь, но и в мой сон. Переплел его с реальностью – просто потому, что ему захотелось так сделать.

Ему захотелось, а мне…

Говорят, от любви до ненависти всего один шаг.

Так и есть, подтверждаю.

Просто мне понадобилось несколько лет, чтобы решиться и сделать его.

И мне страшно даже подумать о том, чтобы случайно шагнуть снова назад. Хорошо, что хотя бы в этом наши мысли с Кириллом сходятся…

– Приехали! – вырывает меня из вороха размышлений и прошлого голос таксиста.

Вздрогнув от неожиданности, смотрю в окошко. И правда приехали. Задумалась так, что и не заметила.

Расплатившись, тороплюсь забежать в дом, потому что дождик мелкий, но уж очень навязчивый, все норовит попасть за воротник да на шею – и от него чуть холодно, хотя вроде бы лето.

В доме тихо, свет в гостиной и на кухне. Но в гостиной никого нет. А когда заглядываю на кухню, застываю на пороге, не веря своим глазам. Славик сидит за столом, откинув голову назад, глаза закрыты, рука сжимает бокал с коньяком, и бутылка стоит, как приглашение продолжать.

Уснул или пьян? Никогда не видела, чтобы он пил. Хотя мы нечасто пересекались, и все-таки…

Видимо, услышав мои шаги или почувствовав, что уже не один, он открывает глаза и, несмотря на какой-то лихорадочный блеск в них, окидывает меня вполне трезвым взглядом. Наверное, сделал максимум глоток или два, просто сильно вымотался, устал.

– Привет, – говорю почему-то негромко, как будто могу кого-нибудь разбудить.

– Привет, – кивает на бутылку, – не хочешь присоединиться?

Качаю головой: тяжелые спиртные напитки вообще не по мне. Вино – да, вкусное очень люблю, хотя тоже с ним не усердствую.

Я уже разворачиваюсь, чтобы уйти, но неожиданное признание Славика меня останавливает:

– Я ей мешаю.

Я так и стою, спиной к нему, потому что не знаю, что можно сказать. Не знаю, как можно солгать, да и стоит ли. Слова Полины на празднике лишь подтверждают то, что он говорит.

Но я хочу верить в лучшее. К тому же она сама его выбирала, а значит, есть шанс, что это пройдет, все наладится.

Обернувшись, бросаю короткий взгляд на мужчину младшей сестры и вижу такую надежду в глазах, что решаюсь все же выдвинуть свое пояснение.

– Она просто маленькая, – тут же нетерпеливо вздыхаю, злясь на себя. – Прости. Очень юная и…

– Нет, – качает он головой, – ты права. Она действительно пока очень маленькая, я все понимаю. Все. Даже сам удивляюсь, что вы так хорошо меня приняли, но…

Он отворачивается, смотрит куда-то вдаль, за окна и будто даже за дождливую пелену. Так долго молчит, что я сомневаюсь, помнит ли он про меня. А потом выдает очередное признание:

– Я был уверен, что ей девятнадцать.

Киваю, хотя он и не видит меня.

Полина действительно выглядит на пару лет старше, тем более когда сильно красится. Кто-то легко ей даст восемнадцать, кто-то семнадцать, кто-то двадцать, а кто-то, как Славик…

И вдруг застываю от осознания.

Он не сказал «я думал», «я считал» или «мне показалось, что ей девятнадцать». Он сказал, что был в этом уверен.

Но как?

И почему именно девятнадцать?

Не успеваю найти хоть какой-то ответ или списать на случайность, когда Славик поворачивается, смотрит на меня и едва не сбивает с ног еще одним откровением:

– И только за день до того, как Полина привела меня познакомиться с вами, я узнал ее настоящее имя. До этого я был уверен, что встречаюсь с Алисой. – Невесело улыбнувшись, он салютует бокалом. – С тобой.

Славик делает еще один глоток и снова устремляет взгляд вдаль, как будто ему тяжело находиться здесь.

А может, и тяжело. Может, действительно так. Он в чужом доме, на чужой территории, а любимый человек, ради которого он здесь находится, вдруг говорит, что он мешает ему. Говорит или дает понять – суть одна.

Полина бывает резка, категорична, иногда совсем не думает, о чем и кому говорит. К тому же сейчас в положении, что не сделало ее мягче.

Славик мог понять что-то не так, а мог сказать совсем не то, что имел в виду, и тогда его не поняла я. Но прежде чем я нахожу логичное оправдание тому, что услышала, пазлы, забытые, казалось бы, лишние, начинают складываться и я озвучиваю то, что теперь вижу на них:

– Знакомство.

Славик кивает.

Месяца четыре назад Федор Иванович попросил меня занести кое-какие документы и деньги бригадиру строителей, которые работали в его новом доме. За мной уже приехал Лука, он торопился и был не сильно рад, что нужно еще куда-то заезжать по пути. Рядом крутилась Полина и, услышав его ворчание, неожиданно вызвалась сама выполнить просьбу отчима. Нет, это не могло стать причиной путаницы, даже с учетом того, что Федор Иванович, я слышала, отзвонился бригадиру и сказал, что подъеду именно я.

Не могло, если бы Полина, сообразив, что бригадир принимает ее за меня, не решила ему подыграть.

Зачем? Вот в чем вопрос. И почему так долго тянула с признанием? Из-за возраста? Влюбилась и боялась сказать, сколько на самом деле ей лет?

– Федор Иванович не раз рассказывал о женщинах, для которых строится дом, – говорит Славик, будто считав мои мысли. – Я знал имена, знал, что старшей, Алисе, девятнадцать, знал, что приехать должна именно ты…

Он переводит задумчивый взгляд на меня.

– Имя, возраст, пишет она истории по ночам или нет, является ли лучшей на курсе института – все это уже не имело значения, когда она призналась, что солгала, – заметив, как на меня подействовали его слова, пытается улыбнуться. – Не бойся. В ее придуманном образе все равно было много ее настоящей. Я люблю не тебя, а ее. Ее и ребенка.

Поставив бокал, он поднимается, обходит меня и направляется к выходу. И я чувствую, что он идет не курить.

– Ты куда? – спрашиваю, когда уже подходит к двери.

– Хочу, чтобы они отдохнули, – поясняет он просто и выходит на улицу.

Мне хочется подняться к Полине и хорошенько встряхнуть ее, чтобы очнулась, чтобы перестала строить из себя принцессу, которая может топтаться туфельками по людям, которые ее любят и пытаются угодить. Но ссора ни к чему хорошему не приведет, сестру не исправить, разве что сама захочет открыть глаза наконец.

А медлить нельзя. Один глоток коньяка или два – неважно, иногда, когда в таком состоянии, и этого слишком много.

– Послушай, – хватаю его за руку уже на ступенях, – тебе самому не мешает отдохнуть. А Полина… это гормоны, переживание, возраст – все вместе.

– Намекаешь, что кому-то нужно быть старше и терпеливей? – остановившись, улыбается он.

– Было бы очень неплохо.

Он кивает, достает сигарету, взглянув на меня, собирается отойти, но я снова его останавливаю:

– Ты мне не мешаешь.

И по мелькнувшей грустной улыбке понимаю, что зря сказала именно эти слова. Потому что он хотел бы услышать их от другой. Но я действительно не хочу, чтобы он садился за руль в таком состоянии или отходил в сторону и, возможно, снова прокручивал в голове неосторожные фразы моей сестры.

Сажусь на ступеньки, рядом садится и он – с подветренной стороны, чтобы дым уходил в сторону. Так и сидим, глядя на дождь, который разбивается о ступени, пытается приблизиться к нам, а не может.

– Вот ты где, – слышу за спиной недовольный голос и от неожиданности даже чуть дергаюсь. – А я-то думала, ты без меня скучаешь, вот вышла, а ты…

Развернувшись, смотрю на Полину: нервно вертит в руках огромный грейпфрут, глаза сверкают от ревности, и, хотя мне кажется это смешным, в данном случае к лучшему. Значит, Славик не безразличен. Значит, все-таки что-то теплится, есть.

Спустившись на одну ступень, она пытается втиснуться между нами. Ее мужчина не оборачивается – не потому, что не хочет видеть ее, а чтобы не вдыхала дым сигареты.

– Сыро сегодня, – говорю, наблюдая за ее попытками уместиться на лестницу.

– Ничего, – отламывая сочную дольку грейпфрута, отмахивается она. – Ты же как-то сидишь.

Ну, если она не видит разницы, дело ее. К тому же с ней рядом ее мужчина, так что я могу быть свободна.

А еще, глядя на то, с каким удовольствием она ест сочный плод, не терпится подняться к себе в комнату и тоже попробовать. Тот, что у меня сохранился, – нежданный подарок-напоминание.

– Я уже насиделась, – поднимаюсь, уступая ей место.

– Отлично, – фыркает она вслед.

Уже уходя, слышу из их тихого разговора, что Славик просит ее подождать, пока он сходит за пледом. И даже поднимается, но она не отпускает его – что-то ему говорит, тихо-тихо, а потом прижимается к нему, будто пытаясь согреться. Надеюсь, и его заодно отогреет.

Приближаясь к своей комнате, замечаю, что дверь приоткрыта. Мало ли – забыла плотно закрыть.

Вхожу – и чувствую чуть горьковатый запах цитрусовых, а взгляд тут же цепляется за подоконник. С улицы слышен смех Полины, негромкий голос Славика – помирились, и хорошо.

Подойдя к окну, долго смотрю на измученную веточку ели под ворохом оранжевых шкурок.

Пустяк. Да, пустяк. Наверное, она вошла в мою комнату, ждала меня, чтобы что-то сказать, возможно, даже поговорить по душам. Потом увидела меня со Славиком, разнервничалась, вот и…

– Прости, – слышу голос сестры у себя за спиной. – Я забыла убрать. В холодильнике грейпфруты закончились, тут эта мелкая ссора, а еще Светка отказалась меня взять с собой, а Макс не брал трубку, а я просто не знала, куда себя деть, и…

Она приближается, становится рядом со мной.

– Хочешь, – спрашивает неловко, – я пошлю Славика купить парочку килограмм? А мусор сейчас уберу.

– Оставь, – говорю, заметив, что она тянется к остаткам грейпфрута, смотрю на них уже без толики сожаления, потому что шаг от сестры того стоил. – Пусть лежат пока. А Славику лучше отдохнуть.

– Да, наверное, – покладисто соглашается Полина, потом вздыхает, и еще раз – громче, протяжней, вынуждая меня взглянуть на себя. – Я… просто хотела спросить у тебя: как ты справлялась? Как ты выдержала, когда тебя начали все игнорировать?

– Мне было проще, – пожимаю плечами, – те, кто меня игнорировал, не имели для меня никакого значения.

Она кивает, вздыхает, о чем-то усиленно думает, а потом задает самый странный вопрос:

– Даже Кирилл?

Вопрос, на который у меня давно есть ответ:

– Особенно он.

Сестра улыбается, становясь на пару минут обыкновенной девчонкой, без напускного лоска, ненужного блеска и флера стервы. Может, и правда чуть изменит ориентиры? Если она выбрала Славика, ей в любом случае не по пути с мажорами, которые не будут ставить его ни во что.

Она уходит счастливой, и хорошо. А я сгребаю шкурки грейпфрута, веточку ели, но так и держу их в руках. Подношу к лицу, вновь вдыхаю этот насыщенный смешанный запах и понимаю, что, даже если это напоминание от человека, который не ставит меня ни во что, я не хочу лишать себя маленькой радости.

Выбрав огромный пузатый бокал, возвращаюсь в комнату, скидываю на дно оранжевые корочки, укладываю ель отдыхать. Между ними размещаю небольшую свечу и оставляю эту композицию у себя на столе.

Она пахнет осенью.

И запретом.

Переодевшись, сажусь за ноутбук, просматриваю свежим взглядом сообщения, которые собрались за день от читателей. И медленно-медленно выдыхаю, когда вижу, что читатель с наглой мордой кота в качестве аватарки до секса в моей истории все-таки докопался, но теперь у него еще больше претензий.

«Секс я нашел, – пишет Чеширский озабоченный кот, озабоченный – тут Ирина права. – Но теперь у меня новый вопрос: почему роман с наличием анального секса стоит в жанре романтическая эротика? Это правда такая романтика? Может, автор мне пояснит: в чем она заключается?»

Подумав, кидаю ссылку на раздел сайта с описанием жанров.

Пусть просветится и почитает, что романтическая эротика – это разновидность жанра эротики, отличительной чертой которого является развитие любовной линии. Книги романтической эротики выделяются легким языком, хитросплетением интриг, раскрытием внутреннего мира героев, их переживаний, чувств и эмоций.

Вспомнив, как долго он искал в этой книге секс, добавляю:

«Возможно, это просто не ваша книга – и в этом разделе вы сможете выбрать себе более подходящие».

Смотрю на верхний список книг и предвкушаю, как взбудоражится кот. Там все, как он и хотел, – секс с первых строк. А для сравнения с тем, что его смутило в моей истории, абсолютно новый набор – абьюзеры, мжм и вишенка на тортике – слэш.

Сижу, отвечаю на комментарии и, как всегда, вдохновляюсь ими. Так удивительно – разные города, разные страны, разные часовые пояса, но мы пересекаемся в одной точке, в одной истории. И реакция на героев удивительная – кто-то ругает их, кто-то хвалит, но мы все вместе переживаем и волнуемся за них, как за кого-то близкого и родного. И тепло от читателей чувствуется, как будто человек, пока писал сообщение, прикасался кончиками пальцев не к клавишам, а к экрану. И часто чувствуются улыбки.

Иногда, когда кажется, что сил писать нет – устала, не выспалась, мысли не те, нет вдохновения, – я читаю комментарии и понимаю, что все это отговорки. Сажусь, прикасаюсь к клавиатуре и ныряю к героям. Не всегда с первой попытки, не всегда, даже нырнув глубоко, удается подобрать слова, чтобы описать то, что вижу. Иногда проходят часы, прежде чем я могу написать хотя бы абзац.

Но всегда в удовольствие. Даже если в итоге выйдет только строка, а утром единственное желание – спать.

Настраиваюсь писать продолжение, открываю файл, а потом снова заглядываю на сайт, и вот совершенно напрасно. Потому что я вижу новое сообщение от кота. Недолго же он погулял – меньше часа. Вернулся, и не с пустыми руками:

«Почитал. Посмотрел. И стало еще больше вопросов:

1. Почему вы так легко разбрасываетесь читателями?

2. То, что анальный секс в романтической эротике допустим, я уже понял из ссылок. Как и то, что в некоторых книгах только им и обходятся. Но у меня вопрос по вашей истории, за которую я заплатил: автор правда считает, что для девственницы лучший выбор для первого опыта и первого контакта с мужчиной – не традиционный секс, а анальный?»

Так, медленно выдыхаю.

Вспоминаю про правило не отвечать сгоряча, но пальцы начинают зудеть, так хочется искоренить эту маленькую несправедливость. Старалась, ссылки ему искала, а вместо «спасибо» – новый, еще более серьезный наезд.

И, главное, видно ведь, что не читал, бежал между строк, наверное забил в поисковик слова «секс», «постель» и «он вставил» и в итоге только и попал в середине книги на эту сцену. А там же было столько всего! Молчу о сюжете, он вряд ли ему интересен, но интимные моменты между героями были и раньше…

Смотрю на бокал с оранжевым грейпфрутом и елью, обнимаю его ладонями – пузатый, прохладный и тем не менее теплый от содержимого. Зажмуриваюсь и делаю вдох, чтобы отвлечься, расслабиться, отдохнуть, отбросить грустные мысли.

Слышу отрывистый стук и то, как распахивается дверь, но даю себе еще пару секунд. Открыв глаза, вижу в дверях комнаты маму. А за ней, в коридоре, как застывшая тень, к стене прислонился Кирилл.

И пристальный взгляд на мои руки – надеюсь, я взяла не его любимый бокал?

– Так как, ты сможешь? – спрашивает мама Кирилла, видимо продолжая разговор, который они вели до меня.

– У меня другие планы, – отвечает довольно холодно он.

– Жаль, – в голосе мамы действительно звучит легкое сожаление. – Это были бы красивые кадры. К тому же когда еще наша семья соберется в полном составе?

Кирилл безразлично пожимает плечами, отталкивается от стены и уходит к себе.

А мама переключает внимание на меня, наконец посвятив в то, о чем они говорили.

– Солнышко, завтра у нас съемка и интервью для одного модного и современного журнала. Интервью мы дадим с Федором Ивановичем, не переживай. А вот фотографии… Ты могла бы пропустить завтра работу?

В ее глазах такая надежда, к тому же отказом ее уже расстроил Кирилл, поэтому я легко соглашаюсь.

– Конечно, – говорю, – меня бы больше порадовало предложение прогулять, пока я ходила в школу… Но ладно, хоть так попробую, что это такое. Думаю, со своим руководством я сумею договориться.

– За руководство не переживай, – мама весело мне подмигивает, – оно тоже будет давать интервью и позировать.

– Нет, мам. У меня ведь есть и непосредственный начальник.

– О, – понятливо кивает мама. – Ирина строга.

– Ничего, откуплюсь одним экземпляром журнала.

Мама уходит. Вскоре я слышу довольный возглас из комнаты Полины и улыбаюсь: ну вот, думаю, настроение сестры окончательно восстановлено и Славику не придется спать на диване в гостиной и терпеть на себе сочувствующие взгляды.

Пока я на позитиве и эмоциональном подъеме, который так просто не сбить, пишу коту сообщение:

«1. Я всего лишь предложила вам варианты книг, в которых преобладает интересующая вас тематика. Но рада, что именно моим книгам вы отдали предпочтение».

Скрещиваю на пару секунд пальцы, а потом продолжаю:

«2. Автор считает, что если мужчину и женщину в постели все утраивает, то это их дело – с чего начинать. Хотя, справедливости ради, они все же начинали с поцелуев и прикосновений друг к другу. Помимо того, был петтинг, кунилингус и даже минет. Но так как ссылки, которые я предлагаю, вас так расстраивают, думаю, вы легко найдете вышеупомянутые моменты сами».

Он дает мне всего полчаса, как специально поджидая, когда я начну настраиваться на волну вдохновения, чтобы писать продолжение новой истории, и снова передает свой привет:

«То есть поцелуи, прикосновения, минет, минет, минет, потом, возможно, кунилингус, а потом можно и анальный секс, я правильно понял?»

Судя по всему, ему нужна ссылка на Камасутру и новая клавиатура – в этой явно клавиши западают.

Где мой волшебный бокал?

Несколько вдохов и выдохов, и под влиянием грейпфрутового настроения строчу быстрый ответ:

«Немного не так. Поцелуи, прикосновения, петтинг, кунилингус, только потом минет. А потом уже можно все, что хочется обоим».

Подумав, вношу важное дополнение:

«По крайней мере, так было у героев».

Странная дотошность, если честно. Может, он впервые за кем-то ухаживает и пытается из женских романов понять, как быстрее найти путь к сердцу дамы? Потому так сильно и удивляется, что рассчитывал начинать поиски в другом направлении.

Но это уже не ко мне.

У героев – так. А как у него – меня не касается.

Надо все-таки чем-то перекусить, неожиданно аппетит появляется. Решив сделать себе легкий салат, оставляю ноутбук, но беру смартфон и, пока иду по коридору, захожу в приложение.

Кот не дремлет, читаю новое сообщение, которое он мне намяукал:

«А как полагает автор романа – это правильный путь к покорению женщины?»

Ну раз ему так важно именно мое мнение, сам напросился:

«Если не ждать три минета подряд, а потом, может быть, что-нибудь предложить со своей стороны, думаю, неплохие шансы имеются».

Из комнаты Кирилла слышится удивленный свист, а потом громкий хохот.

Вот у кого никаких проблем с женщинами. Никакого волнения, трепета, переживаний, никаких терзаний, с чего начинать…

Коту бы с ним пообщаться, а не со мной. Но даже хорошо, что это нереально. Пусть в мире будет на одного трепетного романтика больше.

Нарезая на кухне овощи для салата, вдруг ловлю себя на мысли, что стараюсь все делать быстро и тихо. Не стучит нож, бесшумно открывается холодильник, а передвигаюсь, как будто у меня на голове дорогущая ваза и я боюсь ее упустить.

Взглянув на проем двери, понимаю, что все это время прислушивалась к шагам и очень боялась, что услышу их. Боялась того, что увижу Кирилла и увижу в его глазах отголоски ночи и утра. А еще, даже не желая того, почувствую запах, которому он позволил впитаться в себя за этот насыщенный день.

Все равно. Мне должно быть все равно, но я не хочу сейчас его видеть.

Чтобы привыкнуть к какой-то мысли, чтобы принять ее, нужно с ней переспать. Иногда дважды, если не помогает.

Мне нужна хотя бы ночь, чтобы выбросить из головы все ненужные мысли, чтобы стереть то, что произошло между нами, из памяти. Завтра все будет как раньше и мне действительно будет все равно, как я и говорила сестре. Всего несколько часов без него – это минимум, который мне нужен, поэтому да – даже злясь на себя за малодушную трусость, я спешу поскорее сделать салат и вернуться в комнату.

И только за дверью, когда так и не пересекаюсь с Кириллом, позволяю себе расслабиться.

А дом как будто и ждал, пока я войду в укрытие, и давал мне эту возможность. Спустя всего пару минут я слышу, как открывается дверь, чьи-то шаги – и отчетливо понимаю, что это Кирилл. Замерев, смотрю на дверь, которую отвыкла уже закрывать на замок. Но шаги минуют комнату, не задерживаясь возле нее.

Хорошо.

Это же хорошо? Когда ничто и никто не тревожит, не пытается ворваться на твою территорию с чувством, что имеет на это право. Хорошо, что ему все равно, как я, чем была занята, что сейчас делаю, думала ли о нем, и что небольшой эпизод для него уже остался за кадром его насыщенной жизни.

Поужинав, оставляю пока тарелку – потом унесу. Ничего с ней не станется и до завтра. Пока отвечала на новые комментарии, не прислушивалась к тому, где Кирилл, а рисковать не хочу.

После воспоминаний в такси все еще слишком свежо, как будто случилось вчера. А то, что произошло утром, пока я делала кофе…

Вновь эти мысли. Отбрасываю. Не было. Показалось. Не повторится.

Перед тем как писать продолжение новой истории, пробегаюсь по главам, прочитываю внимательней с десяток последних. Пальцы застывают над клавиатурой. И я позволяю себе еще один глоток вдохновения – открываю сайт, проверяю новые комментарии и снова вижу претензию от Чеширского кота:

«Слушайте, раз я заплатил, хочу все-таки разобраться…» – сначала вступление, потом цитата из моего романа, не поленился же, напечатал:

Он мягко, почти невесомо целует мои влажные складки, и мне кажется, я слышу, как все-таки вырывается хрип. Прикусываю ладонь, чтобы не выдать себя, чтобы молчать, и слышу, как хрип повторяется, и тут же в меня врывается язык, мучает, играет со мной, танцует, распаляет до состояния наковальни, чтобы его хозяин мог отстраниться и подуть на разгоряченную кожу.

– Еще, – прошу я.

«А теперь, собственно, мой вопрос: все женщины настолько эгоистичны или только героиня? У мужика, судя по хрипам, то ли тахикардия, то ли уже предынфарктное состояние, а она вместо того, чтобы позволить ему хоть чуточку отдышаться, просит еще и еще! Переживаю за человека. Так же, простите, все может закончиться трупом. В книге вообще имеется хеппи-энд или нет?»

Перечитываю отрывок несколько раз, открываю файл с полным романом – мало ли, придирается. А ведь и правда, в тексте не указано, чьи именно хрипы…

И все равно придирается!

Пишу сообщение:

«Вообще-то, иногда смысл скрыт не только в тексте, за который вы заплатили. Бесплатным бонусом я его закладываю еще и между строк. Что касается того, есть хеппи-энд или нет, я никогда не отвечаю на этот вопрос. Потому что хеппи-энд для каждого разный.

Единственное, что могу посоветовать, – продвинуться вперед всего на пару абзацев и убедиться: даже если герой и скончался, то в последние моменты был более чем доволен».

«Хотите сказать, что смерть от оргазма прекрасна?»

Невольно вспыхиваю: откуда мне знать? Конечно, если бы мне пришлось выбирать, я бы остановилась на таком варианте.

Выдохнув, снова набираю ответ:

«Мне кажется, по меньшей мере она гораздо приятней такого же исхода от скуки или чрезмерной дотошности».

И все, на этом решительно прекращаю общение.

Закрываю сайт, сажусь за продолжение истории. Но сколько ни пытаюсь увидеть, что же дальше, как там герои, – не получается, не выходит. Они словно берут тайм-аут на неопределенное время и хотят остаться за дверью.

Нервничаю, пытаюсь настроиться, а мысли все ускользают и ускользают. Включаю на плейлесте музыку, вставляю наушники, все равно начинаю вбивать первую строчку, и…

Поначалу неохотно, но дверь в мир героев приоткрывается. А потом так затягивает, что я отрываюсь от ноутбука лишь спустя четыре часа. Хочется продолжить, несмотря на усталость, но я останавливаюсь.

Печатаю я довольно быстро, а вот рассматриваю и записываю за героями медленно. Это словно замедленная съемка, где не сразу слышишь слова, не сразу видишь отчетливо. И просто набирать текст без эмоций бессмысленно. Потому что читатели тоже чувствуют эти тонкие струны.

Заставляю себя лечь спать, но напрасно: долго кручусь. Не знаю, сколько конкретно, но по ощущениям точно больше, чем час.

Тихо.

Дом спит.

А потом, видимо, посылает для меня колыбельную – я слышу тихие шаги возле своей двери. Слышу, что они удаляются. И даже понимаю, что стихают они в самой дальней от моей комнате.

И снова становится тихо.

Дом вновь закрывает глаза, потому что все здесь. И я делаю так же, кутаясь в полусон с теплой мыслью: все дома… все… никто никуда не ушел…

Никогда не думала, что фотосессия – такое сложное дело.

То, что надо подниматься, когда кажется, что только уснул, – полбеды. Но приходится еще и тщательно подбирать одежду, чтобы мы на совместном фото смотрелись стильно и гармонично.

– Просыпайся, просыпайся, солнышко, – улыбается мама, – Полина уже час трусит свой шкаф, скоро приедут.

Я останавливаюсь на белом свободном платье чуть выше колена – и удобно, и под любой цвет остальных подойдет. Белые босоножки на высоком каблуке сюда тоже идеально подходят. Волосы просто распускаю, хотя по отчету мамы, которая иногда заглядывает в комнату, я в курсе, что Полина сооружает какую-то сложную прическу.

Не понимаю, зачем так стараться ради одного кадра. Тем более что акцент будет все равно не на нас, а на маме и Федоре Ивановиче.

Но оказывается, что это еще не все, и постараться приходится больше, когда вместе со съемочной группой приезжает гример. Пространство тут же наполняется голосами, шумом, смехом и суетой, которая в себя неумолимо втягивает всех без разбора. Славик в костюме, который ему очень идет, но к которому он не привык, курит на улице. Федор Иванович и мама развлекают гостей и обговаривают последние моменты для интервью. Полина млеет от рук гримера, а потом, взглянув на свое отражение, впервые за долгое время счастливо улыбается. Через полчаса освобождаюсь и я.

– Взгляните, – предлагает с гордостью гример, держа передо мной зеркало. – У вас и без того необычная, немного восточная внешность, в отличие от остальных членов семьи, – черные волосы, темно-карие большие глаза. Но теперь вы просто Богиня.

– Спасибо, – смеюсь.

А взглянув в зеркало, немного смущаюсь, встретив свое отражение. Мне нравится. Очень. Вроде бы все то же самое, и тем не менее гример так подчеркнул глаза, что они кажутся глубокими, еще более блестящими и какими-то… я бы сказала, таинственными.

– Спасибо! – благодарю уже искренне.

Гример, еще раз довольно осмотрев меня, отпускает готовиться к съемкам. А там… Я была уверена, что фотограф будет один. Ну, еще журналист. Но фотографов двое, а помимо журналистки еще трое людей, которые о чем-то сосредоточенно беседуют с мамой и отчимом. Там же, среди остальных, крутится и Полина.

А я подхожу к Славику, который, как и я, чувствует себя не в своей тарелке. Он слабо улыбается при моем приближении, достает новую сигарету и заодно в который раз одергивает пиджак.

– Тебе очень идет, – говорю, наблюдая за ним. – Просто ты не привык к этой одежде.

– И не планирую привыкать. Надеюсь, это последняя съемка.

Он переводит взгляд на Полину – ее радость и предвкушение столь очевидны, что я не удивляюсь выводам, которые он тут же озвучивает:

– А она надеется на обратное.

Да, это так. Повод похвастаться перед знакомыми, у которых нет на нее свободного времени? Или ей просто нравится быть в центре внимания. А может быть, это юношеский задор, когда хочется всего, и побольше, поярче, чтобы сверкало. Не знаю. Но она буквально порхает среди незнакомых людей.

Никто и не подумает, что она в положении и скоро будет порхать над ребенком и спокойно ждать мужа с работы.

Может, сегодняшний день – попытка и самой забыть об этом хоть ненадолго? Мысли эти тягучие, явно хотят зацепиться в сознании, но я стараюсь не думать об этом. Это просто моя фантазия – иногда она подкидывает десятки вариантов событий, которые могут оттолкнуться от какой-то отправной точки и закружиться в разные хороводы. Просто фантазия, да и все.

– Алиса! – зовет меня мама.

Оставляю Славика с очередной сигаретой и подхожу к маме и молодому человеку лет двадцати пяти. Прищурив глаза, он следит за моим приближением, склоняет голову набок, потом в другую сторону, как будто что-то прикидывает в уме.

На всякий случай опускаю глаза, чтобы убедиться: вырез платья не слишком глубокий. Это со спины он куда более откровенный.

– Знакомьтесь, – улыбается мама. – Это моя дочь Алиса. А это известный фэшн-фотограф Артем Лисовецкий. Он работал с такими звездами, как…

Я без особого энтузиазма слушаю неслабый список звезд нашей эстрады и с куда большим – зарубежной. Артем долго жил за границей да и сейчас иногда выезжает туда по работе.

– Круто, да? – встревает Полина, незаметно подошедшая ко мне со спины. – Мне теперь не терпится попозировать!

Артем вежливо ей улыбается, но взгляд не задерживает. Осмотрев еще раз пространство у дома и сам дом, задумчиво потирает модную бородку, которая недодает ему возраста, как часто бывает. Она выгодно скрадывает неидеальные черты, делая их не сказать чтобы красивыми – интересными.

– Ну что ж, – принимает решение он, – начнем с семейного снимка. Потом уже сделаем более интересные композиции.

На семейное фото уходит полчаса или чуть больше, что меня радует. Дольше наряжались и красились, зато впереди целый день.

– Мам, – отвлекаю ее, пока съемочная группа о чем-то переговаривается между собой, – я пойду поработаю.

– Все-таки поедешь? – удивляется она, а потом довольно улыбается и хвалит. – Это хорошо, что ты такая ответственная. Повезет твоим будущим работодателям.

Но я уже отпросилась у руководства, предупредила Луку, чтобы не заезжал, да и планы у меня немного другие. Пока в голове еще крутятся вчерашние картинки, не терпится их записать.

– Нет, – улыбаюсь, – пойду поработаю за ноутбуком.

– В смысле, немного попишешь?

– Да, – улыбка чуть меркнет, хотя я и понимаю, что мама не специально так говорит.

Для нее то, чем я занимаюсь в свободное время, – гордость, но лишь увлечение, не всерьез. Отнюдь не работа. Но так многие считают, не только она. Многие из тех, кто этим не занимается. И еще больше людей, особенно близких, которым не повезло иметь в семье творческого человека, могут хвалить, восторгаться и надеяться, ждать, что однажды это закончится. Слишком много тратится времени, которое можно провести с большей пользой, даже просто побыть с семьей, а не улетать на долгие часы в какой-то там мир, куда для них вход закрыт.

– Погодите-ка! – Заметив, что я собираюсь уйти, Артем прерывает разговор с коллегами и спешит подойти. – Я же говорил, что будет не только семейный снимок. Теперь надо позировать парами и по отдельности.

– Зачем? – удивляюсь я. – Статья ведь о родителях.

Полина едва не подпрыгивает от таких новостей и тянет к нам Славика, который, как и я, думал сбежать.

– Статья о вашей семье, – поправляет меня фотограф. – И читателям интересно не только увидеть вас всех на поляне у дома. Еще будет интерьерная съемка, но позже.

– Что нужно сделать? – встревает Полина, пока я пытаюсь свыкнуться с мыслью, что вдохновению придется на время умолкнуть. – Мы готовы!

– Молодцы, – хвалит ее фотограф и кивает в сторону своего коллеги. – Виктория и Федор Иванович пока успеют ответить на пару вопросов. А с вашей парой будет работать Анатоль. Мы с ним уже все обсудили, так что подходите к нему и можете начинать. Идите-идите! А я хочу поработать с Алисой.

– Может, наоборот? – предлагает сестра. – Я знаю, она будет не против!

Я с улыбкой киваю, но фотограф бесцеремонно отметает нашу договоренность.

– Нет. – Прищурившись, снова склоняет голову набок, изучая меня. – Здесь интересный типаж, я хочу поработать именно с ней. К тому же я уже вижу снимки не только для этой статьи, так что…

Под недовольным взглядом Полины он отводит меня в сторону. Сам отходит на пару шагов и все смотрит и изучает. Кружит вокруг, рассматривает солнце. Заставляет вместе с ним обойти вокруг дома. А потом выбирает самый невзрачный фон – стену у крыльца.

– Вот так, – довольно говорит он, отходя от меня, делает первый кадр, пока я осматриваюсь и пытаюсь понять, что его здесь так привлекло, смотрит в камеру и кивает. – Отлично! Я так и думал…

– И что мне нужно делать? – пожав плечами от легкого порыва ветерка, я снова осматриваюсь.

И снова фотограф делает кадр, изучает его и с усмешкой дает мне инструкции:

– Судя по тому, как сильно вас любит камера, можете вообще ничего не делать. Просто стоять.

– Отличный, конечно, план, – соглашаюсь я. – Только не понимаю: какой интерес читателям журнала смотреть на то, как я подпираю стену?

– Будут смотреть! – уверяет он, не забывая то и дело щелкать камерой. – Будут! Раз я смотрю на вас с большим интересом, то и они так же будут, поверьте! А я не просто смотрю – я вами любуюсь, Алиса!

Я начинаю смеяться. Не знаю, просто он так искренне увлечен своим делом, мне нравятся такие люди, они притягивают. Ну и чтобы помочь ему, снова осматриваюсь, заодно пытаюсь придумать, вспомнить хоть какую-то позу из модных журналов.

И неожиданно встречаюсь взглядом с Кириллом.

Он стоит на крыльце, опираясь бедром на перила, и смотрит на меня так, будто я на его глазах делаю что-то бесстыдное. И заставляю его на это смотреть.

Мрачный. И без того не в настроении, а еще и в черной рубашке, которая делает черты его лица жестче. Или это за счет того, что верхние пуговицы на рубашке расстегнуты и он кажется каким-то… слишком опасным, слишком свободным. А с таким прожигающим насквозь взглядом – даже немного безумным.

– Не отвлекаемся! – командует фотограф. – Работаем! Нам нужно сделать еще более удачные снимки!

Он то отдаляется, то приближается, то ложится на землю, то пытается стать еще выше. Слежу за ним, потому что, как он и предлагал, выбираю вариант ничего не делать и смотрю лишь в одну точку – прямо перед собой.

Слева то и дело чувствую взгляды сестры, справа…

Не думать, не думать об этом!

И вроде бы отвлекаюсь. Наверное, даже достаточно сильно, потому что едва не подпрыгиваю, когда мою обнаженную спину обжигает от внезапного прикосновения. Кирилл – мне даже оборачивать не нужно, чтобы понять, кто стоит так близко ко мне и чьи пальцы чертят на моей спине какой-то рисунок.

Огненный, судя по тому, как горит моя кожа.

– Так-так-так, – слышу голос фотографа. – Отец семейства был, жених был. Судя по всему, это у нас старший брат наконец-то проснулся?

Пальцы Кирилла на секунду останавливаются.

Он не произносит ни слова – возможно, просто кивает. Но фотографу и этого оказывается достаточно. Он снова прищуривается, задумчиво потирает бородку, рассматривает нашу композицию через объектив, а потом оглашает:

– Отлично смотритесь! Работаем дальше! Брат и сестра… хм, прекрасно выходит!

Я делаю глубокий вдох, чтобы сказать Кириллу хоть что-нибудь или хотя бы обернуться к нему и заставить его отойти, сохранить между нами границу. А он, будто прочитав мои мысли, делает еще один шаг и заставляет меня задохнуться – и от этой близости, и от своего запаха, который я успела забыть. Своего – без добавок духов незнакомок.

А еще от шепота, который опаляет мне щеку, когда его пальцы опускаются к моей левой лопатке и начинают там медленный, какой-то томительный танец:

– Не закрыла комнату, долго не спала. Понравилось, как я желаю тебе доброй ночи? Ждала меня?

Не давая мне ни единого шанса ответить, он обхватывает мою талию стальными тисками и уверенно дергает на себя, заставляя соприкоснуться с ним.

– Не расстраивайся, предлагаю взамен попробовать кое-что новое, – снова шепот и едва уловимое движение его бедер, которое заставляет меня вспыхнуть смущением, когда я чувствую, как он возбужден.

Он не пытается это скрыть – наоборот, потирается об меня своим членом и сильнее сжимает мою талию, когда я пытаюсь от него отстраниться.

– Не бойся, – горячит мою шею соблазнительный шепот. – Я всего лишь покажу тебе, как умею желать доброго утра.

Когда-то он говорил, чтобы боялась его, а теперь просит совершенно другого.

Когда-то он предлагал мне бежать, а теперь держит так крепко, словно боится, что я вспомню об этом.

Когда-то он сам ушел от меня, а теперь его шепот как кандалы – не позволяет сделать и шага.

Когда-то его поцелуи сводили меня с ума, а сейчас он будто сам обезумел.

Мы поменялись ролями? Или те роли изначально были не наши?

На глазах у фотографа, объектив камеры которого видит куда больше, чем кажется. На глазах у родителей, сестры и незнакомых людей он продолжает меня обнимать. Но, словно этого мало, словно ему не хватает той дрожи, которую он наверняка ощущает пальцами, которыми сжимает меня, он склоняет голову к моим волосам и делает вдох. Глубокий, медленный, громкий, задевающий во мне что-то живое, болезненное, хотя казалось, что давно упокоенное.

– Весна… – его шепот обдает мою шею горячим дыханием. – Даже не представляешь, как мне не хватало этой весны.

– Предлагаешь пожертвовать локоном, чтобы в Испании, как у нас, снова стало четыре времени года?

Его усмешка, как и его пальцы, теряются в моих волосах, которые он начинает наматывать на кулак. С меня тут же слетает показная бравада. Она и без того еле теплилась, а теперь сжимается так же, как пальцы у меня на ногах.

– Что ты…

– Отлично! – слышу радостный голос фотографа. – Уберите волосы больше, откройте это лицо, я хочу его видеть!

Кирилл сжимает мои волосы жестче, заставляя меня невольно чуть запрокинуть голову, и делает движение бедрами, чтобы я еще сильнее ощутила его.

– Не волнуйся, – второй рукой еще больше усиливает захват на моей талии, когда я хочу отстраниться, – твое лицо – единственное, что я позволю ему увидеть.

Судорожно бьется мысль, что так нельзя, не должно быть. И на нас же все смотрят, наверняка смотрят! Но затихает от очередного движения бедер Кирилла. Это как наказание, попытка доказать, к чему приводит мое сопротивление: чем сильнее я пытаюсь от него отстраниться, тем он становится ближе, бесстыдней.

Ткань платья слишком легкая, чтобы я могла не обращать внимания, что его кожа тоже горит от этих прикосновений.

Но еще можно держаться… как-то было можно держаться, пока новый шепот не пронизывает меня сотней иголок, словно едва вынырнувших из лавы вулкана:

– Не знаю, какой этот бородатый фотограф, но место для съемки он выбрал удачно. Никто ничего не поймет, даже если я сейчас задеру твое платье, отодвину в сторону твои трусики-невидимки и вставлю в тебя свои пальцы.

Я судорожно вздыхаю, делаю еще одну попытку отодвинуться от него, но это так же реально, как убежать от камнепада, который уже осыпается. И приваливает тебя раскатистым эхом:

– Ты ведь в таких же трусиках, в которых была тогда ночью?

Еще одно движение бедрами, едва уловимое, но более напористое, всего на секунду, но достаточно, чтобы он, как и я, успел почувствовать все.

– Да, – удовлетворенный выдох, – в таких же. И наверняка уже влажных, не так ли?

Даже если бы я хотела ему солгать – не получится. В горле пересыхает, и вряд ли я произнесу что-то внятное, а мои волосы все еще намотаны на его кулак, чем он без зазрения совести пользуется, удерживая меня возле себя. Заставляя чувствовать не только его желание, но и то, как неспешно, но неумолимо от каждого его порочного слова, от каждого его выдоха, что путается в моих волосах, нарастает мое.

– Отлично! – врывается в мои суматошные мысли голос фотографа. – Последние кадры, готовимся!

Я облегченно выдыхаю.

Еще несколько секунд.

Несколько секунд, и я буду свободна, а потом…

Кирилл снова делает движение бедрами. На этот раз жестче, даже сминая ткань платья. Тянет меня за волосы, заставив обернуться и взглянуть на него затуманенным взором, который я хотела бы спрятать. Тем более когда вижу откровенный голод в синих глазах. А потом он делает новый ожог своим шепотом, но уже не на моей шее, а практически на губах:

– Если хочешь, чтобы я снова помог тебе кончить, подай знак – оставь дверь в своей комнате приоткрытой.

Не дожидаясь ответа, просто не давая возможности прийти в себя от его наглого предложения и сказать все, что думаю, отпускает меня.

Отстраняется.

И с холодным, непроницаемым лицом, не глядя в мою сторону более, устремляется к фотографу, который внимательно рассматривает новые кадры.

Представляю, что он там увидит.

Что они там увидят вдвоем.

А потом и все остальные, к кому попадут эти снимки.

Прячусь в доме, в уютной домашней одежде и в новой истории. Скользить пальцами по чужим жизнями легче, чем идти по своей.

К тому же это отличная возможность не думать о том, что меня беспокоит. Не думать о том, что я сама делаю все, чтобы вновь причинить себе боль. И не терзаться мыслями: выдержу ли? Второе падение в пропасть может закончиться не так удачно, как первое.

В первый раз я просто не представляла, что окажусь там, а теперь сама приближаюсь к острому краю и всматриваюсь в клубящую тьму.

Кто я ему? Как и прежде – никто.

Тогда я понятия не имела, что он может уехать. Теперь знаю, что он здесь ненадолго.

Тогда я была уверена, что у нас все серьезно. Теперь знаю, что максимум, который он может мне предложить, – игра на быстрое выбывание.

Так же, как всем остальным.

Лучшее, что я могу сделать, – это держаться подальше. И не слушать тоненький голосок, который под удары разгоряченного сердца неуверенно предлагает: а может, попробуем? Тем более что ставки и условия знаем. Главное – остановиться вовремя и не ставить на кон сразу все.

Пульс начинает зашкаливать.

Душно, жарко, страшно от мыслей, которые слишком навязчивы и которым плевать на то, что будет потом.

Потом – не сейчас. Не попробуешь – не узнаешь. Жалеть лучше о том, что сделал, а не о том, на что не решился.

Десятки каких-то чужих установок, которые пытаются пробиться к моим.

И которые я отметаю.

Пальцы застывают над клавиатурой, мир, который казался ярким и сочным, медленно расплывается, словно беря тайм-аут, пока я не разберусь со своим. Теперь можно сидеть часами, но, пока не переключишься на другую волну, не выйдет ни строчки.

Решив встряхнуться, иду в ванную комнату. Но вместо того, чтобы помочь, горячие струи оживляют в памяти ощущения, когда меня обнимал Кирилл. Сильные руки, танцующие по моему телу… шепот, которым он бы вызвал подземного духа – не только дрожь у меня… и взгляд…

Взгляд, который открыто показывал. Мысленно он не просто прикасался ко мне, а уже жестко трахал.

И помимо воли мелькает мысль: интересно, какая у него любимая поза?

И тут же появляется подсказка-видение: мои волосы намотаны на его кулак, он заставляет меня запрокинуть голову, потому что любит не просто держать под контролем, а доминировать. И когда убеждается, что я понимаю это, уверенно прижимается сзади.

Вытираюсь полотенцем так усердно, словно каждая капля воды, что останется на мне, будет напоминать о тех мыслях, которые кружились в моей голове. Взглянув в зеркало, долго смотрю на расширенные, затуманенные зрачки, а потом пишу за запотевшем стекле свою личную мантру: «Нет, не хочу».

Пока она тает, читаю ее сотню раз, проговариваю про себя. Помогает. Облегченно выдохнув, обматываюсь полотенцем, выхожу из ванной и неожиданно впечатываюсь взглядом в Кирилла, который стоит на пороге, прислонившись к открытой двери моей комнаты.

– Что ты здесь делаешь? – подтягиваю на груди полотенце чуть выше. – Выйди, пожалуйста.

Он не двигается.

Лишь его взгляд медленно прохаживается по моим стопам, поднимается вверх, задерживается на моих оголенных плечах и только после этого смотрит прямо, в глаза.

– Выйди, – начинаю нервничать, хотя понимаю, что с ним лучше срабатывает совершенно иная тактика. – Ты меня слышишь? Убирайся из моей комнаты!

– Твоей… – его губы кривятся в привычной усмешке. – Отец переписал этот дом на меня, когда мне еще было двенадцать. Так что ты в моем доме. И, соответственно, в моей комнате.

Он склоняет голову набок.

– Не знала? Хм… Интересно, в курсе ли твоя мама… – тянет задумчиво. – Знает ли она, что если только я захочу… в любой момент…

Мне становится смешно и легко. Даже несмотря на то, что я в одном полотенце и он пытается меня напугать.

Но это не страшно, это и правда забавно.

– Вряд ли мама может о тебе так подумать, – говорю, пожимая плечами. – Но теперь я, кажется, понимаю, почему Федор Иванович еще два года назад купил и оформил на нее новый дом.

Лицо Кирилла не меняется, но по прищуренным глазам понимаю, что для него это новость.

– Не знал? Хм… – так же прищуриваюсь, устремляя на него задумчивый взгляд. – Интересно, почему твой отец тебе ничего не сказал? Потому что он мог это сделать… если бы захотел… в любой момент… и…

И замолкаю на пике маленького триумфа, когда Кирилл неожиданно отталкивается от двери, в два шага пересекает комнату и, нависнув надо мной, с резким выдохом обвинительно произносит:

– Блядь… тебе нужно что-то делать с этими дурацкими полотенцами… они слишком маленькие…

– Мне хватает! – возражаю уверенно.

Но моя уверенность меркнет и испаряется, когда я чувствую его ладонь.

Ползущую вверх. По внутренней стороне моего бедра – там, где кожа обнажена, потому что полотенце взяло и разъехалось в стороны.

Да.

Да, прямо там.

Она не вписывается в мою новую жизнь.

Лучшее, что я могу сделать, – это ее отпустить.

Лучше для нее. Для меня. Но плевать. Плевать на все «нет», которые крутятся в голове, когда я к ней прикасаюсь.

Ее кожа – нежная, шелковистая, и мои пальцы сами ползут все выше и выше, не в силах остановить этот кайф. Подстегиваются изумленно-распахнутыми глазами, такими темными, в которых снова легко потеряться.

И становятся жадными, теряя малейшую осторожность, когда она приоткрывает свой рот.

Его хочется искусать, наказать, вогнав в него член полностью, до отказа. Чтобы трудно было дышать, чтобы единственное, что она могла, – это принимать меня и едва слышно стонать.

И молчать.

Блядь, молчать, потому что ее голос, ее слова, которыми хочет ударить, – как ласковое поглаживание, которое дразнит и привязывает к себе еще крепче.

– Кирилл… – приглушенный шепот фиксируется где-то на грани сознания, там, где прячутся новые «нет» и «нельзя», которые выросли за три года.

Но, смешивая с прежними, застарелыми, я их просто давлю.

С удовольствием и без сожаления слыша скрежет некогда острых осколков.

Потому что то, как она реагирует на меня, – это «можно», «хочу» и «еще». И это, блядь, стоит того, чтобы снова рискнуть.

Ее дрожь как барабанная дробь ударяется в подушечки моих пальцев. Ее взгляд, чуть испуганный, робкий, как будто я первый, кто к ней так прикасается, пробирается в застывшее сердце. А то, как она чуть разводит колени, искореживает в хлам тормоза.

Напористей, жестче, чем собирался, двигаюсь вверх и практически насаживаю ее на ребро своей ладони. Даю время привыкнуть, оттолкнуть, послать меня к черту.

А она лишь кусает губы и смотрит так, что выкручивает меня изнутри своим молчаливым: «А дальше?»

Ее тихий выдох щекочет скулы, ударяет по яйцам, и я едва держусь, чтобы не сорвать с нее эту нелепую, бесполезную тряпку. Мои ладони куда надежней спрятали бы ее пышную грудь. Скрыли бы от чужих глаз нежную плоть, к которой я прикасаюсь. А мой рот не дал бы никому постороннему услышать еще один стон, который срывается.

Мне хочется тереть жестко, войти в нее – резко, без подготовки, чтобы поняла, до какого состояния нас довела. Чтобы вырвать из нее сожаление, чего нас лишила. Но что-то мелькает в ее глазах – что-то хрупкое и такое наивное, слишком доверчивое – и немного холодит мой порыв.

Она нервно сглатывает, когда я шевелю ладонью, просто шевелю, еще даже не делая и сотой доли того, что мелькает в моих мыслях.

– Дверь была закрыта, – облизав губы, неуверенно шепчет она.

– Я помню.

Убираю руку.

А когда она медленно выдыхает, подношу свои пальцы к ее пухлому рту.

Она может послать меня на хрен, может врезать по яйцам, может просто сказать, чтобы я убирался.

На какое-то время наши взгляды сцепляются.

Испуг, сомнение, страх… и желание…

Такая быстрая смена эмоций… и так медленно приоткрывается рот, чтобы впустить мои пальцы.

Молча.

И так же глядя в глаза.

Облизывает мои пальцы своим языком, пытается спрятаться за ресницами и вновь смотрит прямо, словно боясь что-нибудь упустить. Или просто понимая, что в этот самый момент я представляю, как погружаюсь в ее рот своим членом. В том же темпе – пока медленно, но все глубже и глубже с каждым новым движением.

Раскрасневшаяся, взволнованная, покусывает подушечки моих пальцев, ласкает их языком, обдавая горячим дыханием. Старается. А еще отчетливо видно и она не пытается скрыть: ей это нравится. Нравится то, что я делаю. И она готова продолжить. Наверняка уже сама влажная, не терпится проверить, узнать, погрузиться в нее. Но слишком мало времени, чтобы успеть сделать все. К тому же дверь так и осталась открыта.

– Хватит, – мой голос звучит грубо, но не пугает ее.

Еще раз лизнув, отпускает мои пальцы.

И резко выдыхает, когда я новь размещаю ладонь у нее между ног.

На этот раз ни единой поблажки – провожу ладонью по ее нежной плоти с нажимом, а потом уже ласковей, чтобы понять, что ей нравится больше.

Жадная, голодная девочка. От ласки млеет, ускользает в свое зазеркалье, а от жесткой игры вспыхивает, как искры, и тянется за добавкой. Не замечая, что спустя пару секунд уже сама начинает насаживаться на мою ладонь, трется, дышит все тяжелее от удовольствия.

Взгляд затуманивается, когда я прикасаюсь подушечкой большого пальца к ее клитору. Она вздрагивает, как будто раздумывая отстраниться, а потом цепляется за мои плечи и как-то беспомощно смотрит в глаза.

– Не знаешь, что делать? – цежу, любуясь дрожью черных ресниц и влажными капельками, что выступают над ее верхней губой.

Склонив голову, слизываю их языком.

И отстраняюсь, потому что хочу видеть ее лицо.

Видеть ее удовольствие.

Видеть, как сильно она меня хочет.

Она стонет тихо, протяжно, пытается спрятать стон за губами, но хрен там. Это так же реально, как мне перестать к ней прикасаться.

Такая влажная, что скользить пальцами одно удовольствие, и она бы смогла принять уже не один. Но легкий испуг в глазах меня останавливает, заставляя оставить это на потом, когда можно будет открыто вбиваться.

Хрупкая, она такая хрупкая, что я сам боюсь навредить ей, боюсь отпугнуть, если она догадается, как сильно мне хочется обхватить ее зад, приподнять, прижать жестко к стенке, заставить, чтобы обхватила меня своими ногами, и начать в ней медленно умирать. Тянуть ее за собой через край с каждым ударом и возвращать, чтобы могла сделать вдох, чтобы и дальше дышала. И дальше дышала вот так, глядя в мои глаза неотрывно, будто не может иначе.

Дрожит на моих пальцах, скользит по ним, так же кусая губы, будто дразня, зовя мои губы.

Но если я ее поцелую, сорвусь.

Сорвусь на хрен.

И начну трахать так, что услышат все в доме. Но даже если ворвутся, я вряд ли смогу ее отпустить.

Поэтому пока только так – пусть она трахает мои пальцы.

Неумело, как-то наивно, будто пробуя новый вкус удовольствия.

Еще один стон, ее движения становятся быстрее и резче – танцуй для меня, девочка. Танцуй в ритме, который я пока позволяю выбрать тебе. Потому что в моем задохнешься, не выдержишь, еще не привыкла.

Я так засматриваюсь на нее, что едва не упускаю момент, когда она собирается кончить. Нет, маленькая, не так. Слишком просто.

Убираю ладонь, и тут же ее опущенные ресницы снова взлетают, а меня обжигает легкое разочарование вперемешку с недоумением. Дышит так тяжело, что впору самому держать полотенце у нее на груди: оно явно устало скрывать то, что тоже скучает по ласке.

– Дверь была закрыта, – напоминаю условие. – Поэтому, если ты все-таки хочешь кончить, дальше сама.

Она необыкновенная – смущение, стыд и желание. Бешеный коктейль, который подстегивает нас обоих продолжить.

– Давай, девочка, – подбадриваю ее хриплым голосом, потому что говорить сложно не только ей, но и мне. – Прикоснись к себе. Тебе хватит пары движений.

Мы смотрим друг другу в глаза.

И молчим, если не считать дыхания, которое просто кричит на разрыв наших легких.

Хрен знает, на что я надеюсь. И чего ждет она. Я не уйду, не могу уйти. А она не сделает этого при мне, не решится.

Секунды плавятся, исчезают.

И вдруг она медленно опускает вниз руку.

– Давай, Алиса, – выдавливаю с трудом, и мой голос звучит не как просьба – приказ, но ее это еще больше заводит. – Ты умеешь, я видел. Дай мне еще раз взглянуть на тебя.

Ее щеки алеют как маки, которые хочется прижать к себе, сделать вдох, отравить своим запахом. А ее губы, искусанные, приоткрытые, как ворота в ад, в который я давно проебал персональное приглашение.

Но когда она, смущенно взглянув на меня, все же прикасается к себе между ног, я перестаю цепляться за землю и все, что меня здесь удерживает. Похер все. Слежу за ее пальцами, боясь даже моргнуть, чтобы ее не спугнуть.

– Сильнее, – подсказываю, когда она мнется.

И она продолжает.

Мой голос, как проводник, подсказывает, что делать, чтобы она кончила остро и мощно, даже без моего члена внутри или пальцев.

Отзывчивая, послушная, дерзкая, потому что так и не опускает глаза.

Она ласкает себя, рассматривая меня.

Скользя взглядом по моим губам, подбородку. А когда ее взгляд переползает на татуировку у меня на плече, я практически чувствую ее язык на своей коже и уже не говорю, а шиплю:

– Сильнее, Алиса!

И она так и делает.

Начинает тереть у себя между ног жестко и быстро.

Так, как до этого делал и я.

– Давай, девочка, – прикоснувшись лбом к ее, закрываю ее от всех, кто мог бы увидеть, от всего этого мира, где раздаются чьи-то шаги. – Давай же… ну!

И она взрывается.

Открыв изумленно рот, который я накрываю своим, чтобы спрятать, поглотить ее стон, который не хочу дарить никому.

Прижимается своим лбом к моему плечу и пытается отдышаться.

Уставшая, удовлетворенная, млеющая только оттого, что я заправляю ее непослушные волосы за ухо.

– Сюда кто-то идет, – сообщаю ей с сожалением.

Она тут же от меня отстраняется.

И вовремя.

Потому что шаги замирают у открытой двери.

Не удивляюсь, когда замечаю Полину. Моя прежняя «тень» становится все объемней, как раньше.

Пытается рассмотреть, понять, что происходило в комнате еще секунду назад, но я становлюсь так, чтобы загородить Алису собой. Слышу, как восстанавливается ее дыхание. Очень хочу обернуться к ней, поймать ее взгляд, но чужое любопытство лишает этой возможности.

– Обед уже остывает, – сообщает Полина. – Из тебя посланник не очень, поэтому я решила немного поторопить. Уже вас двоих.

Практически чувствую, как Алиса напрягается, хотя и не могу ее видеть. Да, с ее стороны это может выглядеть именно так: пришел позвать на обед и решил перед этим развлечься от скуки или для поднятия аппетита.

С моей…

Хрен разберешь, но не так.

Просто трахнуть ее я мог и три года назад.

Я был бы рад, окажись все настолько просто и примитивно. Когда-то я почти смог себя убедить, что все именно так и пустое. Не уверен, что выйдет еще раз.

– Идем, пока твоя сестра еще собирается, – обхватив Полину за плечи, разворачиваю ее к выходу. – Действительно хочется есть.

Она покладисто улыбается, но, уже отвернувшись, все равно бросает взгляд в комнату. Пусть смотрит, я закрыл дверь.

Свободного времени впритык, и так перенес одну встречу из-за этой фотосессии. Перекусить мог бы где-нибудь в ресторане, но я хочу увидеть Алису после того, что случилось. Хочу понять, как она будет вести себя.

Стыдливо опустит глаза и начнет с трудом ковыряться вилкой в тарелке? Едва войдя на кухню, окинет меня гневным взглядом и будет изображать из себя оскорбленную девственницу?

Ни то, ни другое.

Вежливая. Нейтральная, что неожиданно задевает.

Ест спокойно, не торопясь, а когда иногда наши взгляды пересекаются, не отводит глаза. Ведет себя так, будто и не было ничего. Даже просит меня передать ей соль. И лишь когда я задеваю ее пальцы своими, опять оживает, позволяя эмоциям ненадолго себя проявить.

Желание еще теплится на дне ее глаз.

Грудь поднимается выше от сбившегося на секунду дыхания.

Не отдергивает руку, даже когда я чуть поглаживаю ее ладонь большим пальцем. Но почему-то так же смущается, хотя мои прикосновения к ней уже были куда откровенней.

Откинувшись на спинку стула, наблюдаю за ней. С затаенной жадностью, как будто мне не хватало этого все эти годы. Мы редко пересекались за общим столом, но с памяти словно падает мелкая шелуха, ярко обнажая то, что я видел когда-то.

Она по-прежнему режет мясо на мелкие части. Только теперь в основном предпочитает салат, а мясо так, лишь бы казалось, что оно есть в тарелке. Так же едва заметно улыбается, когда к ней обращаются.

А я так же, как раньше, завидую этой улыбке, потому что у нее есть свободный доступ к этим губам.

Я немного выпадаю из реальности и понимаю, что упускаю что-то важное, лишь когда замечаю, что ее губы недовольно поджимаются. Проследив за ее взглядом, смотрю на Викторию и наконец вкуриваю смысл застольной беседы.

– Почему нет? – удивляется ее мать. – Он молодой, перспективный фотограф. Уже сейчас у него столько заказов, что безбедную жизнь на пару лет он точно себе обеспечил. Ладно, ладно, пусть это не главное. Но ты не могла не заметить, что он довольно хорош собой и явно тобой увлечен.

– Ему просто понравилось, как я позирую, – пожимает Алиса плечами.

Ага, думаю я, у стены и глядя исключительно в его объектив. Но, конечно, свое мнение оставляю при себе. Мне больше нравится ход ее мыслей.

– Ты не права, солнышко, – улыбается Виктория. – Ты ему очень понравилась, и он был бы рад встретиться с тобой еще раз.

– А со мной? – встревает Полина, не замечая, как напрягается при этом ее будущий муж.

– Я имею в виду свидание, милая, – уточняет Виктория. – Он четко дал это понять, когда сожалел, что Алиса так рано ушла. И хотя он сказал, что уже передал визитку, чтобы ты с ним связалась, когда у тебя будет свободное время…

Пытаюсь припомнить, куда ее кинул. А потом расслабляюсь. Ну, раз я не помню, значит, точно не на виду, можно расслабиться.

Но хрен там.

– Помня ситуацию с Денисом Анатольевичем, я уже не полагаюсь на случай, – подмигивает Виктория дочери. – Я взяла у него еще одну визитку и пообещала, что ты ему позвонишь.

Твою мать!

Надеюсь, у него есть деньги на еще одну камеру. Казался таким понятливым. Надо все-таки напрячь память и назначить ему свидание, как он и ждет. Выкрою для него свободное время, заодно и взгляну на то, что он отснимал.

– Зря, мам, – отказывается Алиса, но как-то не слишком уверенно. – Я не собираюсь встречаться с Артемом.

– Если ты запомнила его имя и не обезличиваешь при разговоре, – довольно улыбается ее мать, подмечая те же нюансы, что и я, – считаю, что это прогресс. И к этой теме можно вернуться позже. Подумай, солнышко. Что ты теряешь? Свидания, общение с интересным мужчиной, подарки, небольшие, но приятные знаки внимания – когда еще этим наслаждаться? Просто подумай, договорились?

Вздохнув, Алиса кивает.

И теперь сжимается моя вилка.

Только куда сильнее, чем у нее, потому что даже меняет форму, становясь изогнутой и практически бесполезной.

Да и к лучшему – есть расхотелось.

Не только мне.

Пока курю на крыльце, слышу, как Алиса тоже встает из-за стола и поднимается в свою комнату. Вскоре ко мне присоединяется Славик, который, похоже, без работы не представляет, куда себя деть. Но рад уже тому, что позволили скинуть костюм.

А потом рядом со мной становится отец.

Окидывает округу задумчивым взглядом, но я по молчанию, напряженному, густому, понимаю, что он хочет поговорить. Решиться ему нелегко: отвыкли от разговоров, тем более откровенных.

– Кирилл, – выходит на улицу и Полина, огибает Славика, обхватывает мой локоть и пытается заглянуть в глаза. – Как тебе пепельница? Красивая, правда?

Не понимаю, чего она хочет.

И тем более понятия не имею, что красивого она нашла в обычном куске хрусталя и почему считает, что я должен разделить ее восхищение. Мелочь, которая вообще не волнует. И с какого бока она волнует ее?

– Это я ее нашла, когда ты приехал! – хвастается она. – Вспомнила, что где-то была, перерыла гору посуды, и вот…

Она замолкает, когда я все же к ней поворачиваюсь.

Сильнее сжимает мой локоть, явно волнуясь, и, чтобы не огорчать ее, я сухо выдавливаю:

– Спасибо.

Всего одно слово, но ей хватает, чтобы снова вернуться в хорошее настроение. Интересно, со всеми беременными как по минному полю? Не завидую Славику. Я здесь всего пару дней, а он выглядит все мрачней и херовей. Понятия не имею, как до родов дотянет.

Сигарета заканчивается, тушу окурок в пепельнице, которую услужливо подает мне Полина. Достаю ключи от машины, прикидывая, какой дорогой лучше доехать до нужной мне точки.

– Мне сегодня звонил Алваро, – как бы между прочим роняет отец. – Жаловался, что у нас очень плохая мобильная связь.

Чувствую на себе его взгляд, но так же смотрю на дорогу, прямо перед собой.

– Мы давно знаем друг друга, лет двадцать. Поэтому нетрудно было понять, что за попыткой поговорить о делах он хотел выяснить главное.

На зубах скрипит дежавю.

– Надеюсь, ты с ним поделился опытом и теперь он понял, что иногда лучше не лезть?

Не дожидаясь ответа, стряхиваю с себя цепкие пальцы Полины, о которой совершенно забыл, и спускаюсь с крыльца.

Едва сажусь в машину, смартфон настойчиво вибрирует входящим звонком.

– Слушай, – раздается хриплый голос Макса, когда я отвечаю на вызов, – будь другом – забери меня, а?

– Ты где?

– Понятия не имею! Но очень хочу отсюда уехать!

Вкус дежавю усиливается. Правда, раньше такие звонки были обоюдными и куда чаще.

– Ищи кого-нибудь из живых и узнавай адрес, – выехав за ворота, сбрасываю звонок.

Я успеваю выбраться за пределы поселка, когда у Макса получается воспользоваться выданными инструкциями и он почти внятно называет мне адрес.

– У тебя полчаса, чтобы прийти в себя, – даю дальнейшие указания, прикинув время и расстояние.

Он тяжело вздыхает, но клятвенно обещает продержаться до моего приезда.

В принципе, обещание держит, потому что из клуба я его вытаскиваю в одежде, несмотря на то, что рядом с ним лежала блондинка. И при помощи всего одного охранника. Обычно такие звонки означали: «Я в хлам и опять отключаюсь», поэтому такси не рассматривалось. Здесь все-таки уверенность, что твои фото в таком состоянии не попадут в сеть и тебя довезут по нужному адресу, а не скинут в канаву, лишив телефона и денег.

Как бонус за чаевые охранник избавляет нас от блондинки, которая тоже рвется в салон бэхи, и приносит две бутылки боржоми. Закидываю их к Максу на заднее сиденье.

Пока пассажир отдыхает, включаю музыку, чтобы перебить его храп, и еду на еще одну встречу. Переговоры не были ни долгими, ни тяжелыми. В принципе, предложение интересное, но я беру тайм-аут на размышления. В любом случае встреча полезная, потому что перед уходом я открыл окна в машине и теперь там даже можно дышать. Да и Макс, выпив две бутылки воды и выспавшись, уже в норме. Даже самостоятельно пересаживается на переднее сиденье.

– Как погулял? – интересуюсь, рассматривая его измученную физиономию.

– Херово, – подтверждает он мои выводы.

– Что так? Девочка не понравилась?

Он хмурится и отмалчивается. Кажется, даже снова временно отключается. Но оживает, когда мы проезжаем мимо «La Crevette».

– Давай зарулим на кофе.

– Там сегодня нечего делать.

– Почему? – удивляется Макс. – В этом ресторане он лучший.

Теперь хмурюсь я. Потому что промелькнувший в мыслях ответ меня не слишком устраивает, и тем более я не собираюсь оглашать его Максу.

– Дезинфекция, – нахожу правдоподобную версию.

Макс провожает ресторан таким сожалеющим взглядом, что приходится предложить ему хоть какую-то альтернативу. Конечно, сидеть в холле огромного гудящего мегамаркета на высоком стуле, с которого ему еще просто упасть, – не лучшая перспектива, но выбор мой не случайный.

– Аня меня прибьет, если увидит в таком состоянии, – делится Макс, пока я осматриваюсь, вспоминая, где в этом мегамаркете то, что мне нужно. – Так что мне надо как можно быстрее прийти в себя.

Он заказывает себе еще кофе, снова двойной, хотя, судя по его мимике, он в него уже просто не помещается.

– Готов лопнуть, лишь бы она не поняла, что ты всю ночь кутил и трахал другую?

– Да херня это все, – отмахивается Макс, старательно вливая в себя спасительную дрянь. – Ну, то, что в клубе. Я просто сам не ожидал, что Анька меня так зацепит. Проверил, сравнил, осознал… Знаешь, у меня от Аньки голова идет кругом не только когда она с утра ходит по дому голой. А на эту только стояло, и все. Хотя типаж тот же.

– Да, – соглашаюсь, – тот же типаж не спасет.

В обычной ситуации мы бы непременно обменялись парочкой шуток. Но сейчас оба уныло пялимся в свои чашки.

Макса его кошечка и правда задела, и вряд ли даже сейчас он осознает, насколько серьезно. Оставляю его мучиться с кофе и внезапно проснувшейся совестью, а сам, попетляв длинными коридорами, захожу в нужный мне магазин.

Одеяла, подушки – мимо, меня не волнуют. Простыни, наволочки – тоже. Пока.

– У вас есть хорошие банные полотенца? – спрашиваю консультанта, которая ненавязчиво наблюдает за мной и попутно, хотя и без особой надежды, поправляет свое декольте.

– У нас все только хорошее! – тут же расцветает она, польщенная, что я отличил ее от стены, к которой она припадала.

– Пока я могу это сказать только про цены, – откидываю в сторону очередное короткое полотенце. – Мне нужны лучшие полотенца. То есть большие, надежные.

Девушка оказывается понятливой. И расчетливой. Правильно прикидывает, что, если попытается впарить мне то, что не надо, я развернусь и уйду. Поэтому вскоре мне приносят десяток отличных полотенец, которыми можно легко обмотаться – даже если случайно перепутаешь, где вдоль, а где поперек.

– Отлично, – киваю, подтверждая свой выбор, – теперь мне нужны маленькие полотенца, которые не соскальзывают с волос.

Она оценивающе прохаживается взглядом по моим джинсам и рубашке, а потом с восторженным трепетом в голосе уточнят:

– То есть для ног и для рук?

– Угу, и отдельное для груди.

Пока ее эротические фантазии от учащенного дыхания не заставили выпасть грудь из глубокого декольте, говорю:

– Для головы. Такое, знаете, с пуговицами, чтобы полотенце не падало постоянно и не разматывалось.

В ее взгляде мелькает сильное разочарование – видимо, представила меня в этом тюрбане. Но решает хотя бы денег срубить, если с личной жизнью не вышло: довольно шустро приносит мне на выбор несколько специальных полотенец для волос.

– Никак не можете определиться? – участливо интересуется она, видя, как я небрежно откидываю в сторону леопардовые расцветки, в горошек и полосочку.

– Ну почему же? Три розовых и три голубых.

Этот мой выбор тоже ее не радует.

Плевать.

К ее полному разочарованию, я замечаю на витрине еще одну надежную вещь – длинный махровый халат.

Скорее всего, прошел бы мимо него. Но слова Макса, в каком виде по утрам щеголяет его кошечка, засели занозой. Это она перед своим мужчиной расхаживает раздетой – здесь все нормально.

А Алиса?

Понятия не имею, в чем она рассекает утром по дому. В будние дни уже выходит в одежде, потому что ей на работу. А в выходные? В доме, между прочим, посторонний мужик. Который пока еще не женился.

Трогаю ткань: халат теплый, удобный, для лета просто находка, мне кажется. Цена как у вечернего платья – заслужена. И пояс длинный, можно обмотаться несколько раз. И цвет приятный – небо с облаками. Или это барашки? В общем, какая-то хрень, которая романтической девушке должна точно понравиться.

– Бля… – раздается рядом со мной голос Макса. Он оценивающе всматривается в халат. – Ты что, взял под опеку Агату Юрьевну?

Потом замечает уже отложенные банные полотенца, видимо, пересчитывает их и недоверчиво округляет глаза.

– Целый дом престарелых?

Понятно: облака там или барашки – неважно. Вещь отличная. Кивнув на халат, объявляю решение продавщице:

– Беру.

– Есть еще один, – скосив глаза в сторону Макса, предлагает нам продавщица. – В приятном розовом цвете.

Ничего не подозревающий Макс начинает ржать и уверять, что надо брать и второй обязательно. Грудь продавщицы снова уныло прячется под ткань платья для лучших времен, но это прибавляет ей скорости: заметив интерес к продукции, она за пару секунд приносит второй халат и пытается его примерить на Макса. Это весьма затруднительно, с учетом, что он все еще ржет и практически складывается пополам.

– Хочешь еще один кофе? – спрашиваю, взглянув на него.

Смех пропадает мгновенно.

– Один халат, – говорю, глядя на продавщицу. – Этот. Тут бы один внедрить в обиход.

Из магазина я выхожу под долгими взглядами двух кислых рож и с довольно увесистыми пакетами.

Правда, моя рожа вряд ли выглядит веселее, когда я начинаю раздумывать: как доставить свои подарки до адресата? В том, что дверь будет закрыта, можно не сомневаться. Не удивлюсь, если еще и на замок.

Можно дождаться, когда завтра она уйдет на работу, и просто зайти в ее комнату. Но это не то.

И мне хочется, чтобы она их получила сегодня.

Странное нетерпение, даже смешное. Какое-то наивное и непривычное. Из тех времен, когда я делал открытки своими руками и дарил самому близкому человеку.

А после – сумочки, украшения, карточки в вип-салоны, косметика, платья, белье. Цена значительно выше, а расход энергии на них ноль. Равно как и предвкушения, когда подарок попадет в руки к владелице.

И так много лет…

Лица менялись, а эмоции нет.

– Не раз слышал бред про то, что вещи несут энергетику, – слышу сбоку ворчание Макса. – Но только сейчас в это верю. Как только ты купил эту радость пенсионера, будто сам постарел. Скажи мне как другу: мы сегодня проедемся с ветерком или мне самому ковылять потихоньку?

Вынырнув из размышлений, завожу машину. Пробки. Но для друга, мечтающего о ветерке, открываю окна в машине.

– Может, за Анькой заехать? – дышит он на меня пережженным кофе. – Да нет, увидит меня в этой помятой одежде – враз просечет. Отдохну, позвоню ей из дома – примчится.

Когда въезжаем в поселок, Макс предлагает оставить машину дома и посидеть у него по-мужски. Взглянув на светящиеся окна на втором этаже, понимаю, что в данный момент идет активный процесс рождения очередного цитрусового мужика и пока мне там места нет.

– А как же Аня? – уточняю, загоняя машину в гараж.

– Пусть еще больше соскучится, – хмыкает Макс.

И очень самонадеянно.

Потому что через пару часов, когда он решает, что достаточно отдохнул и готов ее пригласить, она не отвечает на вызов. Поначалу его это даже слегка забавляет, мол, пусть покажет характер, недолго можно и потерпеть. Потом раздражает, и он забрасывает телефон подальше, чтобы, когда она ему позвонит сама, притвориться, что не услышал, занят, не до нее.

А после его перестает увлекать футбол, который идет только фоном, и он пялится в одну точку. Не реагирует, даже когда я методом случайного тыка включаю какую-то романтическую комедию.

– Херня какая-то, – выдает он глубокомысленно, найдя свой телефон и проверив, что звонков действительно не было.

Устремляет на меня задумчивый взгляд и опять застывает.

Но в музее восковых фигур я уже был, мне не понравилось, хотя там куда разнообразней коллекция. Да и на улице давно стемнело, так что я поднимаюсь.

– Говорю тебе по-дружески. Отправь к ней курьера с цветами и сообщением, что у дома ее ждет такси, а ты ждешь ее здесь. Это навскидку – можешь добавить романтики.

– Лучше я, как в школе, спишу твой вариант, – приободряется Макс. – И не каблук, и не влюбленный лох. Мне подходит.

– Отлично, – с трудом прячу улыбку. – Теперь отплати за мою доброту. У тебя лестница есть?

– Есть, – отзывается Макс. – Телескопическая, в сложенном состоянии всего полтора метра, в разложенном пять. Но говорю тебе по-дружески: не знаю, как там, в Испании, а у нас груши по-прежнему появляются исключительно осенью. И еще: ты забыл махровые откупные в своем гараже.

Лестница легкая и в сложенном виде действительно небольшая.

– Отец когда-то давно зачем-то купил, – делится ненужной информацией Макс. – И все любовно переставлял ее из угла в угол. А когда они с матерью переезжали, почему-то ее не забрал.

– Не бойся, верну я вашу семейную реликвию.

Прихватив лестницу, направляюсь к нашему дому, но через пару метров Макс меня догоняет.

– И направление ты выбрал не то, – участливо говорит он. – Агата Юрьевна живет в другой стороне.

– Если не ошибаюсь, ты тоже. Почему бы тебе не вернуться?

– Курьер сбросил сообщение, что дома никого нет. Таксист, чтобы отработать гонорар, отправился за виски, так что до его приезда время у меня еще есть.

Макс говорит небрежно, как будто ему без разницы, что его девушка где-то гуляет в позднее время. Но то, что после таких новостей он сам не отправился снова в загул, раскрывает его куда больше, чем тон.

– Ты ей еще раз звонил?

– Хватит с меня. Один – один. Я дал ей шанс – она его не использовала.

– Она просто его не использовала, а ты свой похерил. Весьма глубоко. И сомневаюсь, что обошлось одним разом. Так что я бы пересчитал.

Он на какое-то время задумывается, и я даже надеюсь, что отстанет и вернется домой, но снова слышу шаги.

– У меня стресс, – поясняет он, встретив мой взгляд. – Ты что, оставишь меня в таком состоянии?

Видимо, понимает, что да, и легко, потому что тут же придумывает весьма слабую версию, почему я должен взять его вместе с собой.

– У этой лестницы есть один важный секрет. Папа передал мне его по наследству. Без меня у тебя ничего не получится.

– Хрен с тобой, – соглашаюсь, – но чтобы молчал.

Он дурашливо поднимает вверх руки и давит ухмылку. Но кивает, и этого достаточно, я знаю, что теперь он никому ничего не расскажет даже в сильном угаре.

– Добрый вечер, молодые люди, – слышится сбоку строгий голос.

Обернувшись, замечаю Агату Юрьевну с собачкой на поводке. Макс активно жестикулирует, намекая, что вот же, предмет моих воздыханий. Несмотря на то, что подарки в гараже, груш нет и я выбрал не то направление, сама судьба нас свела.

– Добрый вечер, – отзываемся хором под пристальным взглядом.

Агата Юрьевна важно кивает, оценивающе смотрит на лестницу и удаляется в одном известном ей направлении.

– Если ночью в поселке кого-то ограбят, – ворчу я, продолжая движение, – я даже догадываюсь, кто станет первыми подозреваемыми. У тебя еще есть шанс отмыться.

– Я – твое алиби, – хмыкает Макс.

Он явно настроен на приключения и немного сдувается, когда я открываю ворота к нашему дому.

– Лампу на фонаре поменять? – бурчит, идя следом за мной. – Не достанешь, и все горят. Слушай, зачем я приперся?

Вручаю ему лестницу, чтобы хоть как-то ответить на этот вопрос. Приношу два увесистых пакета из гаража. Взглянув на темные окна на втором этаже, меняю пакеты на лестницу и начинаю ее собирать.

– И давно у вас в доме введен комендантский час? – продолжает действовать Макс мне на нервы.

– Тихо ты!

Хотя лестница скрипит куда громче, чем ворчит Макс, но именно он мешает мне сосредоточиться.

Приятель стоически изображает пуфик с подарками, а когда мне удается собрать конструкцию и сдвинуть ее к нужному окну, вновь подает голос. Уже шепотом, но с таким удивлением, что его шипение громче будильника на моем телефоне.

– Ты что, решил ее попугать?!

– Если бы я хотел ее попугать, я бы сбросил ей твою фотку из клуба. Так, все, заткнись, пока я пытаюсь оживить этот древний артефакт.

Начинаю взбираться по лестнице, но она настолько неустойчивая, что я бы с нее навернулся, если бы Макс не припал к ней и не придавил ее своим весом.

– Это и есть семейный секрет, – шипит снизу он.

Я взбираюсь еще на пару ступеней, настолько хрупких, что они вздрагивают и прогибаются под моим весом. И с каждым шагом я все больше убеждаюсь, что секрет лестницы в той слабой версии. Скорее всего, папа Макса когда-то давно слишком часто ее использовал и расшатал. Возможно, именно благодаря ей у него и получился единственный сын. А когда он переезжал, решил, что романтики хватит, второго такого оболтуса уже не потянет, да и вес с возрастом поднабрал, потому и оставил лестницу в гараже.

Это как старые фотографии – не замечаешь годами, но не выбрасываешь. Но если вдруг это сделаешь, тут же спустя недолгое время обязательно тянет пересмотреть, казалось бы, ненужные кадры.

– Давай пакеты! – командую Максу.

Едва он поднимается на пару ступеней, за спиной слышится невнятный шорох и громкое тявканье. Элитный спокойный поселок – говорили они. Покоя от соседей нет даже ночью. Агата Юрьевна, осмотрев нашу застывшую композицию на лестнице, дергает собачку за поводок и бормочет:

– Пойдем, малыш, тебе не стоит на это смотреть.

– Видишь, – радуется Макс, – твое алиби сработало. Она поняла, что никакого криминала не будет.

– Не хочу расстраивать свое весьма болтливое алиби, но кажется мне, что его репутация слегка пошатнулась.

Он быстро прикидывает, как это выглядело со стороны: двое, тайно, лезут вверх в комнату. Причем один из этих двоих живет в этом доме. А расположения комнат она не знает…

– Прикольно, – фыркает Макс, – когда ты уедешь, возможно, я для нее отыграю спектакль про разбитое сердце. А она меня пожалеет. Да не смотри так! Не только тебе нравились ее груши!

Поднявшись вверх, забираю пакеты у Макса, осторожно, чтобы не разбудить хозяйку комнаты, водружаю их на подоконник, умещаюсь на него сам. Обернувшись, машу приятелю рукой, чтобы уходил, все в порядке.

– Я забыл тебе рассказать про еще один семейный секрет, – шипит Макс, скаля зубы. – Эта лестница имеет свойство спустя минут двадцать самостоятельно складываться обратно. Производственный брак.

Никогда не видел, чтобы кто-то с такой радостью сообщал, что его отец, скорее всего, скорострел.

Никогда не видел, чтобы кто-то улепетывал так стремительно.

Никогда не думал, что не просто попаду, а создам настолько идиотскую ситуацию.

А взглянув на девушку, которая, уронив голову на руки, спит за столом перед экраном ноутбука, понимаю еще одну, куда более важную вещь. Что никогда не испытывал этого странного чувства – все происходит именно так, как и должно быть.

И я не просто там, где хочу быть. Я на своем месте.

Даже если это пока подоконник.

Я захожу в свою комнату и плотно прикрываю дверь, хотя и знаю, что Кирилл не войдет.

Сажусь за ноутбук, вставляю наушники, но слишком поздно включаю музыку – успеваю услышать, как отъезжает машина.

Пытаюсь сосредоточиться на строках – и не могу. Я все еще как будто на жарких волнах, которые медленно остывают, позволяя снова хотя бы взглянуть на тот островок, за который я цепко держалась.

Там было безопасно, спокойно.

А здесь страшно.

Так страшно, что хочется схватить хотя бы клочок земли, чтобы чувствовать, что есть что-то более реальное, чем призрачная иллюзия.

Душно.

Бросаю все, иду в ванную комнату. Подняв голову, долго смотрю на свое отражение в зеркале, а потом пытаюсь смыть то, что вижу, холодной водой. Горсть за горстью набираю воду, а она ускользает, не желая мне помогать. Не желая прятать то, что отчетливо видно в моих глазах.

Для него это все – игра, развлечение на несколько дней, а для меня… Думает ли он об этом? Не знаю. Знаю только, что, когда он ко мне прикасается, у меня разлетаются все связные мысли.

Даже когда просто смотрит, мне трудно собраться. И с каждым днем, с каждым разом, когда мы встречаемся, все сложнее. Иногда, как сегодня, просто невыносимо.

Возвращаюсь в комнату, снова пытаюсь настроиться на историю и героев. Но не выходит.

Мне кажется, я все еще улавливаю чуть терпкий и колючий, как зимняя ночь, аромат мужского одеколона. И в комнате слабым эхом слышится его голос, отдающий приказы, которые я исполняю.

Закрываю глаза ладонями, но меня встречает не темнота.

Его взгляд.

И момент, как стремительно его взгляд из холодного превращается в огненный, пожирающий, темный и алчный.

Я ошибалась. Его глаза не сапфировые. Сапфиры – спокойные, а с ним о покое можно забыть. Они как глубокий неизученный океан, который иногда позволяет приблизиться, даже коснуться себя, притворяясь спокойным, а потом может обрушиться штормом, устроить кораблекрушение, не пожалев никого.

Выплывешь или нет – его не волнует. Он берет то, что хочет. И, наверное, прав. Ты же понимал, что это стихия, опасная, непредсказуемая, так зачем обижаться, если от всего, что дорого тебе, останутся лишь обломки?

Он их выплюнет и забудет. А поднимешься ли, сумеешь обратно собрать – забота твоя.

Я думала, что все будет проще. Я изменилась. Он изменился. Мы изменились. Но когда волна подступила, я снова в нее окунулась.

Дважды.

И с удовольствием, которое еще остывает.

Когда я спустилась к столу, мне показалось, что все уже знали. Догадались о том, что было между мной и Кириллом. Внимательные взгляды Федора Ивановича – он как будто чего-то ждал от меня и был несколько озадачен, что этого не дождался. Изучающие взгляды Полины, которая почти не обращала внимания на Славика. И проницательные взгляды мамы – которые словно чертили пунктирную дорожку от меня к Кириллу.

Когда она заговорила о фотографе, я даже выдохнула с облегчением, хотя и не переношу эти ее попытки меня кому-то сосватать. Если предлагает другого мужчину, значит, не знает об этом.

Не знает…

А есть ли он у меня?

Легкий стук в дверь заставляет меня вынырнуть из размышлений. И хорошо, я рада, что могу отвлечься, пусть ненадолго.

– Еще не печатаешь? – спрашивает мама, войдя в комнату. – Я нашла визитку фотографа и подумала: может, не стоит откладывать со звонком?

– Мам… – выдыхаю нетерпеливо.

Но мы обе не успеваем хоть что-то сказать и пояснить свою позицию, потому что в дверях образовывается Полина.

– Мам, – говорит она, щелкая по экрану смартфона. – А ты не знаешь, кто такой Алваро?

– Давний друг Федора Ивановича. У него тоже своя ресторанная сеть, а что? Планируете свадебное путешествие в Испанию?

– Тут запланируешь, – тихо бормочет сестра. – У нас денег хватит разве что на какую-то Турцию.

– Мы с Федором Ивановичем можем подарить вам поездку, если это то, чего ты хочешь на свадьбу.

Полина тут же расцветает улыбкой, порывисто обнимает мать, но продолжает копаться в смартфоне.

– Тогда я подумаю, куда именно хочу съездить! – решает она. – Нет, мам, просто Федор Иванович обмолвился, что звонил Алваро и разыскивал Кирилла. Я и подумала: интересно, с чего бы? Он ведь не работает ни поваром, ни кем-то еще в этом духе.

– Алваро де лос Ройес – так, кстати, и сеть его называется – хорошо знает Кирилла. Они живут в одном городе, наверняка часто общаются. Что именно тебя так заинтересовало?

– Да так… – Полина неопределенно пожимает плечами. – Думаешь, он по нему заскучал и никак не дождется? Или Кирилл здесь надолго?

– Он говорил, что уедет сразу же после нашей свадьбы, – просто отвечает мама.

Не замечая, с какой силой я сжимаю в руках мышку от ноутбука. Да, я знала, что он вернется в Испанию, но не представляла, как быстро…

– Н-да, Светка будет скучать. Да и он… я думала, он захочет побыть с ней подольше. То, что она пару раз летала к нему в Испанию, все же не заменит нормальных отношений.

Я смотрю в темный экран ноутбука, хотя это не лишает меня способности слышать. И чувствовать. К сожалению. Хотя бы на время, пока я снова не останусь одна.

– Мам, – зовет Полина и показывает смартфон. – Посмотри – это он?

– Да.

– Хм… – Сестра и дальше продолжает что-то выискивать в сети, а потом снова показывает маме смартфон. – А это кто, жена или дочь?

– Дочь, – усмехается мама.

– Красивая. Эффектная. Жгучая брюнетка. – Полина бросает взгляд в мою сторону. – Чем-то на тебя похожа. Хотя так, отдаленно. Тут-то сразу видно, что испанские корни, а не так… непонятно, как у тебя. И здесь чувствуется порода. Они не аристократы, мам? Мам! Мам, они не аристократы?

Полина наконец отрывается от смартфона и смотрит на маму. А она – на меня. Взволнованная, чуть побледневшая.

– Мам, расслабься, – пытаюсь чуть облегчить боль сожаления, которая отражается в ее светлых, таких ранимых глазах. – Меня давно не интересует, кто мой отец и был ли он летчиком или космонавтом.

Она прикладывает ладонь к шее, словно ей трудно сделать вдох.

Кивает, пытается улыбнуться.

А потом достает визитку и кладет ее на стол со словами:

– Подумай еще раз, чего ты хочешь.

И выходит из комнаты.

Мой порыв пойти следом за ней стихает, когда я слышу голос Федора Ивановича. Жесткий, грубоватый, но этот мужчина настолько надежный, что с ним маме будет легче, чем рядом со мной. Со мной она может растрогаться и расплакаться, а он ей не позволит, потому что обожает, когда она улыбается.

– Что? – фыркает Полина, заметив мой взгляд. – Я ничего такого не сказала! Тоже мне новость, что у тебя нет отца!

– Знаешь, – говорю я, – когда-то давно, в детстве, я спрашивала у мамы: мам, почему у других есть папы, а у меня только ты и сестра? А она ответила: ну ведь сестра – это куда лучше. Не у всех, у кого есть папа, есть такая сестра, как у тебя. Папа может уйти, а сестра – никогда. И я обрадовалась, почувствовала себя такой счастливой, кажется, даже стала любить тебя еще больше, чем когда только увидела… И ты меня тоже любила. А потом что-то в наших отношениях изменилось…

Говорить о том, что чувствуешь, трудно. Даже человеку, которого знаешь давно и который тебе очень близок, родной.

Но мне хочется вскрыть этот нарыв, хочется понять, в чем причина.

– Скажи, – встречаюсь взглядом с Полиной, – я сделала что-то не так?

Она отворачивается, будто прислушиваясь к голосам матери с отчимом. И я даже думаю, что она промолчит, потому что, как и я, понятия не имеет, почему мы начали отдаляться.

Но оказывается, она знает ответ:

– Всё. Даже то, что ты родилась!

Наверное, эти слова для Полины так же внезапны, как для меня.

Она беспомощно открывает рот, смотрит на меня изумленно распахнутыми глазами, а потом срывается с места и убегает.

Желание кинуться за ней следом мерцает, как звезда среди стремительно набегающих облаков, а потом тихо гаснет.

Одна фраза, но такой мощи, что начинает доставать и крошить яркие картинки из памяти…

Я иду под руку с мамой и тороплю ее, чтобы она ускорила шаг: в садике нам давали такие вкусные конфеты, что мне не терпится поделиться одной с сестрой. Я только сильно переживаю, можно ли ей. Она так мало ест. И радостно подпрыгиваю, когда мама улыбается и дает разрешение…

Школа, куда я, как совсем взрослая, веду в первый класс маленькую сестренку. Она такая доверчивая, что я сильно переживаю: хоть бы ее никто не обидел. И не зря. После урока она громко рыдает, рассказывая, что ее усадили за одну парту с мальчиком, а тот постоянно дергал ее за косу.

– Это потому, что ты очень красивая, – убеждаю ее.

– Правда?

– Конечно. А волосы у тебя как лучики солнышка, вот он и дергает за них, хочет ухватиться за солнечный свет.

– А почему тогда мама называет «солнышком» не меня, а тебя?

– Чтобы мне было не так обидно. У меня ведь таких волос нет…

Первый день в новом доме, и просительный взгляд:

– А можно я буду жить в этой комнате?

– Милая, но там уже вещи Алисы. Твоя комната не хуже, поверь.

– Она далеко от Кирилла. Алисе он все равно не понравился. Я же видела, не понравился. И у них это взаимно. А мне, может быть, наконец повезет с этим братом?..

Последний кадр крутится долго, навязчиво, словно заставляя к себе присмотреться. И да, пожалуй, наши отношения с сестрой начали портиться именно после того, как мы сюда переехали.

Но я списывала это на подростковый возраст. А когда мы стали отдаляться сильнее – на то, что теперь у нее появился Славик. Когда есть любимый человек, именно он становится для тебя той звездой, на которую хочется смотреть бесконечно.

Могло ли быть так, что изначальная причина в Кирилле? Не думаю. Странно. С чего бы? На меня он обращал еще меньше внимания, чем на нее.

И ей с этим повезло куда больше.

Не уверена, что при таком стремлении быть значимой и заметной для посторонних людей она бы выдержала быть и для него, и для его друзей, которые ей так нравятся, просто «Никто».

Хотя в сравнении с его внезапным отъездом – это пустяк.

И я молчу про его возвращение.

Оба раза это как землетрясение, только уничтожаются не строения, за крахом которых ты наблюдаешь, а ты. А то, что осталось, точится мыслями – долго, годами.

И потом, Полина сказала, что ей каким-то образом помешало даже мое рождение. Просто хлесткая фраза, чтобы задеть посильнее, или…

Нет, вряд ли дело в Кирилле. Она ведь не знает, что у нас что-то было.

Про то, что у него что-то было с «Никто», не знает никто.

А что именно было, не знаем даже мы сами.

Голова начинает раскалываться от стремительного потока воспоминаний и мыслей. Открываю вновь ноутбук, смотрю на мигающий курсор, даже что-то печатаю. Именно печатаю – не пишу.

Так, какие-то буквы, слова, набор текста – видимость для себя, вроде бы чем-то всерьез занята. А сама прислушиваюсь к шагам у двери. Теплится надежда, что Полина остынет и зайдет извиниться. Гормоны, плохое настроение – есть масса причин, которыми можно прикрыться.

Но шагов нет.

Стираю бессмысленный набор букв, с упоением наблюдая за тем, как их пожирает тонкая стрелка. И вновь пытаюсь писать. И опять же стираю.

Строка за строкой, половина главы, глава…

Удаляю.

Глаза нестерпимо болят, но я упрямо всматриваюсь в экран, как будто и правда думаю, что герои, которые решили сегодня молчать и велят не лезть к ним в таком состоянии, передумают и начнут снова болтать, перебивая друг друга.

Осознав, что вижу даже не файл, не экран, а поток белых сотканных точек, пишу сообщение в комментариях, что продолжение будет завтра, всем желаю спокойной ночи и беру выходной. Хотя это трудно назвать выходным, трудно притвориться, что я не варюсь в котле из липких эмоций, а действительно отдыхаю.

Не знаю, как получается так, что я засыпаю. Мерцающий экран, подступившая к окнам ночь, тишина. Много мыслей, невеселых, тяжелых, – наверное, надавили на плечи, застали меня врасплох.

Пробуждение такое же тяжелое, как и сон. Шею ломит, руки, на которые я склонила голову, затекли. Обычно, когда я долго пишу, болит правый локоть, но это привычно. А здесь сразу обе руки.

Зажмурившись, потираю шею и, видимо, задеваю мышку, потому что вспыхивает экран ноутбука.

О, новые комментарии!

Предвкушая, читаю, и…

«Где прода, автор?», «Когда ждать продолжения?»

О-хо-хо… А ответ-то есть, и давно, только его никто не читает.

Ладно, лучше действительно выспаться, дать отдых глазам и помечтать на тему того, чтобы дожить до времен, когда можно будет прикоснуться к кристаллу, произнести волшебные слова: «Прода, приди!» – и все, что ты видишь, все, что рассказывают герои, взяло и оформилось в буквы само.

А сейчас промолчу.

Это именно тот вариант, когда нужно выдержать паузу.

И вдруг, скользнув по комментариям вверх, снова вижу свое сообщение. И нет, это не предыдущее, где вежливо извещалось, что у меня выходной. Не случайный дубль, который вдруг задвоился, потому что в первый раз его никто не заметил. Судя по капсу и количеству восклицательных знаков, это какой-то истерический вопль:

«СКАЗАНО ЖЕ – ВСЕМ СПАААТЬ!!!»

Немедленно стираю его, надеясь, что никто не успел прочитать. Хотя, судя по тому, что сообщение было отправлено полчаса назад, и тишине в комментариях, надежды на это практически нет.

Н-да…

И что это было?

Нет, я могу спросонья поговорить и забыть…

Но если бы я могла хоть что-то писать во сне, я бы с удовольствием не только ночью спала, но и во время бухгалтерской суеты выкраивала время на обеденный сон. У нас в кабинете даже диван с подушками есть.

Бросаю взгляд за окно: может, я так реагирую на полнолуние? И, как назло, луны и не видно – видимо, пока еще прячется с другой стороны.

Подхожу к окну и вдруг спотыкаюсь обо что-то мягкое, но громоздкое. Нагнетая обстановку, решает показаться луна и даже чуть подсвечивает комнату тонким «огрызком». Ветер, освободивший ее от туч, решает заглянуть и ко мне, из-за чего за моей спиной громко хлопает дверь.

И, наверное, только в этот момент я окончательно просыпаюсь, потому что понимаю сразу несколько фактов одновременно.

Полнолуния нет. Дверь открылась, хотя я запирала ее изнутри на замок. На полу стоят два пакета с каким-то навороченным лейблом. Сообщение писала не я, поэтому без валерьянки можно пока обойтись.

И самое главное – это, собственно, вывод: в моей комнате опять был Кирилл.

А эти пакеты – подарок?

Пока в голове вертится мысль: «С чего бы ему мне что-то дарить?» – я уже спешу к выключателю. Волнуясь, как будто увидела живого Деда Мороза, достаю содержимое из первого пакета.

Полотенца для головы вызывают улыбку: всегда хотела купить, чтобы попробовать, но постоянно забывала. А следующие банные, целый комплект, на ощупь приятные, мягкие, но настолько длинные и широкие, что в них можно обернуться как в сари.

В другом пакете обнаруживается халат. Не длинный и широкий, как полотенца, а практически безразмерный. Если с полотенцами еще было понятно, Кирилл четко озвучивал, что его бесит, и, видимо, решил таким способом избавить себя от раздражающего фактора, то с халатом вопрос.

Халаты я не ношу, тем более как минимум размеров на пять больше.

Ошибся или намек, что нужно еще похудеть?

Пока я еще не полностью его разворачиваю, радуюсь тому, что он хотя бы приятного цвета. А когда вижу целиком… На голубом фоне изображены какие-то светлые островки, на капюшоне блестят косые глаза, сделанные из страз, а от самого капюшона тянутся длинные уши. Жирная подсказка для тех, кто не понял, что это – солидный заяц в интимной стадии линьки.

Если бы не отголоски обиды, на которые сейчас толстым слоем легли новые, не самые радужные эмоции, я бы вряд ли решилась на то, что затеяла. Сдержалась бы, утром отшутилась или ответила взаимным подарком на эту издевку.

Пока же единственное, что у меня получается, – сдерживать слезы досады, которые рвутся.

Подхватив первое полотенце, обматываюсь им в три слоя, завязываю на голове маленькое полотенце – очень, кстати, удобное, и волосы не мешают, их и вовсе не видно. Набрасываю сверху халат, капюшон тоже не забываю и, даже не глядя по сторонам, есть ли зрители, на такой скорости, что за спиной испуганно хлопают звериные уши, врываюсь в комнату Кирилла.

Так же, как он ко мне, – без стука и разрешения.

Какая разница – он ведь делает так же.

Но когда вижу, как он выходит из душа с обернутым на бедрах крохотным полотенцем, понимаю, что разница все же большая.

Он не замечает меня – растирает голову другим маленьким полотенцем, и мне бы сделать всего один шаг назад. Но взгляд, как приклеенный, вместе с влажными каплями ползет по его обнаженному торсу.

Да, я уже видела его без рубашки. Даже прикасалась к нему, повторяла пальцами его татуировки на теле. Но это было три года назад. Да и тело его изменилось. Стало еще более сильным, поджарым. И тогда на нем были брюки. И хотя сейчас он тоже вроде бы прикрыт, мне ли не знать, как часто и не вовремя падают полотенца…

Почему он себе не купил? Ему бы точно новое не помешало. Он слишком резко двигает руками, полотенце при каждом движении волнуется, а вместе с ним и я тоже. А когда он делает шаг, мне вообще хочется зажмуриться, потому что угроза падения полотенца слишком реальна.

Да нет, вроде бы держится. Даже как будто укрепляется, находя дополнительную точку опоры, и…

Густо краснею, когда вижу, как полотенце медленно приподнимается, и понимаю, что именно стало этой дополнительной «точкой».

Взгляд тут же мечется в поисках спасения и… встречается со взглядом Кирилла.

Который очень, очень внимательно за мной наблюдает.

Становится душно – от одежды, от слоев полотенца и от этой шкурки зайца, в которую я обрядилась. Уши, кстати, давно все поняли и утратили былую воинственность, теперь прячутся сзади. А еще мне душно от осознания, кто именно стал причиной того, что полотенце начало подниматься и очерчивать слишком явно то, что его хозяин намеревался прикрыть.

Кирилл молча пробегается по мне взглядом. И это можно терпеть, даже духоту можно терпеть. Но когда его взгляд останавливается на моем лице и я замечаю на его губах понимающую усмешку, распахиваю широкий халат и демонстрирую ему два слоя полотенца, которые он мне обеспечил. Стараясь не краснеть еще больше, перевожу взгляд на маленькое полотенце на его бедрах и почти не дрогнувшим голосом интересуюсь:

– Ты в курсе, что у тебя проблемы с определением размера?

– Зато с размером никаких проблем нет, – усмехается он. – Поверишь на слово или хочешь проверить?

Его расслабленная поза обманчива. Я вижу, как напрягаются мышцы его живота и как резко его руки отбрасывают полотенце, которым он вытирал голову.

И то, что Кирилл позволяет мне проследить за этим полетом, тоже обманный маневр. Просто способ меня удержать. А он между тем вставляет пальцы за край полотенца на бедрах и снова задет коварный вопрос:

– Ну ты же не зря проделала такой долгий путь? Надеюсь, выберешь второй вариант.

Смотрю на его пальцы: одно мгновенье, одно мое неосторожное слово – и я не сомневаюсь: он легко избавится от этой преграды между своим телом и моим взглядом.

Конечно, я видела мужские члены. Странно думать, что я могла бы писать эротические романы, если бы была вовсе не в теме. Но это был интернет и матчасть, а вживую, на практике…

Нервно сглатываю, собираю остатки воли и смотрю ему прямо в глаза.

– Я пришла не за этим, а поблагодарить за подарки.

А он, то ли притворяясь, то ли не понимая, что это сарказм, подходит ко мне и, кивнув, не предлагает, а скорее отдает мне приказ, потому что его голос звучит с явным нажимом:

– Приступай.

Мне кажется, воздух в комнате становится тяжелее и гуще. Или от пронзительного взгляда его синих глаз, или все же от экипировки, в которую я обрядилась. Хватаюсь мысленно за второй вариант, и дышать становится чуточку легче.

Я словно стряхиваю с себя странное состояние послушания и покорности, в которое он меня так быстро вогнал.

– Спасибо, – говорю, кивнув на его полотенце, – в отличие от тебя, теперь мне есть чем прикрыться. Правда, до этого я была уверена, что ты, наоборот, стремишься меня раздеть, чтобы…

– Что бы что? – уточняет он. – Давай, жги, автор порно. Или есть вещи, которых ты до сих пор можешь стесняться?

«Если бы ты только знал, как их много», – проносится в мыслях. А мой голос уже произносит, без единой заминки:

– Мне казалось, ты стремишься меня не одеть, а раздеть, чтобы трахнуть.

Не успеваю я похвалить себя за то, что не сбилась и не опустила глаза, как слышу важное уточнение:

– И не раз.

А потом он делает шаг и оказывается настолько близко, что жар его тела передается и мне.

– Хорошо, что ты все понимаешь, – хвалит он, обхватывает ладонями мое лицо и приподнимает его. – Плохо, что в первый раз ты была уверена, а спустя пару секунд тебе уже всего лишь «казалось». По-моему, нужно хорошенько поработать над твоей самооценкой.

Мне бы не помешало поработать над тем, чтобы вовремя уходить. Он действует слишком стремительно, хотя движения его плавные.

Плавно снимает с моей головы капюшон, как-то любовно потянув за заячьи уши.

– Надо же, когда выбирал, даже их не заметил, а это ведь дополнительный бонус.

Какой именно, понимаю через мгновенье, когда благодаря этим ушам он пресекает мою попытку от него отстраниться. Более того, добивается того, чтобы я шагнула к нему, преодолев последние сантиметры, что нас разделяли.

Теперь его руки очерчивают край полотенца на моей голове, скользят по скулам – и вдруг полотенце резко срывают.

– Его стоит надевать, когда волосы влажные, – поясняет он свои действия и, откинув полотенце куда-то в сторону, вполне возможно, что и в компанию к своему, сжимает в кулаке несколько моих прядей. – И когда я не рядом.

А потом его руки опускаются на край моего нового теплого сари и он, ласково подув на мое разгоряченное лицо, участливо интересуется:

– Я не слишком медленно? По-моему, ты горишь.

«Если бы ты только знал, насколько прав и где именно», – проносится еще одна мысль.

А он уже начинает разматывать последнее полотенце.

– Представляю, как оно прильнет к тебе, когда ты выйдешь из душа, – говорит он тихо и, как и я, следит за своими руками, словно мы оба не видим, не знаем, что под полотенцем на мне есть одежда. – Слижет капли воды, которые захотят задержаться… вот здесь…

Его пальцы, откинув один слой ткани, очерчивают мою грудь.

– Или здесь, – каким-то удивительным образом он прикасается четко к моим соскам и надавливает на них.

Еще целых два слоя одежды, а его прикосновения я ощущаю так остро, как будто пальцы ползут по моей обнаженной коже.

Он обладает каким-то поразительным магнетизмом. Я знаю, что нужно уйти, в мыслях отчетливо набатом бьется именно это. Но я продолжаю стоять и позволять его пальцам разматывать полотенце.

Может быть, потому, что у меня до побега есть эта отсрочка. И потому, что я очень близко к двери и в любой момент могу выйти.

Полотенце падает, скользнув по ногам.

– Не предусмотрел, – печалится Кирилл, осмотрев мои бриджи и майку, – нужно было подарить тебе еще трусики. Такие, как ты любишь носить. Если ты решила примерить и показать на себе все мои подарки, ты бы показала и их, не так ли?

Качаю головой.

Это пока все, что я в состоянии сделать.

– Ты права, – неожиданно соглашается он. – Боюсь, в отличие от полотенец, я бы тебе их уже не вернул. Они бы просто тебе больше не пригодились. Хочешь узнать почему?

Не давая времени на раздумья и возможный отказ, он берет мою руку и кладет ее поверх своего члена. Да, полотенце все еще есть, но он явно на себе сэкономил: оно не только короткое, у него ткань слишком легкая. Можно считать, ее нет. И я чувствую не только как его член под моими пальцами становится больше, но и четкие контуры крупной головки.

Его ладонь контролирует мою – надавливает, показывает, как нужно скользить. А его громкий выдох и прищуренный взгляд подстрекают продолжить.

– Теперь, когда ты чувствуешь все сама, – говорит он, продолжая наставлять мои пальцы, – у тебя не должно остаться ни малейших сомнений.

Да, вот уж кому и правда нужно давать уроки по практике в сексе. Как-то у него получается ненавязчиво, убедительно, и хочется узнать еще больше.

Взгляд мечется от наших переплетенных пальцев до края его полотенца. Я боюсь и хочу, чтобы оно наконец-то свалилось.

Так странно – хотеть чего-то, даже зная, что это может причинить тебе боль. И я не о физической, если утрачу контроль окончательно. А о том, что будет потом. Потом, когда он опять поиграет со мной и уедет.

Неуловимый жест, и вот уже полотенце сдвинуто в сторону, а мои пальцы обхватывают член уже без малейшей преграды-обманки. Ладонь обжигает, щеки горят, во рту пересохло, взгляд передвигается вслед за моими пальцами, а сама я…

То, что я чувствую, не поддается контролю или анализу. Я первый раз прикасаюсь к мужчине и, видя, чувствуя, как ему это нравится, невольно завожусь и сама. Кто бы подумал, что ласкать пальцами член – это так возбуждающе.

Я не знаю, почему он все еще не избавился от полотенца. Может быть, каким-то образом чувствует или догадывается, что тогда я точно сбегу. Хотя кажется, что не смогу сделать и шага: ноги приклеились к полу. Мыслей ноль.

Время как паутина, в которой бьются его тяжелые вздохи.

И в котором застывает тихий вопрос-приглашение:

– Хочешь поласкать его языком?

Сглатываю с трудом, скольжу пальцами по головке. Качаю головой. А перед глазами тут же вспыхивает картинка, как я опускаюсь перед ним на колени – так, как он и хотел. Открываю рот и сначала обхватываю его головку губами, а потом, немного привыкнув к размеру и вкусу, начинаю скользить по ней языком.

Собирая влагу, которую чувствую сейчас пальцами. И оставляя новую – от своей слюны, чтобы скользить было легче, быстрее.

А когда его дыхание станет прерывистым, открою рот, взгляну на него и дам молчаливое согласие войти в меня… так…

Слышится тихий, чуть сожалеющий стон…

Господи, мой!

Подняв глаза, обжигаюсь о взгляд, который меня пожирает. Теперь Кирилл не кажется опасным, он источает опасность так четко, что я резко выныриваю из неги. Отдергиваю ладонь, разворачиваюсь и уже оказываюсь у двери, когда он догоняет меня и практически впечатывает в нее своим телом.

– Отпусти, – прошу тихо, потому что голос-предатель не слушается, будто заодно с хозяином комнаты, который прижимается лишь сильнее.

Откидывает полы халата в стороны, заставляя снова почувствовать его – уже так. Гораздо ближе, порочней.

И мне становится страшно оттого, что наравне с осознанием, что не нужно было заходить на опасную территорию, мелькают мысли о том, чтобы плюнуть на все и остаться. Попробовать. Узнать вкус того, о чем я нехотя думала все эти годы. Даже когда целовала других и пробовала, сравнивала их поцелуи.

Но я боюсь.

Просто боюсь, что от этой зависимости уже не избавлюсь.

– Пожалуйста… – тихий шелест из пересохших мгновенно губ. – Я не хочу…

И только когда в мои бедра впиваются его пальцы, понимаю, что до этого он держал меня бережно, осторожно, едва прикасаясь.

– Не хочешь? – голос сухой, с прежней насмешкой. – В отличие от тебя, я не буду верить на слово и сразу выберу второй вариант.

Его рука уверенно оттягивает ткань моих бриджей и ныряет мне в трусики. Вот так, без предупреждения, резко. И на этот раз его пальцы не нежные, они грубо прикасаются к клитору, заставляя меня застонать, скользят чуть дальше – свободно скользят, потому что да… Теперь он чувствует то, что и я.

Только он имеет смелость выдать этот секрет, ничуть не стесняясь:

– Ты вся течешь. Несмотря на то, что я к тебе почти и не прикасался. Ты завелась потому, что ласкала мой член.

С правдой всегда трудно спорить, поэтому я молчу.

Он разверчивает меня к себе, смотрит прищурившись, пристально.

Он злится, и я не хочу провоцировать его еще больше. Делаю еще одну попытку освободиться, но его голос – как скрученный жгут из уже проверенной паутины.

– Ты пришла сама в мою комнату. Ты ласкала руками мой член. Может, уточнишь, чего конкретно ты хочешь? Хочешь быстрый секс, чтобы забыть, как дышать? Или хочешь сначала ощутить мой язык между ног?

Стоит только представить, как Кирилл сдирает с меня эти бриджи, опускается передо мной на колени, закидывает себе на плечо мою ногу и прижимается ртом к моему клитору, как тот начинает пульсировать от новой вспышки моего возбуждения. И да, этого тоже не скрыть. Кирилл читает мои эмоции так просто, легко, что притворяться бессмысленно.

– Что не так? – тяжело выдыхает он, явно пытаясь утихомирить злость, которая клокочет внутри него. – Тебе уже не пятнадцать, ты не та испуганная девственница, которая ерзала по моему члену и боялась своих ощущений. Почему мы не можем хорошенько потрахаться? Нас тянет друг к другу. Хоть это ты признаешь?

Качаю головой и молчу.

Прикусываю губу и молчу.

Молчу, чтобы не выдать хотя бы этот секрет.

– Блядь, Алиса! – взрывается он. – Я же вижу, что ты меня хочешь! Чего ты боишься? Можем сделать все по твоей собственной классике – три раза подряд для тебя, а потом уже то, чего больше всего хочу я. Так пойдет? Два петтинга уже было – определись просто, что выбираешь сейчас: язык или член?

От его слов становится так жарко, что одежда кажется лишней. Хочется избавиться от нее, чтобы впитать воздух кожей, потому что мне уже трудно дышать.

А потом что-то в его словах начинает царапать, настойчиво царапать, еще более настойчивей, чем ладони Кирилла, которые вновь обхватывают мое лицо, пока он склоняется надо мной.

К тому же мелькает картинка чудовища, которое перебегало дорогу – здесь, рядом с домом.

И я выдыхаю догадку практически в губы Кирилла:

– Ты… Чеширский кот – это ты.

Разоблачение его смущает еще меньше, чем одно полотенце на бедрах.

– Как видишь, я подготовился. Можно сказать, прошел инструктаж.

Его ирония задевает гораздо сильнее, чем если бы он солгал или признался, что был тем самым троллем, которого я не раз блокирую, а он не раз возвращается, чтобы сказать одно и то же: «Туфта».

– Что тебя так удивляет? – губы Кирилла изгибаются в прежней усмешке, как когда-то давно. – Я смирился с тем, что в одном доме со мной живет автор порнороманов. А ты никак не можешь принять как факт, что в одном доме с тобой может жить твой читатель?

Нет, я не могу принять совсем другой факт. Хотя все очевидно. Было очевидно и прозрачно еще тогда, три года назад. И если тогда мои ожидания можно было списать на возраст и первые чувства, то теперь…

Наверное, все-таки мои «розовые замки» были слишком высокими и не успели разрушиться полностью. Потому что только сейчас я понимаю, что с его стороны ничего не было – и тем более нет и сейчас.

Он ничего не обещал, это просто я ждала слишком многого. Знала, понимала и ждала все равно, не признаваясь в этом даже себе.

Но все, что я могу сказать вслух…

– Ты не мой читатель.

– Отчего же? Я купил твои книги. Я их даже читал.

Скольжу взглядом по расправленным крыльям на его груди, по расколотому солнцу у него на плече. Взгляд прилипает и не хочет отталкиваться – наверное, потому, что чувствует: такой пинок вдохновения вряд ли уже повторится.

– Читал, – киваю согласно. – Но так ничего и не понял. Все, что тебя интересовало, – когда будет секс.

– Как никогда актуальный вопрос, – вздыхает он тяжело. – И не только для книжных героев.

Я знаю, что сейчас он имеет в виду не только себя. То, что я пришла в его комнату, мое поведение, то, что я прикасалась к нему и мне это нравилось. И то, что я все оборвала на самой высокой ноте.

– Прости.

Разворачиваюсь к двери, непослушной рукой нащупываю ручку. Но его пальцы накрывают мои, и у меня нет сил, чтобы их оттолкнуть. Как нет сил уклониться от его губ, которые прикасаются к моей шее.

– Не хочу… – я говорю так тихо, что сомневаюсь, что он меня слышит.

Но он отстраняется.

Единственное, что пока меня держит, – его ладонь и закрытая дверь.

– Не хочешь?

В его словах недоверие – и правильно. Он снова читает не между строк, а лишь то, что я говорю. И я выталкиваю правду-страх наружу, даже несмотря на то, что чувствую себя в это мгновенье куда обнаженней Кирилла.

– Не хочу быть тренажером для поддержания формы.

– Ты же знаешь, что это не так!

Мне так сильно хотелось, чтобы он возразил, что, когда он это делает, слова просто отталкиваются. Или мне хочется больше, куда больше, чем он предлагает. И да, я сама себе кажусь попрошайкой, когда оборачиваюсь к нему.

– А как? – Он молчит, и меня немного заносит на поворотах, потому что тормоза отключаются. – Что у нас может быть, кроме быстрого траха? Может быть, ты не уедешь в Испанию? Мы будем встречаться, ходить на свидания, расскажем о нас родным и твоим друзьям, а однажды, если не устанем друг от друга за несколько лет, даже решим пожениться?

Он сжимает губы так сильно, что они превращаются в сплошную белую линию, и я не хочу больше мучить ни его, ни себя.

– Не бойся, я не такая дура, чтобы всерьез об этом мечтать. Мы даже толком не знаем друг друга. Прости, – повторяю и пытаюсь свести все к точке, из которой еще можно шагнуть в разные стороны. – Я не должна была… То, что произошло между нами… Это просто минутный порыв. Давай притворимся, что ничего не было. А то, что было, – нам показалось.

– Показалось?! – Он недобро прищуривает глаза. – Ты правда считаешь, что нам показалось?!

Киваю, потому что говорить уже не могу.

И на остатках дыхания все-таки открываю эту чертову дверь.

Один… два… три… пять…

Только когда оказываюсь у себя в комнате, понимаю, что все эти тридцать пять шагов, что я сделала, уходя от него, на самом деле ждала, когда он меня остановит.

Но это не сказка – реальность.

И вскоре я действительно слышу шаги, безошибочно их узнаю, но…

Они не затихают у моей комнаты.

А спустя пару минут от дома отъезжает машина.

Стягиваю с себя тяжелый халат, беру в охапку стопку полотенец и закидываю все это обратно в кульки, которые выставляю под дверь. Сообразив, что их могут увидеть и начнутся вопросы, на которые я не хочу отвечать, прячу подарки в шкаф и только тогда слегка успокаиваюсь.

Убеждаю себя, что все правильно, что по-другому и быть не могло. И я защитила себя, не позволила еще раз разбить себе сердце. Но оно так грохочет, как будто спорит со мной. Наивное, глупое, тебе могло быть сложнее. А так – отболит и пройдет.

Сон – лучший помощник. Но здесь он бессилен. Наверное, потому, что я сама мешаю ему – то и дело прислушиваюсь к уличным звукам и давлюсь оглушительной тишиной. А утром становится хуже, желанного облегчения нет.

Кто говорил: с глаз долой – из сердца вон? Кто-то из бессердечных, уверена. Потому что кофе без его взгляда, обжигающего мою спину, кажется слишком холодным. Завтрак… не помню, был ли вообще. А полет на байке Луки не приносит ощущения легкости и перезагрузки, как раньше.

– Малая, – хмурится брат, когда у ресторана я стараюсь ускользнуть побыстрее.

Туда, где знакомые, а не близкие. Туда, где не смотрят так внимательно. Туда, где я могу и соврать, сказав: «Доброе утро», а на вопрос: «Как дела?» – ответить: «Все хорошо».

Дома мне повезло. Мама сама была погружена в свои мысли – наверное, все же волнуется перед скорой свадьбой, хотя все хлопоты оплачены и давно утрясены. Федор Иванович уже уехал. Славик, наверное, тоже. А Полина либо спала, либо не хотела встречаться со мной.

С Лукой притвориться не выйдет. Он всматривается в меня так внимательно, будто сканирует, и мне кажется, понимает все-все, даже больше, чем я могла бы ему рассказать.

– Ты выглядишь так кисло, будто это ты скоро замуж выходишь, – делает замечание он. – Давай, готовься, в пятницу вечером покатаемся, а потом потусим в баре Гнома. А то ты как братец твой – прописалась в поселке. Он – ладно, ему усидчивость даже не помешает. А тебе нужно развеяться.

– Гном вернулся? – спрашиваю очевидное, лишь бы не говорить о Кирилле.

Лука с усмешкой кивает.

Гном – его давний приятель. Держит сеть баров, и один специально для байкеров. Особенность этого бара еще и в том, что Гном, когда колесит по стране, его закрывает, и убытки его не волнуют. Как-то я спросила у него: почему? Он ответил, что может себе это позволить. Может, действительно. Но я думаю, настоящая причина в другом: без Гнома там нечего делать, как и без Луки в его чайной лавке. Именно они задают настроение и особую атмосферу.

От них заряжаешься, как будто через тебя пропустили мощный разряд.

Подождав, пока отъедет Лука, вдруг замечаю, что сегодня солнечно, день словно играет желтыми красками. Флиртует лучами, удивленно спрашивая: эй, ты что, и правда хочешь грустить?

Нет, я хочу совершенно другого.

Но начать могу с малого.

В ресторан захожу с улыбкой, дружелюбно и не запнувшись, отвечаю на приветствия и пожелания доброго утра. Налегке забегаю в бухгалтерию. И спотыкаюсь о взгляд красных глаз своего временного руководства.

– У тебя совесть есть? – ворчит Ирина, капая в глаза капли, и возмущенно тычет пальцем в экран. – Дала тебе выходной. Практически до утра ждала. Где свежая прода?

– А что, – отбиваюсь, но вяло, потому что чувствую легкую долю вины, – у автора не может быть форс-мажор?

– Знаешь что, когда такой форс-мажор у героев, как-то не до твоих мелких проблем. Это же надо было – на таком месте остановиться… Так, пишешь ты по ночам, так что график твой не сбиваем. Да и работы тебе накопилось, я же не могла, я же в стрессе и переживаниях. Так что давай, отрабатывай внеочередной выходной и скажи мне, чем закончилась эта сцена. Пересказать всю книгу я не прошу. Только этот момент.

И чтобы меня вдохновить, она зачитывает, с чувством, придыханием, явно переживая за героя:

– «Он знал, что она спит, но все равно толкнул дверь, решительно вошел в ее комнату, и…»

– Выключил свет, чтобы ей ничего не мешало, и вышел за дверь, – говорю я.

– И все?!

– И плотно прикрыл ее за собой.

– Ты близка к тому, чтобы на сайте появился Чеширский кот-2, – предупреждает Ирина.

Я делаю вид, что внимательно что-то вычитываю на мониторе.

– Отлично, – медленно выдыхает мое руководство, когда понимает, что я не собираюсь ничего добавлять. – Отлично. А то меня совесть мучила, что я собираюсь нагрузить тебя работой, а сама сходить на свидание.

– Сейчас? Утром?

– Почему нет? До совместных ночей нам пока далеко. Так, присматриваемся другу. У него есть свободное время. У меня, благодаря тебе, тоже. В нашем возрасте тянуть уже некуда. К тому же я не оставляю надежд вдохновить тебя на историю обо мне.

Позвякивая сережками, она действительно уходит, обещая честно поделиться своими впечатлениями. А через несколько часов сбрасывает сообщение:

«На сегодня отбой, ты свободна. Мой тебе совет: ходи на свидания, пока приглашают и есть из кого выбирать. А то потом остаются такие, которых и правда хочется попросить, чтобы выключили свет и вышли из комнаты».

«Зачем ты вообще шла на свидание? Ты что, плохо рассмотрела его в первую встречу?»

«Мы познакомились в театре, там было темно и нужно было молчать. Кстати, как оказалось, очень хорошее правило. Жаль, его не ввели в музеях».

Мысли, которые отметались весь день, снова всплывают. Только теперь становится грустно уже за двоих.

За Ирину, что у нее такие свидания.

И за себя, потому что тот, кого бы выбрала я, приглашает меня только в постель.

Да и то на пару ночей.

Грустные мысли перебивает звонок. Ну а когда я вижу, кто меня вызывает, настроение немедленно улучшается.

– Привет, сестренка, – говорит Егор, – как смотришь на то, чтобы выпить с лучшим братом по чашечке кофе?

Поначалу, когда Лука и Егор познакомились, у них было что-то вроде соперничества за звание лучшего брата. Потом Лука успокоился тем, что он мой самый старший брат, а значит, самый мудрый и добрый, и Егор присвоил себе звание лучшего окончательно. Но иногда напоминает, чтобы никто не забыл.

– Отлично смотрю, тем более что на сегодня меня уже отпустили. Заедешь ко мне?

– А, нет, тогда планы меняются. Лука сказал, ты там киснешь, – давай, пройдись к моему универу, развеешься, а я пока здесь закончу с важными делами.

Идея пройтись и правда кажется лучше, чем опять сидеть в четырех стенах, пусть дорогого и хорошего ресторана, поэтому я с удовольствием соглашаюсь. Минут через двадцать подхожу к университету и застаю Егора на парковке, как раз за решением важных дел.

Оба «дела», кстати, довольно эффектные. И по классике: одна блондинка, другая брюнетка. Одна пытается сакцентировать внимание Егора на своем пышном бюсте, вторая, видимо, берет интеллектом. Потому что мой брат внимательно слушает брюнетку, но то и дело отвлекается на декольте другой девушки.

Видимо почувствовав мой взгляд, Егор оборачивается. Быстро прощается с девушками и подходит ко мне.

– Ты, как всегда, выглядишь офигенно, – говорит, обнимая меня.

– Рискуешь провалить сразу два важных «дела», – поцеловав его в щеку, киваю на девчонок, которые наблюдают за нами.

– Там сложное уравнение, – отмахивается он. – Я пока не решил, с какой стороны к нему подойти.

– Ты же не надеешься, что два плюс один будет три? – интересуюсь я с подозрением.

– Так, так, – прищуривается он, – судя по ходу твоих мыслей, следующий роман ты планируешь ЖМЖ? И, наверное, рассчитываешь, что, если что, я стану источником информации?

– Успокойся, в отличие от МЖМ, это не в тренде, – смеюсь я, видя, как он в ужасе кривится. – Но всегда интересовало, куда девать столько конечностей. Тут с двумя руками иногда не знаешь, что делать.

Приняв мои жалобы к сведению, Егор отводит меня к ларьку с кофе и вручает бумажный стаканчик с дымком.

Мы болтаем, непринужденно, легко, перебрасываясь шутками. Он обещает подобрать и прислать пару ссылок хороших эротических роликов с МЖМ для моего вдохновения, чтобы я не ждала, пока он разбирается со своим уравнением. Потому что ведь по математике два плюс один действительно три – так почему бы не опробовать это в реальности?

– Кстати, про тройки… А как там третий твой брат? – спрашивает он вовсе не кстати.

Наверное, от неожиданности я и выпаливаю то, что на самом деле думаю по этому поводу, но почему-то никогда не озвучивала. Никогда, никому, как будто хранила старую тайну.

– Он – не брат.

– Любопытно.

– Вернее… Пока не брат. Мама же еще за его отца замуж пока не вышла.

– Угу, – кивает Егор, – дело именно в этом. А как только у тебя появится еще один отчим, все сразу изменится.

Молчу.

Для всех так и будет.

А для меня?

– Поехали, прокачу тебя, – выбросив наши стаканчики, предлагает Егор.

И я с удовольствием соглашаюсь. К зависти девчонок, которые так и крутятся возле парковки, сажусь на новенький байк любимого брата, и мы несемся по городу. Обгоняя машины, минуя пробки, попадая везде на зеленый.

И только когда мы останавливаемся на красный, ловлю себя на том, что невольно осматриваюсь в поисках черной бэхи. Где-то, возможно по той же дороге, едет Кирилл. К кому и куда? Лучше думать об этом, чтобы не всплывал в мыслях вопрос: для чего?

После того, в каком состоянии я оставила его в комнате, и скорости, с которой он умчался, этот вопрос кажется лишним и слишком наивным.

Светка или кто-то другой – не имеет значения. Хотя, если он решил освежить все воспоминания, не только те, что были связаны с нами…

Впервые чувствую, что мне и страшно, и ужасно не терпится войти в дом. Страшно, что Кирилл уже там. Страшно, если его там не будет. Поэтому я хвастаюсь Егору, что теперь делаю кофе еще вкуснее, чем раньше, и уговариваю его войти вместе со мной.

– Добрый день, – говорит он, когда, услышав голоса, мы сначала проходим в гостиную.

– Привет, Егор, – улыбка мамы выглядит немного натянутой, хотя радушия не исключает.

Пожалуй, ей немного неловко за то, что она ушла от его отца. И за то, что знает: тот до сих пор ее любит.

А вот Полина делает вид, что не замечает ни Егора, ни меня. Сосредоточенно изучает что-то в своем телефоне, а потом опять возвращает к себе внимание матери:

– Мам, смотри, а вот вроде бы красивый отель и пляжи… Может, сюда?

Мы с Егором уходим на кухню. Он располагается за столом, я делаю кофе, разогреваю для нас обед, подавив слабое сопротивление брата тем, что одной водой и сладостями мужчину не кормят.

– А я смотрю, для нормальной семейной жизни у тебя начальная подготовка имеется, – хмыкает он, с аппетитом принимаясь за еду. – Ладно, ладно, не сверкай так глазами. В клуб «Один на один» нам с тобой вступать еще рано, у нас еще возможны цифры получше.

Егор подмигивает, и я согласно киваю, как будто я в деле. Мы с Егором ровесники, но если у него счет давно перевалил за десяток, то я свой пока открыть не решилась. Могла бы не раз, даже вчера, но…

Мы снова болтаем.

И я снова ловлю себя на мысли, что прислушиваюсь к шагам.

А их нет.

– Ладно, поехал я, – пообедав, Егор поднимается, – не буду напрягать твоих родственников.

– И частично твоих, – намекаю ему на Полину.

– Ты же знаешь, что это не так.

Мне стыдно за то, как Полина себя повела. Она и раньше не особо общалась с Лукой и Егором, не было у нее такого желания. Но парой фраз могла переброситься, да и то словно делала одолжение.

Не знаю, может быть, дело в том, что раньше разрыв в возрасте между ней и ребятами был слишком большим. Хотя между мной и Лукой он и сейчас довольно приличный. Но то, как она повела себя с Егором сегодня, скорее отражение отношения ко мне, чем к нему.

– Это что, любимая фраза мужчин? – усмехаюсь, пытаясь сгладить неловкий момент.

– Только тех, которые еще не отчаялись понять, почему женщины предпочитают верить словам и не замечать очевидного.

Егор уезжает, а его слова еще долго не отпускают.

Может, я тоже упускаю что-нибудь очевидное, потому что жду слов?..

Взглянув в окно на пустынную улицу, где совершенно очевидно, что никаких машин нет, делаю себе еще кофе, чтобы потом не отрываться от процесса, и поднимаюсь в комнату под бубнеж из гостиной. Мама и Полина, судя по всему, обсуждают предстоящий вояж новобрачных. А мне бы тут с героями разобраться, у них до таких спокойных и понятных отношений еще далеко.

Удобная одежда, наушники, чашка едва теплого кофе – он целый день мне кажется теплым, даже когда был с дымком.

Проверив комментарии, не признаюсь даже себе, что расстраиваюсь, не заметив среди них от Чеширского кота. Хотя на что я надеялась? Ему некогда, развлекается, возможно прокачивает свои навыки в сексе, и…

Медленно выдыхаю – слишком громко и как-то жалостно, хорошо, что никто не услышит.

Почему-то тянет в душ, непременно горячий, чтобы потом обмотаться безразмерным халатом, закрыть глаза и уснуть, отключиться на пару часов.

Но это ведь ничего не изменит.

Уже не изменит.

Открываю файл с текстом, вчитываюсь в момент, на котором остановилась, быстро прохожу квест с комнатой, а вот дальше герои наконец решают отдаться страсти, так что…

Подавив завистливый вздох, где герои сплетаются в поцелуе, который приведет к жаркому сексу, печатаю на радость читателей:

«Нет мыслей и слов. Нет ничего поблизости – только он, покрывающий мое лицо поцелуями, сжимающий мою шею, словно проверяя ее на хрупкость, и после моего гортанного выдоха дарящий ухмылку, от которой тушуются стыдливость, страхи и совесть.

Мне становится плевать, что будет через минуту, через полчаса или час…»

Отвлекаюсь, чтобы сделать глоток кофе и задвинуть свою зависть поглубже, вновь возвращаюсь к экрану и…

Читаю внезапное продолжение:

«А когда он убирает свои руки от моей шеи и я выныриваю из обморока, смотрю на него и думаю… Серьезно, час? А не переоцениваю ли я возможности этого бдсм-ного хлюпика?»

На окна смотреть бесполезно, там еще светло и луны точно нет. Стараясь ни о чем не думать, чтобы саму себя не пугать, стираю последние фразы и продолжаю печатать:

«Мне становится плевать, что будет через минуту, через полчаса или час. Становится неважным, что будет, когда мы сможем дышать по отдельности. Единственное, чего я хочу, – чтобы его губы и дальше позволяли пить свои выдохи и чтобы его руки не прекращали меня изучать.

Повсюду… я чувствую их повсюду…»

Жаркая сцена, надо чуть отдохнуть.

Оставив клавиатуру в покое, обнимаю двумя ладонями чашку и вижу, как быстро набираются строки. Без малейшего участия с моей стороны.

«Губы не дышат – так что за разрешением к легким.

А руки повсюду… прямо повсюду… Это уже не современный любовный роман „Я стою на осколках тумана“, а фантастический триллер „В плену осьминога“».

А спустя секунду впечатывается вопрос:

«Так, говоришь, нам двоим показалось?»

Он в очередной раз вторгается на мою территорию, но злости или раздражения нет. Вместо них накатывает волна облегчения, которая бьется в ускоренном пульсе.

Не знаю, где он и с кем. Не имеет значения.

Потому что он рядом со мной.

Возможно, за сотни метров, за стенами, среди чужих лиц вокруг, но рядом со мной. Эти строки, как зеркало, позволяют увидеть усмешку, прищуренный взгляд сапфировых глаз, которые кажутся особенно насыщенными, яркими на лице с однодневной щетиной.

Мигает курсор.

Надо что-то ответить, а я скольжу пальцами по экрану. Еще секунду, сейчас соберусь и отвечу…

Но, оказывается, вопрос риторический.

Кирилл явно не собирается еще раз услышать ответ на тот же вопрос.

«Давай-ка посмотрим вместе…» – появляется очередная строка.

И тут же вниз опускается вордовский файл, а мышка начинает скользить по экрану. Так быстро, что не уследишь за движениями. Пробегается по моим вкладкам в инете – не трогает их, не интересны. А потом замирает на одной, рисует вопрос и уверенно щелкает, а я…

Пытаюсь перехватить власть в свои руки, вожу своей мышкой, а она, как бестолковая, бездействует и с тихим позором, как и я, наблюдает, как на экране открывается порноролик. Единственное, что у меня получается, – это полностью убрать звук.

Страстная, красивая пара, хорошая съемка, вообще сцена снята довольно лайтово и без натужных криков и ахов. Может, потому, что это сцена минета, а мужики на крики не тратят энергию, и…

Мысли проносятся хороводом за ту пару секунд, пока вкладка открыта.

Пауза.

Неожиданно сбоку экрана открывается окошко какого-то чата. Усатая морда, знакомый ник и сообщение:

Чеширский кот: Так вот чем на самом деле ты занята вечерами.

Я(Аноним): Почему нет? Прокачиваю свой левел.

Не пояснять же ему, что это всего лишь производственная необходимость, чтобы легче было прочувствовать героев. Потому что своего опыта ноль.

Пауза.

Вкладка с порнороликом закрывается, открывается следующая.

Довольно длинный ролик, чуть больше часа. Сохранила не потому, что мне интересны японцы, тем более что у них все закрыто «кубиками» на экране. Просто, когда нашла, удивилась. Такое ощущение, что здесь сидит не один автор нашего сайта, потому что очень уж совпадают тренды с тематикой роликов: «Его отчим», «Друг моего худшего друга», «Невестка, которая мне не смогла отказать»…

Ролик крутится ровно до момента, как герой зажимает в углу вяло сопротивляющуюся героиню и резко сбрасывает с себя штаны.

И все, пауза, вкладка безжалостно удаляется.

Чеширский кот: Будь ты мужчиной, я бы оставил его для повышения самооценки. А так ты не будешь готова к реальности.

Я (Алиса, которая боится вынырнуть из своего зазеркалья): Это не твое дело. Тем более что меня все устраивает.

Ну, кроме нового ника, которым он меня наградил.

Чеширский кот: Устраивает – низшая степень удовлетворенности. Хотя с тем, что мы видим на ролике, совпадает. Правильно я его удалил. Не бойся стремиться к лучшему.

Я (Алиса, которая боится вынырнуть из своего зазеркалья): А лучшее – это ты?

Чеширский кот: Не сбежала бы – уже бы не сомневалась. Конечно. Скажи, что передумала и хочешь проверить?

Курсор снова мигает.

И оживает, едва я успеваю набрать букву «Н».

Кирилл вбивает быстрее, чем я.

Чеширский кот: Несомненно. Наверняка. Надо попробовать. Ну как же ты прав. Пока выбирай.

Мышка снова уносится, закрывая еще одну вкладку, уже без просмотра. А потом замечает, что на мейл пришло сообщение, скорее всего щелкает машинально, чтобы тоже ее закрыть, и…

Заметив, что это письмо от Егора, я снова пытаюсь разбудить свою мышку. Но поздно! Сообщение раскрывается, мышка Кирилла щелкает по ссылке и вновь попадает на очередной порносайт. Только теперь на экране не безобидный ролик, а, как и обещано, МЖМ. Двое мужчин и одна женщина. Тоже хорошая съемка, но как же не вовремя, да еще с названием: «Лето с моими кузенами».

Чеширский кот: Твою мать!!! Это, блядь, не лучшее, это дубль «Так себе, потому что один не справляюсь».

Ссылка вновь закрывается.

Мышка на секунду открывает сообщение с японским роликом, вбивает в строку МММ, не рассматривая ролик, копирует первую же ссылку и отсылает Егору с припиской: «Вариант без привязки ко времени года».

И мгновенное сообщение в чат.

Чеширский кот: А теперь, когда ничего тебя не отвлекает, смотри, Алиса. Внимательно смотри. Снова скажешь, что нам двоим показалось?

Все вкладки опускаются вниз, в том числе чат, две папки на моем рабочем столе сдвигаются в сторону, и на экране появляется фотография.

Светлый фон, по которому можно узнать стену дома. Но это на самом деле лишь фон, потому что взгляд прикипает к паре, которая застыла в объятьях. Даже не так, для которой эти объятья – начало.

Мужская рука по-хозяйски лежит на животе девушки, прижимая ее ближе к себе, и сопротивления этому нет.

Голова девушки чуть повернута в сторону, и не потому, что ей не нравятся эти прикосновения. А потому, и это очевидно, как никогда, что мужчина склонил голову и его губы так близко к ее приоткрытому в ожидании рту.

Я практически чувствую, как переплетается их дыхание.

И взгляды… взгляды, которые ничего не скрывают.

Темное, светлое, сила, слабость, дикое желание, смущение, страсть и толика страха – все так отчетливо, ярко, бесстыдно и обнаженно.

Фотограф действительно гениален.

На фотографии двое.

Которым не терпится стать чем-то цельным, одним на двоих.

И эти двое – я и Кирилл.

Я так долго и пристально смотрю на экран, что глаза начинают болеть. А мне все еще страшно моргнуть.

Кажется, секунда, мгновенье – и то, что я вижу, исчезнет.

У него жесткие пальцы – надо же, я раньше не замечала, а теперь вижу, как властно они впиваются в мое тело, хотя и выглядят обманчиво расслабленными. Довольно резкие черты лица, а мне всегда казалось, что они куда мягче, нежнее. А вот взгляд такой же, как помню, – словно высоковольтная линия. И ты не знаешь, какой будет эффект, что почувствуешь: обожжет огнем или холодом или, как уже было однажды, превратит в горстку пепла.

На этом фото не просто мы двое.

В наших жестах, взглядах, на наших губах – невидимая паутина, сплетающая прошлое с настоящим.

Закрыв глаза, тру их ладонью, будто так можно легче забыть, притвориться. Нет, притвориться не выйдет: он не позволит. Я не смогу. Второй раз не выйдет.

Моя попытка ускользнуть от него кажется жалкой. Но от осознания неизбежности, с которой мы мчимся друг к другу, даже если просто застыли на месте, меня прошибает озноб. Безумство – спрыгивать с поезда, когда даже рельсы кажутся сплошной черной линией, а махина несется, несется без тормозов.

Но я все-таки пробую.

И даже мышка послушна, когда открываю маленький чат. А в нем изменения – теперь там не только усатая морда, у моего ника тоже есть фотография. Не эта, другая, хотя и из одной фотосессии. На ней я обнимаю себя за плечи, словно пытаюсь спрятаться от чего-то опасного, и, застыв, смотрю в сторону.

Я даже знаю, что я там вижу. Вернее, кого…

И теперь знаю, что попытка спрятаться оказалась провальной.

Упрямство, страх, желание задеть его или прежняя обида – без понятия, что подталкивает меня гнуть свою линию дальше. Но я впечатываю в чат сообщение:

Я (Алиса, которая боится вынырнуть из своего зазеркалья): Спасибо, что напомнил об Артеме. А то все забываю ему позвонить. А пока мы будем мило общаться, с тобой разберется хороший айтишник.

И все, отключаю ноутбук.

Так тороплюсь, что он наверняка в шоке, но уж разок потерпеть можно, я думаю.

Не успеваю перевести дыхание, как раздается звонок на смартфон. Долго смотрю на фото Егора, а потом все же решаюсь ответить.

– Н-да… – тянет задумчиво он. – Умеешь ты быть убедительной. Я теперь долго буду решать уравнения исключительно «один плюс один». Потому что о трех буду бояться даже подумать.

Смеюсь, отпуская сгусток эмоций, который скрутил меня воздушно-тревожными нитями.

– Это не я, это вирус, – оправдываюсь чуть виновато. – У тебя нет хорошего айтишника на примете?

– Ну, есть пара знакомых. Насколько хорошего надо?

– Очень хорошего, – говорю, прикинув таланты Кирилла.

– Хм, ты знаешь, – вспоминает Егор, – кажется, Лука говорил, что не так давно познакомился с каким-то очень крутым айтишником. Позвони ему?

Так я и делаю. Пытаюсь припомнить, может, это кто-то из байкеров, но, если он не так давно познакомился, я его еще точно не знаю.

Выслушав мою просьбу и жалобу, что ноутбук мне нужен в рабочем состоянии как можно скорее, Лука говорит, что постарается прислать ко мне одного почти гения.

– Правда, – вносит поправку он, – придется его разбудить. Но не переломится. Не переживай, малая, есть должок, который я вытребую. Будет у тебя айтишник.

Какой-то странный знакомый, да еще и должок. То есть это связи не его, а кого-то.

– А кто он? Как ты с ним познакомился?

– Он? Тихон. Познакомился, когда пару недель работал у Хищного офис-блядь-менеджером.

Хищного я знаю давно, хотя мы особо с ним не сближались, да и не виделись долгое время. Слишком резкий, закрытый. Я в курсе, что у него какая-то крупная компания, и даже удивительно, как его терпят сотрудники. Мне бы с ним было трудно сработаться. Мне вообще кажется, что он слегка недолюбливает женщин, особенно тех, которые претендуют больше, чем на одну ночь.

– А что произошло с офис-менеджером, которого ты заменял?

– Хищный ее затрахал.

– Сочувствую ей, – вздыхаю. – Стресс, новый поиск работы, вот так и доверяй этим работодателям. Нет, с начальником-женщиной лучше.

– Ну да, – ржет Лука. – От начальника-женщины она бы точно не была беременна двойней. Но и не получила бы обручального кольца с таким камнем, что со спутника видно.

Вот так и сочувствуй кому-то.

Айтишник, как и обещал Лука, появляется примерно спустя час. Я вижу, как подъезжает к дому такси и из него, потирая глаза и зевая, выходит худощавый парень. Осматривается, снова зевает, подозрительно смотрит на солнце и наконец подходит к воротам.

Сбегаю, чтобы встретить его. Пока веду к дому, объясняю проблему: что кто-то подключился к моему ноутбуку, перехватил на себя управление. А мне очень нужен ноутбук для работы.

– Посмотрим, – отвечает он односложно.

Провожу его в дом.

– Это ко мне, – поясняю в ответ на вопросительные взгляды матери и сестры. – С ноутбуком проблемы.

Тихон неодобрительно смотрит на пару пылинок на крышке моего ноутбука – быстро протираю поверхность. Но он вздыхает так, будто вся проблема, из-за которой его разбудили, заключалась именно в этом.

А потом включает ноутбук, что-то быстро щелкает, запускает, видимо, какую-то программу. Я только вижу, как по экрану ползут какие-то коды и цифры.

– Хм… – выдает он глубокомысленно. – Интересно.

– Может быть, было нужно предварительно сохранить информацию? – начинаю я волноваться, рассматривая экран.

– В худшем случае я оставлю все так, как и было, – пожимает плечами. – Но, думаю, разберусь. А что было бы действительно в тему, так это кофе и бутерброды.

– Хорошо, я парочку принесу.

– Лучше побольше.

В комнату я возвращаюсь с огромной чашкой кофе из расчета на гору бутербродов. Ну и, чтобы не смущать голодного человека, говорю, что буду в гостиной. Мне кажется, он даже не замечает, что я ухожу.

Прежде чем спуститься вниз, я медлю на лестнице. Слова сестры все еще слишком свежи, да и ее взгляды задевают куда сильнее, чем раньше. Наверное, потому, что теперь мне не на что списать ее отношение ко мне. Это что-то слишком глубокое, застарелое, отнюдь не связано с настроением.

Но мы в любом случае живем в одном доме. И степень родства не изменишь. Нам все равно придется встречаться, общаться и как-то налаживать отношения. Позже. Когда обе остынем.

– Алиса, – заметив меня, мама с улыбкой вертит в руках свой смартфон. – Иди скорее! Вместе посмотрим!

– Что именно?

Спускаюсь, делая вид, что не замечаю недовольства сестры. Но это легко, потому что мое внимание переключается на Федора Ивановича, который, вернувшись с работы, заходит в гостиную.

– Как хорошо, что мы собрались! – радуется мама. – Прислали все фотографии с фотосессии. Нам нужно отобрать те, которые мы бы хотели увидеть в журнале.

Все…

Все фотографии…

Значит, и те, где я и Кирилл.

И мама тоже сейчас их увидит.

И Федор Иванович тоже.

А я просто была первым зрителем.

– Я их уже видел, – говорит Федор Иванович, садясь на диван. – А вы посмотрите.

Его кивок заставляет меня спуститься с лестницы и подойти к маме с сестрой. Сажусь чуть поодаль, делаю вид, что тоже смотрю, но скорее угадываю – вот совместное фото, вот Полина со Славиком, вот снимки дома, а вот мама и Федор Иванович.

Не знаю, почему так боюсь, что наши снимки с Кириллом увидят. Может, со стороны даже не будет все так очевидно, как мне. Просто…

Это слишком личное.

Наше.

То, на что я сама боюсь долго смотреть, чтобы вдруг не поверить.

– Алиса, – окликает меня Федор Иванович, – тебе неинтересно или ты тоже их уже видела?

– Откуда? Просто она не переживает как мы, – заступается за меня мама. – Алиса всегда очень хорошо получается, а здесь еще и фотограф ею явно был вдохновлен.

Полина хмурится, но, когда снова идут ее фотографии, опять расслабляется, на ее губах даже играет улыбка.

– А как интервью? – спрашивает мама, листая фотографии дальше. – Ты ознакомился?

– И одобрил, – кивает Федор Иванович. – Главред в восторге. Говорит, что материал вышел разноплановым и интересным. Многим понравится, что все наши дети не прожигают жизнь, хотя и могли бы, а при деле. Кирилл увлечен своим бизнесом в Испании, который создал с нуля. Алиса учится и работает. Полина выходит замуж за обыкновенного парня. Так что они с удовольствием осветят это событие.

Полина смотрит на Федора Ивановича с детским восторгом.

– Правда? – благоговейным шепотом уточняет она.

– Правда. А еще сказали, что с радостью возьмут интервью, когда Кирилл решит жениться. Или если замуж выйдет Алиса. Посмотрим, кто будет быстрее.

Он не говорит ничего особенного, не пытается меня как-то задеть, и чувство обиды, которое разливается внутри меня, просто смешно.

Я ведь и сама ни на что не рассчитывала. И догадываюсь, что Кирилл вряд ли отсиживался три года в монастыре за молитвами. Я знаю, что он скоро уедет. Но мысль о том, что он может жениться, как болезненный ком, который меня только что заставили проглотить.

«Или – или». Или он. Или я.

– О, Алиса, а вот ты и Кирилл! – восклицание мамы отгоняет от меня мучительные, ненужные мысли.

Всматриваюсь в экран. Наверное, это самая первая фотография, когда Кирилл только ко мне подошел.

Не прикасается, расстояние в шаг. Но я не знаю, какая из фотографий более откровенная – та, что на моем ноутбуке, или эта, на которой мы порознь и вроде бы мыслями далеко друг от друга. Но и поза Кирилла, и взгляд… он выглядит так, будто закрывает меня собой от стены, которая может упасть в любую минуту.

– Хороший снимок, – говорит мама, пролистывает дальше и вздыхает. – Жаль, что только один. Федор, а других снимков Кирилла и Алисы нет?

– Нет.

Я медленно-медленно выдыхаю. Значит, и правда со стороны ничего не заметно. Скорее всего, я просто накладываю на кадры свои эмоции. По крайней мере, на этот.

Из комнаты выглядывает Тихон, и я с радостью покидаю гостиную. Мне сегодня слишком многое кажется: внимательные взгляды Федора Ивановича и что он все знает, а он просто устал, да и все. Долга пауза перед его ответом, что других снимков нет.

– Ну как у нас дела? – нетерпеливо верчусь возле ноутбука.

– Круто кто-то к вам попал, – сообщает айтишник. – Вернее, кто-то крутой. Пришлось повозиться.

– Но теперь его нет?

– Естественно, – уверенно заверяет Тихон. – И все его следы я подтер. Единственное… фотографию удалять?

– Нет! А вы уже удалили?

– Сначала да. И не раз. Потом вернул и решил уточнить.

– Спасибо большое! Я… что-то должна?

– Я взял кофе, бутербродами и хорошей головоломкой.

Я еще раз благодарю его, выхожу провожать к такси, которое мы вызываем. А когда он уже садится в машину, просит с усмешкой:

– Привет ему передайте при встрече.

– Почему вы…

– Вряд ли бы он так настойчиво возвращал чужую фотографию, когда я ее удалял, – зевнув, Тихон снова щурится на солнце и уезжает. – Для него оставить ее было важнее, чем не подставить хвост, за который я дернул.

Я снова делаю себе капучино, открываю свой ноутбук и, стараясь не замечать легкой грусти, что чат пропал, как и кот, который нагло влезал на мою территорию, смотрю на снимок. Не знаю, как ему удалось. Но теперь я знаю, что на этом снимке мы не просто вдвоем. Мы с ним друг с другом наедине.

И что, если для него и правда было важным оставить ее…

Чашка стынет в руках, я напоминаю себе об ускользающем времени, открываю вордовский файл, вставляю наушники и пытаюсь погрузиться в историю. Так… ага… а здесь так… ага, хм… ладно…

«Он прижимает меня к двери. Делает шаг, закрывая, отделяя меня от реальности, от всего, что неважно, не имеет значения.

Значение имеет лишь он.

И то, что мы вместе.

Его пальцы настойчивые, уверенные, он не дает мне возможности испугаться его откровенных прикосновений. Странный, непривычный контраст…

Жесткая дверь за спиной.

Ласковые поцелуи, которые с лихвой компенсируют неудобство, которого я даже не замечаю.

Его руки по-хозяйски пробегаются по моему телу. Он словно скульптор… а я…

Ловит мой изумленный выдох губами. Да, глупо, отступать теперь глупо, но ведь и правда так странно все, потому что только в его руках…»

Секундный перерыв на глоток холодного капучино, и…

По экрану моего ноутбука бегут стремительно буквы, и их набираю не я:

«Дерево, скульптор, резкие движения… Вот вы и узнали, мои дорогие детишки, как появился на свет Буратино».

И новая строка со знакомым вопросом, но новым подтекстом:

«А секс все-таки будет? И если да, то когда?»

На языке верится колкость, что он за него не платил, но отметаю: звучит слишком двусмысленно. Можно отправить его на порносайт, тем более что ссылки он видел, но я не хочу, чтобы он на кого-то смотрел. Как и не хочу желать ему уже кого-то найти, чтобы его отпустило.

Глажу пальцами буквы.

Ищу слова, а их нет.

И тогда он снова печатает сам:

«Я говорил тебе, что нужно стремиться к лучшему. Этот специалист был хорош, но не лучший. Ты снова неправильно выбираешь.

Можешь выбрать сейчас.

Только не ошибись.

Мне уйти?»

Он не говорит этого, но я отчетливо читаю его послание между строк. Он имеет в виду отнюдь не мой ноутбук.

Ночной клуб гудит музыкой, сверкает полуобнаженными телами и пахнет сексом.

Все как всегда.

Смех, танцы, сближение на пару часов, алкоголь и никаких обязательств. Много знакомых – такое ощущение, что ничего не меняется.

Серый лапает пышную брюнетку, и та не против того, что руки мужчины, который не спросил у нее даже имени, гуляют по ее телу. Впрочем, для нее имена тоже значения не имеют, пыталась запомнить наши с Максом, а через полчаса перепутала.

Как мотылек. Симпатичная, без тюнинга, тянется к тому, что блестит. Для нее сегодняшний вечер – повод утереть нос подружкам, которых не пригласили на второй этаж, в вип. Довольная. Как будто есть разница, кто тебя трахнет в машине – чувак с деньгами или без них.

Анжела тянет коктейль за коктейлем: ее ревнивый любовник в командировке, и для нее это возможность хорошенько расслабиться. Если в таком темпе продолжит и дальше, через полчаса придется отдирать ее от танцпола.

Макс, как и я, оттягивается с помощью виски. Настроение – хрень у обоих.

Он никак не разберется, кто из них с Аней теперь должен сделать первый шаг. А я задолбался шагать в одиночку.

Может, и на хрен все? Клуб, тусовка с приятелями – самое время выбросить из головы лишние мысли и отступить. Оставить ее в покое, как она и просила – три года назад и сейчас. Идти и дальше своими путями.

Смотрю вниз на танцпол, представляю, что среди них может быть Алиса и что она крутится перед кем-то, изгибаясь, показывая себя, позволяя к себе прикасаться, и внутри меня разливается едкая хрень.

Не знаю, почему мне так тошно. Думал, отпустило, привык, реальность устраивала. А стоило увидеть ее, и снова снесло тормоза. Только на этот раз еще хуже, потому что теперь она уже не девчонка, которую самому было страшно и тронуть. Теперь этот стоп-кран не работает.

Ни один не сработал.

Ни старый рингтон, который я установил в день прилета. Как будто я нуждался в напоминании о том, что все уже перегорело, прошло. Не помогла и злость на нее за то, что тогда испугалась, не доверилась, не захотела попробовать, придумала какую-то чушь, чтобы поставить преграду из разочарования и двух разных стран. Не помогло раздражение, что тянется, хочет, хочет еще больше, чем раньше, а пытается сделать вид, что не чувствует и может с этим бороться.

Не помогает и попытка окунуться в ту жизнь, которая была до нее.

Хотя, по сути, в Испании было все то же, только рядом лица другие и я кутил не на деньги отца, а на собственные. Вкалывал неделями, а потом отрывался. Долгое время. А однажды решил попытаться и попробовать то, чего у меня не было раньше.

Вроде бы получилось и сладилось. Просто, понятно, комфортно, стабильно, без заморочек.

Но сладилось – не синоним сложилось. Потому что все рассыпается словно карточный домик, а заново собирать, даже зная расклад, нет желания. И этот движ в ночном клубе – слабая попытка, видимость, что я хочу что-то исправить.

Вопрос, который я задал ей, так и остается неотвеченным, хотя у нее включен ноутбук. Если скажет «да», уйду ли я?

Хороший хреновый вопрос. Который добавляется к еще одному: насколько то, что она говорила в комнате, было сказано не сгоряча, а всерьез? Может быть так, что она за вопросами спрятала то, чего бы на самом деле хотела? Свидания, чтобы о нас все узнали, а когда-нибудь мы с ней устроили свадьбу…

Блядь, свадьбу…

Тянусь за виски под пристальным взглядом Макса, который начинает думать, что я его обгоняю, и тоже себе добавляет.

– Разбавили они его, что ли? – ворчит он.

У меня ощущения те же.

Ни хрена не берет.

А потом приходит ответ от Алисы. И я читаю под громкий бой барабанов в ушах:

«Мне уйти?»

«Три года назад тебя не волновало мое мнение в подобных вопросах. Что изменилось сейчас?»

И она выключает свой ноутбук.

Это херь. Какая-то долбанутая херь, или у нее под рукой виски куда более крепкое, чем у меня.

Закрываю глаза, откидываю голову на спинку дивана и будто ударяюсь о камень, который выбивает наружу воспоминания…

«Она просила ее отпустить… – как наяву слышу голос отца. – Она пыталась от тебя убежать… Отвесила тебе две пощечины… Она сопротивлялась, Кирилл. Она не хотела. Но ты ее не услышал…»

Я сжимаю челюсть, чтобы не сказать о том, как она целовала меня. И сама села мне на колени. Обнимала, цеплялась за мои плечи, стонала мне в губы.

«Пойми: она девочка, еще маленькая девочка, и даже если тебе показалось… Она расстроена. В слезах. Она боится тебя».

Молчание.

Стук часов. Или сердца, которое никак не заткнется, потому что не верит, и снова голос отца:

«Я дал Виктории слово, что смогу защитить ее и ее дочерей. Но я понятия не имел, что придется их защищать от своего сына. Кирилл, пойми, Алиса – другая, она не твой вариант… Добьешься своего, сломаешь и опять не заметишь… Как не заметил и… Она говорит, что ты хотел ее изнасиловать…»

Можно было выдернуть ее на очную ставку, но одна мыль об этом вызывала истерический смех. Хотя смеяться мне не хотелось. Как и видеть трусливую лгунью.

Дом мой, и отец рассматривал вариант своего переезда. Нет, он не думал, что я действительно хотел силой нагнуть его падчерицу. Но он встретил женщину, которую не хотел упускать.

А у меня такой не было, только ошибка.

«Думаю, очевидно, что эта девочка не для тебя, – повторяет отец. – Я считаю, вам обоим лучше какое-то время не видеться. Пусть все забудется».

Забудется…

Почему бы и нет? Если она уже все забыла.

Ничего не держало. Деньги были, работать можно в любой стране, к тому же испанский я знаю, у нас там дом, и раньше я не раз подумывал о том, чтобы пожить там дольше, чем пару недель.

Оставаться здесь не хотелось ни одной лишней минуты. Потому что чувствовал: не сдержусь, схвачу ее в охапку, потребую, чтобы она повторила… и возненавижу сильнее. А сильнее нельзя.

Потому что так можно не выжить.

И я ни разу не пожалел о том, что уехал так быстро, оставив ее с тем, чего она и хотела. Наедине со страхом и глупыми обвинениями.

Ни разу.

Только сейчас.

«Три года назад тебя не волновало мое мнение в подобных вопросах. Что изменилось сейчас?»

Потому что впервые закралась мысль, что у нас с ней может быть разная правда.

Имеет ли это значение? Для настоящего нет. Ничего не изменится. Я не мог оставить ее в покое, даже когда был уверен, что она действительно тогда так сказала. Так же, до одури, хочется увидеть ее.

Просто увидеть. Хочется знать, чем она занимается, наблюдать за тем, как к ее губам прикасается улыбка. Хочется и самому прикоснуться к ней – руками, взглядом, губами…

Мне так сильно этого хочется, что я даже чувствую вкус ее губ. Как будто она и правда может быть здесь и, никого не стесняясь, сесть на мои колени, вжаться в меня, начав тереться сосками, и…

Иллюзия настолько реальна, что я поднимаю руку и, обхватив ее за шею, заставляю прижаться еще ближе, углубить поцелуй.

А потом, несмотря на выпитое виски, понимаю, что вкус, блядь, знаком, но не тот, и открываю глаза.

Светка.

Рот открыт, по нижней губе ползет язык, который, наверное, должен меня возбудить. Дыхание тяжелое, как будто она уже после бешеной скачки на мне.

– Привет, – улыбается несмотря на то, что я бесцеремонно спихиваю ее с себя. – Я просто пыталась тебя разбудить, как раньше… Помнится, у меня хорошо получалось. Эй-эй, осторожней с моим смартфоном, я его только два дня как купила!

Светка не расстраивается перестановкой, ее не смущает также мое молчание. Устраивается рядом со мной и, глядя на меня, пальчиком поглаживает свой новый смартфон. Медленно скользит по экрану, прикусывает губу – старые уловки соблазна, которые уже не работают.

– Разбавлю вашу мужскую компанию, – улыбается она. – Вы же не против?

– Неа, – ухмыляется Макс и берется за бутылку виски. – Налить?

– Ударим по-черному, – кивает Светка.

– Рад, что у тебя появилась компания, – пытаюсь подняться, игнорируя просьбы Светки остаться и поучаствовать в вечере ностальгии.

– Куда ты так торопишься? – Ее ладонь ложится мне на бедро и плавными поглаживающими движениями двигается в сторону паха. – Только не говори, что домой. В жизни не поверю, что тебе не терпится повидаться с Никто.

– С кем?

Вопрос еще висит в воздухе, а шестеренки уже начинают крутиться. Новая бэха, прогулка, Алиса, сладкая вата, случайная, неосторожная фраза, и ее слова, что у «Никто» и друзей зовут так же странно, как и ее.

Но Светки тогда рядом не было. Перевожу взгляд на Макса, тот тянется за бокалом, опрокидывает виски в себя и пожимает плечами.

– Хоть убей, я не помню, чтобы что-нибудь говорил.

– Ой, да тоже мне тайна! – смеется Светка, продолжая пальцами свое путешествие по моей ноге. – Все знают, что ты дал ей кличку «Никто». Так ее и называли все, если вообще обращали на нее внимание. По крайней мере, все из твоих настоящих друзей. А кто не был в курсе изначально, подключился потом. Ну, после того, как узнавал, что ты и уехал-то из-за нее.

Такое ощущение, что мне кто-то стреляет в висок. Или виски все же понимает, что не вода, и начинает действовать как и положено. Только мысли становятся четче, яснее.

Алиса никогда не общалась с моими друзьями. Она не могла прийти и рассказать им ту же хрень, что отцу.

Кладу руку поверх ладони Светки, начинаю поглаживать, потому что, блядь, чувствую, что моя догадка верна. Но точный ответ пока у нее.

– Может, все даже знают, что именно между нами произошло?

Я усмехаюсь, и она откликается.

– Да ни хрена не произошло! – улыбается. – Только идиот поверит, что ты действительно пытался залезть на нее. Прости, что я так про твоего отца, вернее, я не имела его в виду… Да не напрягайся, Кирилл, из наших никто в этот бред не поверил. Только поржали над ней.

Скулы начинает сводить от улыбки.

Две пощечины, просьбы отпустить, о которых говорил отец, – маркеры, которые указывали на то, что тот, кто говорил об этом, исказил суть, но все же был в курсе. Странные звуки в доме, которые тогда показались Алисе…

Отец и Виктория только приехали, были на улице.

А в доме… в доме имелся свидетель. Маленькая девочка, которая притворялась, что спит.

– Ну, раз Полина об этом рассказала, значит, она-то поверила.

– Она никогда не была «нашей», – пожимает Светка плечами и ведется на простую уловку. – И нет, в этой поклоннице можешь быть точно уверен. Она сама хохотала, когда об этом рассказывала.

– Какая, на хуй, поклонница? – смеюсь, хотя смех выходит с трудом.

– А ты думал, почему она всегда шаталась рядом с тобой? Сейчас-то можно уже и сказать – она же замуж собирается, наверное, ее попустило за несколько лет. Но ты точно был ее первой любовью. Не замечал? Серьезно? Она же по тебе буквально сохла. Да и когда ты уехал. Ты знаешь, она тогда смеялась, а у самой в глазах слезы, и…

Твою мать!

Твою чертову мать…

Маленькая девочка, которую я считал своей тенью, спрятала в тени все, что тогда для меня имело значение.

Опрокидываю в себя виски, а горечь, которая медленно разливается внутри, не проходит.

Три года.

Сука, три года…

Уже через несколько минут я жалею о том, что ответила именно так. И знаю же метод: промолчать, переспать с этой мыслью, а уже потом, когда эмоции пройдут…

Проблема в том, что они не прошли. Улеглись, притворились спящими и напомнили о себе, заставив написать сообщение.

И возможности исправить, стереть уже нет. Не потому, что я выключила ноутбук, а потому, что Кирилл уже наверняка прочитал.

И теперь я чувствую себя так, будто стою перед ним почти обнаженной. Из одежды лишь тонкая вуаль из моих сложных чувств. Прикрывает ли она? Нет, только оголяет сильнее.

Смотрю в темный экран, а вижу не отблески своего отражения, а взгляд сапфировых глаз. И как изумленно приподнимается светлая бровь, губы раскалывает усмешка…

Надо было молчать.

Молчать неделю не так сложно после нескольких лет.

Но не получилось. Ничего не получилось. Ни промолчать, ни отдалиться от него, ни держаться подальше, как он когда-то просил, ни забыть. А после моих слов в его спальне он может повесить на меня ярлык «еще одна влюбленная дурочка» и закинуть, как остальные, на дальнюю пыльную полку.

Хотя нет, судя по всему, не раньше, чем попытается разок все же трахнуть.

Лицо начинает пылать, стоит только подумать об этом. И представить, что я соглашусь. Зная, прекрасно зная, что будет после.

Я так долго писала романтические истории с обязательным хеппи-эндом, что жить в реальности страшно. Страшно еще раз обжечься, упасть, больно удариться. И страшно, что из-за страха он так и останется для меня мужчиной из снов.

Комната становится душной и тесной от множества моих мыслей, которые, перебивая друг друга, рисуют картинки, как может быть, если я перестану убегать от Кирилла. И как может быть, если продолжу.

Мои пальцы продолжают скользить по клавиатуре, будто я снова подбираю и пишу Кириллу другие слова. Я сотни раз говорила за других героинь, тысячи раз их слова звучали мудро, колко, с иронией или трогательно. Но всегда были уместными, в точку.

Мне вообще кажется, что диалоги героев – моя сильная сторона. А в реальности не получается. Именно их я оставляю за кадром собственной жизни. Чувства, эмоции – пропускаю через себя. А слова… с ними сложно… наверное, потому, что их не стереть.

И сейчас сказанного уже не вернешь.

А может, он ничего не поймет, может, я просто накручиваю себя? Вряд ли он, как и я, погряз в прошлом.

Взгляд отрывается от выключенного экрана лишь для того, чтобы переместиться на шкаф. Повинуясь порыву, достаю из него халат со смешными ушами. Новая волна обжигает воспоминаниями, но мне нравится это тепло. Сбросив одежду, надеваю халат, кутаюсь в мягкую ткань – так смешно, непривычно, здесь легко могли бы поместиться как минимум двое.

Двое…

А еще хочется не горького кофе, а, как и раньше, сладкого капучино.

Я не думаю о том, как выгляжу со стороны в этой одежде. Мне все равно, если кто-то будет смеяться. Мне просто хочется сделать так, как мне нравится. Даже если это мелочь, о которой никто не узнает. Не узнает, что на этой ткани я улавливаю холодные нотки мужского одеколона.

Но на кухню я добираюсь без свидетелей. Большой дом, но тихий, в нем очень легко ускользнуть в одиночество. Прислушиваюсь, улавливаю голоса в кабинете Федора Ивановича, но прохожу осторожно, чтобы им не мешать. А еще этот дом дарит уединение. Наверное, каждому по заслугам и то, к чему он готов.

Пока кофемашина фырчит, делая капучино, впервые задумываюсь: а смогла бы я так же, как мама? Рискнуть и попробовать с мужчиной, с которым была знакома всего пару недель? И сразу переезд, а не свидания, сразу все по-серьезному.

И понимаю, что так уже было. Я была готова на все, даже не совсем понимая, в чем оно заключалось, а теперь, если бы Кирилл захотел…

Усмехаюсь: я снова утопаю в фантазиях, обдумываю, как будто мне кто-то что-нибудь предлагал из подобного. Нужно смотреть правде в глаза и думать только о том, что мне действительно предложили. Даже если во мне просыпается жадность и хочется не просто много, а все.

На улице немного прохладно, и длинный халат в самый раз. Хочется сесть, подогнув колени, обмотаться им, чтобы стало еще теплее, и я выбираю беседку. Фонари здесь горят приглушенно, и я не сразу понимаю, что в беседке уже кто-то есть. А когда замечаю, что это Полина, уходить уже поздно.

Это тот случай, когда не сбежать, можно только продлить игру в прятки. И я не хочу уходить только потому, что ей вряд ли будет приятна моя компания.

А мы с ней очень похожи. По крайней мере, желания совпадают. Она сидит на скамье, обхватив колени, и смотрит на лапы деревьев, медленно качающиеся от летнего ветра.

Мне не хочется ничего говорить. Не перегорело, еще не остыло, и она, повернув голову и заметив меня, тоже решает молчать. Да, похожи, хотя сейчас и по разные стороны непонятной обиды.

Осмотревшись, выбираю скамью вдали от нее и сажусь так, как хотела. Так, как она. Подогнув под себя ноги, откинувшись на деревянные брусья и обмотавшись халатом до пят. Сладкий вкус горячего капучино приятно обжигает губы, деревья перешептываются о чем-то своем. По дороге неспешно проезжает машина, и, хотя отсюда ее не увидеть, я все равно поворачиваю голову и прислушиваюсь: проедет дальше, остановится или…

– Он не приедет.

Голос Полины звучит так тихо, что я не сразу понимаю, что это она.

– Можешь не ждать, – говорит она уже громче, но как-то не особо уверенно, потому что немного тянет слова. – У него есть кем заняться.

У нее хороший удар. Он попадает в цель, хотя та и была спрятана ото всех. Меня не должны задевать ее слова, но они задевают, и я натягиваю на голову капюшон, как будто это поможет закрыться.

– Чин-чин, – усмехаясь, сестра поднимает правую руку, которая оставалась в тени, и я замечаю бокал.

А потом взгляд выхватывает и бутылку шампанского, которая стоит на полу чуть поодаль. Сестра делает несколько крупных глотков, как будто ее мучает жажда, а это вода. После того как ей было плохо на вечеринке, прекрасно осознавая возможные последствия.

И еще глоток, усмехаясь, с явным вызовом в пристальном взгляде.

– Ты совсем рехнулась?! – вскипаю я. – Ты понимаешь, что тебе нельзя пить?!

– Правильная… – бормочет она. – Ты всегда хотела казаться такой правильной. Не удивлюсь, если у тебя в чашке теплое молоко. С медом. Это ведь так правильно – выпить его перед сном. В отличие от шампанского.

Я не знаю, сколько она уже выпила, не вижу, сколько осталось в бутылке, но теперь понимаю, почему она тянет слова.

Отставив чашку, я поднимаюсь и без особого сопротивления вырываю из ее ослабевших пальцев бокал. Выливаю его содержимое на газон, подхватываю бутылку и не выдерживаю, когда встречаю насмешливый взгляд.

– Маленькая идиотка! – прорывает меня. – О чем ты только думаешь?! Ты хоть понимаешь, что этим вредишь ребенку, которого носишь под сердцем?! Ты о нем думаешь вообще?! А о Славике?! Или, как всегда, только о себе?!

Она начинает смеяться, громко, захлебываясь смехом, а потом вдруг опускает голову на колени, становясь сейчас сама похожа на маленького зародыша, и начинает тихо стонать:

– Тошнит… меня тошнит…

Я успеваю сделать лишь шаг в ее сторону, когда она поднимает голову, смотрит в глаза и так же, нараспев и со стоном, похожим на тихий вой, продолжает:

– Как же меня тошнит от тебя…

Тянется за бутылкой, видимо, чтобы запить ту горечь, что разлилась между нами, потом вспоминает, что шампанское я забрала, злится сильнее и несет бессвязную чушь:

– Ты – как он… как он… Портишь все, к чему прикасаешься, и даже не замечаешь. А потом так удивляешься, вот как сейчас…

Понятия не имею, о ком она говорит помимо меня. Кто этот загадочный «он». И нет, то, что я чувствую, вовсе не удивление, но ее это мало волнует.

– Так заботишься о моем ребенке… Притворство… Тебе всегда было плевать на меня!

Поднимается, протягивает руку, чтобы взять у меня бутылку, но я отвожу ее за спину.

– Возможно, ты не поверишь, но мне не плевать на тебя даже сейчас.

– Да уж конечно! – из нее вырывается отрывистый смех и тут же обрывается под новым потоком слов. – Всегда… всегда было плевать. Я была тебе не сестрой, а помехой. Надо выйти из комнаты, потому что Алиса делает уроки. Надо выйти из комнаты, потому что Алиса пишет истории, которые никому не нужны. Надо выйти из комнаты, потому что Алиса вернулась после работы и очень устала…

Она прерывается, только чтобы глотнуть больше воздуха.

– Я привыкла. А потом я подумала, что у меня появятся братья – сначала Егор, потом Лука. Я каждый раз так надеялась, что хоть кому-то не буду мешать. Но ты сделала все, чтобы меня от них отдалить. Ты… с ними всегда была только ты. Они всегда общались только с тобой.

– Потому, что ты сама не хотела с ними общаться.

– Серьезно?! – взвивается она, позволив мне сказать всего одну фразу. – Я хотела, очень хотела! Но почему-то мне всегда не хватало места! Я их просила. Но они выбирали тебя. А ты молчала. Вы уезжали, а я оставалась. Помнишь? Ну же, вспомни! Неа, не вспомнишь, потому что все так, как я говорю: тебе было плевать!

Наверное, под натиском ее слов и отчаяния, которое в них сквозит, моя память позволяет посмотреть несколько кадров. Забытых, казалось, пустых.

Егор покупает мопед и предлагает мне прокатиться. Мы, смеясь, сбегаем с ним по ступеням, не терпится почувствовать скорость, пусть и не очень большую. Садимся на мопед и вдруг замечаем Полину, которая, оказывается, бежала следом за нами. Она так спешила, что выскочила из квартиры в тапочках и забавном комбинезоне.

– А я? – спрашивает она, не обращая внимания на улыбки, которыми мы обмениваемся с Егором. – Как же я? Я тоже хочу прокатиться!

– В другой раз, – кивнув на меня, обещает Егор и щелкает ее по носу.

Мы уезжаем.

А потом мы едем уже по делу, а не кататься, и на вопрос Полины, которая напоминает об обещании, торопливо отмахиваюсь уже я:

– Давай в другой раз.

С Лукой было так же, но жестче.

– Мелкая еще, – говорит он Полине, когда она просится сесть на байк вместо меня. – Подрастешь как сестра – покатаю.

Я снова не спорю.

И мы с Лукой уезжаем.

Память прячет черно-белый калейдоскоп.

Но и без ее подсказок я знаю, что больше Полина ни Луку, ни Егора ни о чем не просила. А когда они пыталась заговорить с ней, закрывалась в комнате или делала, что не слышит, их нет.

И, наверное, так привыкла к этому чувству обиды, что пронесла его через несколько лет.

На них.

На меня.

И я не представляю, что ей сказать, что сделать теперь, чтобы это исправить. Меня разрывает от чувств, противоположных друг другу. Хочется дать ей пару пощечин, чтобы очнулась, перестала обижаться на то, что уже не исправить, начала получать удовольствие от того, что имеет, и беречь это. Хочется обнять ее, чтобы утешить не ее, а ту девочку, которую я, не замечая, отталкивала.

Все глубже.

Куда глубже, чем я полагала.

А еще мне хочется расплакаться. Не знаю почему – из-за ее «ударов» без остановки, из-за того, что не понимала, что причиняю ей боль, или из-за предчувствия, которое шептало, что ее исповедь – только начало.

– А потом, – тихо шепчет Полина, словно открывая самый большой свой секрет. – А потом появился Кирилл…

Я знаю, чувствую, что мне лучше уйти, лучше не слышать.

Но это как в фильмах ужасов – страшно, знаешь, что лучше бежать, а идешь навстречу опасности. Вот так и я.

Продолжаю стоять, а Полина, наоборот, начинает метаться, не находя себе места. Ходит по кругу беседки, скользя пальцами по ограде, чем-то напоминая потревоженную факиром змею.

– Я сначала подумала, что мне повезло, – говорит она. – Он не понравился тебе, ты – ему. Я думала, вот… у меня появится брат. У тебя ведь уже было двое. Но тем я была не нужна, потому что у них была ты. А Кирилл…

Пауза на выдох.

– Он позволял мне быть рядом с собой. Я не раздражала его. Я могла часами наблюдать за ним, сидеть возле него, слушать тишину вместе с ним. Нам было хорошо вдвоем. А потом опять ты… Снова ты…

Она оборачивается с улыбкой грустного мима.

– Ты попыталась его забрать у меня. И тебе было плевать, что я люблю его, правда?

Она снова делает паузу, но я не знаю, что ей сказать. Детская влюбленность? Со всеми бывает? Пройдет? Мне самой едва исполнилось шестнадцать, когда я влюбилась в Кирилла, и ничего не прошло.

Забрать его у меня…

Она считала его своим.

Считала или… считает?

Злость скидывает оковы, которые она сплела своими словами. Я не могу представить ее рядом с Кириллом, не могу даже думать об этом.

– Не понимаю, к чему этот экскурс в прошлое и такой трагизм, если сейчас у тебя есть Славик и вы скоро поженитесь.

– Славик… – она издает короткий смешок. – Здесь я тебя обскакала. И муж, и ребенок, и все по согласию, как мама мечтала. Хотя меня просто выворачивало оттого, что он читал твои романчики и пытался их со мной обсудить. Представляешь, он даже находил в них что-то, чем восхититься!

Она искажает правду. Или намеренно, или не замечая очевидных вещей. Или ей просто удобно жить в этой искаженной реальности.

– Если бы ты знала элементарные вещи о творческих людях, а не просто представлялась моим именем, ты бы поняла, что вряд ли он так восхищался моими талантами. Он пытался стать ближе к тебе. А ты делаешь все, чтобы его отдалить.

Уголки губ Полины дергаются, попытка выдавить улыбку проваливается, когда она понимает: да, я знаю про этот обман.

– А что касается Кирилла, – мой голос звучит жестко и режет слух даже мне, – он никогда не был твоим.

– Пусть так. – Она что-то подхватывает со скамьи и приближается ко мне. – Но и твоим тоже. Как не был, так и не будет.

Оказавшись напротив, мазнув пальцем по экрану смартфона, она заставляет его засветиться и поднимает вверх, чтобы мне было видно.

Яркая фотография.

Мягкий диван.

Столик с выпивкой и закуской. Скорее всего, бар или клуб.

На диване сидит Кирилл. А его самого оседлала Светлана. Раскинув в стороны длинные ноги, обнимая его за шею. В то время как он, намотав на кулак ее волосы, притягивает ее ближе к себе для страстного поцелуя.

– Думаешь, это все? – слышу голос Полины, и после еще одного движения ее пальцев перед моими глазами появляется второй снимок. – Вот почему ты можешь его сегодня не ждать. Да, наверное, и не только сегодня.

На этом снимке уже другая локация.

Вместо дивана – кровать.

На ней, закинув руку за голову, спит Кирилл. А рядом, прижимаясь к нему, практически обнаженная, если не считать паутинки трусиков, на меня с улыбкой смотрит Светлана.

Эти фотографии – отражение моих мыслей, чем может быть занять Кирилл, когда я ему отказала. Не знаю, откуда у меня берутся силы не выдать своего состояния.

– По-прежнему не отпускаешь мысли стать одной из них? Мониторишь их социальные сети и, как и тысячи их подписчиков, считаешь, что тебя это к ним приближает?

От неожиданности Полина замолкает, смотрит на меня удивленно, кажется, даже трезвеет.

– Я поняла, – облегченно выдыхает она. – Ты думаешь, что это старые снимки! Да нет, свежак! Светлана их разместила только сегодня, и раньше их не было точно. Это я как ее постоянный подписчик тебе говорю! И потом, это же очевидно, что снимкам не три года, как ты решила. Очевидно же!

Да, очевидно.

Хотя Светлана не изменилась – та же прическа, возраст застыл. Но Кирилл здесь такой, как сейчас.

Грусть?

Нет, то, что я чувствую, – совершенно другое.

Но, наверное, мне опять помогает злость. Потому что я не «ломаюсь» на глазах у сестры, как она бы хотела, я просто запрещаю себе сейчас думать о том, что увидела. Убеждаю себя, что я ведь и так ни на что не рассчитывала. И он просто выбрал ту, которую устраивает одноразовый трах.

Просто…

И сложно.

Но если таков его выбор…

Я могла сказать ему о том, что чувствую. Не намеком, а прямо. Могла объяснить, почему отталкиваю, когда сильнее всего на свете хочу согласиться. Но я, к сожалению, не такая, как героини моих романов.

Своим молчанием, своим страхом я тоже сделала выбор.

– Тебе плевать… – говорит Полина, не получив реакции, на которую, очевидно, рассчитывала. – Я поняла, тебе снова плевать! Ну конечно… Сначала я думала… Но нет, если бы ты его хоть когда-то его любила, если бы хоть немного любила, ты бы не была так спокойна. Ты отобрала у меня мужчину, которого я люблю, и тебе совершенно плевать на него! Где он, с кем…

– «Люблю»? – повторяю ее слова, надеясь, очень надеясь на оговорку. – Полина, у тебя же есть Славик и…

– Славик! – смеется она с каким-то отчаянием, и от ее смеха становится страшно. – Славик – моя неудачная попытка забыться! К тому же он так тобой восхищался… мне показалось забавным… Если бы он познакомился с тобой первой, ты бы точно его забрала. А так…

– Хорошо позабавилась, – киваю на ее живот, который пока не видно, слишком маленький срок, но, говорят, ребенок все слышит и понимает. – А о нем ты подумала? Ты вообще о чем-то подумала, кроме своей глупой мести, основанной на детских обидах?

Я так злюсь, что мой голос напоминает треск веток и тоже давно вышел за рамки тихого разговора.

Делаю шаг к Полине – не знаю зачем: встряхнуть ее, дотронуться до нее, обнять… Мне хочется хоть как-то пробиться через то отчуждение, которое она так долго выстраивала.

А она вдруг отшатывается. И начинает пятиться в дальний угол беседки.

– Как он… – глядя на меня огромными глазищами, снова повторяет она. – Ты совсем как он… Может, еще и ударишь меня?

– Славик… – Я останавливаюсь, холодея от того, что услышала, не могу поверить, что он на это способен. – Он что… применял к тебе силу?

– Не он, – отрывисто, так же на эмоциях, отвечает Полина. – И совсем не ко мне. Твой папаша. И он не просто, как ты говоришь, применял силу к нашей матери. Он ее изнасиловал. В принципе, потому ты и родилась.

Она все же добивается своего – ноги слабеют, и я прислоняюсь к деревянной опоре, а бокал в моих руках начинает негромко стучать о бутылку.

Когда-то, наверное, как все дети, которые своих отцов даже не видели, я спрашивала у мамы о нем. Просила хоть что-нибудь рассказать. А она ответила, что он был замечательным человеком, потому что подарил ей такую замечательную дочь. Просто они не сошлись, так бывает.

Потом, когда подросла, спрашивала о том же, но так, почти в шутку, просила признаться, кем же он был: летчиком, космонавтом или пожарным? А мама сказала, что главное не то, кем был мой отец, а кем стану я. И вообще, могут же у нее быть свои секреты, меня же она не расспрашивает, на что я трачу карманные деньги и целовалась ли уже с мальчиком, с которым дружу с первого класса.

А позже меня перестало это интересовать. Если бы отец хотел общаться со мной, он бы нашелся. Приходил или звонил хотя бы раз в месяц. Зачем думать о человеке, который не думает о тебе?

Я вычеркнула отца из своих мыслей.

И все, что сейчас говорит Полина, просто какой-то бред, и не больше.

Но калейдоскоп памяти снова включается и оживляет недавний разговор матери и Полины, когда сестра рассматривала фотографии дочери испанского друга Федора Ивановича.

«Красивая. Эффектная. Жгучая брюнетка. Чем-то на тебя похожа. Хотя так, отдаленно. Тут-то сразу видно, что испанские корни, а не так… непонятно, как у тебя. И здесь чувствуется порода. Они не аристократы, мам? Мам! Мам, они не аристократы?»

И как была взволнована мама. Как долго и с какой-то печалью смотрела на меня, пока звучали эти слова. А потом молча ушла…

Но даже если бы что-то и было, даже если и так, Полина не может этого знать. Просто не может. Мама бы с ней не делилась. Точно не с ней, если не захотела говорить об этом даже со мной.

– Ты перебрала с шампанским, – говорю, взглянув на нее. – Тебе не помешает проспаться.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти.

И не знаю… наверное, надо позвать маму, Славика, чтобы за ней присмотрели. Потому что для меня уже хватит. Не выдерживаю. Я рядом с ней задыхаюсь.

– Ты никогда не задумывалась, почему мама так настойчиво пытается тебя с кем-нибудь познакомить? Почему постоянно пытается подкинуть тебе какого-нибудь подходящего мужика?

И я останавливаюсь.

А Полина не может. Или не хочет остановиться.

– Маму изнасиловали, когда ей было семнадцать. Она любила другого, но твой отец посчитал, что может и вправе получить то, что хочет. Такой же, как ты. Не смотрел на чувства других, не думал о том, чего хочет кто-то другой. Захотел – да и взял. Грубо взял. Хотя она была девственницей. Не веришь… мне тоже было трудно поверить. Я бы, как и ты, никогда не узнала. И лучше бы не узнала. Случайность – мама просто не отключила телефон после нашего с ней разговора, и несколько часов я вместе с ее психоаналитиком в подробностях слушала, как это было.

Между нами повисает молчание.

Чувств нет, как и слов.

Мысли замирают, будто боясь потревожить. Даже, кажется, ветер стихает. А халат начинает казаться тяжелым, давит на плечи – зря я его надела.

– Знаешь, о чем я мечтала с тринадцати лет? – усмешка Полины напоминает громкое карканье. – О том, чтобы Кирилл был моим и чтобы со мной никогда не случилось такого, как с мамой. Каждую ночь я засыпала с этими мыслями… каждую ночь… Но ты забрала Кирилла, и у меня остался лишь страх. И он все рос и рос… вместе со мной… я так боялась взрослеть… так боялась, что мне исполнится семнадцать и… И мама боялась вместе со мной, я не просто видела это, я знала причину… И мне становилось все страшней и страшнее…

Полина замолкает.

Садится как-то устало на лавку и закрывает глаза, будто откровения ее иссушают.

– Я хотела, чтобы Кирилл стал моим первым мужчиной, – шепчет она. – Я не знала, что он может вернуться… хотя бы на несколько дней… А мой день рождения становился все ближе…

Не знаю, что можно сказать.

Не знаю, можно ли что-нибудь сделать. Мои эмоции выжаты, и я сажусь на скамью. Напротив нее. В полном молчании, потому что Полина тоже иссякла.

Ничего не говорю и когда она поднимается и покидает беседку. Не оглядываюсь, не пытаюсь остановить ее.

Расстояние сейчас – лучший выход.

Я долго сижу, прислушиваясь к редким звукам дороги и шелесту листьев. О чем я думаю? Наверное, ни о чем и обо всем сразу.

О «слепоте», которая нам в чем-то удобна. О чувствах, которые нельзя заказать, спрогнозировать. Ревности, зависти, злости, неудачных попытках кому-то там соответствовать. О будущем. Прошлом. О том, как одни и те же события могут выглядеть, если смотреть с разных позиций. О личных тайнах, застарелых обидах, эмоциях, которые мы сдерживаем слишком долго и пугаемся, когда они обнажаются. Потому что они уже искривленные, сотни раз пропущены через себя, свои представления, страхи.

А если бы сразу?

Если бы могли говорить о том, что на самом деле нас беспокоит? Многие ли делают так, как было бы правильно, лучше и что кажется очевидным позже или со стороны?

Молчать проще. К тому же нас этому учат – окружение, опыт прошлых ошибок. Не поддаваться эмоциям, просчитывать на пару шагов вперед. Быть сильными, а по сути…

Я так погружаюсь в эти туманные, путаные размышления, что вздрагиваю, услышав рядом с собой чей-то голос.

– Ты, часом, здесь не уснула?

В беседку заходит мама, качает головой, улыбается.

– Славик вернулся сам не свой, Полина проскочила в комнату, не услышав, что я зову ее. И ты здесь сидишь уже час. Алиса, солнышко, что-то случилось?

Час…

Шестьдесят минут – не так много.

Но еще час назад я бы сказала, что все хорошо, отмахнулась от того, что на самом деле меня беспокоит. А сейчас…

– Мам, это правда, что мой отец… правда, что он тебя изнасиловал?

– Откуда ты… – Она качает головой, обхватывает ладонью шею, как тогда, в комнате, будто ей трудно дышать, снова качает головой, а потом садится рядом со мной и выдыхает. – Откуда ты знаешь?

Значит, все правда.

Вцепившись в скамейку пальцами, я тоже даю честный ответ.

– Полина сказала. Она слышала твой разговор с психоаналитиком, и…

А потом я просто разворачиваюсь и обнимаю свою маму. И понимаю, что замерзла, лишь когда она обнимает меня в ответ, и мне становится так тепло и уютно, что хоть плачь. Но я, конечно, не стану.

Рядом с ней мне тоже хочется быть сильной. Хочется просто, чтобы она знала, как я люблю ее.

А остальное неважно.

Не имеет значения.

Разве что только одно.

– Ты поэтому так настойчиво пыталась меня с кем-нибудь познакомить? Боялась, что и со мной это может случиться, и…

– Господи, нет! – вздыхает она. – Я постаралась сделать все, все, что могла, чтобы защитить вас с Полиной. Чтобы вы не узнали, что такое нищета и бесправие только потому, что у тебя нет достаточно денег. Чтобы вам было куда вернуться, что бы ни случилось вообще и со мной.

Она ласково гладит меня по волосам и прижимает сильнее.

– Я просто хотела, чтобы ты перестала прятаться в своем мире. Хотя… да, те варианты, которые я тебе предлагала, тоже были защитой.

– И мужчины, за которых ты выходила замуж, – защита?

– Да, – не задумываясь.

Какое-то время мама молчит, наверное собирается с духом, чтобы озвучить. А потом продолжает.

– Когда это случилось, я была слишком слабой. В той среде все решали деньги и сила. Впрочем, как и везде. И я стала сильнее. Заставила себя стать сильнее, потому что у меня была ты – мое солнышко. Ты всегда так улыбалась… такая светлая, теплая, мое личное солнышко, которое помогало мне жить…

Мама вздыхает.

Ищет слова, а я обнимаю ее еще крепче и говорю то, что идет от души:

– Спасибо.

За то, что была такой сильной. За то, что выбрала меня. За то, что смогла полюбить несмотря ни на что. За то, что все эти годы молчала. За то, что она есть у меня, любимая, самая лучшая.

Мы долго молчим в тиши ночи.

Звезды нависают так низко, что кажется, еще миг – и опустятся к нам. Потому что у нас тоже светло. Ветер обговаривает услышанное с деревьями, мечется, шелестит листьями и стихает, чтобы нам не мешать.

Не мешать любить просто так.

И ненавидеть уже не в одиночку – вдвоем.

Я не хочу знать его имени, где он сейчас. Не хочу даже думать о том, что он все еще существует. Его нет. Не было и не будет.

Есть только мама.

Нам обеим нужна небольшая передышка, чтобы суметь говорить и принять то, что слышишь. Чтобы суметь приспособиться к правде.

– Я хваталась за любую работу, мне было неважно, что делать: у меня была цель. Но именно тогда я поняла, как важно ничего не бояться и уметь рассчитывать на себя. Научить этому тебя получилось, Полину…

Она делает паузу.

Долгую, потому что в ней слишком многое.

– Отец Полины – моя попытка начать все сначала, попытаться… Не получилось. Три раза не получалось. Но каждый раз я клала еще по кирпичику в защиту тебя и Полины.

– Коммуналка, которая осталась за тобой после второго развода с отцом Егора. Трехкомнатная квартира, которая осталась после развода с отцом Луки. И дом… Дом, который подарил Федор Иванович?

– Да, – снова честный ответ. – Но именно из-за Федора Ивановича я и решила разворошить свое прошлое. Решила оставить все позади. Решила попробовать. И смогла узнать, как сильно отличается жизнь с мужчиной, когда любит только один. И насколько много красок в ней появляется, когда чувства взаимны.

Тихонько вздыхаю: хотела бы и я увидеть эти цвета. Пока преобладают серые из-за отъезда Кирилла, а на них мазки красного – страсть – и оранжевые пятна из ревности. А еще фиолетовые вкрапления из-за сестры. И они меня беспокоят не меньше, чем отсутствие светлых, спокойных тонов.

– Мам, – решаюсь озвучить, – Полина меня ненавидит.

И пусть это похоже на жалобу, но я действительно не представляю, как можно исправить наши с сестрой отношения. Перечисляю сухо самое важное: детские обиды, подслушанный разговор с психоаналитиком и… Кирилл.

– Я с ней поговорю, – успокаивает мама. – Кирилл привлекателен тем, что недосягаем. Это просто каприз. Она пока не ценит, не понимает, что сама сделала выбор, и он совершенно другой. Так что последний пункт отпадет сам собой, когда Кирилл снова уедет. К тому же на этот раз он вряд ли так скоро вернется и у нее будет время, чтобы все осознать. Надеюсь, что будет.

– Ничего себе скоро! – удивляюсь я. – Его же не было целых три года!

Мама улыбается, для нее время пролетело быстро и незаметно.

– Думаешь… его не будет еще дольше, чем раньше?

– Да, – кивает она. – Он бы и в этот раз не приехал. Просто сейчас у него был веский повод вернуться.

– Понятное дело: нечасто его отец идет в загс.

– Веский повод и предлог – так будет точнее, – добавляет мама с улыбкой, дергает меня за ухо на капюшоне и поднимается. – Пойдем, сегодня слишком прохладная и длинная ночь.

Я поднимаюсь следом за ней. И почему-то, как в детстве, безоговорочно верю, что все наладится. Мама поговорит с Полиной, та подумает и осознает, что у нее есть более ценное, чем мечты о старшем брате, который на нее даже внимания не обращает. Муж, которого она сама выбрала, ребенок, который довольно скоро родится, и…

Свет фонаря горит здесь довольно тускло, поэтому я иду, глядя под ноги. А через десяток шагов замечаю окурок. Завтра его уберут, но уже будет поздно. Потому что я знаю, почему он лежит именно здесь.

Достаточно далеко от беседки, чтобы хозяина сигареты не заметили в пылу ссоры.

Слишком близко, чтобы ему было многое слышно.

Становится грустно – за двоих, которые еще толком не начали совместный путь, а у них уже все шансы, чтобы немедленно разойтись.

Случайно оброненная сигарета кричит громче слов: Славик все знает.

Но в доме тихо. Никаких выяснений отношений или отъезда, как я полагала. Как будто ничего не случилось.

Может, я просто придумала худший вариант, а окурок там был и до нашего разговора с Полиной. Просто мои мысли сейчас неспокойны и то и дело всплывает вопрос: смогла бы я так же?

Притвориться, что не знаю, не видела, что тех фотографий, где Кирилл в постели со Светкой, мне никогда не показывали? Что все это случайность, какое-то недоразумение, ведь вот же он, рядом…

Не знаю.

У меня не появляется шанса это узнать.

Потому что Кирилл ночью так и не приезжает.

Не знаю, что именно выдергивает меня из сна – то, как сильно гудит голова, или какой-то противный скрежещущий звук. Доли секунды, и мой член обхватывает ласковая ладонь, а к ней присоединяется и язык.

Блядь, наконец-то…

Не открывая глаз, толкаюсь, давая понять, что с утра предпочитаю быстро и жестко, и нежные губы тут же послушно делают именно так, как хочу. Глубоко, до отказа, быстро насаживаясь и не забывая ласкать языком.

Именно осознание, что все слишком правильно и в точности так, как мне нравится, стреляет в мозг мыслью, что Алиса так делать не может. Не в первый наш раз, когда не знает привычек, когда мы еще не распробовали друг друга.

Открыв глаза, рывком приподнимаюсь, чтобы увидеть, как надо мной старается Светка.

– Какого хера ты делаешь?!

Ее скорее вымораживает мой тон, чем слова. Но от неожиданности она оставляет меня в покое, и мне не приходится стряхивать ее с себя.

– Почему ты так груб?

Прикрыв глаза, даю себе пару секунд успокоиться. А когда уже могу говорить, вежливо уточняю:

– Ты охуела?!

Пока она растерянно хлопает глазами, застегиваю брюки, хотя член, блядь, мешает, и встаю с кровати, на которой Светка продолжает сидеть. Голая, если не считать черного лоскута между ног, который ни хера не скрывает.

Понятия не имею, как она оказалась в одной постели со мной. Вчера мы с Максом нехило перебрали и, чтобы не гонять за машиной да и немного остыть от новостей, которыми меня щедро осыпали, решили отоспаться у него на квартире. Но, блядь, с нами совершенно точно больше не было никого.

Только он, я и до хрена виски.

Каким боком здесь Светка, да еще с моим членом во рту?!

– Что не так? – недоумевает она, пока я пытаюсь понять, рубашка на мне наполовину застегнута или расстегнута, явно тоже стараниями ее шаловливых пальчиков. – Кирилл, просто расслабься и получи удовольствие. Я знаю, как сделать твое утро добрым, несмотря на похмелье. Поверь, не забыла.

– Не сомневаюсь, что даже улучшила навыки. – Мне плевать на то, как от обиды вытягивается ее лицо, потому что это, блядь, еще нежно, мало отражает то, что я чувствую.

Толкнув дверь ванной, вскрываю упаковку с зубной щеткой, выдавливаю соленую пасту. Соль – сейчас хорошо. Умываю лицо холодной водой. И, несмотря на плеск воды, слышу приближающиеся шаги.

– Кирилл, – она начинает поглаживать меня по спине, – я не понимаю… мне показалось, что мы могли бы снова попробовать.

– Потрахаться без каких-либо обязательств?

Проглатываю маты вместе с холодной водой, которая освежает лицо и горло, но не помогает выжечь из памяти эти несколько долбаных секунд. Будь на месте Светки другая…

Но она не девочка с улицы, у нас с ней было что-то более-менее вменяемое, и да, блядь, как ни тяжело признавать – она действительно могла подумать, что я готов нырнуть в дежавю.

Вытерев лицо полотенцем, оборачиваюсь к ней.

Красивая, знакомая, когда-то нам было весело и неплохо. Она действительно знает, как я люблю. Не в смысле высоких чувств, а как мне нравится трахаться. Здесь она осечки не сделала. При других обстоятельствах это было бы действительно доброе утро.

– Я не понимаю, почему ты… – повторяет она. – Мы же подходим друг другу.

– Нет.

Она всматривается в мои глаза, как будто в мои зрачки вставлен детектор. Не опускаю взгляд – может, и правда быстрее поймет. Так лучше, если без слов, потому что голова все еще раскалывается и у меня нет ни времени, ни желания говорить очевидное.

– У тебя кто-то есть… – бормочет она. – И это что-то… серьезное. Ты… нет, не может быть… ты не мог…

Она замолкает, встряхивает головой, отгоняя светлые мысли, и снова пытается притянуть за уши прошлое:

– Мы можем попробовать снова, и…

– Нет.

Тот же ответ, но жестче, чем раньше.

Особенность Светки в том, что она всегда меня понимала. Вот и сейчас понимает, что повлиять на ответ невозможно. Ее глаза изумленно распахиваются, в них отчетливо отражается грусть.

– Это… все?

– Давно уже все.

– А если бы ты не уехал тогда…

– Мы бы еще потрахались пару раз и расстались.

А еще она умеет вовремя уходить, без истерик, слез или нотаций, какая я сволочь. Мы всегда расставались легко, потому что ничего друг для друга не значили. Мы просто убивали с ней время.

Вот и сейчас она разворачивается и молча уходит.

Если бы я планировал оставаться в городе, скорее всего, спустя какое-то время мы бы снова общались как ни в чем не бывало. У нас принято поддерживать нужные связи.

Откинув полотенце, наконец поправляю рубашку. На выходе из ванной натыкаюсь на сонного Макса.

– Почему Светка была в квартире?

– Приехала, когда ты уснул, – пожимает он плечами. – Не выгонять же. Я не такой бессердечный, как ты.

– Видимо, от большого сердца ты вчера в клубе оприходовал не одну, а двух.

– И сердца, и члена, – ухмыляется он. – А хорошо звучит, да? Прям как девиз! Может, и правда, пусть будет моим девизом? У Макса все по максимуму!

– Вполне. Судя по тому, что из-за второй барышни, с которой ты уединялся, рыдает и комплексует сантиметровая лента, тебе такой девиз очень подходит.

У Макса вытягивается лицо. Но такую картину я сегодня уже наблюдал – ничего интересного. Вчера, когда было непонятно, кто кого тащит в сторону туалета, было намного забавней.

– И… – нервно сглатывает Макс. – Сколько кило там было на вид?

– Зачем тебе такая неточная статистика, если ты мог эти «чуть больше чем центнер» попробовать и на вес, и на вкус, и на тяжесть.

– Почему ты меня у нее не отбил? – Макс с несчастным видом плетется к выходу следом за мной.

– Твое большое сердце к ней так рвалось, что мне бы этого не простило.

– Н-да… – вздыхает он, но тут же находит себе оправдание: – Ну ты же знаешь, это все виски. Я сразу сказал, что оно какое-то паленое.

– Ане это расскажешь.

Удачная фраза – Макс затыкается. Молча выходит из квартиры вместе со мной. Молча топчется, ожидая такси. Молчит и пока мы не пересаживаемся в мою машину, что ночь простояла у клуба. И даже когда несемся по городу, не успевшему утонуть в потоке авто, тоже хмуро рассматривает бетон и стекло за окном.

Это хорошо, очень удачно, потому что я не настроен на треп. В тишине, под шорох колес мысли медленно раскладывают по полочкам то, на что не было времени раньше. То, что удачно пряталось, хотя и стояло у всех на виду.

Скорость, с которой несется бэха, оставляет все за спиной, стирает шинами, изгоняет ветром ненужные воспоминания, словно злых духов, которых и без того было немало. Рассветное солнце падает на одну половину лица, оставляя вторую в тени. Как и раньше, как и всегда, делит мир на темное и светлое, а потом смешивает эти тона.

Потому что без темного свет не будет казаться столь ярким. Они друг без друга не могут, не выживут.

Высаживаю хмурого Макса у его дома и так же, не сбавляя скорости, несусь дальше, к себе. И облегченно выдыхаю, когда успеваю.

Алиса на кухне.

Прислонившись к косяку двери, наблюдаю за тем, как она колдует над туркой, не подозревая, что ее заговор гораздо сильнее. Он в каждом ее движении, в каждом жесте, в ее молчании, в этой родинке на лопатке, которую я вижу в странном вырезе майки. И в том, как она замирает, почувствовав, что уже не одна.

Два шага, и я делаю то, от чего становится легче дышать. Прикасаюсь губами к маленькой родинке и целую дрожь ее тела.

А потом разворачиваю ее к себе и смотрю в колдовские глаза.

Все равно уже прятаться поздно.

Мы оба молчим.

Может, потому, что говорят наши взгляды, в которых проносятся кадры из прошлого. Тогда мы тоже молчали. Но на самом деле кричали друг другу.

Мой порыв жить в Испании так же, как здесь… Попытка все это бросить… Старый рингтон… Ночь, когда я захожу в ее комнату…

То, как она кончает от моих пальцев и взгляда… прикасается к себе, когда я смотрю на нее…

Ее поцелуи, халат со смешными ушами, полотенце на мне, которое хрен знает, как и держалось…

Встреча с фотографом, у которого я выкупаю снимки, потому что не хочу, чтобы Алису такой видел кто-нибудь, кроме меня… Мой отъезд из дома, чтобы сдержаться и не сломать ее. Можно было: лаской, напором, поцелуями, страстью, из-за которой туманился ее взгляд…

Ее истории, в которых из романа в роман один и тот же мужик – с разными именами, но тем же хреновым характером…

На хер эти намеки и полутона.

Я хочу заполучить ее всю и такой, как сейчас. Ранимую, добрую, забавную, улетающую в придуманный мир, слишком светлую для меня. Но мою.

Блядь, мою, несмотря ни на что.

Обхватив ее за шею, прижимаю к себе, близко, максимум близости – к области сердца: пусть чувствует, знает. Пусть слышит то, что сам услышал недавно.

Тянет что-то в груди, сладко сжимается, неторопливо ворочается и медленно, недоверчиво распрямляется.

И она обнимает меня.

На целых восемь секунд.

А потом начинает вырываться, отчаянно, с какой-то непонятной мне злостью. Уклоняется, когда пытаюсь обхватить ладонями ее лицо и снова приблизить к себе.

– Не могу… – выдыхает с тихим, неправильным всхлипом. – Прости, по-прежнему не могу выносить на тебе ее запах.

Она упирается ладонями в область сердца, но ничего не слышит за глупой обидой. Вот и я притворяюсь глухим и растягиваю эти восемь секунд в целых десять.

Обхватываю ладонями ее лицо, едва она чувствует, что свободна, и пытается сделать шаг назад. Хватит, блядь, назад уже нашагались – так, что от этой ходьбы болит все нутро.

– Не могу… – повторяет она.

И я не выдерживаю.

Хочу встряхнуть ее, чтобы очнулась, перестала возводить на бегу новые стены из надуманной хрени. Но вместо этого сильнее сжимаю в ладонях ее лицо, заставляя смотреть на себя. Не опускать взгляд, не прятать его за дрогнувшими ресницами, сотканными из ночи.

– Это все, что тебя волнует? – голос звучит жестко, несмотря на то, что я выдержал паузу и дал себе время чуть успокоиться. – Тебя действительно волнует какой-то запах на мне, а не то, что я рядом с тобой?

Ее глаза становятся темнее, чем раньше, а из-за подступающих слез похожи на стылый туман, который за мной наблюдает.

– Не какой-то, – роняет она. – Этот запах я узнаю из тысячи, настолько сильно я его ненавижу. И я знаю, что до того, как оказаться рядом со мной, ты был с ней.

Херово все.

Рвет на части.

– У нас с тобой порознь такой долгий путь, что была не только она. – Веду костяшками пальцев по ее скулам, впитывая каплю бальзама на душу, когда она на секунду прикрывает глаза. – Но плевать на все… Так же как плевать, кто был у тебя до меня.

Тяжелый выдох согревает мою ладонь, но вряд ли меня смягчает.

Хочется выплеснуть ненужное сразу и больше не возвращаться. А протест в ее глазах усложняет все, не дает успокоиться.

– Маленькая Алиса, – обвожу пальцами ее губы, которые она пытается плотно сомкнуть, – тебе придется повзрослеть очень быстро, потому что и так кучу времени проебали, и просто принять то, что уже не изменишь.

– Я не собираюсь ничего принима…

Замолкает, когда мой палец проникает ей в рот. Скорее в замешательстве, чем осознанно прикасается к нему языком и неохотно отпускает, когда я скольжу влажной подушечкой пальца по ее расслабленной нижней губе. А потом снова погружаю палец ей в рот, и она, встречая мой взгляд, снова обводит его языком, начинает посасывать.

Изумленно распахнутые глаза.

Тяжелое дыхание.

Грудь, натягивающая тонкую майку при каждом ее новом вздохе.

– Вот видишь, сейчас тебя не волнует, как много у меня до тебя было женщин.

Она дергается, и я хватаю ее за плечи. Сжимаю их, как будто так слова смогут проникнуть под кожу, и ставлю печать, раз до нее не доходит.

– Они были. Ты есть. Чувствуешь разницу?

– Конечно, – кивает она. – Она была ночью. Я – днем. Ее ты уже трахнул. Меня еще нет.

– Блядь, да не было у нас этой ночью с ней ничего!

– Ничего? – переспрашивает, будто не слышит, и начинает перечислять: – Ни бара, когда она сидела у тебя на коленях, раздвинув в стороны ляжки? Ни огромной кровати, на которой она лежала, обвив тебя, как лиана? Ни черных стрингов на ней? Впрочем, в то, что стрингов в итоге не было, я как раз и поверю.

Она дает мне секунду, чтобы собраться с мыслями и понять, откуда она это знает, а потом давит новым вопросом:

– А что было? Скажи – я поверю.

И это самый херовый вопрос, на который я ей не отвечу.

Хотя я усвоил урок, что у любой правды как минимум две стороны.

Прежде чем она понимает, чего я хочу, обхватываю ее ладонь и прижимаю к своему паху. Дергается – не отпускаю. Как и взгляд, которым она меня обжигает.

Слез уже нет – хорошо.

Остальное неважно, пусть злится, пусть притворяется. Но ее выдает мгновенный румянец и то, как тут же приоткрывается рот.

– Утром мне приснилось, что ты мне сосешь. Заглатываешь глубоко, все делаешь быстро, будишь меня так, как я люблю просыпаться. И стонешь от удовольствия, когда я толкаюсь в твой рот, чтобы засадить еще глубже.

Поджимает губы, нервно сглатывает, а потом расслабляется, видимо вспомнив, что это мы уже проходили, и начинает поглаживать. Вздергивает голову, выдавливает дерзкую усмешку.

– Хорошая сказка. Никак не оставишь свою мечту – поставить меня перед собой на колени?

– Любопытно, до сих пор не забыла об этом… Сколько раз ты представляла, что делаешь это?

Румянец с ее лица переползает на шею, сдавая без слов: не один раз, а много. И я сжимаю сильнее ее ладонь, чтобы и она сжала сильнее мой член. Толкаюсь ей в руку, пусть даже через одежду – пока. Но ощущения такие, будто у нас контакт кожа к коже. Смотрю на ее губы, пока она занята, и ее не спугнут мои мысли – очень сосредоточенно смотрит вниз и старается.

– Бедняга, – тянет она сочувственно. – Она что же, утром отправила тебя просто так? Забыла тебе пососать?

Блядь, если бы.

– Я решил, что это сделаешь ты.

Она так резко и неожиданно отдергивает ладонь, что я ее отпускаю. Смех разрезает тишину вокруг нас, впуская посторонние звуки – стук часов, сигнал байка на улице, надрывающийся, и, пожалуй, давненько, ее смартфон, шипение жженого кофе.

– Я же уже сказала, – смех резко обрывается, и она смотрит совершенно серьезно, как будто и не смеялась вовсе. – Я не собираюсь после нее…

Лимит моего терпения исчерпан.

Обхватив ее ладонью за шею, притягиваю к себе. Пусть сопротивляется, сверкает глазами, тихо шипит обиженной кошкой. Потому что, блядь, действительно хватит уже.

– И после нее, – чеканю каждое слово, чтобы разобраться с этим вопросом и больше не возвращаться к нему, ибо выдержка не железная, хочется трахнуть быстро и жестко, чтобы забыла эти слова. – И после других. Так вышло, что мы чуть-чуть с тобой разминулись во времени. Поэтому ничего уже не исправить…

Заметив протест в этих углях, что жгут, делают больно и не понимают этого, продолжаю:

– А запах, который ты ненавидишь, пройдет. Приму душ. Могу даже два раза. Для большей мотивации тебе могу даже натереться елкой с грейпфрутом. Похер. Пока ты не начнешь реагировать только на мой запах и вкус.

Она задумчиво прикусывает губу.

– Какие-то вопросы?!

– Один, – кивает она. – А ты не обколешься, когда будешь натирать свой член елкой?

– Беспокоишься? Умная девочка. Понимаешь, что именно тебе и придется зализывать эти раны. Так что, обойдемся без натирания?

Кивает.

Машинально – неважно.

Главное, что согласна.

– А еще насчет цитрусовых…

– Один вопрос уже был, – напоминаю.

И затыкаю ей рот поцелуем.

Непокорная – снова пытается сопротивляться, упирается руками мне в грудь, а когда поднимает ладонь, я ее перехватываю. И прижимаю к своей щеке – вот так, девочка, смотри, это лучше пощечины.

Сжимать ее пальцы не приходится долго: она быстро учится, быстро заводится и тихо стонет мне в губы, когда позволяю ей сделать вдох, соскучиться и потянуться за моими губами самой.

Сминаю нежность, по которой скучал. Вытягиваю из нее неприкрытую жадность, открытость, которых мне не хватало. Стираю три года, которые мы были порознь, с разными, но чужими. И выталкиваю своим языком все мысли о тех, с кем мы ошибались.

Дрожит, так сладко дрожит, что хочется ее успокоить. Подтягиваю к себе, вжимаю в себя и делю эту дрожь на двоих. Ей легче, становится гораздо смелее, а меня ее неосознанные движения тела рвут на мелкие лоскуты, и мои пальцы впиваются в ее бедра, направляя, подсказывая, потому что она снова теряется.

Стон в мои губы.

Бессвязный шепот, опаляющий мои скулы, когда покрываю поцелуями ее шею. И ее пальцы, мнущие мою рубашку, когда она склоняет голову набок, позволяя моим губам пройтись по ключицам и прихватить ее кожу зубами.

Сжав в кулак ее волосы, смотрю на припухшие губы, в затуманенные страстью глаза, ловлю ее изумленный выдох, когда мои пальцы, задрав ее футболку, начинают ползти по ее животу – вверх, к груди, которая, кроме этой податливой ткани, не прикрыта ничем.

– И ничего теперь не мешает, правда? Только одежда.

Выдыхаю одновременно с ней, когда наконец сжимаю приятную округлость в ладони, задевая острый сосок.

– Блядь… – шиплю. – Она идеальна…

Но не успеваю сжать в ладони вторую, потому что сквозь непрекращающийся вой с улицы, сквозь шум в ушах и тихий стон моей девочки раздается покашливание и сухой голос отца:

– Доброе утро. Алиса, если ты не выйдешь, Лука перессорится со всеми соседями.

Алиса испуганно замирает, а потом пытается дернуться, но, опустив ладони, успеваю сжать ее талию и слегка качнуть головой. Мне похер, ей нет. Но я стою спиной к отцу, поэтому он в деталях видит только меня.

– С каких пор его волнуют нежные чувства посторонних людей? – спрашиваю, не оборачиваясь.

– Может, с тех пор, как Агата Юрьевна угрожает спустить на него свою злую-злую собачку? – предполагает отец.

Удачная шутка, хотя и без тени иронии в голосе, и несколько секунд форы дают Алисе возможность успокоиться, одернуть футболку, поправить волосы и постараться сделать вид, что ничего не было. С последним проблема – достаточно взглянуть на ее припухшие губы, а вот взгляд снова колючий.

– Спасибо, Федор Иванович, – говорит, усмехнувшись, она, – пойду спасу злую собачку от смерти.

– Договорим вечером, – роняю, когда она проходит мимо меня.

– Вряд ли, – отвечает она отстраненно, будто и не стонала мне в губы секунды назад и не сжимала руками мой член. – Вечером я буду занята.

– Чем же?

Поравнявшись с Федором Ивановичем, оборачивается и одаривает меня милой улыбкой.

– Хочу хорошо отдохнуть. Заодно, возможно, расширю коллекцию своих любимых запахов. Они ведь ничего не значат и ничему не мешают.

И убегает.

Не потому, что так сильно беспокоится о смерти собачки. А потому, что умеет читать по глазам: она сама в куда большей опасности.

Проследив за ней взглядом, снимаю почти пустую турку с плиты.

Обернувшись, встречаюсь с тяжелым взглядом отца и еще до того, как он начнет говорить, обрываю бессмысленные слова:

– Не вмешивайся, отец. Просто больше не вмешивайся.

Мы долго молча смотрим друг другу в глаза. Но когда-то этот разговор все же должен произойти.

– Я знаю, что Алиса тебе ничего не рассказывала.

– Не она и не мне, – отец согласно кивает. – Передо мной была запись на телефоне и испуганная девочка, которая все это видела.

– Алиса никому ничего не рассказывала. И той, которая пришла к тебе, тоже.

Отец садится за стол. Я делаю так же. Мы по разные стороны, но ближе, чем последние несколько лет.

Он задумчиво рассматривает меня. Потом снова кивает.

– Пожалуй, и так. Но ты правда думаешь, что, останься ты, у вас бы что-нибудь получилось? Дело даже не в разнице в возрасте, которая тогда была весомой, а в том, что вы с ней были из разных миров.

– Примерно как ты и Виктория.

Отец усмехается.

– Ей пятнадцать. Тебе двадцать два, – начинает перечислять. – Она работала с четырнадцати лет. Ты жил на готовом и, несмотря на свои таланты, не хотел ничем заниматься. У нее в голове романтика и первая любовь на всю жизнь. У тебя – ветер, доступные подружки и скука оттого, что все есть. Вы были просто несовместимы, Кирилл. Ты бы взял, что хотел, и оставил ее, как предыдущих. Ты бы даже не понял, что сделал.

Бесит, когда кто-то пытается решать за тебя, пусть даже это родной человек. Но сильнее бесит, что я легко допустил эти манипуляции.

– С ней изначально было все по-другому.

– Возможно, – соглашается снова отец. – Возможно, ты бы даже не тронул ее, несмотря на то, что уже тогда для тебя это было трудно. Я видел запись, Кирилл… Но хорошо… Сколько бы ты продержался? Две недели? Три? А потом тебя опять потянуло бы на новое. Ты привык брать, что хочешь. Ты бы взял и ее, не задумываясь о последствиях. Хорошо, пусть даже ты выдержал бы дольше… Но вряд ли бы несколько лет жил монахом.

– Что-то я не заметил, что в этом доме придерживаются строгой морали.

Отец понимает, о ком я, с полунамека. Сжимает челюсти и выдавливает куда неохотней:

– Показательный пример. Девчонка, которая не успела понять, чего хочет. И мужчина, который слишком любит ее, чтобы поставить на место. Максимум, что даст этот брак, – это ребенок. Она к нему не готова. А он не готов сразу к двум. Ты хотел бы, чтобы у тебя было так же?

Мысль о ребенке царапает мысли. Я никогда не думал о детях. И представить, что моему ребенку, если бы все шло по мрачному сценарию отца, было бы около двух лет, очень сложно. Это как впустить в свою жизнь что-то инопланетное.

И такое же инопланетное – принять позицию отца сейчас, через призму нескольких лет.

Он прав в одном: с Алисой держать дистанцию сложно было уже тогда. Смог бы я пару лет, ожидая, когда она повзрослеет, дрочить только в кулак? Вряд ли. Смогли бы мы сохранить наши чувства? Понятия не имею. Он прав и в том, что все могло сложиться не лучшим образом. Возможно, прав даже в том, что все закончилось бы дерьмовей некуда и мы бы до сих пор разгребали последствия. Но он сильно ошибся в другом.

– У нас должен был быть выбор, отец. А его тогда не было.

На этот раз он молчит.

Потому что знай я правду, знай, что Алиса ничего ему не рассказывала и не пыталась выставить меня насильником, если бы мы вот так поговорили с отцом три года назад… Возможно, я бы все же уехал. Потому что сам принял бы это решение. Не трогать, не искушать, дать ей время.

Но я бы точно простился иначе.

И многое сделал не так.

Отец устало трет переносицу, потом смотрит в глаза и вновь заглядывает в самую суть, которую я не хотел замечать последние дни.

– Сейчас выбор есть. Ты уверен, что сделал его? И что это правильный выбор?

– В любом случае он будет моим.

Кто-то считает, что откровенные разговоры помогают улучшить или выстроить отношения. У нас все остается по-прежнему сложно.

Нам трудно говорить. А когда пытаемся, это ничего не решает.

Иногда становится даже сложнее.

Он уезжает на работу, я поднимаюсь в комнату и делаю то, что не успел сделать утром. Принимаю душ. Как и обещал, дважды использую гель. Не ель, но морской запах сойдет. К тому же хрен знает, когда мы наконец переступим черту и распробуем друг друга. В разных позах, без остановки и без оглядки – на прошлое, на людей, которые считают, что им виднее и мы делаем что-то не так.

Даже если это будет ошибка, она только наша.

Ее и моя.

Работы скопилось прилично. Звонки, обсуждения, все же я решаю взять новый проект – и там тоже нужно прикинуть, как лучше. Процесс затягивает, помогает отключиться от того, что происходит здесь и сейчас, и я не сразу разбираю, что странный звук, который слышу уже несколько раз, – это стук в мою дверь.

А когда поворачиваю голову и разрешаю войти, вижу на пороге Полину. В обтягивающем платье алого цвета, с алой помадой, которая приписывает ей минимум несколько лет, благоухающую стойкими дорогими духами, которые безошибочно узнаю, потому что они в фаворитах у Светки.

– Привет, ты совсем не выходишь из комнаты, – улыбается гостья. – Мы с мамой сейчас уезжаем, но я подумала, может, тебе принести завтрак? Или ты спустишься вниз?

– Спущусь позже.

– Когда мы уедем? – шутит она.

А потом натыкается на мой взгляд и сникает. Мнется, чувствует себя явно неловко, но не уходит.

Смотрю на нее: тень выросла, стала красивой, но так же лишь путается у меня под ногами. Только раньше я просто не замечал ее, а сейчас раздражает. И я не делаю даже попытки это скрывать.

– Кирилл, я… – она запинается.

– Чего ты хочешь, Полина? – смотрю на нее в упор, отчего ей не становится легче.

– Я… – Она проходит в комнату, гладит стол, подбираясь пальцами к моей ладони и не решаясь к ней прикоснуться. А когда я убираю руку, так удивляется, что снова смотрит в глаза. – Я просто соскучилась. Тебя так долго не было.

– Проснулись сестринские чувства?

– Нет! – выпаливает поспешно и как-то ожесточенно, кусает губы, смотрит с мольбой, которая не трогает, потому что внутри пустота.

– Не удивила.

– Ты не понимаешь, Кирилл, – вздыхает она. – Я запуталась… просто ошиблась, запуталась… тебя ведь так долго не было…

– Твоими стараниями.

Она застывает.

Застывает боль в ее светлых глазах, застывает все ее тело, даже ресницы – как у красивой, дорогой куклы. В принципе, то, во что она превратилась.

Выражение взгляда меняется – осознание, неприятие, отказ и упрямство, а еще четкая уверенность, что все было не так. Сейчас на меня смотрит не девочка, которая минуту назад лепетала мне об ошибке, а женщина, которая вбила себе в голову, что всегда права априори. А кто считает иначе – с дороги, чтобы ей было проще идти по телам тех, кто слишком любит ее, чтобы столкнуть.

Меня это не касается, поэтому не пронимает ни обида на кукольном личике маленькой девочки-женщины, ни смесок каких-то эмоций, которые никак не найдут выхода на свободу.

– Чего ты добиваешься, можешь внятно сказать? – разрушаю эту театральную паузу.

А на самом деле крошу что-то более мощное, какую-то скрытую дамбу, потому что Полину неожиданно прорывает.

– Неужели это так трудно понять?! – взрывается она, гневно сверкая глазами, и делает шаг к моему креслу. – Тебя. Я добиваюсь тебя!

Опускаю взгляд на ее пока еще плоский живот.

– Это не помешает, – уверяет она. – Это…

– «Это»… – повторяю за ней, и плевать, что она дергается от того, как жестко и сухо звучит мой голос. – Ты правда рехнулась или мне только кажется? Хочешь сказать, что готова променять ребенка, человека, который тебя любит, на то, чтобы разок постоять на коленях и мне отсосать?

Мои слова – пощечина для любой.

А она молчит.

Молчит и смотрит на меня изумленно распахнутыми глазами, в которых все что угодно, но не злость и обида.

– Твою мать… – выдыхаю я, когда понимаю ответ.

Я поднимаюсь так резко, что она чуть отшатывается. Втягивает плечи, когда нависаю над ней.

– Вот сейчас у тебя правильная реакция. – Обхватываю пальцами ее подбородок и заставляю смотреть на себя, может, так быстрее дойдет. – Ты – маленькая избалованная дурочка. Придумала себе какую-то сказку, в которой за минет вручают обручальное кольцо. На самом деле я смутно помню тех, кого трахал во всех позах, и мне было плевать на имена тех, кому я просто вставлял в рот пару раз.

Ее глаза как два огромных колодца, в которых впервые прослеживается хоть какая-то глубина.

– А что касается тебя…

Я медленно выдыхаю, чтобы просто не сорваться и не сказать так, как она заслужила. Скидка на возраст и на живот.

– С тобой не было бы даже этого. Ни тогда. Ни сейчас.

Отпускаю ее лицо, бесстрастно смотрю, как она потирает дрожащими пальцами свой подбородок.

– Ты… ты… – бормочет невнятно.

– Непонятно сказал? Ты мне неинтересна, Полина, – обрываю бессвязный монолог и попытку расплакаться. – Будешь уходить – закрой дверь.

Самый лучший звук – это грохот. Потому что после него я наконец остаюсь снова один. Втягиваюсь в работу, чтобы выбить мысли о малолетке, которая оказалась куда опасней опытных хищниц.

Грубо, жестко. Но жалости нет. Как и надежды на то, что она в корне изменится или хотя бы о чем-то задумается.

Разве что жизнь перетрет ее так, что она сама обновится. Пока у нее большие шансы на это.

Снова втягиваюсь в работу. Если бы не Евгения Петровна, забыл бы даже позавтракать, а так что-то ел. Дом пустой, но замечаю я это, лишь когда в нем снова все собираются. Все, за исключением одного человека.

Семь часов вечера.

Восемь.

Девять.

Алисы все еще нет, и, блядь, кажется, это никого не волнует, кроме меня.

Слышу разговоры, тихий смех ее матери, вижу Славика, который больше проводит времени на крыльце с сигаретой, чем с невестой, что заперлась в комнате.

А ее голоса нет. Нет ее тихих шагов, взглядов, которые я изредка перехватываю, нет уже привычного запаха жженого кофе.

Твою мать…

Вспоминаю наш утренний разговор и впервые воспринимаю буквально ее слова. Она хотела попробовать новые запахи… после того, как уловила на мне запах женских духов…

Беру в руку смартфон, проигнорировав кучу сообщений в вайбере, начинаю листать контакты.

– Твою мать… – говорю уже вслух, когда понимаю, что у меня даже нет ее номера телефона.

Херово быть добрым и честным. Подсунул бы ей второе зарядное, этой проблемы бы не было. Но этот урок я учту. Как и тот, что надо пытаться разговаривать откровенно.

– Отец, – застав его одного у себя в кабинете, говорю сразу с порога, – где Алиса? И еще, мне нужен ее телефон.

Без лишних вопросов, отец диктует мне номер.

Но сколько я ни пытаюсь дозвониться, трубку никто не берет.

– Что-то ты мне сегодня не нравишься, малая, – прищуривается Лука.

– Если только сегодня, значит, у меня есть шанс снова исправиться, – пытаюсь шутить, хотя выходит неважно.

Мыслями я все еще в доме. А когда мимо нас проходит какая-то девушка, мне кажется, что я слышу тот же запах духов, и резко оборачиваюсь.

– А теперь еще больше не нравишься, – замечает Лука. – Что стряслось?

Пожимаю плечами.

Сестра меня ненавидит. Я – дочь насильника. Мужчина, которого я люблю, провел ночь с другой. А в остальном пустяки.

– В обед приходи ко мне в лавку, – решает Лука. – У меня появился один чудный чай, после которого очень тянет поговорить по душам.

– Да не хочу я со своими проблемами…

– Малая, – прерывает он резко мою слабую попытку отбиться, – я – твой самый старший брат. Если у тебя есть проблемы, я должен быть в курсе.

– Но они тебя не каса… – наткнувшись на его строгий взгляд, выдыхаю и обнимаю его. – Спасибо. А сладкое будет?

– Печенье, пирожные, торт или то, что я не буду ворчать? – предлагает на выбор.

– Я тебя обожаю! – обнимаю его еще крепче.

Какое-то время ничего не меняется. Потом я чувствую, как он неловко обнимает меня в ответ и все же ворчит:

– Ладно, ладно, не вызывай дождь – у нас на вечер грандиозные планы.

Смеюсь.

С ним как-то просто, легко, и так было всегда. С первой встречи. Я не знаю, что нужно сделать, чтобы всерьез настроить его против себя. Хотя нет, теперь благодаря Полине в курсе: нужно ни за что ненавидеть.

А я не могу. Он добрый, самый лучший, хотя многие, кто знает его поверхностно, со мной бы не согласились. Кто-то бы даже испугался его грозного вида. А кто-то бы увидел лишь красивое тело, а не то, что в душе.

Душу он прячет.

Наверное, опыт.

Вот бы и мне научиться, потому что болит. Душа болит так, что и правда хоть плачь. Ноет, тянет, выдергивает из памяти фрагменты, которые хотелось бы вычеркнуть. Назойливо пытает чужими духами, которые сегодня я особо улавливаю. И от администратора, и от официантки, хотя их предупреждали, что этим на работе не стоит злоупотреблять. И Ирина, как назло, надушилась так, что первым делом я открываю окно, а уже потом с ней здороваюсь.

Впрочем, она этого не замечает – сидит с задумчивым видом перед экраном ноутбука, изредка постукивает по клавишам.

– Отчеты сдаешь? – интересуюсь, когда она прерывается.

– Для этого у меня есть практикант, – усмехается. – Пишу себе новую историю, а то от тебя не дождешься.

– Правда?

– Угу. Так и пишу: тридцать восемь лет, без вредных привычек, если не считать запущенного процесса старения, познакомлюсь с иностранцем для создания крепкой семьи.

– Сайт знакомств?! И как успехи?

– Заблочила пару аккаунтов, где у меня попросили номер кредитной карточки и пинкод, чтобы сбросить мне деньги на билеты. Теперь сижу, рассматриваю пять членов, которые мне показали.

– И как?

– Как-то не вдохновляют, – вздыхает она. – Смотрю на них и заранее знаю, что буду безжалостно изменять.

Заглянув в ноутбук, который она ко мне разворачивает, вижу грустный ассортимент и понимаю, что этот набор петтинга для девственницы и правда слабый довод в пользу крепкой семьи.

А память-предательница тут же услужливо подсовывает картинку, как я ласкаю член Кирилла рукой и насколько он упругий, большой и…

– Да не красней ты так, – взглянув на меня, улыбается Ирина. – Это им краснеть надо. А нам остается только мысленно посочувствовать.

Она вздыхает.

– Слушай, ну правда, перевелись у них, что ли, члены? Или стерлись, пока они по другим постелям таскались?

И смотрит на меня так пристально, как будто я могу это знать.

Или будто у меня после бессонной ночи еще остались силы думать об этом.

Я прячусь за ноутбуком, формирую отчеты, занимаюсь текучкой и пью растворимый кофе литрами, не чувствуя противного вкуса. Немного помогает сбить горечь – значит, пойдет. А еще это защита от других запахов, от духов, которые, несмотря на открытые окна, я все еще чувствую.

Терпкие, стойкие, дорогие, с нотой перечной мяты.

Запах чужой постели, чужой женщины, с которой Кирилл провел эту ночь.

Пытаюсь поверить, что ничего не было, как он и говорил. Упрекаю себя за слабость и напрасную попытку: зачем это мне – поверить ему на несколько дней, а потом…

И так как маятник – от отчаянья к вере. От страха – к желанию жить. От обиды – к прощению, которого он не просил. От боли сегодняшней – к готовности впустить в себя лавину той, что придет. От мыслей сбежать от него – к жажде увидеть его. От злости, подталкивающей ему отомстить, – к дикому желанию вцепиться в него, чтобы больше ни к кому не ушел.

– Алиса? – выдергивает меня из рутины и размышлений чей-то знакомый голос.

Моргнув, удивленно смотрю на Ирину, а оттолкнувшись от ее улыбки, перевожу взгляд на маму, которая заглянула к нам в кабинет.

– Солнышко, – говорит она, – может, ты прервешься и выпьешь с нами по чашечке кофе?

– С нами?

– Отпускаю, – возвращаясь к экрану, провозглашает Ирина.

И мне ничего не остается, как согласиться, хотя я уже понимаю, чувствую, в чьей компании мне предлагает провести время мама.

– Мы с Полиной ездили, чтобы проверить кое-какие нюансы со свадьбой, – подтверждает мама, когда я выхожу в коридор. – А еще ездили к психологу. И много говорили потом.

Я не знаю, что на это сказать. Наверное, слишком много сказала и выслушала вчера, поэтому молча жду того, что хочет мне сообщить мама. Мы останавливаемся, я вижу, как она опускает ресницы, а потом смотрит с такой надеждой, что я становлюсь беспомощной под ее взглядом.

Как в детстве, появляется вера, что мама умеет творить волшебство и обязательно совершит еще одно чудо. Я выйду в зал и увижу не постороннего человека, который долгие годы притворялся родным, а ту девочку, которую очень любила, сестру.

– Это будет сложный путь, но… Она раскаивается в том, что резко говорила с тобой. В том… что вообще многое рассказала. Мне кажется, она хочет с тобой помириться, потому что это была ее идея – заехать к тебе в ресторан.

Я не верю в то, что все так прозрачно и просто. Поговорила – и изменилась.

Но мы садимся за столик.

Мама заказывает салат и сок, Полина под ее одобрительным взглядом – суп и фрэш. Звучат какие-то фразы, не уверена, что там есть хоть одна от меня. Потому что в горле комок. Мне жаль, очень жаль, что я все-таки выросла и осознаю, как глупы были мои надежды на чудо.

Полина не изменилась за ночь. А я ничего не забыла.

И эти несколько часов темноты не просто нас разделили, а что-то переломили во мне. Раньше я просто не замечала ее отчуждения. А сейчас сама чувствую то же. Я не хочу сказать что-то забавное, чтобы она улыбнулась, не отвечаю на ее улыбку, когда наши взгляды встречаются, не хочу обнять ее и как-то ее поддержать, когда она чувствует легкую тошноту, и не хочу делать вид, что не чувствую запаха ее новых духов.

– Мне пора. – Я встаю, а мой кофе на столе остается нетронутым. – Мам, я сегодня буду поздно, мы договорились с Лукой отдохнуть. Покатаемся по городу, посидим в баре у его друга.

– Луке доверяю, – кивает она и переводит взгляд на Полину. – Ну что, поехали и мы погуляем? Может, купим путевку? Вы со Славиком уже определились, куда хотите поехать?

– Он постоянно занят, поэтому я сама что-нибудь выберу.

Ее голос резкий, сухой, но я машинально отмечаю, что если она думает про путевку, значит, у них все нормально. По крайней мере, не хуже, чем было вчера. А потом упрекаю себя: какое мне дело?

– Пройдусь в дамскую комнату, – уже отвернувшись, слышу голос Полины.

Я знаю, что нам по пути, но не пытаюсь сбавить шаг. Равно как и ускориться, потому что это было бы смешно. В итоге в коридоре она меня догоняет: как я полагала, дамская комната – только предлог.

– Алиса… – окликает, понимая, что я не хочу ее замечать, а когда я останавливаюсь, неожиданно выдавливает: – Прости.

Но не дает даже мгновенья усомниться в своих выводах, дрогнуть и снова что-то почувствовать, кроме запаха тяжелых духов.

– Психолог посоветовала мне проговаривать то, что меня волнует, поэтому я хочу признаться. Я постараюсь принять, что у нас с Кириллом ничего не будет. Пока это сложно, но я постараюсь. Сегодня утром с ним говорила… Я открылась ему, а он…

Она переводит дыхание, а я не дышу.

Из-за духов.

Конечно, из-за духов, из-за чего же еще.

– Думаю, то, что у вас с Кириллом ничего нет, и то, что он мне сказал, поможет вычеркнуть его из моей головы окончательно, – продолжает Полина. – Я не хочу быть одной из тех, кто, делая ему минет, наивно мечтал об обручальном кольце. Не хочу быть одной из тех, кого он трахнул и даже имени не запомнил. А у него пока только так. Никаких исключений. Прости, что зря к тебе ревновала.

– Все нормально? – почему-то интересуется Ирина, когда я вхожу в кабинет.

Киваю.

Сажусь в свое кресло, беру чашку с остывшим кофе и не могу сделать даже первый глоток. Только взглянув на руки, замечаю, как они сильно дрожат.

Смотрю на монитор ноутбука, но буквы расплываются, формируя какую-то бессмысленную вязь.

– Я выйду на обед, – подхватив сумочку, выхожу за дверь до того, как Ирина скажет хоть слово или снова о чем-нибудь спросит.

На улице не становится легче. Душно так, что перед глазами круги, приходится остановиться, сделать несколько вдохов и осмотреться. Можно взять такси, но в замкнутом пространстве я просто не выдержу: мысли слишком навязчивы, давят. Пытаюсь и не могу забыть то, что сказала Полина.

Желание уколоть – несомненно. Но она ведь сказала правду. Ту правду, которую я знала сама.

Скольких женщин я сама видела с Кириллом? Я помню пятерых, часто между ними мелькала Светка. Но ни одна из них не задержалась надолго.

И то, что происходит между нами… Он ничего не обещал, не намекал о том, что его интересует что-то большее, чем разовый секс. Тоже правда, которую знала. Так отчего же так тошно?

Его поцелуи… подарки… взгляды… обмолвка, что я должна знать, что это не так… его руки на мне… фотографии… ночь, которую он проводит с другой… ее запах на нем…

Пустое…

Пустое все.

Зачем он только вернулся? Зачем все опять, только гораздо больнее, потому что теперь я знаю, что он уедет, и мне придется его отпустить. Несколько дней агонии – все, что у нас может быть, да и то…

Я не знаю, как буду потом без него. Мои чувства – болезнь, которая притаилась, а теперь перешла в метастазы.

Страшно.

И хочется жить.

Не знаю как, не умею, но без этой раздирающей боли.

Выдохнув, толкаю дверь лавки, и в ноздри ударяет смесь ароматов, а слух режет от женского смеха. В лавке Луки, как всегда, суета: юные девушки крутятся у прилавка, делая вид, что рассматривают и выбирают товар, а сами стреляют глазками в моего брата. Тот ухмыляется, прекрасно осознавая, зачем они здесь, но не упускает возможности обратить в свою веру еще одного кофемана. Поигрывая мускулами, увлеченно рассказывает им про новые сорта, снисходительно кивает, когда одна из девушек вроде бы что-нибудь понимает, а заметив меня, он безжалостно рявкает:

– Переучет!

– Ой, а надолго? – расстраиваются его покупательницы.

– До завтра, – решает он, окинув меня внимательным взглядом.

Снабдив девушек тем чаем, что стоял поближе, он выпроваживает их из лавки и запирает дверь. Пока я усаживаюсь за барную стойку, не отвлекаясь, колдует над чаем, потом ставит на стол большую дымящуюся кружку, печенье, коробку с пирожными и не просит, а требует:

– Давай, малая, рассказывай.

Пожимаю плечами – поди знай, с чего начинать. Пробую чай – вкусный, горячий, пахнет какими-то травами, и этот запах спокойный, уютный. Наверное, однажды я все же забуду про кофе.

– Ну?! – гремит грозный голос Луки надо мной. – Долго мне ждать?

– Ты обещал не ворчать, – напоминаю ему.

– Малая, ты съела печенье и два пирожных. Ты сделала выбор. Так что ворчать я могу.

Смотрю – и правда. Даже не заметила, так сильно задумалась. Так и не придумав, с чего бы начать, говорю очевидное:

– Я его ненавижу…

И меня прорывает.

Слова как река, мне кажется, я перескакиваю с одного на второе, иногда говорю громко, эмоционально, иногда едва бормочу, так тихо, что сама еле слышу. Но Лука слушает молча, не задавая вопросов, не перебивая, не уточняя. Только обновляет мне чай и достает еще одну пачку печенья, при виде которой на глазах появляются слезы.

И я смахиваю их.

А они снова увлажняют глаза, и некуда спрятаться. Оглядываюсь в поисках салфетки, платка, а потом ко мне подходит Лука, прижимает к себе, и мне достается для слез его большая футболка, а еще возможность просто обнять и молчать.

Сообразив, что сижу на чем-то уже более мягком, удивленно осматриваюсь. Смежная комната, какие-то пробирки, диван, Лука рядом на корточках.

– А теперь спи, – командует он.

– Как спи? Просто спи? – Я даже теряюсь. – А поворчать, сказать свое мнение, дать совет?

Усмехнувшись, он щелкает меня по носу и поднимается.

– Я поворчу на того, кого надо. Мое мнение – тебе нужно определиться: бояться и дальше темной комнаты или войти в нее, если так тянет. Мой совет я уже озвучил – тебе нужно поспать.

Он разворачивается, закрывает дверь и уходит.

Конечно, я не планирую спать – еще день, да и мне на работу, – просто ложусь поудобней, закрываю глаза и вот так, в темноте, решаю подумать. А темнота теплая, добрая и не страшная – эта не страшная, она обволакивает и утягивает к себе.

Просыпаюсь уже в легких сумерках, которые осторожно закрывают мое лицо от уходящего солнца.

Выйдя из комнаты, ловлю на себе взгляды двух красивых девушек, которые встречают мое внезапное появление недовольством.

– Проснулась? – не обращая на них внимания, спрашивает Лука. – Отлично, уже собираемся.

– Снова переучет? – встревает одна из красоток.

– Да, пересчитаю свои копейки, – хмыкает Лука.

Девушки тут же совершают приличные покупки какого-то дорогущего чая и уходят с улыбками и довольные, что, в отличие от меня, смогли такому мужчине помочь.

– Где моя сумочка? Надо позвонить Ирине, она, наверное, меня обыскалась…

Лука достает мою сумку из-под прилавка и ставит в известность:

– Сегодня у тебя сокращенный рабочий день. А твоей Ирине не до тебя – она сказала, что ей пришло еще шесть фотографий и она пытается найти на них что-то прекрасное. Что она там, достопримечательности рассматривает?

– Ага. Старые, увядающие прелести зарубежной «архитектуры».

– То-то у нее такой голос кислый. Скажи ей, что у нас архитектура не хуже, просто мало изучена.

– Это точно, – вздыхаю я.

– Поехали. – Закрыв лавку, Лука кивает на байк и вручает мне один шлем. – Достал меня этот город.

На улицах сложно – много машин, а со мной Лука едет осторожней, чем сам. Видя, что нервничает, глажу его по спине и не слышу, а скорее угадываю фырканье. Но зато минут через сорок мучений нас встречает дорога, на которой машин куда меньше и даже виден асфальт.

На пустыре возле трассы, где обычно проходят гонки, уже много наших. Кто-то резвится, кто-то просто общается, радуясь тому, что за плечами город, работа, духота и рутина. Рыжеватое солнце, прощаясь, машет лучами, и сумерки смиренно принимают огни от фонарей и от байков.

Когда мы приближаемся, я замечаю, что Лука делает странный маневр – вроде бы планировал подъехать к Гному и Сизому, а потом заметил, что они с кем-то беседуют, и вильнул в сторону. Недоуменно оглядываюсь – но мужчину не узнаю, и не потому, что он стоит спиной к нам. Обычно для узнавания достаточно одежды, жестов или голоса, а здесь…

– Матвей, по ходу, вернулся, – сняв шлем, сообщает Лука, а пока я вспоминаю, почему это имя кажется смутно знакомым, неохотно добавляет: – Не знаю, как сейчас, малая, но три года назад он всерьез на тебя запал.

И я наконец вспоминаю…

Снег… поцелуи… драка с Кириллом…

Словно почувствовав мой взгляд, мужчина оборачивается, и я понимаю: узнал.

Узнал и тоже все вспомнил.

Я чувствую, как по мне пробегается его взгляд – ненавязчиво, осторожно, словно пробуя грани дозволенного. И задерживается не на груди или ногах, как обычно предпочитают мужчины, а на моих кистях, когда я поправляю волосы после шлема. А потом останавливается на моем лице.

Но он не подходит, просто рассматривает. Мне кажется, что смотреть друг на друга так долго как-то странно, и я киваю ему. Он делает так же, а потом отворачивается к ребятам, и я наконец выдыхаю.

И с чего так разнервничалась? У нас был всего один поцелуй. Наверное, мне все еще неудобно за ту драку с Кириллом. А он, судя по всему, о ней давно и забыл.

Мы с Лукой подходим к другой группе знакомых. Лисе, которая крутится возле Тени, киваю, как и она мне, – не складываются у нас отношения, хотя и знакомы давно. С мужчинами проще. Наверное, потому, что я под надежной защитой. И не только самого старшего брата – вскоре к нам подъезжает довольный Егор, который обогнал на спонтанных гонках менее удачливого соперника.

– Два ящика пива, – смеется он, обнимая меня. – Мне бы на завтра лучше ящик шампанского. Девчонки любят шипучую гадость.

– Девчонки? – подмечаю я. – Все-таки не одна?

– Устраиваю смотрины, – поясняет он под хохот ребят. – Какая лучше справится, та и останется.

– А что нужно делать? Убрать твою берлогу за тридцать минут? Перегладить все твои майки? Приготовить тебе еды на неделю?

– Хорошие идеи, – соглашается Егор под еще более громкое ржание рядом. – Вот все это пройдет вторым пунктом моего испытания!

– А в первом что?

– Так это же… – начинает пояснять Сонный.

– Так! – рявкает Лука, обводя всех нас хмурым взглядом. – Моя сестра в этом конкурсе не участвует, нечего воздух зря сотрясать! А ты, Егор…

– Все, все, – поднимает тот примирительно руки. – Конечно, я не собирался рассказывать секрет, что в первом пункте у меня сразу два испытания: минет на скорость и пять первых страниц Камасутры.

Гогот мужчин становится громче. Егор прячется за меня, когда Лука сводит брови на переносице. А я защищаю брата:

– Это прогресс, я считаю. Он хочет остановить свой выбор на одной девушке, а раньше думал о жмж.

Лука медленно выдыхает.

– О «ж» своем бы лучше подумал, – ворчит на Егора и принимается за меня. – А у тебя что за мусор в голове?

– Это не мусор, это, возможно, мой новый роман. Правда, жмж читать никто не станет, а вот мжм…

– Малая! – звучит очень угрожающе.

А мы с Егором хохочем и прячемся друг за друга, поглядывая на грозного надзирателя, и как-то все, что казалось сложным, стирается. Не хочется ни о чем думать, не хочется в сотый раз прокручивать в голове разговоры с Полиной, не хочется представлять, как проводит вечер Кирилл и с кем он сейчас.

Он не здесь, вот и все…

Мы с Лукой проносимся по гоночной трассе, провожая закат. Я хохочу, когда нас обгоняют, а брат и хочет добавить скорости, а боится из-за меня. Он бы уехал один, я сама напросилась, мне нужны были эти глотки свободы и скорость, мне нужен был ветер, и мне нужно было ворчание, которое я из-за шлема не слышу, но знаю, что оно есть.

– Знаешь, мне так хорошо, – признаюсь, когда мы, как лузеры, приезжаем на стоянку под свист. – Даже не хочется возвращаться домой.

Он кивает.

– Может, мне пожить у тебя? – заметив, что он всерьез задумался, смеюсь. – Ладно, ладно, не переживай, это просто… думаю, скоро дома у нас все наладится… Наверное, это просто желание сменить обстановку, куда-то уехать. Все наши куда-то уезжают. Мама с отчимом в Англию, Полина со Славиком в какие-то жаркие страны… Кирилл вернется в Испанию…

Я очень горжусь собой, что мой голос в конце не дрогнул и я не похожа на плаксу, которую все собираются бросить.

– А идея хорошая, – неожиданно соглашается Лука. – Мы с Гномом собираемся проехаться по стране – хочешь поехать с нами?

– С вами? – переспрашиваю недоверчиво и тут же тушуюсь, потому что меня очень волнует вопрос: – А когда? Наверное, я не могу… Если на днях, то я не могу… я вообще всю неделю не могу… Эта неделя – у мамы ведь свадьба…

– Если это основная причина отказа, – усмехается Лука, – то ты сможешь. Мы отчаливаем в следующую субботу вечером, так что порыдать от умиления с платочком успеешь. Ну и практика твоя заканчивается, насколько я помню.

– В субботу вечером, – повторяю за ним и пожимаю плечами, сбрасывая тихую грусть. – Почему бы и нет? К тому времени уже разъедутся все… Почему бы и мне не уехать, правда?

– Думай сама. Правда многоликая, малая. – Лука задумчиво поглаживает бороду. – Сразу и не поймешь ее, так иногда притворяется. Прячется за недоговоренностью, завистью, молчанием, благими намерениями, страхами. Даже когда она рядом, нужно набраться смелости, чтобы взглянуть на нее.

Оторвавшись от созерцания подкравшейся ночи, Лука переводит взгляд на меня, а потом чуть в сторону и усмехается.

– Недолго же он продержался.

– Кто?

Обернувшись, замечаю Матвея, который приближается к нам. Даже если бы он не улыбался, его взгляд все равно теплый, располагающий, тоже хочется улыбнуться. Что я и делаю – почему нет?

Лука тянется за своим смартфоном – наверное, ему пришло какое-то важное сообщение, потому что он отходит в сторону, теряясь из вида.

– Привет, – говорит Матвей, – ты стала еще красивей.

– Спасибо, – улыбаюсь в ответ.

И молчу, что он тоже. Темные волосы чуть отросли, щетина ему очень идет, но изменилось в нем другое: он выглядит жестче, и взгляд очень пристальный. Отвожу свой в сторону – а мы поодаль от остальных. Не знаю, почему это подмечаю, как-то улавливаю на автомате.

– Как ты? – спрашивает Матвей, возвращая к себе внимание.

– Учусь, работаю – все как обычно.

– И за тобой по-прежнему присматривает твой брат, – замечает он.

– Братья, – вношу уточнение.

А он кивает. Хотя мы оба знаем, что это отсылка к нашему давнему разговору в машине, когда он спрашивал, как мой парень отпускает меня на байкерские сходки. А я ответила, что за мной присматривает Лука, и тем самым выдала, что ни с кем не встречаюсь.

Тогда мне было неловко и хотелось исправить ответ. А теперь нет. Пусть думает что угодно – какая мне разница? Да и ему все равно. Личное здесь никого не касается, здесь вообще не задают лишних вопросов, если сам не расскажешь.

И все же я немного напрягаюсь, готовясь к неудобным вопросам. А их не следует. Как и тогда, Матвей меня удивляет. Ему снова удается задать легкий тон разговору. И я сама не замечаю, что начинаю не просто ему отвечать, а общаться с удовольствием. Такое ощущение, что с момента, когда я решила попробовать вкус его поцелуев, прошло всего несколько дней.

Пожимаю плечами, сбрасывая с себя эту обманку из прошлого.

– Прохладно? – Не дожидаясь ответа, Матвей скидывает с себя свою куртку, набрасывает ее мне на плечи и улыбается. – Жаль, что здесь нет твоего любимого капучино.

Помнит.

Действительно помнит все.

И продолжает держать на моих плечах свои руки, будто боится, что его тяжелая куртка с меня упадет. А потом его пальцы сжимаются, а он делает шаг.

И больше не улыбается.

Или я просто не вижу улыбки, потому что его глаза очень близко и они так мерцают…

Я догадываюсь, конечно догадываюсь, что он собирается сделать, и успеваю выставить между нами ладонь.

– Не стоит.

Но так как он успевает еще раз шагнуть, моя ладонь упирается ему в солнечное сплетение. Я не убираю преграду. А он не пытается отойти.

– Значит, уже не только братья присматривают, – улыбается он, и мне кажется, я замечаю легкую грусть, но спорить с ним не спешу.

Порыв ветра ударяет мне в спину, пряча на секунду не только мой взгляд, но и лицо. Пытаюсь отвести волосы, но одной рукой получается плохо. И тогда Матвей отпускает мои плечи и убирает непослушную прядь мне за ухо.

– Всерьез и надолго?

Я бы хотела именно так, но…

Как же все сложно, неправильно, слишком как в жизни…

Вдали, словно вторя моим буксующим мыслям, слышится резкий визг шин, что-то хлопает.

Задумавшись, пожимаю плечами, и куртка все же пытается соскользнуть. Я успеваю ее подхватить, но и Матвей тоже приходит на помощь, и наши ладони встречаются. Он сжимает мои, ловит мой взгляд и с сожалением выдыхает:

– Повезло ему. А у меня сегодня какой-то день неудачный.

– Даже не представляешь насколько! – слышу неожиданно голос человека, которого здесь просто не может быть, не может – и точка.

А в следующую секунду все смешивается, меняется и доказывает мне, что невозможное тоже случается. Потому что мне не послышалось, это и правда Кирилл. И он не просто зол, как мне показалось, – он в бешенстве. И вымещает его на Матвее, которого отрывает от меня, дает ему секунду развернуться к себе и наносит удар.

– Блядь, говорил же: даже не дышать на нее!

И получает удар уже сам.

Они сцепились, не обращают внимания на мои попытки остановить эту бессмысленную драку, не слышат меня, увлечены вымещением злости. Один – скорее всего, отыгрывается и за прошлое, потому что тогда сдался быстро, легко, отступил. А Кирилл…

– Перестаньте! Хватит! Кирилл, успокойся же!

Ага, куда там, они только разогрелись и продолжают активно. А между тем на помощь Матвею уже спешат остальные. Выхватываю кадрами черную бэху с распахнутой дверью, косые взгляды в ее сторону и на Кирилла: не свой, чужак! Прорвался на их территорию…

Разнять Кирилла с Матвеем по-прежнему не удается, и я встаю за ними, чтобы не тронули, не набросились сгоряча. Не знаю, хотят ли они вступиться за одного из своих, может, и оставили бы их один на один, но они могут решить, что опасность угрожала мне, и…

Верчу головой, пытаюсь рассмотреть Луку или Егора, но не вижу за угрюмой толпой. И не докричусь, тем более если они на гонках. А счет идет на секунды…

– Стойте! Ребята, все нормально! Это тоже свой! Это мой брат!

Они останавливаются в паре шагов от нас, и я облегченно выдыхаю. А потом меня резко разворачивают и я вижу перед собой мрачное лицо Кирилла. Он тяжело дышит, волосы всклокочены, губы разбиты, глаза гневно сверкают. Позади него отряхивается Матвей, но Кирилл не обращает на него внимания.

Сжимает мои плечи, испепеляя взглядом, еще одним грубым рывком притягивает к себе и шипит:

– Черта с два я твой брат, поняла?!

И, не дожидаясь ответа, который ему не нужен, склоняется ко мне и целует.

Без нежности.

Как-то отчаянно.

Заставляя и меня дышать тяжело, в унисон вместе с ним.

Поцелуй заканчивается так же внезапно, как и начался.

Кирилл прижимается лбом к моему, и его горячее дыхание сплетается с моим так же крепко, как секунду назад наши губы.

– Пойдем. – Схватив меня за руку, тянет меня к своей бэхе.

И я даже делаю несколько шагов следом за ним, а потом меня это злит. Злит его уверенность, что стоит поманить пальцем – и я побегу. Злит то, что он даже не спрашивает, чего я хочу. Злит то, что он ведет себя так, будто имеет на это какое-то право, а по сути…

– Я никуда не пойду.

Он не реагирует на мои слова, лишь сильнее сжимает мои пальцы, продолжая тянуть за собой.

– Кирилл, – говорю уже громче, – я никуда с тобой не пойду!

Мы останавливаемся всего в паре шагов от машины. Дверь распахнута, будто только и ожидает меня.

Кирилл разворачивается, во взгляде недоумение, словно он удивляется, что я вообще могу говорить. И я злюсь лишь сильнее.

– У меня свои планы на вечер, – говорю и вижу, как в его глазах мелькает мое отражение-злость. – Если тебе сегодня нечем заняться, это не значит, что я должна что-то менять.

– Ты сама себя слышишь? – выдыхает он, едва сдерживаясь, а его пальцы сжимают мою ладонь еще сильнее, чем раньше, хотя вряд ли он это осознает.

– Слышу, – огрызаюсь я, безуспешно пытаясь высвободиться из захвата. – Это ты не слышишь меня. Я повторяю: у меня свои планы на вечер, и я не собираюсь их менять. Не только тебе нравится хорошо отдохнуть.

– Блядь…

Он медленно выдыхает, придвигается так близко ко мне, что я чувствую, как ходуном ходит его грудная клетка.

– Маленькая девочка, которая цепляется за надуманные обиды и не хочет видеть очевидные вещи. Где бы я ни был ночью, я пришел к тебе. Где бы ты ни была, я пришел за тобой. Разве не это важно?

Наверное, это все сказки, сказки, которые я пишу. Именно они мешают смириться с реальностью, в которой он меня просто хочет, а я беру то, что мне предлагают. Нет, я не надеялась, что мои чувства взаимны, хотела, но не надеялась…

Но если бы он хотя бы брал их в расчет.

А он снова начинает идти. Не отпуская меня, заставляя идти за собой. Практически подталкивает к отрытой двери и действительно считает, что все решено. Еще и взгляд… смотрит так же, как раньше, – со злостью, словно на дух не переносит меня, а приходится вот возиться.

– Зачем?

Всматривается в мои глаза удивленно.

А я даю себе передышку, чтобы привыкнуть к его колкому взгляду. Поодаль от нас настороженно стоят знакомые байкеры, среди них Лука и Егор. Не вмешиваются, наблюдают за нами, дают выбор мне.

– Зачем это все? – повторяю.

Кирилл на мгновенье прикрывает глаза, а потом бросает отрывисто:

– Потому что ты – моя!

– Твоя – кто?

Медленный выдох, он сжимает мою ладонь так сильно, что я еле выдерживаю боль. Но он вздыхает так, словно больно ему, и после паузы в вечность наконец отвечает:

– Моя – всё! Так понятней?!

Его слова оглушают и слепят, в горле образовывается странный комок, который мешает хоть что-то ответить.

Его взгляд проникает в меня, выворачивает наизнанку и заставляет меня обнажить свои страхи:

– Но через неделю ты уедешь в Испанию…

Он молчит.

И это самый громкий ответ из возможных.

– Ты проводишь ночи с другой и пытаешься убедить меня, что это неважно, – произношу едва слышно, хотя на самом деле кричу. – Ты собираешься вернуться в Испанию и предлагаешь мне думать, что это тоже неважно. А что важно, Кирилл? То, что мы с тобой трахнемся? Если понравится, то несколько раз? Завершим, так сказать, ритуал? Поставим галочку «сделано»? Это важно?

Он отпускает меня. Зарывается пятерней в свои волосы, взъерошивает их. Терзает меня сапфировым взглядом, который сейчас чернее подкравшейся ночи. А потом выдыхает, как-то устало. Одновременно со мной – здесь мы тоже синхронны.

– Знаешь, в чем твоя главная ошибка? – Его губы раскалывает знакомая усмешка, к которой я хочу прикоснуться так сильно, что прячу руки за спину. – Ты цепляешься за прошлое и за будущее. И посылаешь к херам настоящее.

– Мои ошибки тебя не должны волновать, – отвечаю я на эмоциях. – Даже если я и сделаю их, это не преступление, всегда можно себя оправдать. Ты же постоянно так делаешь.

Он проходится по мне взглядом, словно что-то прикидывая.

Обходит бэху.

Останавливается, чтобы еще раз взглянуть на меня.

А когда я на его молчаливый вопрос хлопаю дверью машины, кивает.

– Может, ты и права, – усмехается. – Может, маленькой девочке действительно еще нужно время, чтобы выйти из своего зазеркалья.

После чего садится в машину и уезжает.

Я все сделала правильно, отстояла свою точку зрения, не бросилась к нему по первому зову, но отчего тогда на душе так тоскливо? Выворачивает так, что боль уже не фантомна, а мой взгляд не хочет отлипнуть от черного пятна, которое уносится в ночь.

И даже скорость, с которой мы несемся в бар Гнома, не помогает. Не радует и атмосфера, знакомые, смех и шутки. Нет, я тоже смеюсь, пью коктейли, но не чувствую удовольствия оттого, что сделала все по-своему, что могу делать так, как хочу.

Обвожу взглядом бар, улыбаюсь кому-то в ответ, заказываю новый коктейль, который почему-то не помогает расслабиться.

И бьется мысль: «А действительно ли я сделала так, как хочу?»

Ребята, братья, гонки, веселье – это часть моей жизни, но все это будет и после. А Кирилл…

Мне страшно, до чертиков страшно, и я его ненавижу за то, что не пропадает из мыслей. За то, что уехал, но рядом, остался. За то, что я не могу без него. За то, что понимаю теперь: мне плевать.

Плевать на то, кто был до меня. Плевать на то, что он не сказал тех слов, которых ждала. Плевать на то, что я знаю, как без него будет больно, потому что уже эту боль проходила. Эта будет гораздо сильнее, я знаю – и снова плевать.

Потому что он прав.

Прошлое, будущее – я смотрю на шаги назад и вперед, но не двигаюсь в настоящем. Потому что мне страшно.

Мысль о том, что он скоро уедет, даже после всего, съедает меня изнутри. Не было заверений, что он останется, не было приглашения поехать с ним – он просто просил меня быть в его настоящем.

А я отказалась, испугавшись того, что будет потом, без него…

Но неделя «с ним – без него» пугает сильнее.

И за этот страх я тоже его ненавижу. Потому что люблю слишком сильно. Так сильно, что умолкаю на полуслове, слепым взглядом смотрю на своего собеседника – Матвей. О чем мы с ним говорили – не помню.

– Прости, – соскальзываю с барного стула. – Прости, что тебе снова досталось, и…

– Да пустяки это, – отмахивается с улыбкой. – У нас с прошлого раза с твоим братом осталась недоговоренность.

Он добрый, хороший, все понимающий. Он мне нравится, и возможно даже, у нас с ним могло получиться, но…

– Прости, – повторяю. – Он сказал правду: он мне не брат.

И, не оглядываясь, не прощаясь ни с кем – не хочу терять ни минуты, – иду к выходу. На улицу, в ночь, в ветер, который встречаю с радостью, потому что он дует в спину и тоже меня подгоняет. Мы с ним заодно.

– Малая, – окликает Лука, выходя из бара следом за мной.

Всматривается в мое лицо, а потом кивает на байк:

– Поехали – нам по пути.

– Ты уверен? Все ведь еще остаются…

– Главное, чтобы была уверена ты, – усмехается, взъерошивая мои волосы своей пятерней, прижимает к себе, дает минуту успокоиться, еще раз подумать. – Ну что?

– Поехали.

Возможно, я ошибаюсь.

Принимаю желаемое за действительное.

Но и на черной дороге, и в каждом отсвете светофора, и в блестящих витринах я вижу одну бегущую строчку, которая отбивается в сердце: «Ты моя – всё. Так понятней?!»

Надеюсь, что я поняла…

– Удачи, – усмехается Лука, когда мы подъезжаем к нашему дому.

– Угу, – выдыхаю и на нервах говорю то, что не имеет значения, чтобы саму себя не спугнуть: – Скажи Гному, что его бармен разучился делать коктейли: столько выпила, а они не берут…

– У Гнома отличный бармен, – смеется Лука. – Понятливый с первого раза. Все, малая, дальше сама.

И я иду…

Дом спит.

И так даже лучше.

Так лучше, что никто не видит, как сильно дрожу. Никто не скажет слов, которые могут остановить.

И никто не видит, как медленно я иду не в свою комнату, а в совершенно другую.

Ну вот…

В мыслях проносится прошлое – злая усмешка Кирилла… издевка по поводу моих пухлых пальцев, которые никто не захочет поцеловать… его колкая фраза «никто», которую я пронесла через несколько лет… наши сумасшедшие поцелуи в гостиной… его отъезд без каких-либо объяснений…

Предупреждение, проверка, возможность шагнуть назад – туда, где спокойней…

«Ты моя – всё. Так понятней?!» – снова проносится в мыслях.

Застыв у закрытой двери, я в последний раз оглядываюсь, опасаясь, что меня кто-то застанет.

Сердце стучит, словно сошло с ума вместе со мной, но отступать слишком поздно.

Я знаю, что если не сделаю этого, если сейчас не войду, то больше уже не решусь. Не решусь, а медлить нельзя, не смогу, я просто не выдержу…

Пальцы дрожат так, что мне далеко не с первой попытки удается опустить ручку вниз и открыть эту чертову дверь.

Делаю шаг в темную комнату, а на самом деле падаю в глубокую пропасть.

Страшно, так страшно, но я не могу отступить.

Тихо, чтобы никто не проснулся, закрываю за собой дверь и, прислонившись к ней, позволяю себе секундную передышку, чтобы хоть чуть-чуть успокоиться, чтобы я могла хотя бы что-то внятно сказать, хоть как-то объяснить хозяину комнаты свое внезапное вторжение ночью.

Конечно, он все поймет. Поймет и без слов. Но бессмысленно надеяться, что он упустит такую возможность поиздеваться надо мной лишний раз.

Пусть…

Пусть говорит что угодно, главное, чтобы не выгнал, чтобы он согласился. И потом, то, что я хочу ему предложить, – еще один повод унизить меня, разве не так? Поэтому он не должен мне отказать.

Прикрыв глаза, медленно выдыхаю.

Сейчас…

Сейчас я решусь и добровольно приближусь нему…

Но когда открываю глаза, вижу напротив себя темный силуэт и понимаю, что он снова настиг меня сам.

– Маленькая Алиса заблудилась в своем зазеркалье? – слышу насмешливый голос.

Молчу, чтобы не сорваться в ответ.

Нельзя.

И его это настораживает куда больше, чем мое появление.

– Что ты надеялась найти в моей комнате? – спрашивает уже без тени усмешки.

От его голоса холодно.

Так холодно, что страх отступает.

И, сделав шаг, я прикасаюсь руками к горячему обнаженному торсу мужчины, которого ненавижу, и откровенному ему признаюсь:

– Тебя.

И тут же, чтобы не передумать, поднимаюсь на носочках и прикасаюсь своими губами к его.

Он медлит.

Не отвечает и не отталкивает, и я обнимаю его за шею, заставляя склониться, чтобы он стал чуточку ближе ко мне, чтобы ответил, потому что я все равно никуда не уйду.

Не уйду.

И когда его пальцы зарываются в мои волосы, я понимаю, что выиграла, что у меня получилось.

И моим первым мужчиной станет именно он – мой самый страшный кошмар.

Она целуется так, будто делает это впервые.

Едва касается моих губ своими, ловит мое дыхание, несмело дразнит языком, судорожно выдыхает и снова прижимается своими губами.

Теми же губами, которые говорили, что она никуда со мной не поедет. Теми же, что сообщили, что у нее другие планы на вечер. Планы, в которые я не вхожу.

Но теперь она здесь.

Не знаю, дошло ли, услышала или поняла, что ошиблась, – плевать. Главное, что пришла.

Пришла сама.

Прижимаю к себе, зарываюсь пальцами в ее волосы, даю ей секундную передышку – привыкнуть, привыкнуть к тому, что она сделала выбор и шагнуть назад не удастся. Сжимаю в пальцах ее длинные волосы, делаю жадный вдох – весна, моя весна, у которой сердце стучит так громко и отчаянно, что бьет мне по ребрам.

И дышит мне в сердце, и оно, а не я дает ей еще раз подумать.

– Ты понимаешь, что я не отпущу тебя?

– Я на это надеюсь.

Я не уверен, что она действительно это произносит. Может быть, я просто чувствую этот ответ, как и то, как сильно она волнуется, в моих руках словно птица, у которой первый полет.

Но, блядь, на хер все…

Никаких больше поблажек и пауз.

Впиваюсь в ее губы, впитываю с жадностью ее стон и не знаю, чувствует ли она, что в этот самый момент я захлопываю дверь в ее зазеркалье. В тот мир, где она была без меня, куда ускользала, где была недоступной.

Ее вкус, ее запах, дрожь ее тела, ее тихие стоны, когда я терзаю податливые пухлые губы, – все мое, для меня.

Бьется мысль, что надо быть чуть нежнее, потому что я не знаю, как ей нравится больше. Но максимум, на что я иду, – позволяю дышать. Дышать, пока мои поцелуи от ее губ спускаются к шее.

Обхватываю руками пышную грудь, сжимаю, потому что она идеальна. Будто создана для моих пальцев, и те не могут успокоиться – трогают, мнут, играют с сосками, а потом задирают футболку и обжигаются о горячую кожу.

На мгновенье она застывает в моих руках, а когда я опускаю голову вниз и обхватываю губами сосок, сжимает мои плечи, царапает их ногтями, приподнимается на носочки, то ли желая стать еще ближе ко мне, то ли желая растаять и снова сбежать от меня.

Мелькает мысль, что я все же уснул. Уснул, не дождался ее, потому что так сладко, будто я сплю.

Податливая, красивая, невозможная и доступная, к которой я могу прикасаться. Которая позволяет мне все. Лизать ее соски, покусывать, сжимать пальцами, обхватывать ее полушария и скользить языком между ними, оставляя свой след. Так, будто я уже ее трахаю там.

Позже.

Так будет чуть позже.

Мне хочется подмять ее под себя, ворваться в нее, начать двигаться, потому что я дурею оттого, что на ней все еще много одежды. Хочется развести ее ноги и вылизать ее языком, чтобы первый раз кончила так и чуть отдохнула, потому что потом я буду объезжать ее долго.

Срываю с нее футболку, вновь вжимаю в себя. Прохладный душ не помог – она такая горячая, что от прикосновения наших тел, уверен, вокруг рассыпаются искры. Такие же яркие и темные, как глаза, которыми она проникает мне в душу.

Слов нет… нам с ними сложно, и сейчас они не нужны. Хотя сейчас мы с ней оба будто на исповеди и говорим ее стонами, моим тяжелым дыханием, ее ладонями, скользящими по моей груди, моими пальцами, которые нетерпеливо тянут змейку на ее джинсах, губами, которые непрерывно встречаются, и взглядами, что разбиваются друг о друга от этого откровения.

Моя…

Моя Алиса шагнула из зазеркалья.

Хочется заурчать подобно коту, когда ее ладонь оттягивает резинку моих брюк и накрывает мой член.

Похоже, я все же донылся: секс в этой истории будет.

Но эта мысль вылетает, теряется, едва понимаю, что Алиса опускается передо мной на колени. Дергаю ее вверх, смотрю в расширенные глаза, которые искушают.

– В рот я возьму тебя позже.

Ее скрывают ночные тени, мне мало лунного света, который скользит по ее груди, или это ревность – не знаю. Хлопаю в ладоши и, когда загорается бра у кровати, стискиваю челюсть, чтобы не завыть на луну от совершенства, которое вижу.

Тонкая талия, длинные стройные ноги, высокая пышная грудь, к которой снова тянутся руки, припухшие губы, которые она кусает сейчас вместо меня. Взгляд падает вниз, на тонкое черное кружево, которое лишь делает вид, что что-то скрывает.

– Сними их, – мой голос звучит так хрипло, что я с трудом его узнаю.

Наверное, поэтому она медлит.

И даже когда ее пальцы застывают у ажурных трусиков, смотрит на меня как-то беспомощно, а потом вновь прикусывает губу и опускает голову вниз.

– Хочешь, чтобы я сам? – Прикасаюсь пальцами к горячему лону, потираю ее через ткань, а потом отвожу ее в сторону и поглаживаю пальцами, хмелея оттого, что она задыхается.

И, подняв голову, ловит мой взгляд.

– Влажная, – нажимаю сильнее, растираю влагу у нее между ног. – Ты была уже влажной, когда ко мне ехала? Представляла, как я возьму тебя? Может, поделишься, чего ты хотела в первую очередь?

Качает головой – упрямая, такая упрямая, и столько времени зря, друг без друга.

Глажу костяшками пальцев ее горящие щеки, которые алеют как маки, которые сорву я, а не кто-то другой. Кто-то другой мог вдыхать этот запах, думать, что цветы для него, и понятия не имел, что у них есть хозяин.

В прошлом все.

Пусть его смоет настоящим, в котором ее глаза блестят так, что внутри меня зажигается тихий свет.

И распаляется ярче, когда она начинает насаживаться на мои пальцы сама.

– Умница, – хвалю ее, не отпуская ее взгляд, не позволяя ускользнуть даже в малом. – Покажи, как сильно ты меня хочешь.

Приоткрыв губы, рвано дыша, она продолжает скользить по моим пальцам, которые наслаждаются ее влагой.

Хнычет, когда убираю ладонь.

– Хочу не только посмотреть, а попробовать, – поясняю и дергаю ее трусики вниз.

С треском, который приятно радует слух. С ее тихим выдохом. Под взглядом ее мерцающих глаз.

Не даю ей времени закрыться, хотя и пытается. Подталкиваю к кровати, опускаюсь следом за ней и развожу ее колени руками.

– Кирилл, я…

Блядь, я дурею от ее замешательства и от осознания, которое стреляет в мой мозг: ее никто не ублажал там губами и языком. Мне похер на идиотов, которые просрали свой шанс, я хочу доставить ей удовольствие, хочу ее на своем языке.

– Расслабься, – поглаживаю ее согнутые колени, которые она стыдливо снова свела, – тебе понравится, обещаю. Я хочу тебя вылизать, хочу, чтобы ты покрутилась на моем языке, хочу, чтобы первый раз сегодня кончила так, потому что потом я буду лишь трахать. Жестко, долго, глубоко и без остановки. И это тебе тоже понравится.

Она нервно сглатывает, но, слава всем богам, которые существуют, смотрит не на дверь – на меня.

А потом медленно разводит колени.

– Ты охуенная, маленькая… – Провожу пальцем по нежной коже и сам чувствую дрожь: мою, ее – без понятия. – Просто охуенная…

Едва я касаюсь ее языком, она откидывается на подушки. Цепляется пальцами за простыню и разводит колени шире, чтобы мне было легче распробовать ее всю.

Дурман – ее вкус, ее запах, стоны, которые режут тишину этой ночи и перебивают вибрирующий смартфон, на который пытается пробиться мое недавнее прошлое.

Так странно… по сути, прошлое смещается настоящим, так происходит всегда, но не с нами. У нас всегда не по правилам. Потому что мое прошлое бьется под моими губами, стонет под натиском моего языка. Прошлое… и одновременно мое настоящее… Мое – всё…

Она выгибается дугой, стоны становятся громче, и я ускоряю движения – мучаю, терзаю ее, не даю передышки, пока она не взрывается. На моем языке, которым я теперь ее успокаиваю. Тише, маленькая, тише, впереди у нас длинная ночь…

Ресницы закрыты, грудь вздымается, умоляя прикоснуться и к ней, и я так и делаю. Снимаю штаны, располагаюсь у нее между ног и скольжу губами вверх – от бедер, к впалому животу, дальше – к соскам, набухшим, розовым, как я представлял. Облизав, дую на них, чуть-чуть остужаю и, скользя губами вверх, поднимаюсь к ее приоткрытому рту.

Обвожу пальцем четкие контуры, проникаю ей в рот и, когда она сжимает мой палец зубами, медленно выдыхаю.

– Жадная… ненасытная… все еще хочешь мой член… – усмехаюсь смущению, которое уже запоздало. – Потом, обещаю. Три раза было по твоим правилам, теперь будет так, как хочу я. Помнишь, я говорил? Жестко и глубоко.

– Кирилл…

Ее ладони упираются в мою грудь, она делает движение бедрами, и я едва не взрываюсь от вспышки пронзившего удовольствия с примесью боли.

– Блядь, да… – подбадриваю ее.

Еще одно движение подо мной, и мой член располагается так, как и нужно. Так, как хотел довольно давно.

Три года, блядь.

Целых три года я представлял себе этот момент, но так и не подготовился к тому, насколько это охуеть как мое.

Легкий испуг в глазах, ресницы дрожат, а ее ладонь все еще упирается в мою грудь, словно хочет остановить. Смогу ли я, если попросит? Разбиться вдребезги, но ее отпустить? Охуеть у кого-то был мизер, если она так боится.

Опускаю вниз руку, поглаживаю ее снова так, как она уже пробовала, как она уже знает, и так, как ей нравилось.

– Ты влажная, – выдыхаю ей в губы. – Больно не будет. Хочешь, я начну медленно?

Сдохну, но, если кивнет, так и будет.

– Да! – кивает, а потом качает головой и меняет решение. – Нет! Я не знаю, Кирилл, я… Я не знаю, как лучше. Не знаю, как выдержу. И все равно будет больно.

– Нет, обещаю.

– Будет, – спорит она, прикусывает губу, размышляет о чем-то, а потом говорит невозможное: – Потому что ты первый. У меня никого не было до тебя.

И пока я охереваю, поднимает ноги и обхватывает меня.

Как будто боится, что я передумаю.

Блядь… просто мать твою, блядь… а если бы мы действительно начали с того, что она бы мне отсосала?

В голову лезет всякая чушь: ни свечей, ни романтики, ни поющих сверчков за окном, ни лепестков на кровати… только мой член у нее между ног. И, пожалуй, эта чушь довольно живучая, въедливая и прорывается из мыслей в слова, потому что я слышу тихий смех и ответ:

– Меня все устраивает. Только… наверное, давай еще разок по моим правилам, а жестче будет потом?

Она начинает тереться о член и не оставляет мне шанса. Действует так же, как я, – ни секунды на подготовку, из того, что доступно, – лишь дышать и смотреть на нее. На то, как разметались ее волосы по подушке, на то, как припухли ее губы от моих поцелуев, и мгновенье впитать мысль, что я возьму наконец-то свое.

Даже больше, чем ожидал.

И куда больше, чем я того стою.

Медленно, осторожно, упираясь локтями в кровать, чтобы ей было хоть чуточку легче, проникаю в нее. Улитки куда быстрее, чем я, о чем намекает мой член, но плевать – перетерпит.

Растягиваю ее под себя, а когда ее рот распахивается, делаю резкий выпад вперед и ловлю ее крик, который оставляет отметину где-то там, глубоко у меня внутри, где тревожно ноет, требуя волю.

Целую ее ресницы, скулы, кусаю ее подбородок, пока она привыкает. Медленно, только медленно, пока только так…

Бесконечно, бесценно, и одна боль на двоих, которую я слизываю, едва вижу слезы у нее на щеках. Моя боль, пусть будет моей.

Ускоряюсь, только когда она открывает глаза и кивает. Маленькая, храбрая – начинает даже мне помогать и подстегивать неловкими движениями и шепотом:

– Хочу… хочу, продолжай…

Дыхание рваное, глаза – бездонная пропасть, в которую я погружаюсь с каждым новым движением. И похер на все, кроме нее.

Кроме нас.

Тихие, протяжные стоны… сбивчивый шепот, в котором она просит «еще»… ее грудь, которая с удовольствием вновь встречается с моим языком… наши движения навстречу друг другу… мое имя, которое срывается вместе с ее дыханием…

Меня разрывает на части, и я понимаю, что в первый раз она вряд ли взлетит так высоко в удовольствии, как я бы хотел, но я все же хочу, чтобы она полетала.

Опускаю вниз руку, нажимаю на клитор, начинаю не поглаживать, а, в противовес своим медленным движениям, тереть его жестко.

– Первый раз помогу. – Смотрю в распахнутые глаза, ловлю новый стон, громкий, протяжный. – Но потом ты научишься кончать от моего члена внутри.

– Я…

– Ты.

Нажимаю сильнее, надавливаю, уже не жалея ее, не давая поблажки, чуть ускоряю движения, потому что вижу, чувствую, что она уже где-то у грани или даже на ней, нужно только ее подтолкнуть…

– Вот так, еще, маленькая, еще чуть-чуть… ну же… покажи, как тебе это нравится…

Секунда…

Максимум две…

Она вздрагивает и начинает пульсировать, сжимая мой член, и я едва успеваю выскользнуть из нее, чтобы кончить ей на живот. И чтобы поймать ее стон – мой стон, потому что все ее стоны мои.

Отныне и навсегда.

А на все остальное плевать.

– Не представляю, как я посмотрю им в глаза, – пытаюсь вырвать свою ладонь из захвата Кирилла, но он не пускает.

– Легко, – усмехается, сплетая наши пальцы сильнее. – Вместе со мной.

Вздыхаю.

Да, я все понимаю. Я взрослая девочка и, по сути, могу делать все, что хочу, даже провести ночь с мужчиной…

Но когда эта ночь проходит в одном доме с родителями…

И хотела же ночью уйти – не пустил.

Бросаю на него укоризненный взгляд, а он усмехается – сыто, довольно и как-то тепло, даже стыдно с ним ссориться. А еще тут же вспоминается эта безумная ночь. Его прикосновения – всюду, жадные, нетерпеливые. Его губы – терзающие, ненасытные, поглощающие мои бесстыдные стоны.

До сих пор не верится, что это произошло, что он и я… И не верится, что я могла лишить себя этого.

Если бы не пришла, если бы спасовала, если бы спряталась за обидами прошлого, если бы моя злость оказалась сильнее любви и я бы захотела ему отомстить. Иногда месть кому-то другому – это изощренная, тонкая месть самому себе, которую ты уже не простишь.

Мы уже минут десять стоим у закрытой двери его комнаты, но все равно мне нужно еще немного времени. Прижимаюсь лбом к его груди и чувствую, как его руки обволакивают меня словно коконом, в котором не страшно.

Так было и ночью. Пока мы принимали с ним ванну и я не знала, куда спрятать пылающее лицо. А он меня обнимал. Обнимал и целовал родинку у меня на лопатке, шепча, как давно об этом мечтал.

И шепот, и руки, которые прикасались так нежно, что все внутри меня трепетало, заставили наконец-то расслабиться и начать привыкать. Да, мы вместе. Пусть на какое-то время, но пока он не собирается меня отпускать.

Не пустил, когда вышли из ванной. Только довольно усмехался, нахваливая свои полотенца, мол, они так красиво подчеркивают мои стройные ноги. А еще мне к лицу его футболка, в которую пришлось облачиться.

– Как для тебя покупал, – хмыкнул он.

А когда я отвлеклась и залюбовалась им – толкнул на кровать.

– Тебе нужно чуть-чуть отдохнуть, – заявил упрямо и как-то так уверенно, что я согласилась.

Закрыла глаза, придвинулась ближе, а он меня обнял, и… все.

И вот теперь утро, все в доме проснулись и вышли из комнат. Все, кроме нас.

– Алиса, – он обхватывает мое лицо, заглядывает в мои глаза и опять улыбается, – помнишь, что я тебе сказал?

Я сразу понимаю, о чем он.

Киваю.

– Это самое важное, – убирает мне за ухо прядь волос, – а они привыкнут и примут.

– Все сложнее, чем тебе кажется, – вяло сопротивляюсь, хотя его убежденность постепенно передается и мне.

– Все куда проще, чем ты думаешь.

Он толкает дверь, подмигивает и заставляет идти за собой.

Вниз, по лестнице, которая сегодня кажется слишком короткой. Потому что с каждым шагом я все ближе к тому, чтобы вскрылся наш с Кириллом секрет. А может, они уже знают? Заглядывали ко мне в комнату, увидели, что меня нет, и, так как я из дома не выходила…

– Как душно, – делаю маленькую остановку перед тем, как предстать перед всей нашей семьей.

– Примем прохладный душ – все пройдет, – заверяет Кирилл.

И все.

Два шага.

И мы заходим на кухню.

Мы довольно редко собираемся вместе. Но сегодня, видимо, не только у нас особенный день. Мама, Федор Иванович, Полина и даже Славик…

О чем они говорили до этого, понятия не имею, но с нашим появлением наступает полная тишина. А мне вдруг становится все равно. Действительно все равно, даже если я увижу в их глазах жалость или осуждение. Может быть, потому, что чувствую, как, продолжая держать меня за руку, Кирилл поглаживает мою ладонь большим пальцем. Может быть, потому, что я просто устала бояться.

Я сделала выбор. И даже если ошиблась, это мое. Мое – всё.

– Доброе утро, – роняет Кирилл, подталкивает меня к свободному стулу. – Тебе капучино или ту гадость, которой ты меня угощала?

– Я тебя не угощала, – принимаюсь оспаривать. – Я делала для себя, а ты выпил.

Улыбается.

Склоняется надо мной, целует в макушку, делает глубокий вдох и спокойно направляется к кофемашине.

– Значит, капучино, – принимает решение.

А я и не спорю.

С трудом отвожу взгляд от его спины и встречаюсь со взглядами наших родных. Мама улыбается, но то и дело встревоженно посматривает на Кирилла. Да, мам, я тоже боялась. Но я так хочу.

Мне кажется, она меня понимает, понимает по взгляду, потому что я вижу, как она сжимает ладонь хмурого Федора Ивановича.

А Полина… не хочу смотреть на нее, заставляю себя, чтобы лишний раз убедиться: не прошло, не отпустило ее. Бледная, кусает нервно губы, дышит так тяжело, что даже я, хотя мы сидим далеко, слышу ее дыхание.

А потом она резко поднимается, практически подскакивает со стула и заявляет:

– Славик, поедем домой. Помоги мне собрать вещи. Мне кажется, мы загостились. Не хочу смотреть, как кто-то своими руками уничтожает себя. Мне волноваться нельзя.

– Не поможет, – холодным тоном, не оборачиваясь, не считая нужным даже взглянуть на нее, говорит ей Кирилл. – У вас же в квартире тоже есть зеркала.

– Мама! – вспыхивает возмущенно сестра. – Мама, ты так спокойна. А он ведь бросит ее! Переспал с ней и бросит: все, не нужна!

А вот теперь Кирилл разворачивается.

– Какой страшный сценарий. – Его губы раскалывает усмешка, та самая, от которой я успела отвыкнуть, из прошлого, когда он умел делать больно. – Тебя ведь такой…

– Без сахара! – перебиваю я.

Он переводит взгляд на меня, и я добавляю:

– Пожалуйста.

Пожалуйста, не заканчивай фразу… Пожалуйста, промолчи… Да, я догадываюсь, что ты хочешь сказать… Но, пожалуйста…

Мне жалко сестру, несмотря ни на что. Жалко, потому что она моя и я слишком долго любила ее. Но сильнее всего мне жаль мужчину, которого она подставляет. Я не хочу его унижения. Не хочу, чтобы боль ему причинили и мы.

Но он все понимает и сам.

Я вижу это по его короткому взгляду в мою сторону. Понимаю это по тому, как медленно он поднимается из-за стола. И уходит. Один. Не дожидаясь Полину. И не реагируя на ее окрик.

У нас на кухне становится так тихо, что все мы слышим их голоса на улице – напряженные, с накопившимся. А потом заводится машина и уезжает.

Минута, две…

Полина не возвращается.

Может быть, это не просто бегство куда-нибудь? Может быть, это ее осознанный выбор? Муж, свадьба, ребенок…

Будет ли свадьба?

Не знаю. Полина умеет быть убедительной. Да и Славик ее слишком любит, чтобы не попытаться простить. Даже после разговора, который услышал в беседке. Даже после ее реакции на наше появление вместе с Кириллом. И даже после слов, которые не были произнесены до конца, но зависли, застыли и были так очевидны.

Слова…

Они часто делают больно, даже если их оставляешь себе…

Всю неделю, что у нас остается, я стараюсь быть храброй и не сломаться, пока у нас с Кириллом еще есть наше время вдвоем. Я не единожды слышу его разговоры по телефону, когда он связывается с Испанией – контролирует бизнес, что-то уточняет, советует и да, обещает скоро приехать.

А еще один раз я слышу другой разговор. Тоже с Испанией, но другой. Это было понятно даже без знания языка, достаточно было просто взглянуть на Кирилла и услышать его отрывистый тон, в котором сквозила усталость.

– Приеду – поговорим… Не сейчас… Ты сама не понимаешь, на что набиваешься…

Я начинаю так сильно дрожать, что он меня обнимает, выносит на улицу плед, кутает в него и уходит говорить за дом, уже один на один.

Он не знает, что я понимаю язык.

Не знает, что я понимаю, догадываюсь, с кем он общался. Не знает, как больно каждый раз слышать его планы на будущее, в которых не будет меня. Не знает, как трудно ответить на его улыбку, когда после всех этих разговоров он обнимает меня с такой силой, как будто не желает меня отпускать. И с таким удовольствием, будто не обнимал меня целую ночь.

Наши ночи теперь только вместе.

И там тоже нет места словам.

Взгляды, прикосновения, поцелуи, кипящая страсть, удовольствие, которое растапливает стыдливость. Я беру все, что он предлагает. Учусь, пробую, хочу с ним все, абсолютно.

И нет ничего грязного и неправильного в том, чтобы опуститься на колени перед мужчиной. Если этот мужчина твой. Нет ничего прекраснее, чем видеть, как он с силой сжимает челюсти, когда я робко пробую его языком. И как он наблюдает за мной сквозь опущенные ресницы, сначала наблюдает, потом подсказывает, а потом тоже берет все, что я предлагаю.

И, наверное, нет ничего более смущающего, чем когда он располагается у меня между ног и терзает меня языком. Мучает, истязает, словно за что-то наказывает или добивается тех слов, которые я заменяю стонами и его именем.

«Люблю», – кричу ему своим телом, когда отдаюсь.

А губы молчат.

Но однажды слова все же срываются…

Мы просто лежим с ним вдвоем, у него закрыты глаза, а я смотрю на него, пытаясь запомнить каждую черточку, каждую родинку, даже маленький шрам на боку. И эти татуировки, по которым мне нравится скользить языком, – крылья, воин, лучи уставшего солнца и то ли оперение, то ли чешуя у запястья, так до сих пор и не знаю.

Вожу по ним пальцами, не могу перестать, по каждой линии, по каждой кривой причудливого узора. А когда кладу голову Кириллу на грудь, чуть ниже, чем крылья, он неожиданно говорит:

– Когда мама заболела, мне было двенадцать. Я тогда не особо понимал, насколько серьезна ее болезнь. У нас были деньги, много денег, я был уверен, что отец может купить любого врача, любое лекарство и мама поправится…

Я застываю.

Его рассказ куда более откровенный, чем те слова, которые я не решаюсь сказать. И да, он, конечно, гораздо сильнее меня, потому что делится тем, что все еще не отболело – болит.

– Но мама таяла с каждым днем, она ускользала от отца, от меня… Помню, как мне было страшно, когда я увидел ее… Меня какое-то время к ней не пускали – наверное, она не хотела… А потом решила со мной попрощаться…

Обнимаю его, крепче, крепче, пусть пройдет через этот момент не один.

– Когда я увидел ее, то понял, что врачи не помогут, бессильны. Как и отец. И я начал молиться. Знал всего несколько слов, постоянно сбивался, но каждый день, утром и вечером… это стало моим ритуалом. А еще я забился со всевышним: если стану паинькой, примерным таким положительным мальчиком, то мама поправится… А когда наш уговор не сработал…

Он ласково проводит по моим волосам, наматывает на кулак одну прядь, тянет к себе, делает вдох и после паузы продолжает:

– Первыми я набил себе крылья… Я перестал в Него верить, но она продолжала, даже тогда, и я хотел, чтобы ей было проще летать. Чтобы, когда она окажется среди облаков, у нее уже были крылья, чтобы ей не пришлось их ждать…

Я слышу сухую усмешку и, приподнявшись, целую черные крылья.

– Я ждал, что она придет хотя бы во сне. Не вернется, я понимал, но ждал, что ее отпустят хотя бы так, чтобы я еще раз увидел ее… Она не приходила… И я набил себе воина и лучи солнца, на которые он замахивается мечом…

Я склоняюсь над его плечом и целую черные линии там. Снимаю его боль, забираю себе и вскрываю воспоминания дальше.

– А позже, – Кирилл поднимает ладонь, задумчиво крутит ее перед глазами, будто видит впервые, – позже я набил это крошево из перьев, чешуи, осколков – все равно, что это и как выглядит. Из смеси бесполезного, из того, что маме уже не поможет…

Я приподнимаюсь, беру его руку и скольжу губами по запястью. С виднеющимися венами, со скрытой историей, с тайной, которой он поделился со мной.

– Я всех ненавидел: и того, кто не принял мой уговор, и отца… Ему несладко со мной пришлось. Я перестал пытаться стать хорошим мальчиком – для чего? Я изначально им не был, а моя попытка все равно провалилась. Отец привык, меня все устраивало… Мне нравилось так. Без обязательств. Без чувств. Когда деньги снова что-то решали.

Той же ладонью, которую я целовала, он обхватывает мой затылок, заставляет склониться к себе. Удивленно качает головой, чему-то улыбается, грустно и одновременно счастливо. Зачем-то проводит по моим щекам пальцами и, заставляя склониться еще ниже к нему, выдыхает мне в губы:

– А потом появилась ты. И случилось невероятное. Хорошая девочка полюбила плохого мальчика. А он так испугался, что снова начал что-то чувствовать, что едва не погасил ее свет…

И я не выдерживаю.

Так же, как он, оголяюсь.

И за секунду до того, как наши губы встречаются, успеваю шепнуть:

– Эта девочка до сих пор его любит.

Никогда не видела, чтобы мама так волновалась.

Необыкновенно красивая в кремовом платье, невероятно сильная и такая ранимая. Она долго сидит перед зеркалом в комнате, прежде чем наконец решается выйти.

А увидев за дверью хмурого, напряженного Федора Ивановича, словно сбрасывает с себя страхи, которые ее вдруг окутали. Приближается к нему и просто стоит напротив него, всего в одном шаге – любуется. Мужчиной, который выбрал ее. Мужчиной, которого любит, и это взаимно.

– Платки скоро закончатся, – наблюдая за мной, хмыкает Кирилл и протягивает бумажный платочек, который я принимаю, хотя и стараюсь держаться.

– Не хочу омрачать этот праздник слезами, – говорю ему тихо. – Не хочу и не буду.

Кирилл недоверчиво усмехается, а вот я выдержу. Выдержу, я смогу. Я теперь многое могу, о чем раньше и не догадывалась.

Например, не спрашивать, куда Кирилл сорвался с рассветом, где был так долго и почему вернулся буквально за пару минут до церемонии. Просто ему доверяю. Пока он здесь – он со мной. Знаю, чувствую.

А еще я могу удерживать при себе просьбу, которая рвется: «Останься, еще хоть на немного, останься…»

Я не хочу давить на него, не хочу, чтобы он испытывал жалость или сожаление. Пусть время, которое осталось у нас, будет искрящим.

На росписи очень много людей. Почти всех из них я вижу впервые, но есть и знакомые лица. Папарацци, соседи, среди которых и друзья Кирилла. Вот от них куда больше внимания не новобрачным, а мне и Кириллу.

Мы не держимся за руки. Просто мы вместе. И это сразу понятно – всем, а тем более Светке. Она просто прожигает взглядом мою спину, а я смотрю на маму, и все. Теперь я знаю, какой у Кирилла любимый запах, и это точно не те духи, шлейф которых тянется по поляне.

Хорошо, что роспись не в загсе, а у нашего дома. Красиво, очень красиво, а может, мне только кажется так, потому что я не свожу взгляда с мамы и отчима. Теперь уже точно отчима, по всем правилам.

Они такие счастливые…

– Третий. – Кирилл передает мне еще один белый бумажный конвертик.

И я снова его принимаю.

Стараясь не замечать взглядов сестры. Она поодаль от нас и одна, с того самого дня мы не сказали друг другу ни слова. Я скучаю по ней, но…

Ладонь Кирилла ложится мне на спину, и это будто щит ото всех. От тех, кто завидует, от тех, кто ревнует, от тех, кто в недоумении: почему именно я? Их нет. Теперь их будто нет для меня.

– А теперь можете поцеловать невесту… – доносится голос работника загса.

И Федор Иванович резко, как-то нетерпеливо, как будто все это время опасался, что что-то сорвется, разворачивается к моей маме. И, никого не стесняясь, целует ее. Под вспышки камер, слезы гостей, громкие аплодисменты и свист Макса с криком: «Дядя Федор, давай!»

– Четвертый, – комментирует Кирилл, забирая у меня уже ненужный платок и выдавая мне новый.

Улыбаюсь ему, хочу сказать, что он невозможный, и вдруг вижу, что он смотрит куда-то мне за спину и недоуменно хмурится. Как будто увидел что-то странное, что-то, что его поразило.

Сжимает мои плечи, заглядывает в глаза и неожиданно не просит, а требует:

– Верь мне.

Я успеваю только кивнуть, когда к нам неожиданно приближаются двое. Смуглый черноволосый мужчина лет сорока и красивая черноволосая девушка лет двадцати, может чуть старше. А в следующую секунду…

Она обнимает Кирилла. Буквально виснет на нем, душит в объятиях, и еще до того, как я слышу испанскую речь, понимаю, кто эти незнакомцы. Друг моего отчима – Алваро де лос Ройес и его дочь, та самая, которая, как уверяла Полина, чем-то отдаленно напоминает меня.

Ни капельки не похожа…

Ни капельки…

Может быть, я даже произношу это вслух, потому что Алваро смотрит на меня очень долго и пристально. Так же долго и пристально, как я смотрю на Кирилла и девушку, которая все что-то ему говорит, говорит и не перестает его обнимать, а потом даже целует.

В губы…

Губы, которые недавно целовала и я…

Перед глазами мелькают какие-то темные пятна. Мне кажется, Кирилл пытается отстраниться от брюнетки, но я не уверена. Могло показаться. Я просто могла принять желаемое за действительное, тем более что…

– А это кто? – слышу радостный голос нежданной гостьи, которая пиявкой прилипает к боку Кирилла. – Одна из твоих сестренок? Познакомишь нас? Ну же, давай, скажи, что я – твоя невеста. Вот, соскучилась и приехала, захотела сделать сюрприз.

Я бросаю взгляд на их ладони – почему-то, когда темные пятна пропадают, вижу именно их: пальцы переплетены. Наверное, ей тоже это нравится, как и мне. И мужчина ей нравится тот же. У нас одинаковый вкус.

– Представь меня ей. Почему ты молчишь? – настаивает безымянная гостья.

– Алиса, – слышу голос Кирилла, – мне нужно с ней поговорить. Просто поговорить.

– Эх, надо было выучить на русском хоть несколько слов… – Девушка рядом с ним смотрит на меня с сожалением.

Или жалостью – не могу разобрать. Но в обоих вариантах это слишком неприятное чувство, чтобы я хотела в нем купаться и дальше.

– Ничего страшного, – отвечаю ей по-испански. – Я прекрасно вас поняла.

Она принимается заверять, как рада знакомству и что давно хотела познакомиться со всеми родственниками Кирилла, о которых он так много рассказывал ей.

– Жаль, что о вас он молчал, – натянуто улыбаюсь.

Кирилл прищуривается, но я нахожу в себе силы удержать улыбку и растянуть ее не только на его невесту, но и на него самого, и даже на отца этой девушки, к которому уже спешит Федор Иванович. Я слышу, как они обмениваются приветствием, заверением, как рады друг друга видеть.

– Мой дом – твой дом, ты же знаешь, – говорит Федор Иванович.

Может, и так. Во всех смыслах – не только в одном. Я слишком устала от сильных эмоций этого дня. Слишком запуталась, что происходит на самом деле, а что – иллюстрация страхов, которые я глубоко затолкала в себя, а они вот, показались…

Девушка продолжает что-то щебетать, но я уже не слышу ее. Не хочу ее слышать. И не хочу видеть, а вижу, как Кирилл бережно берет ее под локоток и уходит. Уходит с ней. Конечно же, с ней, а я думала, что будет иначе?

Мама о чем-то разговаривает с Полиной, и к лучшему. Я не хочу, чтобы она увидела, в каком я сейчас состоянии. Хочется спрятаться ото всех, испариться, исчезнуть, хочется…

Услышав знакомый гудок, поворачиваю голову и вижу Луку. Он сидит на байке и ухмыляется. А на еще одном байке – Егор. Лука кивает, Егор машет рукой, а я…

Сначала не понимаю, почему они здесь, а потом неожиданно вспоминаю. Лука ведь предлагал мне уехать! Уехать с Гномом и с ним! А я и не знала, что Егор тоже поедет…

Уехать, оставить все позади – так будет легче забыть, легче опять не сломаться. Идея прекрасна. И это действительно выход.

И я иду к ним.

Практически бегу.

Путаясь в платье, мечтая скинуть эти чертовы каблуки.

Потому что они не нужны. Уже не нужны. Там свобода, ветер и скорость, там больно не будет. В полете легко.

Мне и правда кажется, что я просто лечу.

Мимо гостей, мимо камер со вспышками, мимо тех, для кого я та же «никто», мимо всего, что не нужно, оставляя за плечами ошибки, и…

А у распахнутых ворот я вдруг останавливаюсь.

Смотрю на братьев, которые ждут, и не делаю шага вперед. Нет, не могу… не хочу вот так, не попробовав, снова схватившись за страхи…

И потом, он ведь просил, чтобы я верила. А я опять испугалась. Не могу… не могу уйти просто так.

Пусть будет больно, стыдно, пусть потом внутри все горит, но я буду знать, что сделала все, чтобы быть с мужчиной, которого люблю. Любовь – это ведь не только слова. Это поступки, доверие, борьба, если нужно.

И я делаю первый шаг и первый удар за себя и за чувства.

Качнув головой Луке и Егору, делаю шаг назад, разворачиваюсь и…

Практически упираюсь в Кирилла, который, оказывается, стоял у меня за спиной. Стоял и давал мне возможность выбрать самой.

Один. Гостьи не видно.

Во взгляде злость, но я не боюсь. Уже не боюсь ничего, разве что…

– А если бы я все же ушла?

– Тогда бы я понял, что мы снова где-то допустили ошибку, и исправил ее.

– То есть… – смущенно смотрю на него. – Ты бы не улетел в Испанию, а бросился на мои поиски? Правда? Всерьез?

Он закрывает глаза.

Тяжело выдыхает.

А потом пронзает меня сапфировым взглядом, в котором столько эмоций, что главной не разобрать, и неожиданно начинает расстегивать рубашку. Резко как-то, не церемонясь с пуговицами, не обращая внимания на то, что на нас уже много кто смотрит.

Не понимаю, что он делает. Он же не хочет прямо здесь, чтобы мы…

– Пишешь сказки! – принимается ворчать, не прекращая своего занятия. – А сама… Снова не будет ни цветов, ни свечей, ни долбаной романтики, как в твоих книжках… Сама напросилась…

А потом он распахивает рубашку и….

Я чувствую, как к моим глазам подступают слезы, и, несмотря на все свои заверения, опять не могу их сдержать. Глупые, глупые слезы, которые мешают еще раз взглянуть на надпись, появившуюся над черными крыльями. Всего несколько слов на английском, который я тоже прекрасно знаю, читаю без труда, просто верю с трудом, что действительно вижу все правильно.

«Ты – мое всё».

– Ты… – мой голос дрожит, я принимаю какой-то по счету платок и, смахнув слезы, еще раз читаю и бормочу. – Ты – меня любишь.

Еще один резкий выдох.

Он сгребает меня в охапку.

Прижимает к горячей груди, к сердцу, которое так отчаянно бьется, и вздыхает мне куда-то в макушку:

– Дошло. Наконец-то.

Да, наконец-то…

Я счастливо вздыхаю и бросаю платочек – хватит, на сегодня уже точно обойдемся без слез.

Ничего не имеет значения. Только он, только то, что он рядом и что мои чувства взаимны, а дальше…

Я знаю, что «дальше» у нас тоже будет.

Даже не потому, что он поясняет: невесты не было, отношения были, не хотел разрывать их по телефону или расставаться, вообще ничего не сказав. Потому что так уже было. Хотел поговорить с ней в Испании. А она догадалась, почувствовала, попыталась бороться…

Я обнимаю его сильнее, практически вжимаюсь в него и снова вздыхаю. Она права. Девушка, которой не знаю и с которой мы никогда не станем подружками. За то, что любишь, нужно бороться: а вдруг?

А вдруг, как у нас, все взаимно.

Моя ладонь неожиданно взмывает вверх.

Прикосновение горячих губ, к каждому пальцу, – и да, слова не нужны, я понимаю, что этими поцелуями он стирает отголосок из прошлого. А потом один из моих пальцев неожиданно тяжелеет, и, взглянув на него, я вижу кольцо.

– Поедешь со мной? – слышу насмешливый голос Кирилла, но знаю, что на самом деле он сильно волнуется, возможно, куда сильнее, чем я. – Выберешь меня вместо братьев? Или сделаем хоть что-то из твоей сказки: на плечо и с собой?

– Мне нравятся все варианты, – делаю паузу, чтобы успокоиться и не прибегать снова к платочкам. – Потому что с тобой мне нравится не только мое зазеркалье, но и реальность.

Два года спустя…

Алиса+Кирилл=

– Никогда не думала, что буду сидеть и выбирать, какому издательству отказать, – вздыхаю я. – То никому не нужны были мои истории, то сразу три предложения!

Я вот вздыхаю, мучаюсь выбором, а Кирилл довольно усмехается.

– Еще бы они были никому не нужны! После такой эротической практики автора!

Несмотря на то, что мы с ним были близки не единожды, и довольно часто экспериментируем, и все у нас более чем откровенно, я все равно чувствую, как мои щеки опаляет румянец.

Хотя, может быть, все дело во взгляде Кирилла: он смотрит так, будто мы не встали с постели всего около получаса назад.

С трудом возвращаюсь к монитору, вчитываюсь в предложения от издательств, а потом решаю, что с ответом они подождут. В конце концов, я их дольше ждала, а теперь… как-то перегорело, прошло, стало неважным. Если бы не обещание маме, что однажды я подарю ей свою книжку, я бы, скорее всего, отказалась.

Я знаю, что издание – долгий и нервный процесс. И для меня важно не это, а то, что я могу писать свои истории и что их читают. На последний роман от читателей было столько подарков в виде красивых артов и коллажей, столько людей делились музыкой, которая ассоциировалась у них с историей и героями, было столько написано удивительных комментариев, разгорались такие споры, что это гораздо ценнее. А теперь и эта история подходит к концу.

– Так, – Кирилл откладывает смартфон, с которого первым читает черновик, одну из последних глав, – есть несколько замечаний, но это потом, по матчасти с тебя спрошу… А что ты собираешься написать о сестре?

Конечно, в этой истории имена совершенно другие. Но основные моменты как в жизни.

А в жизни…

Я знаю, что Полина все-таки вышла замуж за Славика. Нет, мы на ее свадьбе не были. Мы с Кириллом улетели в Испанию на следующий же день после маминой свадьбы. Мы с сестрой не общаемся, но я знаю также, что у нее родился чудесный малыш, его зовут Илья, у него пухлые щечки и очаровательная улыбка.

Мне сбрасывали фотографии мама и Славик. А сестра… Глупая, маленькая, она все еще не видела жизни и захотела на нее посмотреть. Какая-то нелепая попытка пробиться на шоу моделей, откуда она вылетела еще на кастинге, несколько фотографий в малоизвестных журналах…

Она все еще замужем, хотя они с мужем не живут вместе. Полина пытается сделать карьеру. А Слава воспитывает ребенка и ставит на ноги бизнес. У него железная хватка, и у него не просто все получится, а уже получается.

Да, я получила диплом и все еще веду фирму Славика. И несколько других фирм – так, исключительно чтобы навыки не терять. Хотя, когда фирма Славика начнет превращаться в крупную строительную компанию, ему все же придется взять кого-то другого и там, у себя. Если бы не Федор Иванович, я бы даже кое-кого ему посоветовала, но Ирину отчим мне не простит.

Вот уж кто действительно ценит мои новые навыки, так это Ирина. Звонит, комментирует, рассказывает мне про музеи и попытки найти своего мужчину из тех, что остались свободными.

Очень надеюсь, что однажды ей повезет и я все же напишу историю и об этом. Держу за нее кулачки.

– Так что там с сестрой? – напоминает Кирилл.

– Не знаю, – говорю я, подумав. – Пусть жизнь сама все напишет. Мне кажется, она самый лучший рассказчик.

И это действительно так.

Такие хитросплетения, такие узлы, которые можно годами распутывать. Теперь я, конечно, знаю, почему тогда уехал Кирилл. Знаю, кто этому поспособствовал. Но все это не имеет значения.

Оставив в покое ноутбук, встаю с удобного кресла, которое мне подарил муж. Немного неуклюже, но мне даже простительно. Ложусь к нему под бочок, и он бережно меня обнимает. Хотя точнее будет сказать: не меня, а нас. Меня и малыша, который торопится к нам с Кириллом.

Счастливо выдыхаю.

Прошлое, кто виноват…

Настоящее, и что ты для этого делаешь, готов ли оставить все свои страхи, готов ли бороться, готов ли что-то отдать – вот что гораздо важнее.

Мало войти в темную комнату. Нужно еще набраться храбрости, включить свет и в ней осмотреться.

А вдруг там именно то, что ты давно ищешь?