Менее чем через год после окончания Великой Отечественной войны органы госбезопасности СССР подверглись очередной реорганизации. Приказом НКГБ СССР № 00107 от 22 марта 1946 года в соответствии с постановлением Верховного Совета СССР от 15 марта 1946 года НКГБ СССР был преобразован в Министерство государственной безопасности СССР. Соответственно были преобразованы и местные управления и отделы НКГБ – в управления и отделы МГБ.

4 мая 1946 г. сменилось руководство МГБ: новым министром вместо В. Н. Меркулова стал начальник Главного управления контрразведки СМЕРШ генерал-полковник Виктор Семенович Абакумов. При этом была проведена реорганизация, затронувшая и разведку: 1-е Управление МГБ было развернуто в Главное управление.

Для понимания складывающейся в спецслужбах ситуации необходимо коснутся происходивших в то время в Кремле и на площади Дзержинского подковерных политических интриг. Меркулов относился к числу давних соратников Л. П. Берия и его отставка являлась одним из ходов в борьбе между 1-м секретарем Ленинградского горкома и обкома и секретарем ЦК ВКП(б) А. А. Ждановым и тандемом Берия и Маленкова. Новый министр Абакумов, хоть сам и не входил в число людей Жданова, но был в плохих отношениях с Берия.

1-е Управление, ставшее Главным, увеличило свой штат, в его составе появились Управления – так, был преобразован в Управление отдел нелегальной разведки, несколько изменилась специфика работы разведчиков «в поле», которые столкнулись с более жестким контрразведывательным режимом. Для наглядности, приведем новую структуру и кадровый состав:

Начальники Главного управления – П. Н. Кубаткин (15.6–9.9.46), П. В. Федотов (9.9.46–30.5.47)

Заместители начальника: Г. Б. Овакимян (22.5.46–25.6.47), А. М. Коротков (22.5.46–25.6.47), П. П. Тимофеев (22.5.46–25.6.47), А. П. Волков (26.11.46–25.6.47).

Заместитель начальника – представители 1-го ГУ в Берлине: В. Е. Зарелуа (27.6.46–19.6.47)

Заместитель начальника – представители 1-го ГУ во Львове: М. И. Белкин (27.6.46–19.6.47)

Заместитель начальника – представители 1-го ГУ в Баку: П. М. Журавлев (27.6.46–25.6.47)

Секретариат – А. И. Боханов, с 01.47 – Ф. К. Пильнов

Управление «1-А» (легальной разведки) – А. М. Отрощенко

• Отдел «1-А» (английский) – А. В. Горский

• Отдел «2-А» (американский) – А. Г. Граур

• Отдел «3-А» (Латинская Америка) – неизв.

• Отдел «4-А» (Германия) – М. Ф. Лебедев

• Отдел «5-А» (славяно-балканский) – С. С. Спандарьян

• Отдел «6-А» (романский) – неизв.

• Отдел «7-А» (скандинавский) – А. М. Сахаровский

• Отдел «8-А» (ближневосточный) – М. Г. Нацвлишвили

• Отдел «9-А» (дальневосточный) – П. А. Шибаев

• Отдел «10-А» (эмиграция) – А. С. Гукасов

Управление «1-Б» (нелегальной разведки) – А. М. Коротков

• Отдел «1-Б» (англо-американский) – Е. П. Мицкевич

• Отдел «2-Б» (европейский) – Б. М. Афанасьев

• Отдел «3-Б» (ближневосточный) – с 3.10.46 А. Ф. Сененков

• Отдел «4-Б» (дальневосточный) – А. Ф. Сененков, с 3.10.46 – С. Л. Рудченко;

• Отделение «1-Б» (прикрытие и связь) – неизв.

• Отделение «2-Б» (документация) – неизв.

Отдел «1-В» (информационный) – М. А. Аллахвердов

Отдел «1-Г» (по советской колонии) – С. М. Федосеев

Отдел «1-Д» (оперативный учет, выдача виз) – неизв.

Отдел «1-Е» (научно-технической разведки) – Л. П. Василевский

Отделение «К» (кадров) – неизв.

Отделение «Р» (радиосвязи) – неизв.

Отделение «Ш» (шифровальное) – неизв.

Разведывательная школа (РАШ) – Е. И. Кравцов

Штат центрального аппарата насчитывал около 600 чел.

Была укреплена региональная структура: в дополнение к 1-м отделам территориальных МГБ – УМГБ на местах были созданы представительства Центра, занимавшиеся разведкой на своих географических направлениях. Таких было четыре: в Берлине, Львове, Баку и Владивостоке. Их руководители также имели ранг заместителя начальника Главного управления.

Представительство в Берлине занималось разведкой в Центральной и Западной Европе.

Представительство в Львове отвечало за регион Восточной Европы и Балкан.

Представительство в Баку занималось Турцией, Ираном, Афганистаном и Египтом.

Представительство во Владивостоке занималось Японией, Китаем и Кореей.

Заместители начальника нового Главка Г. Б. Овакимян, А. М. Коротков и П. М. Журавлев и большинство начальников подразделений хорошо знакомы нам по довоенным и военным временам – все они были опытнейшими разведчиками, оставившая яркий след в истории внешней разведки. Заместитель начальника Главка генерал-лейтенант П. П. Тимофеев, пришедший в ЧК еще в 1919 году, в годы войны возглавлявший немецкий отдел 2-го Управления НКГБ – НКВД и отдел зафронтовой разведки ГУКР СМЕРШ, а затем с конца 1943 года работавший помощником самого Абакумова. Генералы Зарелуа и Белкин не имели разведывательного опыта и являлись кадровыми сотрудниками СМЕРШа. Однако следует заметить, что страны, относящиеся к их сфере ответственности, были в большинстве своем разрушены войной и оккупированы советскими, английскими или американскими войсками, их государственность лишь начала восстанавливаться, поэтому специфика работы разведки в них мало отличалась от хорошо освоенной СМЕРШем работы в прифронтовой полосе.

Таким образом, центральный аппарат сохранил высокопрофессиональный и вместе с тем довольно аполитичный в смысле соперничества Абакумова и Берия «костяк» кадровых разведчиков в среднем звене под руководством лояльных к противникам Берия контрразведчиков Кубаткина и Тимофеева.

Маршалы Советского Союза И. С. Конев и Г. К. Жуков и В. С. Абакумов. Кремль

Вместе с тем, никакие подковерные кадровые игры ни в коем случае не могли полностью свести на нет участие Берия в работе Главного управления. Не следует забывать, что одной из приоритетнейших задач разведки в этот период являлась внедрение в англо-американский атомный проект, которое осуществлялось именно в интересах возглавляемого Берия Спецкомитета при Совете Министров СССР. Это направление Спецкомитет курировал совершенно официально через самостоятельный отдел «С» возглавляемый генерал-лейтенантом П. А. Судоплатовым.

Эта команда, однако, продержалась недолго. Кубаткин новую должность явно «не тянул». Он практически не оставил следа в истории разведки, поэтому о конкретных причинах его отставки приходится только гадать, но факт остается фактом – менее чем через три месяца он был отозван в распоряжение Управления кадров МГБ, а на его место был переведен начальник контрразведки генерал-лейтенант П. В. Федотов, ставший по совместительству заместителем министра. В очерке историка внешней разведки В. С. Антонова упоминается, что причиной мог стать рапорт Кубаткина «по собственному желанию». Это действительно возможно – разведка переживала непростые времена, связанные не только с организационными мероприятиями, но и с ликвидацией последствий тяжелого провала нелегальной сети в США и непрофессионал, к тому же, вероятно, впервые столкнувшийся с атомной тематикой, вполне мог отказаться от столь неподъемной работы.

Другая версия, которая почти дословно фигурирует в нескольких жизнеописаниях Кубаткина от разных авторов – о том, что его смещение с поста начальника разведки могло быть следствием «ленинградского дела», которое якобы раскручивалось именно в это время – не выдерживает никакой критики. Да, действительно, 3 года спустя он будет арестован и впоследствии расстрелян именно как пособник «ленинградской группировки», но дело в том, что ни в 1946 году, ни в 1947, ни вообще когда-либо при жизни Жданова этого дела не существовало и в помине.

Так или иначе, единственным сколько-нибудь значимым наследием Кубаткина стал перевод в ПГУ ряда сотрудников Ленинградского УМГБ, занявших впоследствии руководящие должности: как например будущий начальник разведки А. М. Сахаровский или А. В. Красавин.

Небезынтересно сравнить служебные характеристики Кубаткина и его преемника Федотова.

При назначении Кубаткина на следующую должность начальника УМГБ по Горьковской области (конец 1946 года) замминистра по кадрам М. Г. Свинелупов писал:

«За время работы в органах т. Кубаткин проявил себя квалифицированным оперативным работником, неплохой организатор, активно участвовал в партийно-общественной работе, неоднократно избирался на руководящие должности партийно-советских органов. В 1946 году избран депутатом Верховного Совета СССР.

Вопросы решает смело, проявляя при этом излишнюю поспешность и непродуманность. В проведении оперативных мероприятий решителен. Недостатком т. Кубаткина является проявление грубости к подчиненным»[1].

А вот характеристика на Федотова, написанная во времена его службы на Северном Кавказе в 20-е – 30-е годы.

«…Весьма добросовестный, честный и преданный работник. Свою работу знает хорошо, проявляет в ней большую инициативу. В выполнении заданий медлителен, что окупается чрезвычайной тщательностью работы и продуманностью подхода к ней…»[2]

Как видим, в профессиональном плане они были абсолютными антиподами.

О принадлежности Федотова к какой-либо группировке говорить сложно. По формальным признакам его можно было бы назвать «бериевцем» – с приходом Берия он был назначен начальником сперва секретно-политического отдела в 1939 году, а затем и контрразведки. Однако в данном случае следует говорить скорее о естественном служебном росте, а не о каком-либо покровительстве со стороны наркома. Более того, в силу того, что многочисленные операции контрразведки в предвоенные и военные годы против немцев, а затем и западных союзников постоянно находились в поле зрения самого Сталина, какие-либо предпочтения Абакумова, Берия или Жданова значения не имели. Федотов был в первую очередь ставленником самого Вождя.

Постановлением Совета Министров СССР № 1789–470сс от 30 мая 1947 года был создан Комитет информации при Совете Министров СССР (Комитет № 4), куда вошли Первое главное управление МГБ, ГРУ Министерства вооруженных сил, а также разведывательные и информационные структуры ЦК ВКП(б), МИДа и Министерства внешней торговли. Первым начальником КИ стал В. М. Молотов, по прежнему занимавший пост министра иностранных дел СССР.

В чем же причина такой радикальной, не имеющей прецедентов в истории Органов реформы? Тут нам придется ненадолго оставить Москву и обратить внимание на происходящее за океаном.

В. М. Молотов

Читателю, поверхностно знакомому с основными вехами борьбы тайных служб может показаться, что в мае 1947 года в США вовсе не существовало политической разведки. Это не совсем верно. Действительно, 1 октября 1945 года, то есть сразу же после капитуляции Японии, американцы расформировали свой главный разведывательный орган – Управление стратегических служб – и лишь 18 сентября 1947 г. на смену ему было создано ЦРУ. Но это не означает, что в этом двухлетнем промежутке не существовало ничего. В Вашингтоне, так же как и в Москве в этот период готовились к новому раунду глобального противостояния и также вырабатывали оптимальную форму инструмента для прогнозируемой в будущем новой войны – как «холодной», так и возможной «горячей». В день расформирования УСС на базе частей SI (секретная разведка) и X-2 (внешняя контрразведка) в военном министерстве было создано Подразделение стратегических служб (Strategic Services Unit – SSU), а часть R&A (Research and Analysis Branch – исследования и анализ) была передана во внешнеполитическое ведомство – Государственный департамент. Запомним этот момент! Затем 22 января 1946 г. президент США Г. Трумэн приказал создать на базе подразделения стратегических служб Центральную разведывательную группу, которая полтора года спустя и была преобрпазована в ЦРУ[3].

Здание Комитета информации в Ростокино

Разумеется эти детали (как и сопутствующие межведомственные интриги и борьба за финансирование) были секретны. Однако, слухи о ней, той или иной степени правдивости, могли циркулировать по кабинетам всех заинтересованных ведомств – самого УСС, Госдепа, Пентагона, Белого Дома, ответственного за бюджет Министерства торговли, а возможно и английских коллег из СИС (вроде Кима Филби). А как мы помним, американский госаппарат в это время был пронизан агентурой НКГБ и ГРУ. Не претендуя на полную достоверность, все же рискнем предположить, что искаженная информация о промежуточных шагах – а именно о том, что УСС было передано в Госдепартамент, причем в его работе какую-то роль играют военные – дошла до Кремля и подтолкнула Сталина «встряхнуть» разведку таким же образом. Неверно понятым образом – если у американцев речь шла о восстановлении единого целого из осколков, временно оказавшихся в распоряжении дипломатов и вооруженных сил, то в СССР оказались слиты вместе именно самодостаточные организации.

Что же представлял собой Комитет информации?

Традиционно начнем с кадров и структуры. Первым заместителем председателя до мая 1948 г. был дипломат – заместитель министра иностранных дел СССР Я. А. Малик. Заместителями были назначены представители от госбезопасности и армии – бывший начальник ПГУ МГБ СССР генерал-лейтенант П. В. Федотов и бывший начальник ГРУ Генштаба Советской Армии генерал-полковник Федор Федотович Кузнецов. По некоторым данным, заместителем председателя КИ являлся также военный разведчик генерал-лейтенант Леонид Васильевич Онянов.

Я. А. Малик.1952 г., выступление в ООН

Структура КИ, реконструированная на основе имеющеихся публикаций имела следующий вид:

Секретариат

1-е Управление (англо-американское)

2-е Управление (европейское)

3-е Управление (восточное)

4-е Управление (нелегальной разведки)

5-е Управление (информация, дезинформация, научно-техническая разведка)

6-е Управление (военной разведки)

7-е Управление (шифровальное)

1-й отдел (использование министерств и ведомств СССР в разведывательных целях)

2-й отдел (эмиграция, перемещенные лица)

Бюро по выездам за границу и въездам в СССР при СМ СССР

Ф. Ф. Кузнецов – заместитель председателя

Отдел опертехники

Отдел связи

Административно-хозяйственный отдел

Финансовый отдел

Отдел кадров

Особая инспекция

Разведшкола (РАШ)[4]

В сентябре 1948 г. РАШ была преобразована в Высшую разведывательную школу.

Персональный состав КИ мы рассмотрим ниже. Пока же следует отметить распределение чекистов и военных разведчиков. В большинстве случаев руководителями подразделений (кроме 6-го Управления) назначались бывший сотрудники ПГУ МГБ, а за военными, как правило, закреплялись должности заместителей начальника Управлений или, в редких случаях, начальников отделов в составе Управлений.

В записке Сталину в сентябре 1947 г. Молотов предлагал в качестве задач КИ «срывать маски с антисоветской деятельности иностранных кругов, влиять на общественное мнение в других странах, компрометировать антисоветски настроенных политиков в иностранных правительствах».

Личный состав всех этих служб был сведен в единый аппарат, размещенный возле ВДНХ в зданиях, где когда-то работал Исполком Коминтерна.

Для руководства разведаппаратами за рубежом в КИ был введен так называемый институт Главных резидентов, которыми, как правило, назначались послы или посланники. Первым таким Главным резидентом стал опытный чекист Александр Семенович Панюшкин. С ноября 1947 по июнь 1952 года он был послом в США, являясь одновременно Главным резидентом внешней разведки в этой стране. Но если Панюшкин, как профессионал, соответствовал новой должности, то многие другие послы были просто некомпетентны в разведывательной работе. В результате резиденты внешней и военной разведки шли на многочисленные уловки, чтобы не информировать послов о проводимой ими работе. Кроме того, создание КИ увеличило поток бюрократических бумаг, что затрудняло процесс принятия решений.

Еще одним негативным фактором оказался отрыв КИ от территориальных структур разведки. Аналогом ПГУ на республиканском и областном уровне являлись 1-е Управления и отделы территориальных МГБ – УМГБ. Они выполняли второстепенные, но достаточно обширные задачи – в частности, по разработке национальной эмиграции – но тем не менее передаче в КИ не подлежали.

Новая организация разведки не устраивала ни МГБ ни военных. Явно подчиненное положение военных разведчиков дало повод министру вооруженных сил Н. А. Булганину обрушится на новое ведомство с критикой. К началу 1949 года, когда позиции Молотова в кремлевском руководстве были подорваны из-за ареста его жены Полины Жемчужиной, эта атака возымела эффект. Сначала, 29 января 1949 г. КИ был переподчинен внешнеполитическому ведомству и стал именоваться КИ при МИД СССР. Согласно приказу:

«Комитет информации не становится частью Министерства иностранных дел ни административно, ни финансово, ни организационно, оставаясь независимым учреждением. Комитет информации является секретной организацией и финансируется из специальных фондов Совета Министров СССР».

В феврале 6-е Управление КИ вернулось в состав Генерального штаба, где после еще нескольких ступеней реорганизаций было восстановлено ГРУ. Наконец 3 марта сам Молотов оставил посты министра иностранных дел и председателя КИ.

А. Я. Вышинский

К. К. Родионов – заместитель председателя

19 мая руководство Комитетом ненадолго взял на себя новый министр А. Я. Вышинский, заместителями председателя в тот же день стали работники МИД заместитель министра Валериан Александрович Зорин и Чрезвычайный и Полномочный Посол в Греции (а также бывший начальник Разведуправления ВМФ) контр-адмирал Константин Константинович Родионов. Тогда же был введен институт членов Комитета информации[5].1 июня 1949 г. Бюро по выездам за границу и въездам в СССР при СМ СССР передано из КИ в подчинение ЦК ВКП(б) и преобразовано в Комиссию по выездам за границу при ЦК ВКП(б).

2 августа 1949 г. Вышинский уступил пост председателя Комитета своему заместителю по обоим линиям – МИД и КИ – В. А. Зорину.20 августа был назначен новый первый заместитель председателя КИ – генерал-лейтенант С. Р. Савченко, кадровый чекист, пришедший с поста министра госбезопасности Украины. Он взял на себя фактическое руководство оперативными подразделениями разведки.

Осенью того же года министр госбезопасности СССР В. С. Абакумов добился возвращения в МГБ минимально необходимых для организации единого контрразведывательного процесса функций работы по эмиграции и обслуживания советской колонии. Приказом МГБ СССР № 00333 от 17 октября 1949 года на базе 2-го отдела КИ и подразделений оперативных Управлений КИ, занятых работой по совколонии было создано 1-е Управление МГБ.

В марте 1950 г. К. К. Родионов, который несмотря на назначение так и не приехал в Москву и все это время оставался в Греции, был снят с должности заместителя председателя КИ и переведен Чрезвычайным и Полномочным послом в Швецию. Вместо него были назначены два заместителя председателя из числа кадровых сотрудников внешней разведки НКВД – МГБ – генерал-майор П. М. Журавлев и полковник В. П. Рощин. В эти же дни произошли кадровые перестановки в неоперативных подразделениях – секретариате, информационном управлении, отделе кадров, разведшколе и т. д. (подробнее см. ниже). Также в 1950 г.4-й отдел 5-го Управления, занимавшийся научно-технической разведкой, был преобразован во 2-й отдел КИ.

В апреле 1950 г. решением Политбюро для «взаимной помощи в разведывательной работе против капиталистических государств и клики Тито в Югославии» при разведывательных службах стран народной демократии – Албании, Болгарии, Венгрии, Китая, КНДР, Монголии, Польши и Чехословакии (в ГДР разведка, и, соответсвенно, представительство КИ были созданы позже) – были созданы представительства КИ.

Подразделениями КИ руководили:

Секретариат:

Главные секретари – А. С. Панюшкин (30.5 – 24.10.47), Г. В. Бочаров (48–50, и. о.), И. И. Тугаринов (10.3.50–12.1.52)

1-е Управление

Англо-американское. Начальники – К. М. Кукин (10.47 – 8.50), А. И. Раина (24.8.50–12.1.52), полковник;

2-е Управление

Европейское. Начальник – И. И. Агаянц (24.7.47–12.1.52).

3-е Управление

Восточное. Начальник – А. М. Отрощенко (24.7.47–12.1.52).

4-е Управление

Нелегальная разведка. Начальники – А. М. Коротков (24.7.47 – 9.9.50), А. В. Тишков (4.51–12.1.52), полковник;

5-е Управление

Информация, дезинформация, до 1950 г. также научно-техническая разведка. Начальники – П. М. Журавлев (24.7.47–13.3.50), С. П. Новоселов (12.1950 – 12 января 1952 г.), подполковник;

6-е Управление

Военная разведка (до 2.49). Начальник – М. Ф. Панфилов (24.7.49–29.1.49)

7-е Управление

Шифровальное. Начальники неизвестны.

1-й отдел

Использование министерств и ведомств СССР в разведывательных целях. Начальник – С. М. Федосеев (24.7.49–29.12.51)

2-й отдел

Эмиграция, перемещенные лица (до 1949). Начальник – А. С. Гукасов (24.7.47 – 3.49)

2-й отдел (II)

Научно-техническая разведка (c 1950). Начальники – А. И. Раина (1950, и. о.), Л. Р. Квасников (9.50–12.51)

Отдел кадров

Начальник – В. Л. Анисимов (9.47–12.51 и 4.53 – 4.56)

Особая инспекция

Начальники – А. Ф. Сененков (7.47–25.9.51), Ф. А. Скрягин (10–12.51)

РАШ – ВРШ

Начальники – Е. И. Кравцов (6 – 10.47), М. А. Аллахвердов (47 – 9.48, и. о.), А. Ф. Маланичев (9.48 – 1.49), М. А. Аллахвердов (1.49 – 2.50, и. о.), В. В. Гриднев (2–3.50, и. о., 8.3.50–11.51)

В таком виде Комитет просуществовал до конца 1951 года, когда его оперативные управления и отделы вернулись в МГБ. Эксперимент оказался явно неудачным, однако имел и положительные стороны – нахождение в составе МИДа уберегло внешнюю разведку от последствий чистки, которая летом 1951 года развернулась на площади Дзержинского.

Как отмечалось выше, в октябре 1949 г. в МГБ было создано новое 1-е Управление. На него было возложено контрразведывательное обеспечение совколоний и выявление и пресечение подрывной деятельности контрразведывательных органов капиталистических стран и эмигрантских центров, направленной против СССР.

Управлением руководили генерал-майоры Г. В. Утехин (27.10.49–21.9.51 г.) и А. П. Бызов (21.9 – 14.11.51). Заместителями начальника были генерал-лейтенант М. И. Белкин (9.3.50 – 1.8.51), полковник С. Н. Карташов (4.1 – 14.11.51) и подполковник В. А. Голик (23.8 – 14.11.51), помощником начальника – генерал-майор В. Я. Барышников (27.12.49–14.11.51).

Штаты 1-го Управления были объявлены приказом МГБ № 00370 от 15 ноября, а расстановка личного состава – приказом МГБ № 00450 от 27 декабря 1949 г.:

1-й отдел (советские колонии, делегации, моряки загранплавания в Англии, США, странах Востока) – Ф. К. Пильнов (27.12.49–14.11.51)

2-й отдел (советские колонии, делегации, моряки загранплавания в Европе) – Н. А. Кожевников (27.12.49–14.11.51)

3-й отдел (эмиграция) – А. С. Гукасов (27.12.49–14.11.51)

4-й отдел (особые задания по ликвидациям и диверсиям)

5-й отдел (внешняя контрразведка)

6-й отдел (советники МГБ за рубежом)

7-й отдел (учетно-информационный) – Л. А. Студников (27.12.49–14.11.51)

8-й отдел (связь, нелегалы)

Управление, хоть и действовало за границей, имело в первую очередь контрразведывательный профиль, что нашло отражение в кадровом составе. Его руководители Утехин, Белкин, Карташов и Барышников были опытными чекистами, сделавшими карьеру в кконтрразведке СМЕРШ во время войны. Бызов же долгое время работал на периферии. Что же касается 4-го, 5-го и 8-го отделов, выполнявших традиционные функции разведки, они дублировали сущестующие подразделения Комитета информации и диверсионно-разведывательного отдела МГБ (во главе с Павлом Судоплатовым), не имели начальников и, по видимому, фактически не функционировали.

В июле 1951 г. министр госбезопасности В. С. Абакумова был арестован, на смену ему 9 августа был назначен заведующий отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б) С. Д. Игнатьев. В МГБ началась чистка. Многие руководители, взлетевшие за последние годы были арестованы, а «для укрепления кадров» заместителями начальников практически во все подразделения МГБ были назначены партийные работники. Не миновала чаша сия и 1-е Управление. В тюрьме оказались Утехин и Белкин, а на пост заместителя начальника пришел бывший секретарь Винницкого обкома КП(б) Украины В. А. Голик.

Для выполнения поставленных перед ним задач 1-е управление имело собственные резидентуры в советских представительствах за рубежом, а при органах безопасности стран народной демократии действовали аппараты советников.22 октября 1951 г. было введено в действие «Наставление для советников министерства государственной безопасности СССР при органах государственной безопасности в странах народной демократии». С ним можно ознакомиться в приложениях.

1 ноября 1951 года во избежание ненужного параллелизма было принято решение Полибюро ЦК ВКП(б) П84/213 об объединении двух разведок. Загранаппараты КИ и 1-го управления МГБ были объединены. Оно было организационно приказом № 00796 от 2 ноября 1951 г. На базе оперативных Управлений и отделов Комитета информации создавалось 1-е Главное управление МГБ, куда приказом № 00817 от 14 ноября 1951 г. вошло также 1-е Управление. Резидентуры КИ и 1-го Управления объединялись. При этом советнические аппараты при союзных органах безопасности и представительства при разведках первое время продолжали существовать раздельно.

С. Д. Игнатьев

Оставшийся после этого так называемый «маленький» Комитет информации при МИДе СССР просуществовал до 1958 года, когда, утратив функции спецслужбы, был преобразован в Управление внешнеполитической информации (уже не «при», а в структуре МИДа). Часть функций КИ перешла в Отдел информации ЦК КПСС (существовавший до 1959 года, его заведующим был Георгий Максимович Пушкин). Впрочем, дезинформация оставалась в ведении КИ (2-я служба или служба «Д», в ПГУ отдел дезинформации был образован в январе 1959 г. во главе с И. И. Агаянцем).

1 ноября 1951 года в связи с окончательной передачей разведывательных функций из Комитета информации при МИДе СССР в Министерство государственной безопасности СССР приказом МГБ в МГБ было вновь образовано Первое главное управление. Возглавил его Сергей Романович Савченко, который стал также заместителем министра госбезопасности.1-м заместителем начальника был назначен бывший руководящий работник аппарата ЦК ВКП(б) В. П. Доброхотов, заместителями – А. М. Коротков, А. В. Тишков, А. И. Раина и С. М. Федосеев.15 января 1952 г. были назначены начальники Управлений и отделов. Структура и расстановка штатов выглядели следующим образом:

Секретариат – Ф. Я. Губаренко

1-е Управление (нелегальной разведки) – А. М. Коротков

• 1-й отдел (англо-американский) – В. Г. Павлов

• 2-й отдел (европейский) – И. Ф. Ширяев

• 3-й отдел (восточный) – В. Г. Чернявский

• 4-й отдел (подготовка нелегалов) – П. Н. Игнатов

• 5-й отдел (обеспечение нелегалов документами) – П. П. Коврыженко

• 6-й отдел (связь) – А. Н. Прудников

2-е Управление (англо-американское) – А. В. Горский

• 1-й отдел (США и Канада) – П. Ф. Мазур

• 2-й отдел (Англия и доминионы) – А. С. Феклисов

• 3-й отдел (Латинская Америка) – М. М. Сумской, с октября 1952 г. – М. Ф. Шишкин

3-е Управление (западноевропейское) – И. И. Агаянц

• 1-й отдел (Франция, Бенилюкс, Швейцария, Италия, Испания, Португалия) – А. И. Шитов

• 2-й отдел (страны Скандинавии, Исландия) – А. Г. Ильичев

• 3-й отдел (балканский) – П. Н. Елисеев

4-е Управление (восточное) – А. М. Отрощенко

• 1-й отдел (Япония) – П. Г. Цветков

• 2-й отдел (Юго-Восточная Азия) – С. С. Гамрекели

• 3-й отдел (Средний Восток) – В. Г. Соснин

• 4-й отдел (Ближний Восток) – В. И. Старцев

5-е Управление (информационное) – С. П. Новоселов

• 1-й отдел (англо-американский) – вакансия

• 2-й отдел (европейский) – А. Е. Ковалев

• 3-й отдел (восточный) – Ф. А. Скрягин

• 4-й отдел (по международным организациям) – В. П. Покровский

Бюро переводов – О. Н. Басова-Левашова

Оперативная библиотека – неизв.

1-й отдел (Германия, Австрия) – Е. И. Кравцов

2-й отдел (сотрудничество с органами безопасности стран народной демократии) – С. Н. Карташов

3-й отдел (эмиграция) – вакансия

4-й отдел (научно-техническая разведка) – Л. Р. Квасников

5-й отдел (разведка с территории СССР, обслуживание советских делегаций и экипажей загранплавания) – Д. И. Сорокин

6-й отдел (радиосвязь) – А. М. Панкратов

7-й отдел (оперучет и архивы) – М. С. Поляков

8-й отдел (шифровальный) – А. С. Щеколдин

Отдел кадров – В. Л. Анисимов[6]

Мы понимаем что читателя может утомить однообразное на первый взгляд перечисление фамилий и номеров подразделений. Поэтому следует сделать паузу и оценить происходящее.

Как видно, за шесть послевоенных лет только основной аппарат политической разведки четырежды принципиально изменился.

1. Весна – лето 1946 г. – повышение статуса с Управления МГБ до Главного управления с резким ростом численности.

2. Весна – лето 1946 г. – объединение разведки МГБ с военной разведкой Генштаба с выводом из подчинения чекистского ведомства.

3. Начало 1949 г. – выделение военной разведки с сохранением подчинения руководству Министерства иностранных дел.

4. Конец 1951 – начало 1952 г. – возвращение к исходному статусу Главного управления Министерства госбезопасности.

При этом сохранялся независимый от нее диверсионно-разведывательный аппарат МГБ – все это время сущетсвовал отдел «ДР» (ликвидации, диверсии и террор), во главе с П. А. Судоплатовым, который 28 сентября 1950 г. был разделен на Бюро № 1 (спецоперации за рубежом) и Бюро № 2 (спецоперации внутри страны), начальники – П. А. Судоплатов и В. А. Дроздов, соответственно.

После выделения КИ, в крупных территориальных органах МГБ сохранялись 1-е Управления и отделы.

В 1949–1951 г. существовало действующее за рубежом 1-е Управление МГБ.

Наконец, после восстановления 1-го Главного управления продолжил в урезанном виде существовать КИ при МИД, занимавшийся дезинформацией противника.

Непрерывные реорганизации и дублирование большого количества независимых аппаратов усугублялось еще и нервозной обстановкой в аппарате, вызванной новой волной репрессий и тем, что за это время многосотенный аппарат разведки дважды перемещался географически – сперва переехал в Ростокино при образовании КИ, а затем в течение всего 1952 года возвращался на Лубянку[7]. Естественно, перемещение такого большого количества секретоносителей, перевозка с соблюдением всех мер безопасности служебной документации и инвентаря отняло много рабочего времени.

* * *

Итак, мы видим, что к концу 1951 года разведка в целом пришла именно к той форме, в которой затем существовала до самого развала СССР – Главное управление в составе чекистского ведомства со всеми основными линиями работы (кроме активных мероприятий) – политической, нелегальной, научно-технической, внешней контрразведкой, информационной, советнической и разведкой с собственной территории. Однако Сталин все еще искал идеальный вариант.

Исследователи последних лет жизни и правления Сталина обычно фокусируют внимание на израильской проблеме и кампании по борьбе с космополитизмом как на стратегической задаче, поставленной перед МГБ. Позволим себе не согласиться с такой оценкой. Действительно, геополитическая игра между СССР, США и Англией за контроль над Израилем как ключевой точкой ключевого ближневосточного региона, и ее отражение на советскую внутреннюю политику, вылившееся в репрессии против «еврейских националистов» занимает львиную долю переписки между Кремлем и Лубянкой. Однако, кризисные точки на планете возникают постоянно и именно в этот период она была далеко не единственной – достаточно вспомнить Берлинский кризис 1948 года и войну в Корее 1950–1953 годов. Совсем рядом с Израилем, в Иране, против Запада (а значит за СССР) выступил премьер-министр Мосаддык. Так что в масшатабе всемирного противостояния социалистической и капиталистической систем, орудием которого и являются спецслужбы, борьба МГБ с сионизмом носила характер скорее тактический. Стратегическим вопросом для Сталина был другой – вопрос собственной смерти.

Невозможно оценить, насколько объективно он оценивал состояние своего здоровья, но из многочисленных воспоминаний сотрудников охраны мы знаем, что он принимал все меры безопасности, чтобы исключить хотя бы убийство. Мы не будем вдаваться в конспирологические теории о причинах его смерти. Важно сейчас лишь то, что Сталин понимал – он смертен и более того смертен внезапно. И в 1952 году, вернувшись из затянувшегося полугодового отдыха в Грузии, развил бурную деятельность, призванную наметить курс СССР в будущем.

Своеобразным «завещанием» Сталина в экономической сфере стала работа «Экономические проблемы социализма в СССР». В политической сфере – на созванном в конце года XIX съезде партии была озвучена политическая программа, предусматривающая практическое строительство коммунизма и переформатирована под эту задачу партия, получившая новое название – Коммунистическая партия Советского Союза.

Мы же попытаемся понять, каким Сталин хотел оставить после себя аппарат госбезопасности.

Вождь всегда очень внимательно наблюдал за происходящим в стенах «дома 2» на площади Дзержинского. Система «сдержек и противовесов» работала прекрасно – в его распоряжении были парадные доклады министра госбезопасности, постоянные консультации с курирующим МГБ от Политбюро Л. П. Берия, который враждовал с обоими министрами – Абакумовым и Игнатьевым – и при этом, по-видимому, сохранял источники информации. И конечно же Сталин всегда был готов выслушать «мнение снизу» – сообщения от рядовых работников или из камер Лефортовской тюрьмы.

19 мая 1952 года на стол Сталина легло письмо от арестованного в ходе последней чистки бывшего заместителя министра Е. П. Питовранова с «несколькими соображениями по чекистской работе». К сожалению, оно опубликовано лишь фрагментарно, причем при цитировании обычно делается упор на модную тему борьбы с еврейским национализмом внутри страны. Лишь вскользь упоминается, что письмо содержало и предложения по реорганизации разведки – использовать как плацдарм Германию и Австрию, а аппарат разведки сделать «более гибким и оперативным». Сам же Питовранов в 90-е годы говорил в интервью, что предлагал объединить разведку и контрразведку[8].

Представляет интерес следующий пассаж из письма Питовранова:

В разведке много лет не было хороших руководителей. При т. Меркулове – бездарный Фитин, при Абакумове – проходимец Кубаткин, а затем хоть и умный, но очень не оперативный и не острый Федотов. Я убежден, что т. Савченко тоже не тот человек, который должен возглавить разведку, чтобы она обеспечила выполнение требований ЦК[9].

Негативные оценки вполне понятны, если учитывать правила аппаратной игры. Генерал-лейтенант П. М. Фитин, возглавлявший разведку в 1939–1946 г. находился в опале, но уголовных обвинений ему не предъявлялось – значит тут уместными были бы обвинения в некомпетентности, но без личных выпадов. П. Н. Кубаткин был расстрелян по «контрреволюционной» 58-й статье УК РСФСР – это проходимец и вообще враг народа. Оценка же П. В. Федотова в целом соответствует той, что дается в приведенной нами выше служебной характеристике.

Письмо привлекло внимание. Вскоре после закрытия XIX съезда Сталин смог приступить к практическим шагам по реформе.9 ноября 1952 года решением Бюро Президиума ЦК КПСС была создана Комиссия по реорганизации разведывательной и контрразведывательной служб МГБ СССР под председательством Г. М. Маленкова. В ее состав вскоре вошел и освобожденный из тюрьмы Питовранов.

Сам Сталин на одном из заседаний этой Комиссии высказал ряд соображений:

«В разведке никогда не строить работу таким образом, чтобы направлять атаку в лоб. Разведка должна действовать обходом. Иначе будут провалы, и тяжелые провалы. Идти в лоб – это близорукая тактика.

Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств – это будет ненадежный агент.

Полностью изжить трафарет из разведки. Все время менять тактику, методы. Все время приспосабливаться к мировой обстановке. Использовать мировую обстановку. Вести атаку маневренную, разумную. Использовать то, что бог нам предоставляет.

Самое главное, чтобы в разведке научились признавать свои ошибки. Человек сначала признает свои провалы и ошибки, а уже потом поправляется.

Брать там, где слабо, где плохо охраняется.

Исправлять разведку надо прежде всего с изжития лобовой атаки.

Главный наш враг – Америка. Но основной удар надо делать не собственно на Америку.

Нелегальные резидентуры надо создать прежде всего в приграничных государствах.

Первая база, где нужно иметь своих людей, – Западная Германия.

Нельзя быть наивным в политике, но особенно нельзя быть наивным в разведке.

Агенту нельзя давать такие поручения, к которым он не подготовлен, которые его дезорганизуют морально.

В разведке иметь агентов с большим культурным кругозором – профессоров (привел пример, когда во времена подполья послали человека во Францию, чтобы разобраться с положением дел в меньшевистских организациях, и он один сделал больше, чем десяток других).

Разведка – святое, идеальное для нас дело.

Надо приобретать авторитет. В разведке должно быть несколько сот человек-друзей (это больше, чем агенты), готовых выполнить любое задание.

Коммунистов, косо смотрящих на разведку, на работу ЧК, боящихся запачкаться, надо бросать головой в колодец.

Агентов иметь не замухрышек, а друзей – высший класс разведки.

Филерская служба, по-моему, должна быть разбита по различным управлениям[10]»

По результатам работы Комиссии 30 декабря 1952 года было принято решение Бюро Президиума ЦК КПСС БП 7/12-оп об объединении 1-го (внешняя разведка) и 2-го (контрразведка) Главных управлений, Бюро № 1, отделов «Д» (изготовление средств тайнописи, документов для оперативных целей, экспертиза документов и почерков) и «Р» (радиоконтрразведка)[11], а также часть отделов 4-го (розыскного), 5-го (секретно-политического) и 7-го (оперативного) управлений Центрального аппарата МГБ в Главное разведывательное управление (ГРУ) МГБ СССР. Это решение было объявлено приказом МГБ № 006 от 5 января 1953 года. Начальником ГРУ был назначен по совместительству 1-й замминистра С. И. Огольцов. В состав Главка вошли 1-е Управление (контрразведка), начальником которого был назначен В. С. Рясной и 2-е Управление (разведка) во главе с Е. П. Питоврановым[12].

За оставшееся до смерти Сталина время МГБ четырежды направляло в ЦК КПСС варианты структуры, штатов, и расстановки руководящего состава, но ни один из них не был утвержден. В разведке предусматривалось создание 18–20 отделов общей численностью 3100–3200 чел. гласного и 1900–2000 чел. негласного состава. На руководящие должности предлагались в основном знакомые нам имена профессиональных разведчиков и небольшая группа партийных работников в качестве заместителей или помощников начальника 2-го Управления[13].

* * *

Хотя этот проект так и остался на бумаге, сама концепция выглядит необычно, поэтому мы все же рискнем сделать некоторые предположения о ее сути.

Само по себе название «ГРУ», конечно же было условным – его функции были гораздо шире. Но название это не главное. Как нам кажется, стоит присмотреться не столько к тому, какие управления и отделы вошли в его состав, сколько к тому, какие остались за его пределами.

C 1939 года установилась приницпиальная горизонтальная структура органов НКВД – МГБ. Их основу составили Управления в краях и областях и наркоматы (министерства) в союзных и автономных республиках СССР, объединявшие подразделения с тем же номером, что и в Центре, того же или более низкого ранга. Исключение составляли военная контрразведка и органы безопасности на транспорте, чьи объекты обслуживания – военные округа и железные дороги – могли располагаться на территории более чем одного региона и потому не подчинялись какому-то одному региональному органу, а также окружные управления или дивизии войск НКВД – МГБ различного назначения.

Структура МГБ сегодня хорошо известна[14]. Легко заметить, что в состав ГРУ вошли почти все оперативные подразделения, имевшие представительства в территориальных органах. Из этого автоматически следует, что в областях должны были быть созданы органы, скорее всего именуемые разведывательными управлениями, объединившие в себе почти все службы соответствующего областного УМГБ. Если региональная структура соответствовала центральной полностью, то вне таких РУ должны были остаться только части 4-е и 5-е подразделения (напомним, что 7-е подразделения – «филерская служба» – по мненнию Сталина должны быть разбиты по разным управлениям) и ряд литерных отделов – подразделения достаточно важные, но крайне незначительные по численности в сравнению с объединенными разведуправлениями.

Помимо разведки и контрразведки, в состав МГБ входили:

Военная контрразведка. В центре она была представлена 3-м Главным управлением во главе с 1-м заместителем министра С. А. Гоглидзе. На периферии – самостоятельными (независимыми от территориалоьных МГБ – УМГБ) управлениями и отделами контрразведки по группам войск, военным и пограничным округам, флотам и соединениям ПВО.

Органы госбезопасности на транспорте. В центре – Главное управление охраны на железнодорожном и водном транспорте (начальника при Сталине назначить не успели). На периферии – также самостоятельные управления охраны на железных дорогах и отделы охраны водных бассейнов.

Войска. Главные управления погранвойск и внутренней охраны, подчиненные заместителю министра Н. П. Стаханову. На местах – управления соответствующих округов.

Управление охраны. Практически самодостаточное подразделение, которое возглавил лично министр С. Д. Игнатьев.

Милиция, Управление по надзору за спецпоселенцами, ведомственная охрана – службы, попавшие в МГБ случайно и скорее относившиеся к ведению МВД.

Таким образом, вместо единой горизонтальной системы «МГБ СССР – областное УМГБ – районный или городской отдел» с побочными органами в войсках и на транспорте, должно было создаться несколько равноценных независимых линий, каждая из которых возглавлялась в центре заместителем или первым заместителем министра.

Смерть Вождя принесла для органов госбезопасности большие перемены. На состоявшемся в тот же день, 5 марта, совместном заседании Президиума Верховного Совета СССР, Совета Министров СССР и ЦК КПСС было решено объединить МГБ и МВД в одно министерство: МВД СССР.

Похороны Сталина

Приказом МВД СССР № 002 от 14 марта 1953 года была утверждена структура МВД. Согласно ей внешняя разведка вошла в МВД как 2-е Главное управление (разведка за границей). Самостоятельно существовал 9-й отдел (террор и диверсии за границей) во главе с П. А. Судоплатовым. Начальником внешней разведки был назначен генерал-лейтенант Василий Степанович Рясной. Бывший начальник 1-го Главка МГБ С. Р. Савченко стал его 1-м заместителем. Простыми заместителями стали Е. П. Питовранов и А. М. Коротков.

Структура ВГУ имела следующий вид:

Секретариат

1-й отдел (США, Канада, Латинская Америка)

2-й отдел (Англия и ее доминионы)

3-й отдел (ФРГ, Австрия)

4-й отдел (Северная Европа)

5-й отдел (Италия, Ватикан, Балканы)

6-й отдел (Франция, страны Бенилюкса, Испания, Португалия, Швейцария)

7-й отдел (Ближний и Средний Восток)

8-й отдел (Дальний Восток)

9-й отдел (внешняя контрразведка)

10-й отдел (спецмероприятия)

11-й отдел (научно-техническая разведка)

12-й отдел (связи с органами безопасности соцстран)

13-й отдел (поддержка нелегалов из резидентур)

14-й отдел (подготовка нелегалов)

15-й отдел (обеспечение нелегалов документами)

16-й отдел (использование министерств и ведомств СССР в разведывательных целях)

17-й отдел (информации и переводов)

Отдел кадров

Бюро переводов

Оперативная библиотека

Начальники четырех ключевых отделов стали по совместительству помощниками начльника ВГУ – это были начальник 1-го отдела А. И. Раина, начальник 7-го отдела А. М. Отрощенко, начальник 9-го отдела С. М. Федосеев и начальник 12-го отдела А. М. Сахаровский.

Приказом МВД № 00141 от 22 апреля 1953 г. была проведена реорганизация.2-й, 4-й, 5-й и 6-й отделы были объединены во 2-й (Европа), 7-й и 8-й – в 4-й (Восток), 13-й, 14-й и 15-й – в 8-й отдел (нелегальная разведка). Отдел кадров также получил номер и стал 11-м отделом. Соответственно, изменилась нумерация остальных отделов. В результате, структура Главного управления приняла следующий вид:

Секретариат

1-й отдел (США, Канада, Латинская Америка)

2-й отдел (Европа)

3-й отдел (ФРГ, Австрия)

4-й отдел (Восток)

5-й отдел (внешняя контрразведка, эмиграция)

6-й отдел (научно-техническая разведка)

7-й отдел (связи с органами безопасности соцстран)

8-й отдел (нелегальная разведка)

9-й отдел (использование министерств и ведомств СССР в разведывательных целях)

10-й отдел (информации и переводов)

11-й отдел (кадров)

В мае за структурными последовали кадровые изменения.9 мая были переназначены начальники отделов, при этом статуса помощников начальника Главка лишились Раина и Сахаровский.21 мая был изменен состав заместителей начальника – Савченко и Коротков поменялись местами, а Питовранов убыл на аналогичную должность в контрразведку, до заместителя был повышен Федосеев, помощником начальника стал И. И. Агаянц. На следующий день был назначен еще один зам – отозванный из ГДР полковник А. В. Тишков.

28 мая был снят с должности начальника ВГУ Рясной, исполняющим обязанности начальника стал Коротков. Рясной же был назначен начальником УМВД по Московской области.

3 июня помощником начальника ВГУ стал С. Л. Тихвинский.

Приказом МВД № 00394 от 19 июня 1953 г.11-й отдел был преобразован в 8-й отдел Управления кадров МВД СССР;

Главной задачей 2-го Главного управления согласно подписанному Берия 17 июня 1953 года «Положению о МВД СССР» было ведение разведывательной и контрразведывательной работы против капиталистических стран.

Поставив внешнеполитическую разведку под свой контроль, Берия провел очередную реорганизацию ее структуры. Большое количество резидентов и оперативных работников были отозваны в Москву для отчета о текущей работе. Некоторые из них были уволены, а агентурная сеть подвергнута массовой чистке.

Также Берия сократил аппараты советников МВД при органах безопасности стран народной демократии, а представителей при их разведках, до сих пор существовавшие автономно, подчинил старшим советникам. Вот как рассказывает о этих днях непосредственный свидетель – Е. П. Питовранов:

Берию разбирал какой-то административный зуд. Он как будто хотел в один день изменить и внешнюю, и внутреннюю политику страны, и все кадры в госбезопасности. Он сменил всех представителей советской госбезопасности в социалистических странах. В целом это было оправданной акцией, поскольку прежние в большинстве своем не знали языка страны пребывания и не могли установить по-настоящему доверительных отношений с местными руководителями. В то же время он решил проверить и при необходимости заменить резидентов внешней разведки. Исполнительный Рясной не придумал ничего лучше, чем собрать всех резидентов в Москве на совещание. Огромное количество разведчиков было засвечено.

Мое назначение в контрразведку оказалось чисто номинальным. Кобулов время от времени привлекал меня к работе бесчисленных возглавлявшихся им кадровых комиссий. По приказу Берии Богдан менял всех и вся. Начальников областных и республиканских управлений МВД. Но в основном я был предоставлен сам себе. Иногда присутствовал на совещаниях, но никаких конкретных поручений не получал. Одним из первых указаний Берии было разбираться с подозреваемыми следственным порядком. В переводе на обычный язык это означало арестовывать всех, на кого имелось хотя бы одно сообщение. Но это оказалось только началом. Как-то вечером мне домой позвонил Тохчианов, работавший в моем подчинении в контрразведке и по-прежнему чуждый любым условностям:

– Евгений Петрович, у тебя что сегодня на обед?

– Приходи, – говорю, – сам все увидишь.

Было понятно, что ему надо что-то обсудить вне службы. Приезжает.

– Ты в курсе последних указаний?

– Каких? – спрашиваю.

– О передаче разработок на подозреваемых в шпионаже.

– Кому? – Неужели, думаю, какую-то параллельную контрразведку организовали?

– Я громадную кучу дел перетаскал к Богдану. Он сказал, что все отдадут Судоплатову. На ликвидацию. Кобулов сказал: «Незачем всей этой сволочи жить». Добром это не кончится[15].

Впрочем, Берия недолго находился во главе МВД.26 июня 1953 года он был арестован, снят с должности первого заместителя председателя Совета Министров СССР и министра внутренних дел СССР, лишен всех званий и наград, а дело о его «преступных действиях» было передано на рассмотрение Верховного Суда СССР. В тот же день Указом ПВС СССР министром внутренних дел был назначен генерал-полковник С. Н. Круглов. Арест Берия немедленно вылился в перестановки во внешней разведке – к счастью, почти без арестов.

18 июля 1953 года приказом МВД СССР № 677 новым начальником 2-го Главного управления был назначен Александр Семенович Панюшкин[16], а Коротков вернулся к обязанностям его первого зама.

Приказом МВД № 00601 от 31 июля 1953 г. на базе 9-го отдела МВД СССР был создан 12-й отдел ВГУ (террор и диверсии за границей).

3 августа был отстранен от должности заместителя начальника ВГУ С. М. Федосеев, 28 сентября – Савченко. В октябре С. Л. Тихвинский уехал в Лондон резидентом (до 9 декабря оставаясь помощником начальника). Таким образом в руководство разведки до марта 1954 года, когда на базе оперативных подразделений МВД возник КГБ, входили:

Начальник – А. С. Панюшкин

1-й заместитель начальника – А. М. Коротков

Заместитель начальника – А. В. Тишков

Помощник начальника – И. И. Агаянц.

Также перечислим начальников отделов ВГУ МВД с марта 1953 по март 1954 г.:

1-й отдел

Американский. Начальники – А. И. Раина, с 9.5.53 – Н. С. Мякотных.

2-й отдел

Английский (до 22.4.53). Начальник – Н. С. Мякотных

2-й отдел (II)

Западноевропейский (с 22.4.53). Начальники – И. И. Агаянц (9 – 21.5.53), В. Г. Чернявский (21.5–8.6.53) и П. Н. Елисеев (8.2 – 18.3.54)

3-й отдел

Германия и Австрия. Начальники – Г. С. Евдокименко (17.3–5.6.53), П. Н. Медведев (5.6 – 18.7.53), А. Н. Куренков (8.2 – 18.3.54).

4-й отдел

Скандинавский (до 22.4.53). Начальник – Д. П. Тарасов.

4-й отдел (II)

Восточный (с 22.4.53). Начальник – А. М. Отрощенко (9.5 – 12.6.53), В. И. Вертипорох (12.6.53–18.3.54)

5-й отдел

Итало-балканский (до 22.4.53). Начальник – П. Н. Елисеев.

6-й отдел

Франция, Бенилюкс, Швейцария, Испания, Португалия (до 22.4.53). Начальник – И. И. Агаянц.

7-й отдел

Ближний и Средний Восток (до 22.4.53). Начальник – А. М. Отрощенко.

8-й отдел

Дальневосточный (до 22.4.53). Начальник – Л. М. Миклашевский

8-й отдел (II)

Нелегальная разведка (с 22.4.53). Начальник – Ф. Г. Чернов

9-й отдел, с 22.4.53 – 5-й отдел (II)

Внешняя контрразведка. Начальники – С. М. Федосеев (17.3–9.5.53), Д. П. Тарасов (9.5.53 – 8.2.54), Н. П. Новик (8.2 – 18.3.54, и. о.).

10-й отдел

Спецмероприятия (до 22.4.53). Начальник неизв.

11-й отдел, с 22.4.53 – 6-й отдел (II)

Научно-техническая разведка. Начальники – Л. Р. Квасников (17.3–9.5.53), А. И. Раина (9.5.53–17.7.53)

12-й отдел, с 22.4.53 – 7-й отдел (II)

Связи с органами безопасности стран народной демократии. Начальники – А. М. Сахаровский (17.3 – 21.5.53), С. Р. Савченко (21.5 – 28.9.53), А. М. Сахаровский (28.9.53 – 8.2.54, и. о.), С. Н. Карташов (8.2 – 18.3.54, и. о.)

12-й отдел (II)

Террор и диверсии (с 31.7.53). Начальники – П. А. Судоплатов (31.7 – 20.8.53), Л. А. Студников (8.53–18.3.54, и. о.)

13-й отдел

Поддержка нелегалов из резидентур (до 22.4.53). Начальник – В. Г. Павлов.

14-й отдел

Подготовка нелегалов (до 22.4.53). Начальник – Ф. Г. Чернов.

15-й отдел

Обеспечение нелегалов документами (до 22.4.53). Начальник – В. Г. Чернявский.

16-й отдел, с 22.4.53 – 9-й отдел (II)

Использование министерств и ведомств СССР в разведывательных целях. Начальники – Н. А. Кожевников (17.3–8.6.53), Д. И. Сорокин (12.9.53–18.3.54, и. о.).

17-й отдел, с 22.4.53 – 10-й отдел (II)

Информационный. Начальники – С. П. Новоселов (17.3–4.11.53), Ф. А. Скрягин (4.11.53–18.3.54, и. о.).

Отдел кадров, с 22.4.53 – 11-й отдел (II)

Начальники – В. И. Кирюхин (17.3–9.5.53), В. В. Петроченков (9.5–9.6.53).

Кадры для разведки готовили в основном школа № 101 и Институт иностранных языков МВД в Ленинграде.

По сей день не утихают споры – было ли благом или бедой для страны устранение Берия. Споры эти весьма интересны, как и любой поиск сослагательного наклонения в истории, но совершенно бесплодны. Не вызывает однако сомнения тот факт, что борьбой за власть в Кремле и на Лубянке ЦРУ смогло воспользоваться в полной мере.

19 августа 1953 года в Иране было свергнуто левобуржуазное правительство Мохаммеда Мосаддыка. Сегодня ни для кого не секрет, что на организацию «народных волнений», очень похожих на цветные революции в Венгрии 1956 года или на Украине 2014, ЦРУ выделило бюджет в 1 млн. долларов[17].

Вот как об этом рассказывал заместитель директора ЦРУ Рэй Клайн (в 1953 г. сотрудник лондонской резидентуры):

В 1953 году, когда я еще был в Лондоне, была осуществлена тайная операция в Иране – успех ее был столь велик, что она стала известна всему свету. Ориентированный влево премьер-министр Мохамед Мосаддык, опиравшийся на поддержку иранской компартии (Туде) и Советского Союза, изгнал из страны шаха, тогда еще молодого человека. Операция, разработанная ЦРУ, была довольно скромных размеров: опытный в организации тайных акций офицер проник в Иран, где занялся вербовкой людей для уличных демонстраций (достаточно многолюдных, чтобы застращать сторонников Мосаддыка), а также вошел в контакт с верными шаху военными кругами, которые, по его наущению, захватили контроль над радиостанцией. Этого оказалось достаточно, чтобы проложить путь к триумфальному возвращению шаха в страну[18].

К сказанному можно добавить имя этого офицера – Кермит Рузвельт, внук 26-го президента США, который прибыл в Иран под именем Джеймса Локриджа, преподавателя истории и руководителя Ассоциации друзей Америки на Ближнем Востоке – организации, специально созданной ЦРУ для прикрытия своих оперативников. Как вспоминали позже участники операции, группе Рузвельта удалось скупить до 80 % тегеранской прессы.

Кажущаяся «легкость» операции объясняется полным отстутствием противодействия. Советская разведка со времен войны располагала сильными оперативными позициями в Иране. Однако, как мы помним, именно в этот момент резидент МВД был отозван в Москву, в результате чего американцы действовали практически в полигонных условиях – в критический момент в стране не оказалось силы, способной хотя бы мобилизовать против путчистов компартию Туде или перекупить продажных газетчиков. Новый резидент А. М. Отрощенко прибыл в Тегеран лишь в августе, когда все уже было кончено.

Другим зримым последствием стала в очередной раз захлестнувшая МВД волна арестов. Наряду с высшим эшелоном власти в министерстве, следственной частью, охраной правительства, руководителями МВД в Закавказье жертвами репрессий стали П. А. Судоплатов и сотрудники его диверсионного отдела. Мы далеки от безудержного восхваления этого человека – на страницах этой книги мы не раз будем его критиковать. Однако несомненно и то, что их опыту и профессиональным навыкам разведка нашла бы применение и в новой эпохе.

Большой Террор 1937–1938 годов наглядно показал, что в разгар чистки многие чекисты, опасаясь за свою жизнь, предпочитают найти местечко поспокойнее – хотя бы и в стане противника. Так случилось и в этот раз. За первые месяцы 1954 года бежали четверо сотрудников: оперработник токийской резидентуры Юрий Растворов (его жена Галина, танцовщица ансамбля песни и пляски МВД была содержанкой Берия), боевик 12-го отдела 2-го Главного управления капитан Николай Хохлов, посланный во Франкфурт-на-Майне для ликвидации руководителя закрытого сектора (т. е. внутренней спецслужбы) эмигрантского Народно-трудового союза нацистского военного преступника Околовича и резидент МВД в Австралии Владимир Петров и его жена Евдокия.

Каждое предательство, естественно, вело к выдаче агентуры. Кроме того, во всех случаях ЦРУ и его спецслужбы-сателлиты организовывали шумные антисоветские кампании в печати, в результате которых дипломатические представительства в Австралии и Японии (а значит и легальные резидентуры) были закрыты на несколько лет.

Однажды один из несостоявшихся отцов немецкой атомной бомбы «для фюрера» Карл Вайцзеккер философски изрек:

«Строго говоря, у атомной бомбы в начале сороковых годов прошлого века существовал лишь один принципиальный секрет: ее можно создать».

Как только об этом узнали руководители Англии, США и СССР, сооружение бомбы стало в значительной степени делом техники и массированных вложений средств в это «предприятие»[19]. Главная задача советской разведки заключалась именно в том, чтобы дать точный ответ на единственный вопрос: «можно или нет создать атомную бомбу».

Положительный ответ на этот вопрос советская внешняя разведка дала руководству страны еще осенью 1941 года. На 96-й день Великой Отечественной войны Лаврентий Берия прочел «Справку на № 6881/ 1065 от 25. IX.41 г. из Лондона». Она начиналась такими словами:

«Вадим» (резидент советской внешней разведки в Лондоне Анатолий Вениаминович Горский) – передает сообщение «Листа» (агент советской разведки Дональд Маклейн, один из членов легендарной «Кембриджской пятерки») о состоявшемся 16.09.41 г. заседании Комитета по урану. Председателем совещания был «Босс».

На совещании было сообщено следующее.

Урановая бомба вполне может быть разработана в течение двух лет, в особенности, если фирму «Империал Кемикал Индастисс» обяжут сделать это в наиболее сокращенный срок…

А заканчивалось она такими словами:

«Комитетом начальников штабов на своем совещании, состоявшемся 20.09.41 г., было вынесено решение о немедленном начале строительства в Англии завода для изготовления атомной бомбы.

„Вадим» просит дать оценку „Листа» по урану»[20].

Этот документ, «Справка на № 7073, 7081/1096 от 3.10.41 г. из Лондона» («Справка 1-го Управления НКВД СССР о содержании доклада „Уранового комитета», подготовленная по полученной из Лондона агентурной информации»), два доклада «Научно-совещательного комитета при Английском комитете обороны по вопросу атомной энергии урана», а также переписка по этому вопросу между руководящими работниками комитета были направлены наркомом внутренних дел Л. П. Берия начальнику 4-го спецотдела НКВД СССР майору госбезопасности Валентину Александровичу Кравченко. Последний внимательно изучил все полученные материалы и рекомендовал провести два мероприятия.

«1) Поручить заграничной агентуре 1-го Управления НКВД СССР собрать конкретные проверенные материалы относительно постройки аппаратуры и опытного завода по производству урановых бомб;

2) создать при ГКО СССР специальную комиссию из числа крупных ученых СССР, работающих в области расщепления атомного ядра, которой поручить представить соображения о возможности проведения в СССР работ по использованию атомной энергии для военных целей»[21].

Из-за сложной обстановки на фронте предложенные мероприятия удалось реализовать только в марте 1942 года.

Существует устойчивое мнение о выдающейся роли высокопоставленного сотрудника внешней разведки Павла Судоплатова в создании советского атомного оружия. Оно звучит примерно так: «Благодаря деятельности руководимых им подразделений отечественные физики получили всю необходимую сверхсекретную информацию». Авторы отдельных публикаций называют Павла Анатольевича Судоплатова руководителем советских «атомных шпионов», ссылаясь при этом на книги, где на обложке стоит его фамилия.

Хотя есть и противники этой точки зрения. Например, генерал-лейтенант КГБ Виталий Григорьевич Павлов. Этот человек почти полвека (с 1938 года по 1987 год) проработал на оперативных и руководящих должностях в различных подразделениях внешней разведки.

В своей книге «Трагедия советской разведки» он пишет:

«…в июле 1943 года решением Государственного Комитета Обороны на возглавляемую Павлом Михайловичем Фитиным разведку органов госбезопасности была возложена задача по получению на регулярной основе всей информации по атомной проблеме…»

Далее он говорит о достигнутых результатах (мы о них поговорим чуть ниже):

«И уж никак не уважаемый заместитель П. М. Фитина П. А. Судоплатов, не упорно упоминаемые в его книге Эйтингон и Хейфиц и какие-то мифические агенты, завербованные якобы Эйтингоном, вышедшие на самых важных источников по атомной бомбе, добыли важную информацию»[22].

Небольшая ремарка. Григорий Маркович Хейфиц (оперативные псевдонимы «Харон» и «Гримериль») с ноября 1941 года по ноябрь 1944 года занимал пост резидента легальной резидентуры в Сан-Франциско (США) и принимал активное участие в разведывательном обеспечении советского атомного проекта[23]. Понятно, что речь идет о поиске новых источников информации и вербовке агентуры. Для этого он использовал связи своей любовницы Луизы Брэнстен, контакты функционеров компартии США и агента-групповода Айзека Фолкоффа (оперативный псевдоним «Дядя»).

В декабре 1941 года он установил доверительный контакт с будущим руководителем американского атомного проекта Робертом Оппенгеймером. По данным ФБР, Айзек Фолкофф пытался организовать встречу между ученым и неким «Томом», возможно, Наумом Исааковичем Эйтингоном[24]. К этой операции Павел Анатольевич Судоплатов никакого отношения не имел. «Дядя» сотрудничал с Москвой еще в двадцатые годы прошлого века и был одним из основателей компартии США. Также известно, что Луиза Брэнстен в годы Второй мировой войны содержала светский салон, где происходили встречи между сотрудниками резидентуры советской разведки, их агентурой и людьми, интересовавшими Москву. Среди посетителей был и Роберт Оппенгеймер[25]. И в этом случае Павел Судоплатов не имел никакого отношения к этому шпионскому гнезду.

Родина высоко оценила вклад Григория Марковича Хейфица в советскую атомную программу – наградила орденом Красной Звезды и медалью «За боевые заслуги». Вот только подчинялся он, как и «Том», не главному герою нашей книги – в то время руководителю Четвертого управления НКВД-НКГБ, а Павлу Михайловичу Фитину – начальнику внешней разведки. Да и деятельность Управления диверсий в тылу противника не распространялась на территорию США.

Под руководством Павла Анатольевича Судоплатова он трудился с мая 1946 года на должности начальника отделения Отдела «С» НКГБ-НКВД СССР. А 21 апреля 1947 года был уволен из органов госбезопасности[26].

Продолжим цитировать Виталия Григорьевича Павлова:

«Уважая действительно огромную работу по организации разведывательно-диверсионной деятельности во время Великой Отечественной войны в тылу немцев, которой руководил Павел Анатольевич Судоплатов, не могу понять, зачем ему потребовалось приписывать себе и своим близким сотрудникам то, что делалось не ими, а как раз под личным и неусыпным вниманием и руководством Павла Михайловича Фитина…»[27]

Ради исторической справедливости укажем, что действительно работой «атомных шпионов Кремля» руководили: по линии внешней разведки – Павел Михайлович Фитин (начальник Первого управления НКВД-НКГБ СССР), по линии военной разведки – до ноября 1942 года – Алексей Павлович Панфилов (начальник Разведуправления Генштаба РККА-ГРУ (главное разведывательное управление) Генштаба РККА) и Иван Иванович Ильичев (начальник ГРУ Наркомата обороны). Фамилии этих руководителей и их подчиненных регулярно появлялись в годы Великой Отечественной войны в секретных документах, связанных с охотой на иностранные атомные секреты. А вот имя Павла Анатольевича Судоплатова начало встречаться в этих «бумагах» только осенью 1945 года.

Другой важный момент – уровень осведомленности Павла Судоплатова о «тайных информаторах Москвы». Мы вынуждены разочаровать тех, кто после прочтения книг с фамилией на обложке П. А. Судоплатов начал считать их создателя ведущим экспертом в этой сфере. В силу специфичности работы разведки Павел Анатольевич Судоплатов, как и любой руководитель его ранга, не мог знать имена большинства агентов советской разведки. В лучшем случае только оперативные псевдонимы и места их работы. Точно так же в штабах Красной Армии не знали настоящие имена командиров спецгрупп и спецотрядов Четвертого управления НКВД-НКГБ СССР, действовавших в тылу противника за линией фронта.

Сам Павел Анатольевич Судоплатов утверждает, что начал заниматься «атомной проблемой» в начале 1944 года. Знал ли он о ней до этого? Скорее всего, нет. И не только из-за своего служебного положения – начальник Особой группы Второго отдела Четвертого управления НКВД-НКГБ СССР, но и относительно низкой (по сравнению с военной разведкой) осведомленности Первого управления НКВД-НКГБ СССР. В первую очередь это относится к ситуации по Германии. Лубянка не располагала информацией о ведущихся на территории Третьего рейха работах в рамках немецкого «атомного проекта». Об этом свидетельствуют частично рассекреченные документы из оперативного архива Службы внешней разведки РФ и других государственных архивов. Например, в конце июля 1943 года начальник 3-го отдела Первого Управления НКГБ СССР Гайк Бадалович Овакимян в справке «О работах по новому источнику энергии – урану» (составленной на основе разведматериалов, полученных НКВД и НКГБ СССР за 1941–июль 1943 года) кратко представил результаты работы своего ведомства по добыче информации по иностранным атомным проектам. Если по США и Великобритании представлены относительно подробные данные, то по Третьему рейху ничего нет[28]. Руководство страны было информировано лучше, чем чекисты. О ситуации в Берлине им сообщали из ГРУ Наркомата обороны.

Мы не будем проводить подробный сравнительный анализ разведматериалов по атомной проблеме, поступивших по линии военной разведки, со сведениями аналогичной тематики, добытыми подчиненными Павла Михайловича Фитина. Отметим лишь, что у военных было явное преимущество. Зато Лубянка лидировала по общему количеству добытых данных по линии научно-технической разведки.

Из книги в книгу перемещается такой миф. Якобы в феврале 1944 года на Лубянке состоялось экстренное совещание. В нем участвовали представители трех ведущих организаций, занимающихся агентурной разведкой за пределами СССР[29]: Первого управления НКГБ СССР (внешняя разведка), Четвертого управления (диверсии в тылу врага) НКГБ СССР и ГРУ Наркомата обороны. Инициатором проведения этого мероприятия был нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия. Не исключено, что его провели по личному указанию самого Иосифа Сталина или руководитель страны знал о происходящем.

На совещании присутствовали: Лаврентий Берия, начальник ГРУ генерал-лейтенант Иван Иванович Ильичев, заместитель начальника Первого (агентурного) управления ГРУ генерал-майор Михаил Абрамович Мильштейн, начальник Первого управления НКГБ СССР Павел Михайлович Фитин с одним из своих подчиненных – Гайком Бадаловичем Овакимяном, а также начальник Четвертого Управления НКГБ СССР Павел Анатольевич Судоплатов.

Протокол совещания (если такой существует) до сих пор не рассекречен. Ремарка авторов – невозможно предать гласности то, чего нет. Снова обратимся к тексту мифа. Хотя, основываясь на воспоминаниях участников совещания, а также последовавших после этого событиях (отраженных в лишь недавно рассекреченных документах), можно восстановить примерную повестку дня.

Первая группа вопросов была связана с перераспределением «тайных информаторов Кремля» между Первым управлением НКГБ и ГРУ Наркомата обороны. Не вдаваясь в детали, скажем лишь, что несколько ценных агентов военной разведки было передано на связь их «гражданским» коллегам. Во всей этой истории есть один непонятный эпизод-присутствие на совещании Павла Анатольевича Судоплатова. Многие ветераны советской внешней и военной разведки считают, что его не могло быть на том мифическом совещании по определению, так как вопросами атомного шпионажа в НКГБ занималось исключительно Первое управление (внешняя разведка), а не Четвертое (разведка и диверсии на оккупированной территории). И если возникла потребность назначить нового куратора одного из направлений деятельности внешней разведки, то Павел Судоплатов не очень подходил на эту роль по целому ряду причин.

Во-первых, он не имел высшего технического образования, не говоря уже о дипломе физика или химика.

Во-вторых, он не имел опыта работы в сфере научно-технической разведки в предвоенный период и не представлял себе специфику работы с агентами из числа ученых. Пример из практики. Однажды один из сверхценных агентов советской внешней разведки три раза подряд не являлся на встречу со связником. В Центре решили, что произошло самое худшее – «провал» или агент решил отказаться от дальнейшего сотрудничества. Курировавший атомную сферу чекист, основываясь на десятилетнем опыте работы с агентами-учеными, настоял на четвертой встрече. Свое решение он мотивировал тем, что «многие ученые – странные люди и могут что-то перепутать». Явившийся на нее «тайный информатор Москвы» простодушно сообщил курьеру: «Я просто месяцы перепутал». Когда в Москве изучили переданные агентом материалы, то, по утверждению советских физиков, этими сведениями они сократили на год срок создания отечественной атомной бомбы. А знаете, как звали этого мудрого начальника – Гай Овакимян. И его имя до 1945 года будет встречаться на всех документах внешней разведки, связанных с атомной бомбой.

Сам Павел Анатольевич Судоплатов в своей книге «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы» объяснил свое присутствие на этом мероприятии так:

«В 1944 году было принято решение, что координировать деятельность разведки по атомной проблеме будет НКВД. В связи с этим под моим началом была создана группа „С» (группа Судоплатова), которая позднее, в 1945 году, стала самостоятельным отделом „С». Помимо координации деятельности Разведупра и НКВД[30] по атомной проблеме, на группу, а позднее отдел, были возложены функции реализации полученных данных внутри страны»[31].

Официальным днем «рождения» группы «С» (если такая существовала не только на страницах книги «Разведка и Кремль» и «клонированных» от нее изданий, но и в реальности) следует считать дату проведения описанного выше февральского совещания. Именно на нем Павел Судоплатов был

«официально представлен как руководитель группы „С», координирующий усилия в этой области. С этого времени разведка Наркомата обороны регулярно направляла нам всю поступающую информацию по атомной проблеме»[32].

К сожалению, в книге «Разведка и Кремль» нет ссылок на документы, подтверждающие существование группы «С», как и в других публикациях, где рассказывается о деятельности этой таинственной группы. А вот отдел «С» в центральном аппарате НКГБ СССР действительно существовал, и о его деятельности мы подробно расскажем ниже.

С таинственной группой «С» все сложнее. В фундаментальном справочнике «ЛУБЯНКА: Органы ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ.1917–1991»[33] автор не смог найти упоминания об этом подразделении. Также нет упоминаний о нем в сборниках документов, посвященных истории отечественного атомного проекта. Да и ветераны внешней разведки говорят однозначно и категорично – не было группы «С».

В рассекреченных документах (датированных январем 1944 года – августом 1945 года) из архива Службы внешней разведки РФ автор также не смог отыскать пометки или хотя бы автографа Павла Анатольевича Судоплатова. Хотя, как начальник группы «С», он должен был оставить следы своей деятельности. К тому же, если он координировал деятельность разведки по добыче атомных секретов, то должен был вести переписку с военной разведкой, также сообщать потребителям добытой информации о полученных материалах и т. п. Как это было в предвоенный период, когда он курировал немецкое направление – об этом мы подробно писали выше. Точно так же будет, когда осенью 1945 года он возглавит Отдел «С». И следов его деятельности будет множество.

Мы вынуждены признать: с февраля 1944 года по сентябрь 1945 года фамилия Судоплатова отсутствует в рассекреченных документах, связанных с деятельностью советской внешней разведки по добыче американских и английских атомных секретов. Например, 5 ноября 1944 года подчиненные Павла Михайловича Фитина подготовили «План мероприятий 1-го Управления НКГБ СССР по агентурно-оперативной разработке „Энормоз» (кодовое название проблемы атомного оружия, установленное советской внешней разведкой, в архиве Службы внешней разведки Российской Федерации 17 томов оперативного дела „Энормоз»[34])». Данный документ подписал начальник 4-го (научно-техническая разведка) отделения 3-го (Англо-американского) отдела 1-го Управления НКГБ СССР майор госбезопасности Соловьев, а его непосредственный начальник Андрей Григорьевич Граур размашисто написал «Согласен»[35]. Странно, что на этой бумаге нет визы Павла Судоплатова. Хотя должна быть.

Не участвовал он и в подготовке аналогичного документа в феврале 1944 года. Тогда над его составлением трудились знакомые нам Андрей Григорьевич Граур и Гайк Бадалович Овакимян.

Не упоминается Судоплатов в реквизитах «Справки 1-го Управления НКГБ СССР о подготовке к испытанию атомной бомбы в США» от 2 июля 1945 года[36]. Ее подготовила, на основе материалов разведки, сотрудница 3-го отдела Первого управления НКГБ СССР переводчик с английского языка майор Елена Михайловна Потапова. Именно эта женщина, а не сотрудники таинственной группы «С», с 1942 по 1945 год готовила на основе полученных из-за рубежа материалов справки для передачи их научному руководству советского атомного проекта.

Стоит чуть подробнее рассказать об этом человеке. В 1937 году она закончила Московский химико-технологический институт, но по специальности работала недолго. В 1938 году ее зачислили в штат центрального аппарата НКВД. В годы Великой Отечественной войны она работала оперуполномоченным в 3-м (научно-техническая разведка) отделении 3-го (США, Канада и Англия) отдела Первого управления НКВД-НКГБ СССР.

В архиве Службы внешней разведки РФ хранится очень любопытный документ – рапорт начальника 1-го Управления НКГБ СССР Павла Михайловича Фитина наркому Всеволоду Николаевичу Меркулову «О неудовлетворительном состоянии работ по атомному проекту и нарушении режима секретности в Лаборатории № 2», датированный 5 марта 1945 года. Автор склонен доверять изложенным в этом документе фактам. Коллеги начальника внешней разведки утверждали, что он не любил интриги, а вот к работе относился очень добросовестно. Согласно рапорту:

«…добытые резидентурами в Нью-Йорке и Лондоне материалы, освещающие научную разработку проблемы Уран 235 как нового мощного источника энергии для мирных и военных целей, в течение 1943–1944 годов систематически направлялись и продолжают направляться в адрес наркома хим. промышленности тов. Первухина для использования их в Лаборатории № 2 АН СССР, созданной по специальному решению ГКО.

Со времени предоставления Вам рапорта в июле 1943 года о неудовлетворительном темпе работ в этой лаборатории и реализации в ней опыта работ английских и американских ученых на наших материалах положение до настоящего времени продолжает оставаться неудовлетворительным. Так, например:

1) За 1944 год нами было передано 117 наименований работ. На 86 работ до сих пор не получено никакого заключения, несмотря на неоднократные запросы с нашей стороны.

2) По имеющимся у нас данным, вопросы конспирации ведущихся работ в Лаборатории № 2 находятся в ненадлежащем состоянии. Многие сотрудники Академии наук, не имеющие прямого отношения к этой лаборатории, осведомлены о характере ее работы и личном составе работающих в ней»[37].

Судьба этого документа такая. С ним ознакомился Всеволод Николаевич Меркулов, вернул его Павлу Михайловичу Фитину и приказал подготовить письмо руководителю советского атомного проекта Лаврентию Берия. Начальник внешней разведки поручил это задание начальнику 3-го отдела Андрею Григорьевичу Грауру. И снова Павел Анатольевич Судоплатов отсутствует. Хотя через него должны были передаваться все добытые материалы, как это будет происходить с сентября 1945 года.

Таинственная группа «С», занимавшаяся координацией деятельности внешней и военной разведок в сфере сбора разведданных по атомной проблеме, в сентябре 1945 года была преобразована в Отдел «С» НКВД СССР. Произошло это после того, как Иосиф Сталин после ядерных взрывов в Хиросиме и Нагасаки устроил разнос руководителям советского «атомного проекта». Гнев вождя легко объясним. В мире начиналась «холодная война», а у СССР не было эффективного средства защиты и нападения. Игорь Курчатов, отводя удар от себя, пожаловался на недостаток информации о достижениях западных коллег.

В задачу Отдела «С» НКГБ-НКВД СССР входили работы, связанные со сбором, переводом, систематизацией и изучением материалов, относящихся к внутриатомной энергии и созданию ядерного оружия, в том числе документов, публикуемых в иностранной прессе и технической литературе, а также работах иностранных научных учреждений, предприятий и фирм, отдельных ученых и специалистов. Одновременно Отдел «С» стал одним из подразделений Специального комитета[38] по «проблеме № 1». Так звучит «официальная» версия рождения Отдела «С» НКГБ-НКВД СССР.

Атомный век начинается. Руины Хиросимы

В жизни все было по-другому. Впервые идея об организации «специального бюро для работы с разведматериалами» была высказана еще за год до встречи Иосифа Сталина с Игорем Курчатовым.19 июня 1944 года заместитель председателя СНК СССР Михаил Георгиевич Первухин (с 1942 по 1945 год – высший административный руководитель страны, отвечавший за развитие работ по созданию ядерного оружия) написал об этом в специальной записке, адресованной куратору «советского атомного проекта» заместителю председателя ГКО Вячеславу Михайловичу Молотову. Цитата из документа:

«По проблеме урана поступило большое количество технических материалов от НКГБ и Разведупра НКО. Для разборки этих материалов и переработки их в виде заданий для Лаборатории № 2 необходимо организовать специальное бюро в составе секретариата СНК СССР»[39].

М. Г. Первухин

Также Михаил Георгиевич Первухин подготовил проект распоряжения СНК СССР об организации в структуре секретариата этой организации Специального бюро № 1 со штатом пять человек под руководством помощника заместителя председателя СНК СССР Александра Ивановича Васина[40]. Имя этого человека сейчас незаслуженно забыто. Хотя он до середины 1945 года выступал «связующим звеном» между НКВД-НКГБ, ГРУ и СНК. Через него прошла вся секретная переписка, отражающая взаимодействие этих организаций. В частности, материалы, добытые советской разведкой с 1942 года до середины 1945 года. Так что скромный чиновник из СНК был лучше осведомлен о размахе советского атомного шпионажа, чем руководство Первого управления НКГБ или ГРУ. А к органам госбезопасности, а тем более к разведке, Александр Иванович Васин никакого отношения не имел, не считая того, что за ним присматривали чекисты – слишком много он знал. Инженер-теплотехник по образованию, он непродолжительное время проработал на производстве, а затем ушел на административную работу в аппарат СНК. Прекрасное техническое образование позволило ему легко разобраться в основах атомной физики. После создания Отдела «С» НКГБ-НКВД СССР он продолжал курировать переписку по «атомному проекту» Специального комитета СНК СССР с Лубянкой и «Аквариумом» (неофициальное название ГРУ).

Б. Л. Ванников

Оно было создано в рамках выполнения пятого пункта Постановления ГКО № 9887 «сс/оп» от 20 августа 1945 года. Он звучал так:

«Поручить тов. Берии принять меры к организации закордонной разведывательной работы по получению более полной технической и экономической информации об урановой промышленности и атомных бомбах, возложив на него руководство всей разведывательной работой в этой области, проводимой органами разведки (НКГБ, РУКА и др.)».

И. В. Курчатов

Поясним, что термин «руководить» означает раздачу заданий и получение отчетов о проделанной работе. Всю техническую работу по поиску и вербовке агентов, а также поддержание связи с ними продолжали выполнять сотрудники ГРУ и Первого управления НКГБ СССР. Созданный в предыдущие годы механизм продолжал функционировать. Только теперь разведка направляла добытые материалы не Александру Ивановичу Васину, а Павлу Анатольевичу Судоплатову.

Одно из распространенных заблуждений среди тех, кто пишет об истории советского атомного проекта, – утверждение о том, что Отдел «С» НКГБ-НКВД СССР и «Бюро № 2» Спецкомитета – одна организация с двумя разными названиями. На самом деле это не так. В «Протоколе № 6 заседания Специального комитета при Совнаркоме СССР от 28 сентября 1945 года» в «разделе VII. Об организации в составе Специального комитета при Совнаркоме СССР Бюро № 2» четко сказано:

«1. Организовать в составе Специального комитета при Совнаркоме СССР Бюро № 2.

2. Подчинить Бюро № 2 непосредственно председателю Специального комитета…».

Напомним, что Специальным комитетом руководил Лаврентий Берия, а наркомом госбезопасности с апреля 1943 года по апрель 1946 года был Всеволод Николаевич Меркулов. Так что формально Отдел «С» и «Бюро № 2» подчинялись разным людям. Другое дело, что с декабря 1944 года Сталин поручил Лаврентию Берия «наблюдение за развитием работ по урану». Просто предыдущий куратор советского атомного проекта Вячеслав Михайлович Молотов, мягко говоря, не справился с возложенной на него задачей. Продолжим цитирование документа:

«…3. Возложить на Бюро № 2:

а) перевод и обработку документов и материалов, поступающих в Специальный комитет из разных источников; материалов, публикуемых в заграничной прессе и заграничной технической литературе по вопросам использования внутриатомной энергии;

б) изучение научной работы заграничных учреждений, предприятий и фирм, отдельных ученых и специалистов, занимающихся проблемой использования внутриатомной энергии; сбор и изучение материалов, связанных с этой проблемой.

4. Установить, что обработанные в Бюро № 2 материалы должны по указанию председателя Специального комитета передаваться на рассмотрение Технического совета.

Передаваемые на рассмотрение Технического совета материалы докладываются на заседаниях совета сотрудниками Бюро № 2.

5. Утвердить начальником Бюро № 2 Судоплатова П. А., заместитеями начальника бюро тт. Сазыкина Н. С., Эйтингона Н. И. и Василевского Л. П.»[41].

Отдел «С» появился в структуре центрального аппарата НКГБ СССР 27 сентября 1945 года. Его начальником был назначен Павел Судоплатов. Его заместителями стали люди, далекие от научно-технической деятельности и имевшие минимальные знания в области атомной физики: генерал-лейтенант Николай Степанович Сазыкин[42] и генерал-майор Наум Исаакович Эйтингон. Был и третий заместитель, Лев Петрович Василевский.

Если с последними двумя мы уже встречались на страницах нашей книги, то с первым из заместителей – впервые. Генерал-лейтенант сделал стремительную карьеру, придя в органы госбезопасности в 1937 году. Он успел непродолжительное время побыть руководителем органов госбезопасности Молдавии и Эстонии, пару месяцев осенью 1941 года был начальником особого отдела НКВД по Южному фронту, а также занимал пост заместителя начальника Второго (контрразведка) управления НКГБ СССР.

Штат отдела «С» состоял из 34 сотрудников (оперативные и научные работники, переводчики, библиотекарь, шифровальщик, технический персонал и т. п.). Дополнительно предусматривался резерв по «негласному штату» – 20 человек. Первым на работу зачислили оперативного работника – подполковника госбезопасности Глеба Ивановича Рогатнева и научного работника Якова Петровича Терлецкого.

П. А. Судоплатов

Н. С. Сазыкин

С чекистом Павел Анатольевич Судоплатов был знаком хорошо, наверно, он сам и выбрал его в качестве одного из будущих сотрудников отдела «С». Глеб Иванович Рогатнев в марте 1938 года по партийной мобилизации был зачислен в НКВД. После обучения был назначен в центральный аппарат внешней разведки. С октября 1940 года по август 1941 года – резидент советской внешней разведки в Италии. Один из тех, кто заранее сообщил в Центр о готовящемся на СССР вероломном нападении Германии. Когда вернулся из заграничной командировки, то имел неосторожность поинтересоваться – почему Москва не реагировала на его сигналы. Это могло стоить ему карьеры на Лубянке. В течение нескольких месяцев находился в резерве – ждал решения своей участи. Сейчас сложно сказать, вмешался ли в его судьбу случай или Павел Анатольевич Судоплатов, но с января 1942 года по август 1945 года Глеб Иванович Рогатнев трудился начальником отделения в Четвертом управлении НКВД-НКГБ СССР[43].

В руководстве Отдела «С» НКГБ-НКВД СССР было двое ученых-физиков, случайно попавших на работу в это подразделение. Дело в том, что до начала службы в НКВД они имели весьма смутное представление о ядерной физике. Один из них, Аркадий Никифорович Рылов[44], по утверждению Павла Судоплатова, проявлял большую склонность к аналитическо-разведывательной работе, но так и не сделал научной карьеры. В начале пятидесятых годов прошлого века он выезжал за рубеж для участия в работе Международной комиссии по ограничению распространения ядерного оружия.

Другой, уже упоминавшийся выше физик-теоретик Яков Петрович Терлецкий, – личность в научном мире известная. И не только своими научными достижениями, но и независимым характером. На Лубянке он проработал до 1950 года, пока не обратился с письмом к Иосифу Сталину. Ему разрешили уйти из «органов» и заняться наукой. В 1951 году он стал лауреатом Сталинской премии.

Л. П. Василевский

В 1945 году он был далек от проблем атомной энергии. Докторант физического факультета МГУ, лауреат Сталинской стипендии, тема докторской диссертации: «Динамические и статистические законы физики». Осенью 1943 года молодого кандидата наук пригласил к себе работать Игорь Васильевич Курчатов, но тот отказался от заманчивого и перспективного предложения.

Второй раз Яков Терлецкий столкнулся с атомной темой в августе; 1945 года, когда американцы уничтожили японские города Хиросиму и Нагасаки. Как он сам вспоминал много лет спустя:

«… август и сентябрь (1945 года. – Прим. авт.) прошли в тяжелых раздумьях, стало ясно, что наша наука отстала».

На Лубянку Якова Терлецкого вызвали вместе с Аркадием Рыловым 24 сентября 1945 года. Понятное дело, приглашение в НКВД их не обрадовало. Времена тогда были такие. На пропусках у них было указано: «к тов. Судоплатову», но на самом деле с ними хотел встретиться сам Лаврентий Берия. В тот день рандеву не состоялось.

Ученые пришли на следующий день и попали в приемную к Павлу Анатольевичу Судоплатову. Вместе с ними на собеседование вызвали доцента физфака МГУ Ф. А. Королева. В кабинет начальника Отдела «С» они заходили по очереди.

Первым пошел доцент. Через несколько минут он вышел обратно в возбужденном состоянии. Своим коллегам он признался, что высказал свое негативное отношение к руководителям советской ядерной физики и его за это назвали нигилистом. Вот так закончилась его работа в Отделе «С». Это никак не повлияло на его научную карьеру. Позднее он стал профессором физфака МГУ, а в 1957 году – лауреатом Государственной премии за работы по направленному взрыву.

Затем пришла очередь Якова Терлецкого. Зайдя в кабинет, он увидел несколько генералов и людей в штатском. После ответов на несколько вопросов биографического характера и просьбы рассказать про атомную энергию он услышал:

– Не хотите ли вы у нас работать?

Ученый решил, что речь идет о его желании заняться ядерной физикой, и ответил, что готов выполнить любой приказ Родины. И если это необходимо, то и исследованиями атома. Добавив при этом, что желал приступить к новой работе с 11 октября – после защиты докторской диссертации. Павел Анатольевич Судоплатов с улыбкой и многозначительно посмотрел на визитера и ничего не сказал.

Вторая их встреча произошла 26 сентября 1945 года, когда ученые в очередной раз вошли в здание на площади Дзержинского рядом с магазином «Детский мир». Павел Судоплатов объявил Якову Терлецкому и Аркадию Рылову об их назначении заместителями начальника Отдела «С» НКВД СССР по научной части. Якову Терлецкому позволили продолжать заниматься своей научной деятельностью в МГУ в той же должности, а о новом месте работы не упоминать или говорить о работе по совместительству в Совнаркоме СССР. Ученым объявили о благах, связанных с новым местом службы: квартиры, высокий оклад и литерное обслуживание (получение промтоваров и продуктов в закрытом распределителе), значительно превосходящее снабжение ученых МГУ. А еще им на двоих была выделена служебная автомашина. Неслыханная по тем временам роскошь для еще не успевшей оправиться после окончания войны Москвы.

В первый день работы на новом месте, 27 сентября 1945 года, Яков Терлецкий обнаружил, что вводящий его в курс дела Лев Петрович Василевский слабо разбирается в ядерной физике. Его рассказ о плутонии и его производстве напоминал пересказ обзора, подготовленного группой ученых. Любые вопросы о непонятных деталях нового сотрудника вызывали недовольство «лектора». Он был явно недоволен тем, что слушатель сразу понял поверхностность его познаний в области физики.

Низким уровнем знаний страдали не только руководители, но и рядовые сотрудники Отдела «С». Например, большинство переводчиков не знало физики. При этом нужно учитывать, что большинство текстов описывали теоретические и экспериментальные расчеты в сфере атомной энергии и атомной бомбы, непонятные даже выпускникам физфака МГУ.

Яков Терлецкий утверждает, что большинство документов, – проходившие через его руки фотокопии с иностранных научных отчетов. На них даже сохранялись грифы секретности, а вот все имена были затерты. Если они случайно встречались в тексте, то их запрещалось переводить. Также не разрешалось интересоваться, кем эти отчеты были скопированы и переданы.

Заместители по научной работе начальника Отдела «С» консультировали переводчиков по переводу научных отчетов на русский язык, общему редактированию и составлению кратких аннотаций для доклада на Научно-техническом совете по «проблеме № 1». Вот и пришлось Якову Терлецкому в авральном порядке расширять свой кругозор и изучать основы атомной физики.

Первый доклад о проделанной сотрудниками Отдела «С» работе состоялся вечером 15 октября 1945 года на заседании научно-технического совета Спецкомитета. На этом мероприятии присутствовали: академик Игорь Васильевич Курчатов, член-корреспондент Академии наук Юлий Борисович Харитон[45], заместитель наркома НКВД Авраамий Павлович Завенягин, руководство отдела «С» – Павел Анатольевич Судоплатов, Николай Степанович Сазыкин и Лев Петрович Василевский, а также ряд других лиц. Ведущий заседание нарком Василий Львович Ванников объявил, что будут доложены материалы «Бюро № 2», тактично погасив вопросы об этой таинственной организации. Яков Терлецкий кратко изложил аннотации. После нескольких простых вопросов документы были распределены по потребителям. На этом заседание научно-технического совета было завершено. Последующие заседания проходили менее торжественно, но порядок их проведения остался без изменений.

На следующий день, 16 октября 1945 года, Павел Судоплатов устроил обед у себя дома. Формальный повод – успешная защита докторской диссертации Якова Терлецкого. Возможно, истинная причина застолья – успешное заседание научно-технического совета и доказательство эффективности работы Отдела «С».

Сохранились воспоминания Якова Терлецкого об этом приеме. Их автора сложно обвинить в предвзятом отношении к своему начальнику. И если все было действительно так, то пусть каждый сам сделает свои выводы.

«Он[46] занимал шикарный особняк с большой гостиной на улице Мархлевского. Организацией обеда занимались некоторые сотрудники Отдела „С»: ездили за столовой посудой на дачу Судоплатова, доставали продукты, вина и тому подобное. Вечером в гостиной у Судоплатова собрались генерал Сазыкин с женой, полковник Василевский с женой, подполковник Иванов, Рылов (без жены, так как его семья еще не вернулась из эвакуации), жена Судоплатова с сыном лет десяти. Все было приготовлено на недосягаемо высоком для тех времен уровне. Я и моя жена выглядели убого одетыми, жена почувствовала плохо скрываемую презрительность жеста Судоплатова, когда он двумя пальцами взял ее поношенное пальтишко, которое галантно помог ей снять. Целью обеда было не только ввести нас в свою среду, но и прощупать в более интимной обстановке наши склонности и характеры. Я это почувствовал с самого начала. Когда сели за стол, генерал Сазыкин торжественно преподнес нам ордер на две комнаты в квартире дома НКВД. Потом были тосты, но все пили очень мало, почти ничего не пил Судоплатов»[47].

Клаус Фукс родился 29 декабря 1911 года в Германии в деревне Рюссельхайм под городом Дармштадтом. Его отец служил лютеранским священником и был сторонником идеи так называемого «христианского социализма». В 1912 году он вступил в Социалистическую партию Германии. После окончания гимназии «Оденвальдшуле» в Эйзенахе Клаус в 1928 году поступил в Лейпцигский университет, где начал заниматься математикой и теоретической физикой. В мае 1931 года семья Фуксов переехала в Киль, и Клаус продолжил свое образование в Кильском университете. Там он вступил в Социалистическую партию, а в 1932 году – в Компартию Германии.

В 1933 году пришедший к власти Гитлер запретил компартию и по Германии прокатилась волна арестов и убийств коммунистов. Не избежал опасности и Фукс, которого штурмовики Кильского университета заочно приговорили к смертной казни. В результате он был вынужден перейти на нелегальное положение и в июле 1933 года эмигрировать во Францию. Там он активно включился в работу антифашистского комитета, которым руководил Анри Барбюс. Впрочем, во Франции Фукс не задержался и уже 24 сентября 1933 года по приглашению английского промышленника Рональда Ганна, с которым был знаком его отец, выехал в Англию. Вскоре по протекции Ганна Фукс был принят на работу в Бристольский университет в лабораторию известного физика Невилла Мотта, где начал заниматься вопросами теоретической физики. Будучи талантливым ученым, Фукс уже в декабре 1936 года защитил докторскую диссертацию на тему «Связующие силы металлической меди и эластические константы моновалентных металлов». После защиты Мотт рекомендовал Фукса профессору Максу Борну, который руководил лабораторией в Эдинбургском университете. В результате в феврале 1937 года Фукс переезжает в Эдинбург, а в июле 1937 года становится стипендиатом фонда Карнеги. Работая под руководством Борна, он написал ряд статей, которые были отмечены в ученом мире.

Здесь надо особо отметить, что все эти годы Фукс продолжал оставаться нелегальным членом КПГ и не скрывал своих прокоммунистических взглядов. Однако заключение советско-германского Пакта о ненападении вызвало у него двоякое чувство. Позднее по этому поводу он говорил следующее: «Советско-германский пакт было трудно понять, но все же я пришел к выводу, что СССР сделал это, чтобы выиграть время и лучше подготовиться к войне.

После начала Второй мировой войны Фукс, как «враждебный» иностранец, предстал перед комиссией по проверке лояльности. Профессор Борн ходатайствовал за сотрудника своей лаборатории. Благодаря этому Фукс получил так называемую льготную категорию «С» и должен был лишь периодически отмечаться в местном полицейском участке. Но после того как Германия оккупировала Данию, Бельгию, Голландию и Францию, политика Англии по отношению к немцам-эмигрантам ужесточилась. В мае 1940 года Фукс был интернирован в лагерь для иностранцев на острове Мэн. А через два месяца интернированных немцев и итальянских военнопленных из этого лагеря отправили в Канаду, где разместили в пригороде Квебека Шербруке. Там Фукс находился до декабря 1940 года, пока благодаря усилиям Борна и Ганна не был освобожден. Он вернулся в Англию и продолжил работу в Эдинбургском университете,

В начале 1941 года Фукс принял английское гражданство, а в мае получил приглашение от Рудольфа Пайерлса, руководителя английской программы создания атомной бомбы, участвовать «в одном военном проекте». После недолгих раздумий Фукс ответил согласием и с июня начал работать в Бирмингемской лаборатории в рамках проекта «Тьюб эллойз» по созданию английской атомной бомбы. После нападения фашистской Германии на Советский Союз Фукс принимает решение помочь нашей стране. Осенью 1941 года во время одной из поездок в Лондон он связался со своим знакомым, эмигрантом из Германии Юргеном Кучински. По мнению Фукса, Кучински мог бы вывести его на сотрудников советской разведки. И здесь он не ошибся. Юрген Кучински, один из руководителей Компартии Германии, был хорошо знаком с послом СССР в Лондоне Иваном Михайловичем Майским, а его сестра Урсула Кучински была кадровой сотрудницей советской военной разведки.

Юрген Кучински сообщил о просьбе Фукса послу Майскому, а тот в свою очередь рассказал о Фуксе резиденту ГРУ Ивану Склярову. Причиной такого решения было то, что отношения между Майским и резидентом ИНО НКВД Анатолием Горским не сложились. Что касается Склярова, то он поручил встретиться с Фуксом своему помощнику Семену Кремеру.

Во время следующего приезда Фукса в Лондон Кучински передал ему, что он может встретиться с советским представителем в один из ближайших вечеров на одной из улочек западного Лондона. А для того чтобы Фукс был твердо уверен, что встретился с нужным человеком, тот скажет ему пароль: «Привет от Кучинского».

Здесь надо сделать небольшое уточнение. Почему-то считается, что в 1941 году Фукс сам пришел в советское посольство и лично обратился к послу Майскому. Но это не соответствует действительности. Семен Кремер, поддерживавший контакт с Фуксом в это время, утверждает:

«Я хорошо помню, что в советское посольство Фукс никогда не приходил. О встрече с ним мы договорились через доктора Кучински. Она состоялась на одной из улиц западного Лондона ночью. К этой встрече я готовился очень тщательно, постоянно проверялся»[48].

Во время этой встречи Фукс рассказал Кремеру о начале работ по созданию атомной бомбы в Англии и США. А на вопрос, почему он решил передать эти сведения Советскому Союзу, ответил, что СССР необходимо иметь свою бомбу для обеспечения собственной безопасности. «В это время, – рассказывал позднее Фукс, – у меня не было ни малейших сомнений в правильности советской внешней политики и я был уверен в том, что западные союзники сознательно способствуют тому, чтобы Советский Союз и Германия полностью истощили себя в смертельной схватке. Я не испытывал ни малейших колебаний, передавая советским представителям всю известную мне информацию, хотя я старался, по крайней мере вначале, сообщать им только результаты моих собственных исследований»[49].

Во время следующей встречи с Кремером Фукс передал ему большой блокнот с материалами об английском проекте «Тьюб эллойз». Но весной 1942 года связь Фукса с резидентурой ГРУ в Лондоне прервалась из-за того, что Кремер был отозван в Москву. В результате Фукс был вынужден вновь обратиться за помощью к Юргену Кучински. На этот раз Кучински связал его со своей сестрой, Урсулой Кучински (Соня), которая в начале 1941 года прибыла из Швейцарии в Англию с заданием организовать работу нелегальной резидентуры.

Их первая встреча состоялась летом 1942 года. Оператором Фукса Соня была до ноября 1943 года и за это время передала в Центр через своего связника, работника легальной лондонской резидентуры ГРУ Николая Аптекаря (Сергей), большое количество важной информации. Об объеме и характере переданной Фуксом информации можно судить по секретному меморандуму директора; ФБР Э. Гувера специальному помощнику президента США контр-адмиралу С. Сауэрсу от 2 марта 1950 года:

«В соответствии со своим намерением передавать Советскому Союзу только результаты своих собственных работ Фукс передавал советскому агенту копии всех докладов, подготовленных им в Бирмингемском университете.

Помимо копий документов, автором которых он был сам, Фукс действительно сообщил советскому агенту в общих чертах о научно-исследовательских работах в рамках программы «Тьюб эллойз» в Великобритании и о создании небольшой экспериментальной станции по изучению процессов диффузии урана на базе одного из заводов министерства снабжения в Северном Уэльсе (объект «Долина»). Он сказал, что никакой проектно-конструкторской информации по этой экспериментальной станции и используемому на ней инженерному оборудованию он советским агентам не передавал. Кроме того, он сообщил русским, что аналогичные исследования проводятся также в Соединенных Штатах и что между двумя странами существует сотрудничество в этой области»[50].

Фукс работал в Бирмингеме до ноября 1943 года. А его дальнейшую судьбу определило соглашение, подписанное Черчиллем и Рузвельтом 19 августа 1943 года в Квебеке, по которому Великобритания и США объединяли свои усилия в создании атомной бомбы. И уже вскоре Фукс получил приглашение от руководителя Национальной лаборатории в Лос-Аламосе Роберта Оппенгеймера продолжить свою работу в США.

Оппенгеймер основал эту лабораторию весной 1943 года «для исследования, конструирования и постройки атомной бомбы».

Вот как описывался этот сверхсекретный объект, расположенный в безлюдной местности в штате Нью-Мексико (до ближайшего населенного пункта – небольшого городка Санта-Фе – семьдесят километров), в окружении военных полигонов, в одной из справок, подготовленных сотрудником 3-го отдела Первого управления НКГБ Еленой Михайловной Потаповой:

«Лагерь–2 (он же Лагерь „Y», Лаборатория 2 – одно из кодовых наименований этой лаборатории, используемое советской разведкой) изолирован от внешнего мира. Он расположен в пустынной местности на вершине плоской „столовой» горы. На территории лагеря, огороженного колючей проволокой и находящегося под специальной усиленной охраной, проживает около 2000 человек. Для них созданы хорошие бытовые условия: удобные квартиры, площадки для игр, бассейны для плавания, клуб и т. п. Почтовая переписка с внешним миром контролируется. Выезд работников из лагеря разрешен только по предварительному разрешению военных властей»[51].

Фукс согласился и 22 ноября 1943 года получил въездную визу в США. После этого он встретился с Урсулой Кучински и сообщил ей о предстоящей поездке в Америку. Во время следующей встречи Кучински передала ему инструкцию по установлению контактов с американским связником Раймондом. Встреча с ним должна была произойти в первую субботу февраля 1944 года в Нью-Йорке. Обговорив условия связи, Фукс 28 ноября вместе с тридцатью другими английскими учеными отплыл из Ливерпуля в Норфолк, штат Виргиния.

3 декабря 1943 года Фукс прибыл в Норфолк, получил подъемные и через четыре дня был в Нью-Йорке, где располагалась британская научная миссия. В Нью-Йорке он сначала поселился в «Тафт-отеле», а потом переехал в меблированные комнаты на 77-й улице. С декабря 1943 года Фукс начал работать в Колумбийском университете, где занимался разработкой математического аппарата газодиффузионного процесса и решением конкретных технологических проблем строящегося комплекса в Оук-Ридже. В январе 1944 года он был внесен в список ученых, которым разрешалось посещать различные исследовательские центры «Манхэттенского проекта» без специального разового разрешения. Правда, ему по-прежнему было запрещено посещение без специального разрешения военной контрразведки закрытых исследовательских центров и ознакомление во время этих посещений с секретной документацией.

В субботу 4 февраля 1944 года Фукс, как было условлено, встретился со своим связником Гарри Голдом (Раймонд), являвшимся агентом советской внешней разведки. Причиной передачи Фукса на связь с ИНО НКВД было решение руководства СССР сосредоточить работу по атомной проблеме в руках внешней разведки.

Фукс коротко проинформировал Голда о работах по созданию атомной бомбы в США и своем участии в них, а также договорился о следующих встречах. Всего с февраля по июль 1944 года Фукс встречался с Голдом пять раз и передал ему информацию об опытной промышленной установке K-25 в Оук-Ридже, о мембранах, используемых в газодиффузионном процессе, их композиционном составе. Кроме того, он передал Голду копии всех докладов, подготовленных английской научной миссией. Все сведения, полученные от Чарльза (такой псевдонима дали Фуксу в нью-йоркской резидентуре), были срочно отправлены в Москву и получили высокую оценку.

Установки по производству металлического урана K-25 в Оук-Ридже, штат Теннесси

Летом 1944 года после запуска промышленной установки по производству металлического урана в Оук-Ридже американцы предложили Фуксу принять участие в работах на объекте, расположенном на юге страны. На сборы было дано всего несколько дней, и уже 14 августа 1944 года Фукс оказался в Лос-Аламосе, где стал сотрудником группы Т-1 («Термодинамика имплозивных процессов») отдела теоретической физики. О своей работе в группе Т-1 он впоследствии вспоминал так:

«В конце 1944 года я начал заниматься теоретическими расчетами величины необходимой массы плутониевого ядерного горючего и разработкой метода имплозии (взрыва, сходящегося внутрь) для перевода заряда в надкритическое состояние. Моей задачей как раз стала разработка математического аппарата, способного объяснить возникавшие в ходе экспериментальной фазы исследования колебаний, нарушавшие одновременное протекание имплозивного эффекта, в результате чего запал в самом центре плутониевой бомбы взрывался слишком быстро, и ядерного взрыва всей надкритической массы плутония не происходило. Этой проблемой, оказавшейся исключительно сложной как в техническом, так и в теоретическом плане, я занимался вплоть до Аламогордо. И разумеется, я подробно проинформировал советских товарищей о том, как была решена эта задача и на какой теоретической базе»[52].

КПП на главном въезде в Лос-Аламосскую национальную лабораторию Департамента энергетики США

Отъезд Фукса в Лос-Аламос был для него полной неожиданностью, и поэтому он не сумел предупредить о нем Голда. В результате связь с Фуксом прекратилась, и для ее восстановления руководством нью-йоркской резидентуры внешней разведки было принято решение направить Голда к сестре Фукса Кристель Хейнеман, проживающей в пригороде Бостона Кембридже. Голд дважды, в сентябре и ноябре, побывал в Кембридже. В первый раз служанка сказала ему, что супруги Хейнеман находятся в отпуске и вернутся не раньше середины октября. Во время второго посещения Голду удалось поговорить с Кристель Хейнеман и оставить письмо для Фукса с просьбой позвонить по указанному телефону и сказать: «Я приехал в Кембридж и пробуду здесь столько-то дней».

Однако Фуксу удалось побывать у своей сестры только в феврале 1945 года. Тогда она и рассказала ему о визите некоего друга и передала письмо. Фукс позвонил по указанному телефону и через два дня встретился с Голдом в доме своей сестры. Во время этой встречи Фукс кратко проинформировал Голда о лаборатории в Лос-Аламосе и передал письменный отчету в котором суммировал все, что было ему известно о завершающей стадии создания американской атомной бомбы. Кроме того, они условились о следующей встрече в июне в городе Санта-Фе.

После возвращения в Лос-Аламос Фукс 4 июня 1945 года присутствовал на расширенном заседании координационного совета под председательством Оппенгеймера, на котором было доложено о готовности всех лабораторий к предстоящему испытанию атомной бомбы под кодовым названием «Тринити». Через несколько дней Фукс выехал на встречу с Голдом в Санта-Фе. Он передал ему доклад, где содержалось полное физико-математическое описание плутониевой бомбы, которую предстояло испытать на полигоне, ее чертежи и расчетную мощность. Кроме того, Фукс сообщил предполагаемую дату испытаний – 16 июля, приблизительное местонахождение полигона, а самое главное – что США твердо намерены использовать атомную бомбу для окончательной победы над Японией.

За все время сотрудничества Фукса с советской разведкой у англичан и американцев не возникло и тени подозрения в его лояльности. Но 5 сентября 1945 года произошло событие, которое сыграло роковую роль в судьбе Фукса. В этот день Игорь Гузенко, шифровальщик резидента ГРУ в Оттаве Николая Заботина, попросил у канадских властей политического убежища. Последствия этого побега оказались катастрофическими для советской разведки. Канадская королевская комиссия по вопросам шпионажа выявила имена 19 агентов ГРУ в Канаде, в том числе физика Аллана Мея. Он был арестован в Англии 4 марта 1946 года, признался в передаче советским представителям материалов по атомной бомбе и был осужден на 10 лет каторжных работ. Разоблачение Мея явилось сильной пощечиной ФБР и МИ-5 и заставило их начать проверку всех лиц, имеющих отношение к созданию атомной бомбы.

Начальник проекта «Манхэттен» генерал-майор Лесли Гровс и Роберт Оппенгеймер осматривают полигон «Тринити». Сенятбрь 1945 г.

Тем временем ничего не подозревающий Фукс продолжал работать в Лос-Аламосе. В сентябре было решено, что члены британской научной миссии покинут США и продолжат свою работу в Англии. Фукс должен был вернуться в Англию в феврале следующего года. Поэтому во время его последней встречи с Голдом 19 сентября 1945 года он получил условия связи в Лондоне: Морнингтон-Кресент, первая суббота каждого месяца в 8 часов вечера. Однако по просьбе американцев Фукс задержался в США до июня. Все это время он вместе с Эдвардом Теллером работал над проблемами создания термоядерного оружия.

Вернувшись в Англию, Фукс вновь был привлечен к программе создания атомной бомбы, на этот раз английской. В июле 1946 года он возглавил отдел теоретической физики в британском научном центре в Харуэлле (рядом с Оксфордом). К сожалению, в это время связь Фукса с советской разведкой вновь оборвалась. Причиной тому было предательство Гузенко, после которого Центр принял решение временно заморозить контакты с агентурой, занимавшейся атомной проблемой. Тогда, как и в прошлый раз, Фукс начал восстанавливать связь сам. К этому времени Юрген Кучински уже покинул Англию, поэтому Фукс обратился к его жене, которая направила его к Ханне Клопшток. Ей Фукс рассказал, что работает на секретном объекте и связаться с ним по телефону невозможно. Клопшток передала слова Фукса руководителю немецкого землячества коммунисту Гансу Зиберту, который и связался с сотрудником резидентуры внешней разведки в Лондоне Ерзиным.

Однако в Центре не торопились устанавливать контакт с Фуксом. Поэтому он обратился за помощью к своей давней знакомой, сотруднице газеты «Дейли уокер» Анджеле Такетт. В свою очередь Такетт передала просьбу Фукса о встрече с «большой Ханной» все тому же Зиберту, после чего в Москве было решено связаться с Фуксом через Клопшток. Их встреча состоялась 19 июля 1946 года и прошла без осложнений. Фукс рассказал, что в Харуэлле он занимает весьма ответственный пост и уверен, что находится вне всяких подозрений. Получив отчет об этой встрече, в Центре решили, что с Фуксом должен работать кадровый офицер разведки. С этой целью в Лондон в качестве заместителя резидента по научно-технической разведке был командирован Александр Феклисов, который официально занял должность второго секретаря посольства.

Первая встреча Фукса с Феклисовым произошла 27 сентября 1947 года. Их дальнейшие встречи происходили регулярно, а о важности переданной Фуксом информации можно судить по следующему отзыву: «Полученные материалы очень ценные и позволят сэкономить 200–250 млн рублей и сократить сроки освоения проблемы».

Вот перечень только части материалов, переданных Фуксом с осени 1947 по май 1949 года:

детальные данные о реакторах на химическом заводе по производству плутония в Уидскейле;

сравнительный анализ работы урановых котлов с воздушным и водяным охлаждением;

планы строительства завода по разделению изотопов; принципиальная схема водородной бомбы и теоретические данные по ее созданию, которые были разработаны учеными США и Англии в 1948 году;

результаты испытаний американцами ураново-плутониевой бомбы в атолле Эниветок;

справка о состоянии англо-американского сотрудничества в области производства атомного оружия[53].

Последняя встреча Фукса с Феклисовым произошла 25 мая 1949 года. А 3 февраля 1950 года в лондонской резидентуре и в Москве, прочитав вечерние английские газеты, узнали, что накануне Фукс был арестован сотрудниками особого отдела Скотленд-Ярда по предписанию контрразведки МИ-5. При аресте Фуксу были предъявлены два обвинения:

Конец американской атомной монополии. Окрестности Семипалатинска, 29 августа 1949 г.

передача неизвестному лицу в 1947 году секретной информации, касающейся атомной энергетики;

передача информации, касающейся научных исследований в области атомной энергетики, неизвестному лицу в США в феврале 1945 года.

Что же послужило причиной провала Фукса? Прежде всего отметим, что после предательства Гузенко и ареста Аллана Мея американская и английская контрразведки начали отрабатывать каналы возможной утечки атомных секретов в Советский Союз. Их усилия утроились после того, как 29 августа 1949 года в СССР была испытана первая советская атомная бомба. К сентябрю 1949 года сотрудники МИ-5 пришли к выводу, что среди английских ученых ответственным за утечку информации является Клаус Фукс. Это косвенно подтверждалось и тем, что в записной книжке Мея было обнаружено имя Фукса. А изучение материалов о прошлом Фукса выявило его принадлежность к Компартии Германии. Кроме того, американцы в 1946 году приступили к расшифровке перехваченных радиосообщений советских представительств в США. К 1949 году в рамках операции «Венона» (так в американских спецслужбах обозначили декодирование советских сообщений) был достигнут значительный успех, что позволило установить псевдонимы агентов советской разведки и время передачи ими добытых материалов своим операторам. В результате в декабре 1949 года в МИ-5 решили форсировать разработку Фукса. Его первый допрос состоялся 21 декабря 1949 года. В ходе допроса следователь контрразведки Уильям Скардон играл на лояльности Фукса к его английским друзьям и апеллировал к его чувству благодарности Англии, которая предоставила ему убежище и возможность заниматься наукой. В результате он добился от Фукса признания в принадлежности в прошлом к коммунистической партии. Однако свою причастность к атомному шпионажу Фукс категорически отрицал. Поэтому допросы были продолжены и в январе 1950 года. В конце концов переживающий тяжелый внутренний кризис Фукс, которому объявили, что он отстранен от работы в Харуэлле, 24 января сделал признание о передаче информации по атомной бомбе советским представителям и был немедленно арестован.

Суд над Фуксом состоялся 1 марта 1950 года в центральном уголовном суде Олд Бейли. Председательствовал на процессе верховный судья Англии лорд Годдард, а главным обвинителем был генеральный прокурор Шоукросс. Защищал Фукса известный адвокат Бенетт. В ходе судебного разбирательства, которое продолжалось два часа, Фукс был признан виновным в нарушении государственной тайны и приговорен к 14 годам тюремного заключения. От смертной казни его спасло то обстоятельство, что в годы войны Советский Союз был союзником Великобритании.

Сведения, полученные во время процесса над Фуксом, помогли ФБР установить личность его связника Раймонда. В результате 20 мая 1950 года в США был арестован Гарри Голд, а затем и другие советские агенты – Дэвид Грингласс и супруги Розенберг. Судьба последних оказалась трагичной. В угоду ФБР и политической конъюнктуре они 19 июня 1953 года были казнены на электрическом стуле.

По существующей тогда традиции СССР отказался от своего агента.8 марта 1950 года ТАСС выступило со следующим заявлением:

«Агентство Рейтер сообщило о состоявшемся на днях в Лондоне судебном процессе над английским ученым-атомщиком Фуксом, который был приговорен за нарушение государственной тайны к 14 годам тюремного заключения. Выступивший на этом процессе в качестве обвинителя генеральный прокурор Великобритании Шоукросс заявил, будто бы Фукс передавал атомные секреты «агентам Советского правительства». ТАСС уполномочен сообщить, что это заявление является грубым вымыслом, так как Фукс неизвестен Советскому правительству и никакие «агенты» Советского правительства не имели к Фуксу никакого отношения».

Первые месяцы заключения были для Фукса очень тяжелыми: заключенные считали его предателем. Но со временем отношение к нему изменилось. В свободное от работы время он организовал курсы по повышению грамотности, где вел все предметы. Кроме того, сам он много читал: как специальную литературу, так и художественные произведения.

Через девять с половиной лет, 24 июня 1959 года, Фукс был досрочно освобожден за примерное поведение. Оказавшись на свободе, он немедленно выехал в ГДР, где ему предоставили гражданство. Вскоре Фукс был назначен заместителем директора Института ядерной физики и вновь начал заниматься любимым делом. Через некоторое время он женился на Маргарите Кейлсон и поселился в Дрездене. Помимо работы в Институте ядерной физики Фукс преподавал в Высшей технической школе. В 1972 году его избрали членом Академии наук, а в 1975 году он получил Государственную премию первой степени. Кроме того, в 1979 году он был награжден орденом Карла Маркса. Летом 1968 года Фукс побывал в СССР, где посетил ряд научно-исследовательских институтов и встретился с советскими учеными. Однако советское руководство так и не отметило его заслуг в получении СССР атомных секретов.

Умер Клаус Фукс 28 февраля 1988 года. Как член ЦК СЕПГ, он был похоронен на Кладбище социалистов в Берлине. На траурной церемонии присутствовало много народу, но, к сожалению, не было ни одного советского представителя.

В своей книге «Спецоперации. Лубянка и Кремль» Павел Анатольевич Судоплатов сообщил «правду о деле Розенбергов». Он считал их жертвами «холодной войны», сыгравшими незначительную роль в операциях советской внешней разведки в США в годы Великой Отечественной войны[54]. К сожалению, Судоплатов, в силу своего служебного положения, не был осведомлен о реальных достижениях супругов Розенберг в сфере отечественной научно-технической разведки. Поэтому нет ничего удивительно в том, что в своей книге он не сумел объяснить, почему арест этих людей в июне 1950 года (об этом факте он узнал из сообщения ТАСС), спустя год вдруг так встревожил только что назначенного министра госбезопасности Семена Денисовича Игнатьева. Последний приказал начальнику внешней разведки Савченко и начальнику Бюро № 1 МГБ СССР Судоплатову доложить ему обо всех материалах по провалам наших разведывательных операций в США и Англии в связи с делом Розенбергов. Также министр сообщил, что в ЦК создана специальная комиссия по рассмотрению возможных последствий в связи с арестом Голда, Грингласса и Розенберга.

Судоплатов решил, что речь шла о нарушении правил оперативно-разведывательной работы сотрудниками органов госбезопасности[55].

Однако, повышенное внимание руководства страны к этому «провалу» было вызвано не только возможными ошибками сотрудников внешней разведки, но и резким ухудшением международного положения СССР, спровоцированного сотрудничеством подследственных с правосудием США. Если бы «тайные информаторы Кремля» заговорили, то факт добычи секретных материалов по американскому атомному проекту (как раз о нем они знали не так много) остался бы просто не замеченным на фоне других громких разоблачений. Например, вторая по значимости отрасль в военно-промышленном комплексе – радиоэлектроника (в частности, радиолокация) развивалась стремительными темпами благодаря деятельности Гарри Голда и Юлиуса Розенберга. Добавьте к этому достижения, напрямую не влияющие на обороноспособность страны, вспомним, что уже началась «холодная война», например, технология производства цветной фото– и кинопленки. Теперь понятна причина волнения руководства СССР.

В этой связи членов ЦК интересовали ответы на два вопроса. Первый из них – степень осведомленности арестованных советских агентов о масштабах советского государственного промышленного шпионажа в Новом Свете и их участие в нем. Говоря другими словами, что реально они могли сообщить противнику. А второй – по чьей вине произошел «провал». Справедливости ради отметим, что руководство СССР не пыталось найти «стрелочников», как это обычно бывало в Советском Союзе, а хотело объективно понять, почему так произошло.

В своей книге Павел Анатольевич Судоплатов, если все происходило именно так, как он написал спустя полвека, на оба эти вопроса ответил, мягко говоря, не совсем точно. И ввел в заблуждение не только руководство МГБ и членов ЦК, но и современных читателей, считающих его экспертом по «советскому атомному шпионажу».

Мы исправим этот недочет и кратко расскажем о том, чем на самом деле занимался Юлиус Розенберг (оперативные псевдонимы «Либерал» и «Антенна»), и о руководимой им агентурной сети (группе) «Волонтеры». По утверждению американских историков, в нее входило как минимум восемнадцать человек. Большинство из этих людей – инженеры американских компаний, работавших в сфере военно-промышленного комплекса США. Среди переданных ими материалов были данные и по американскому атомному проекту. Детали их деятельности продолжают оставаться секретными и в наши дни. В настоящее время известно лишь, что член группы «Волонтеры» Альфред Саране трудился в лаборатории ядерной физики Корнеллского университета и передал сведения о строительстве циклотрона.

Почему о них Павел Анатольевич Судоплатов ничего не рассказал в своей книге? Может быть, об этих «тайных информаторах Кремля» ничего не знал или предпочитал не говорить в силу понятных причин. Хотя в начале девяностых годов прошлого века факт связи Альфреда Саранса с советской разведкой был многократно озвучен в «открытой» печати.

Попытаемся ответить на два вопроса: что именно сообщили «Антенна» и члены группы «Волонтеры» в Москву и была ли вина Центра в «провале» этих ценных агентов?

Полный список переданной Юлиусом Розенбергом информации продолжает оставаться секретным. Известно лишь, что сам «Либерал» в декабре 1944 года добыл и вручил советскому разведчику Александру Семеновичу Феклисову (один из шести советских разведчиков, удостоенных звания Герой России за вклад в решение «атомной проблемы» в нашей стране[56]) подробную документацию и образец готового радиовзрывателя. Это изделие высоко оценили наши специалисты. По их ходатайству было принято постановление Совета Министров СССР о создании специального КБ для дальнейшей разработки устройства и о срочном налаживании его производства. Между тем после окончания Второй мировой войны американская печать писала о том, что созданные в период войны радиовзрыватели по своему значению уступают лишь атомной бомбе и на их создание было истрачено свыше одного млрд долларов!

И это лишь один эпизод. А ведь только с Александром Семеновичем Феклисовым Юлиус Розенберг встречался 40 или 50 раз. И это не считая рандеву с другими отечественными разведчиками: Анатолием Яцковым, супругами Коэн (оперативные псевдонимы «Лесли» и «Луис») и разведчиком-нелегалом Вильямом Фишером (оперативный псевдоним «Марк»). На каждую встречу с сотрудником или курьером советской разведки он приходил не с пустыми руками. Где тогда он каждый раз брал новые секретные документы? У своих друзей-коммунистов и тех, кто хотел поддержать Советский Союз в борьбе с Германией. Большинство из этих людей не давали расписки о сотрудничестве с советской разведкой, и, может быть, их имена даже не фигурировали в оперативной переписке резидентуры с Центром.

«Атомные» герои. Разведчики А. А. Яцков, Л. Р. Квасников, В. Б. Барковский и А. С. Феклисов, добывавшие информацию по атомной проблеме. 15 июня 1996 года всем им было присвоено звание Героя России

Герои России Морис и Леонтина Коэн

Нужно учитывать специфичный метод работы советских агентов в США в годы Великой Отечественной войны. Его принято называть «бригадным». Члены каждой группы (только по линии научно-технической разведки их действовало не менее трех, не считая агентов-одиночек) действовали как бригада. Они прекрасно знали друг друга, часто фотографировали документы вместе, а все добытые материалы передавали через курьера или своего «бригадира».

Другая особенность – наличие «пятой колоны», состоящей из американских коммунистов и симпатизирующих этому политическому течению. Один из многочисленных примеров. В 1940 году в университетском городе Беркли в штате Калифорния (Центр научно-исследовательских работ по ядерной физике, впоследствии ставший теоретическим центром американского атомного проекта) трудилось около 100 ученых-коммунистов. И это когда популярность компартии США была не очень высокой (пакт Молотова-Риббентропа вызвал антипатии к СССР коммунистов всего мира). Часть из этих людей впоследствии участвовали в американской атомной программе. Именно среди этих людей агенты советской внешней разведки искали и находили своих информаторов.

Были коммунисты и в Лос-Аламосской лаборатории. Среди тех, кого подозревали в связях с советской разведкой, были приехавшие из Беркли в Лос-Аламос коммунисты: Роберт Дэвис (находился на секретном объекте с марта 1943 года по декабрь 1948 года) – заведовал библиотекой секретных отчетов и литературы и Дэвид Хокинс (в Лос-Аламосе с мая 1943 года до лета 1946 года) – занимал различные административные посты. Сотрудничество этих людей с Москвой официально не подтверждено, но оба находились под серьезным подозрением со стороны американской контрразведки.

Вид с воздуха на Лос-Аламосскую национальную лабораторию

Если бы Роберт Дэвис действительно был агентом советской разведки, то его достижения в сфере «атомного шпионажа» были бы колоссальными. Фактически подчиненные Павла Анатольевича Судоплатова могли бы заказывать нужные секретные материалы с учетом пожеланий Технического комитета.

А с Дэвидом Хокинсом, не имевшим к ядерной физике никакого отношения (он был дипломированным философом), другая история. По мнению отдельных американских журналистов и историков, он в Лос-Аламос попал по чьей-то протекции и занял один из административно-технических постов в аппарате управления атомного проекта. Его должность и личные качества характера позволили установить контакты с множеством ученых и инженеров[57]. Маловероятно, что в Лос-Аламос он приехал по собственной инициативе. В 1943 году это место сложно было назвать комфортным. И если у физиков-ядерщиков не было особого выбора, где им еще заниматься научными исследованиями, то у административного работника был шанс найти работу в более цивилизованном месте. Если бы он был агентом Москвы и прибыл в Лос-Аламос, выполняя задание советской разведки или тех, кто работал на нее (например, друзей-коммунистов), то чем бы он занимался?

«Тайные информаторы Кремля» предлагали своим коллегам по работе и однопартийцам помочь Москве ускорить процесс создания советской атомной бомбы. Большинство людей отказывалось от участия в шпионаже, но при этом не сообщали о попытке «вербовки в лоб»[58].

Это затрудняло работу американской контрразведки. Например, в конце 1945 года в Нью-Йорк на несколько дней из Лос-Аламоса приехал высокопоставленный сотрудник американского атомного проекта. ФБР не без оснований подозревало этого человека в сотрудничестве с советской разведкой, но доказать ничего не могло. С ним попытался встретиться советский разведчик Анатолий Антонович Яцков – один из шести советских разведчиков, удостоенных звания Герой России за вклад в решение «атомной проблемы» в нашей стране. Из-за того, что американца плотно опекали агенты ФБР, личной встречи не получилось[59]. Этот человек так и не был разоблачен американской контрразведкой.

Советский агент Дэвид Грингласс был не таким простым и наивным, как это принято считать. На суде над ним выяснилось, что он должен был поступить в Чикагский университет – одно из учебных заведений, готовящих кадры для американского атомного проекта. Одновременно он, игнорируя предостережения более опытного старшего товарища – Юлиуса Розенберга, пытался вербовать (назовем это так) коллег по службе[60]. Этот эпизод был озвучен в процессе суда, но потом о нем предпочли забыть.

Сам судебный процесс по делу супругов Розенберг длился недолго – меньше месяца. Он начался 6 марта 1951 года, а уже 5 апреля того же года судья Ирвинг Кауфмен объявил смертный приговор – казнь на электрическом стуле.

В своем последнем слове Юлиус Розенберг сказал:

«Я не удивлен вынесенным вердиктом – правительству так нужен был кто-то, кто ответит за все его просчеты: и за гибель наших солдат в Корее, и за всеобщую нищету, вызванную избыточными оборонными расходами. Опять же, всем недовольным нужно было объяснить, что правительство теперь вправе их прикончить. Похоже, нам суждено стать первыми жертвами американского фашизма»[61].

Юулиус и Этель Розенберг. Фото 1942 года

Мужественный был человек и убежденный коммунист. Он так и не признал себя виновным в участии в советском атомном шпионаже и тем самым не сохранил себе жизнь. А ведь мог. От него не требовалось кого-то предавать, кроме своих убеждений. Просто подтвердить уже известные следователям факты, выступить с покаянной речью на суде и отправиться отбывать наказание в одну из американских тюрем. Вопрос лишь в том, смог ли он бы жить после предательства самого себя? Скорее всего, нет.

Возможно, что в момент написания книги (было это в начале девяностых годов прошлого века) Павел Анатольевич Судоплатов продолжал придерживаться официальной точки зрения периода «холодной войны». Супруги Розенберг стали «стрелочниками», когда американским спецслужбам потребовалось объяснить, почему Москва смогла создать свою атомную бомбу.

Даже спустя пятнадцать лет после того, как Павел Судоплатов написал «правду о деле Розенбергов», ни Москва, ни Вашингтон не заинтересованы в оглашении правды о деятельности группы «Волонтеров».

Если официально признать, что «бригада» под руководством «Антенны» не только существовала, но и активно работала, то придется по-новому взглянуть на историю зарождения и становления отечественной радиоэлектроники, признать, что научно-техническая разведка активно участвовала в этом процессе. Причем ее вклад был очень солидным.

В оглашении этого факта не заинтересована и пострадавшая сторона – США. С большой неохотой смирившись с потерей атомных секретов, Америке придется признать, что и во второй по значимости сфере – радиоэлектронике – она проиграла. А ведь были и другие достижения у отечественных «промышленных шпионов». Например, технология изготовления и проявки цветной фотопленки, производства нейлона и нового вида пороха. За добычу этих сведений советский агент Гарри Голд («Безумный», «Раймонд», «Гусь» и «Арно») был награжден в 1943 году орденом Красного Знамени. Случай уникальный для того времени[62].

Этот человек стоял у истоков организации производства цветной кино– и фотопленки в СССР. В 1944–1945 годах он регулярно встречался с Клаусом Фуксом и потому спустя много лет был объявлен «атомным шпионом». Его заслуги Москва в 1943 году отметила орденом Красного Знамени, но в 1949 году отказалась спасти его – тайно вывезти из США. В конце сороковых годов прошлого века СССР стал одной из двух стран на планете, способной производить любой вид промышленной продукции, доступной в то время человечеству[63]. В этом немалый вклад и Гарри Голда. В 1950 году американский суд дал ему тридцать лет тюрьмы. А в Советском Союзе о нем приказали забыть.

Сотрудничать с Москвой он начал в 1935 году. В июне 1943 года принимал участие в операции «Сульфо» – сборе материалов о разработке бактериологического оружия в Японии, Италии, Германии, США и Великобритании[64].

Мы не будем подробно останавливаться на добытой им лично секретной информации (отметим лишь, что она не имела отношения к атомной бомбе). Для нас важно другое – Гарри Голд исполнял обязанности курьера и регулярно встречался с членами группы «Либералы», да и сам числился в ней. Поэтому нет ничего удивительного в том, что однажды приказ руководства свел его с Дэвидом Гринглассом.

В 1965 году Гарри Голда досрочно освободили. Последние семь лет своей жизни он не общался с репортерами и не пытался писать мемуары, а ведь рассказать мог очень много. Умер он в 1972 году.

Почему Гарри Голда зачислили в «атомные шпионы»? Как и в ситуации с супругами Розенберг, это было выгодно всем. В США никто не узнал, что скромный химик помог наладить Советскому Союзу производство цветной фото– и кинопленки, а также сообщил о технологиях производства нейлона, пороха и другие ноу-хау, о которых еще не пришло время рассказать. Руководство нашей страны тоже не было заинтересовано в признании этих фактов. Если для супругов Розенберг выбрали роль «мучеников» – жертв американской Фемиды, то для Гарри Голда – роль слабохарактерного агента, который «сломался» под натиском ФБР и стал одним из ключевых свидетелей на процессе по делу «атомных шпионов».

«Моей единственной проблемой было то, что я всегда был уверен, что я прав».

Такие слова Гарри Голд произнес на суде в 1950 году. Это единственное объяснение всего того, что произошло с ним за 15 лет «двойной» жизни[65].

Официальная американская версия звучит примерно так. В середине сентября 1949 года лингвисту русского сектора армейской разведки США Мередиту Гарднеру (в рамках проекта «Венона») удалось прочитать фрагмент шифрограммы из Нью-Йорка в Москву от 15 июня 1944 года, в котором говорилось о передаче неким «Рестом» научного доклада по атомной проблематике агенту советской разведки. Буквально в течение недели ФБР удалось идентифицировать этого «Реста»: им был британский физик Клаус Фукс, работавший в проекте «Манхэттен» в составе Британской миссии. Об идентификации советского агента было немедленно сообщено контрразведке Великобритании, и после многомесячных допросов в конце января 1950 года арестованный сознался в передаче Советскому Союзу материалов по атомной бомбе.

Весьма скупые признания советского агента содержали упоминание о некоем «Раймонде» – американском связнике физика, человеке 40–45 лет, 5 футов 10 дюймов роста, коренастом и круглолицем, химике по профессии. Это описание каким-то магическим путем помогло ФБР весьма скоро выйти на соответствовавшего этому описанию Гарри Голда, который 22 мая 1950 года признался, что он был связником доктора Клауса Фукса. После десяти дней непрерывных допросов, 1 июня «Раймонд» вспомнил о встрече в июне 1945 года (на следующий день после встречи с Фуксом) с «молодым солдатом» в Альбукерке. Этим солдатом был механик Дэвид Грингласс, в 1944–1945 годах проходивший армейскую службу на главном объекте проекта «Манхэттен» в Лос-Аламосе.

Дэвид и Руфь Грингласс

С Гринглассом сработала та же тактика, что с Гарри Голдом: 15 июня агенты ФБР уговорили его ответить на вопросы, затем – на добровольный обыск, и уже в два часа ночи 16 июня Грингласс подписал заявление, в котором признавался, что в 1945 году передавал для Советского Союза информацию и «был завербован своей женой Руфью по просьбе и под руководством своего шурина, Юлиуса Розенберга».

Признание Грингласса дало ФБР возможность раскрыть еще один псевдоним из материалов «Веноны». В расшифрованном Мередитом Гарднером еще в 1947 году фрагменте телеграммы нью-йоркской резидентуры от 27 ноября 1944 года упоминалось о жене агента «Либерала» по имени Этель, 29 лет, «знающей о работе мужа», но «не работающей» из-за слабого здоровья. «Либерал» встречался в расшифрованных к тому времени Гарднером фрагментах от 22 октября – 20 декабря 1944 года шесть раз. И теперь с помощью Грингласса удалось наконец-то установить, что «Либерал», до сентября 1944 года выступавший под оперативным псевдонимом «Антенна», и Юлиус Розенберг – «возможно, одно и то же лицо». И сами Гринглассы были соответственно идентифицированы как встречающиеся в расшифровках «Калибр» и «Оса»[66].

Организационная схема проекта «Манхэттен» (на английском) по состоянию на 1 мая 1946 года

Даже спустя полвека после тех событий историки и ветераны советской внешней разведки продолжают спорить о том, что стало причиной «провала» Гарри Голда. Была ли в этом вина Центра, предательство кого-то из агентов, профессиональная работа американских спецслужб или роковое стечение обстоятельств.

Два раза Гарри Голд был на грани провала. Его допрашивали сотрудники ФБР, и казалось, что он проиграл. Но проходили месяцы, и он снова был готов действовать.

Первый раз это случилось в 1939 году, когда Яков Голос активно разрабатывался американской контрразведкой. Тогда фамилия Голда даже не была упомянута на суде.

Второй раз – в 1946 году, когда Элизабет Бентли (оперативный псевдоним «Умница») стала сотрудничать с ФБР. Она указала на Гарри Голда как на одного из агентов. Тогда с ним побеседовали, однако оставили на свободе. Его вызов в Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности и допрос ее членом Ричардом Никсоном позволили сотруднику советской внешней разведки Максимову, у которого Гарри Голд находился на связи, заключить, что агент «засвечен». Об этом он сообщил в Центр.

Весной 1949 года новый куратор агента – офицер советской разведки Иван Каменев (выполняя приказ Центра) внезапно приехал в гости к Гарри. Они поговорили часа два и расстались. После этой беседы от услуг «Раймонда» было решено отказаться. Почему? Можно назвать два обстоятельства: агент исчерпал свои разведывательные возможности (работал в лаборатории обычной больницы) и мог находиться в разработке у американской контрразведки.

События, которые последовали за этим визитом, ветеранами советской внешней разведки и независимыми исследователями трактуются по-разному.

Одни убеждены, что Гарри Голд сотрудничал с ФБР. Если это так, то почему тогда американская контрразведка не смогла вычислить гостя Гарри – и не кого-нибудь, а второго секретаря представительства СССР в ООН? По мнению коллег Ивана Каменева, сделать это было достаточно просто. Вот как описывал его Максимов. Он «выделялся в толпе из тысячи людей: он небольшого роста, голова крупная, высокий лоб, как у мудреца». Для американцев он так и остался «неизвестным русским».

На следствии «Раймонд» сначала говорил об одной встрече, а потом вдруг заявил, что была и вторая. Если бы он работал под «контролем» ФБР, то такой ситуации не могло возникнуть. Даже если бы рандеву происходили внезапно, и американцы не успевали к ним подготовиться, то агент должен был доложить о визитах советского разведчика. Удивляет и тот факт, что Голд во время свидания не настаивал на возобновлении работы, хотя очень обрадовался, когда увидел Каменева. Маловероятно, что ФБР отказалось от идеи начать игру со спецслужбой главного противника.

А другие, наоборот, утверждают, что Голда просто бросили на произвол судьбы. Во время встречи Иван Каменев сказал, что в Центре разработан план экстренного тайного вывоза его из США. Если агент почувствует опасность, то должен стоять в определенном месте с курительной трубкой. Сигнал примут и ему сообщат, что нужно делать. И Гарри несколько раз появлялся в условном месте с трубкой, но никто не вступил с ним в контакт. Его сигнал о помощи просто проигнорировали. Списывать это на нелепую случайность или нежелание Центра рисковать – не совсем корректно. Достаточно сказать, что у других агентов, за которых активно бралось ФБР, был реальный шанс покинуть США. Каждый решал сам: воспользоваться или нет этим шансом. Есть и третья точка зрения. Спустя много лет Иван Каменев в одном из интервью[67] произнес такую фразу: «Все считают, что я как будто бы подвел Голда, а через него – Розенбергов, о существовании которых я не имел ни малейшего представления до того, как объявили об их аресте». Под словом «все» он подразумевал несколько человек из разведки, включая двух-трех ныне здравствующих ветеранов – таких, как Максимов. Хотя с 1950–х гг. Каменев больше никогда и ни с кем не обсуждал свою уже ставшую легендой конспиративную операцию.

В любом случае Иван Каменев своим визитом не подтвердил связь Гарри Голда с советской разведкой. Говоря другими словами, он не привел «хвост». Значит, было что-то еще, что позволило коллегам считать разведчика причиной ареста «Раймонда». Что именно? Об этом мы, наверное, никогда не узнаем.

Гарри Голда арестовали 22 мая 1950 года. Считается, что его выдал Клаус Фукс. Физик подробно описал своего связника (приметы, род занятий и т. п.), а потом опознал его по фотографии. Возможно, что свою роль сыграли и данные, полученные в ходе операции «Венона» (дешифровка американцами перехваченных советских разведсообщений).

Рассказ о Бруно Понтекорво мы считаем необходимым предварить следующими замечаниями. Прежде всего надо сказать, что представители Службы внешней разведки России никогда не делали официальных заявлений о том, что Понтекорво работал на советскую разведку. Но в то же время о его сотрудничестве с советской разведкой довольно подробно рассказывают в своих книгах Серго Берия (Мой отец – Лаврентий Берия. М., 1994) и Павел Судоплатов (Разведка и Кремль: Записки нежелательного свидетеля, М., 1997). Кроме того, в книге Владимира Чикова «Нелегалы», изданной в 1997 году, упоминается некий агент Мур, обстоятельства работы которого дают возможность предположить, что под этим псевдонимом скрывается именно Бруно Понтекорво.

Бруно Макс Понтекорво родился в 1913 году в Италии в городе Пиза в благополучной многодетной семье. В школе Понтекорво учился хорошо, но особыми успехами не блистал. Главным его увлечением в ту пору был теннис. Любовь к этому виду спорта он пронес через всю жизнь и считал себя настоящим его знатоком. В 1929 году после окончания школы Понтекорво поступил на инженерный факультет университета города Пизы. Там он проучился два года. И хотя, по словам самого Понтекорво, у него «были приличные отметки, после второго курса он решил оставить инженерные науки и перейти на третий курс физического факультета». Причиной такого решения, как это ни странно, оказалась нелюбовь Понтекорво к черчению. Брат Понтекорво Гвидо, узнав о его решении, одобрительно заявил: «Физика! Значит, тебе придется ехать в Рим. Там находятся Ферми и Разетти!»

Приняв решение изучать физику, Понтекорво в 1931 году отправился в Рим для поступления в Римский университет. Там он обратился к работавшему вместе с Ферми Разетти, в свое время учившемуся в университете в Пизе и хорошо знавшему семью Понтекорво.

Понтекорво поступил на третий курс физико-математического факультета Римского университета, причем подразумевалось, что в будущем он должен заниматься исследованиями экспериментального направления. Это оказалось самым важным событием в его научной жизни. С 1931 по 1936 год он сначала как студент, а потом как сотрудник работал в группе, руководимой Ферми, в которую входили Разетти, Амальди, Сегре и другие известные итальянские физики. По словам Понтекорво, Ферми не только обучал физике своих учеников, но и своим личным примером передавал свою глубокую страсть к этой науке, в которой он прежде всего любил и подчеркивал простоту. «У Ферми, – вспоминал Понтекорво, – я научился презирать научный авантюризм и субъективизм, не одобрять атмосферу «охоты за открытиями», царящую в некоторых исследовательских институтах, и относиться с антипатией к тем, кто в физике усложняет дела, вместо того чтобы их упрощать. Те, кому посчастливилось заниматься исследованиями вместе с Ферми и работать под его руководством, всегда вспоминают его как непогрешимого «папу» физиков, как его называли все сотрудники института»[68].

В 1933 году в возрасте двадцати лет Понтекорво защитил диплом и стал ассистентом профессора Орто Марио Корбино. В это время он принимал участие в экспериментальных исследованиях Ферми и его группы, в частности в открытии медленных нейтронов. Эти исследования открыли дорогу известным практическим применениям нейтронов (ядерной энергии, изотопам в медицине и, разумеется, в военных целях).

Как вспоминает Понтекорво, «последствия этих исследований для некоторых членов группы Ферми оказались следующие: они принесли Нобелевскую премию Ферми, определенная слава досталась даже младшему участнику группы, все получили патент на изобретение, который спустя много лет был продан правительству Соединенных Штатов Америки за внушительную сумму, давно уже выплаченную изобретателям (всем, кроме меня), мне была присуждена премия министерства национального образования, благодаря которой я поехал в 1936 г. в Париж работать с Ф. Жолио-Кюри»[69].

В Институте радия, а потом в Коллеж де Франс Понтекорво заинтересовался ядерной изомерией, над которой работал практически в одиночку (но пользуясь ценными советами своего второго учителя Ф. Жолио-Кюри), движимый некоторыми своими теоретическими идеями. Он предсказал существование стабильных (относительно бета-радиоактивности) ядерных изомеров и экспериментально нашел в 1938 году первый пример: кадмий, возбужденный быстрыми нейтронами. Он также предсказал, что переходы между изомерами должны, в общем, иметь очень большие коэффициенты внутренней конверсии, и независимо, но несколько раньше Г. Сиборга и Э. Сегре, занялся поиском и в 1938 году нашел на примере родия радиоактивные ядра нового типа. Наконец, совместно с А. Лазардом ему в 1938 году удалось получить бета-стабильные изомеры путем облучения стабильных ядер непрерывным спектром рентгеновского излучения высокой энергии.

Ф. Жолио-Кюри очень понравился эффект, открытый Понтекорво, и он назвал его «ядерной фосфоресценцией». Понтекорво послал свою работу, посвященную «фосфоресценции», Ферми, которому не было свойственно выражать излишнюю похвалу. Но в данном случае он прислал Понтекорво поздравление с «отличным результатом исследования». Это доставило Понтекорво откровенную радость, поскольку он был убежден, что Ферми, который в Риме называл его «большим чемпионом», прислушивался к нему только как к эксперту по теннису. Вскоре за исследование изомерии Понтекорво получил премию Кюри – Карнеги.

В 1938 году Понтекорво женился на шведке Марианне Нордблом, невысокой светловолосой девушке. Через год у них родился первенец, которого они назвали Джиль. Позднее в США у Понтекорво родились еще двое сыновей – Тито и Антонио.

10 мая 1940 года немецкие войска начали стремительное наступление на Западном фронте. В результате армии союзников были разгромлены, и 14 июня передовые части вермахта вступили в Париж. Понтекорво оставался в столице Франции до самого последнего момента. На велосипеде ему удалось пробраться на юг страны, где он встретился с женой, проделавшей этот путь по железной дороге. Из Франции Понтекорво с семьей перебрался в Испанию, а затем в Португалию. В Лиссабоне они сели на пароход, отплывавший в Америку, и 20 августа 1940 года сошли на берег в Нью-Йорке.

Оказавшись в США, Понтекорво устроился на работу руководителем научного отдела в одну частную геологическую фирму, находившуюся в городе Талсе (Оклахома). Там в течение двух лет он занимался реализацией геофизического метода зондирования нефтяных скважин, так называемого метода нейтронного каротажа, который до сих пор применяется в нефтяной промышленности. Однако денег Понтекорво заработал мало, и поэтому, когда в конце 1942 года ему предложили принять участие в «Манхэттенском проекте», он ответил согласием.

В начале 1943 года Понтекорво приехал в Канаду, где начал работать в Монреальской лаборатории в рамках англо-канадского уранового проекта. Несколько позднее он был назначен научным руководителем физического проекта создания ядерного реактора типа NRX в лаборатории в Чок-Ривере.

Теперь надо немного отвлечься и сказать о политических взглядах Понтекорво. Впрочем, лучше предоставить слово ему самому.

«Я придерживался левых политических убеждений, – писал Понтекорво в своей автобиографии. – С самого начала это было прежде всего связано с моей ненавистью к фашизму и, как я теперь думаю, с чувством справедливости, привитым мне моим отцом. С середины 30-х годов вплоть до 70-х мои представления определялись категорией нелогичной, которую я сейчас называю «религией», каким-то видом «фанатичной веры» (которая уже отсутствует), гораздо более глубокой, чем культ какой-либо одной личности.

Тогда, как и сегодня, я считал ужасно несправедливым и аморальным крайне враждебное отношение, которое Запад развертывал в конце войны к Советскому Союзу, который за счет неслыханных жертв внес решающий вклад в победу над нацизмом»[70].

Поэтому не стоит удивляться, что с первых дней своего участия в атомном проекте Понтекорво, посоветовавшись с женой, принял решение информировать Советский Союз о работах по созданию атомной бомбы. Но сам он не мог вступить в контакт с советскими представителями и попросил сделать это свою старую знакомую, члена Компартии Италии. Она известна под именем Джемми и проживала в то время в Нью-Йорке. Понтекорво передал ей письмо, в котором подробно сообщал обо всем, что было ему известно о «Манхэттенском проекте».

Весной 1943 года Джемми пришла в советское консульство в Нью-Йорке и оставила дежурному запечатанный конверт с надписью: «Его превосходительству Генеральному консулу СССР. Лично». Ознакомившись с содержанием письма, консул Евгений Киселев немедленно передал его резиденту внешней разведки Василию Зарубину. Зарубин и его заместитель по научно-технической разведке Леонид Квасников сразу же оценили всю важность полученной информации. В Москве также не сомневались в точности сведений, полученных от неизвестного доброжелателя, которого окрестили Икс, и поставили перед Зарубиным следующую задачу: «. не упустить появившуюся возможность приобретения источника информации для более полного освещения проблем создания атомного оружия и разработать детальный план операции по установлению оперативного контакта с ним»[71].

Однако сотрудникам нью-йоркской резидентуры не был известен не только автор письма, но и человек, который принес его в консульство. Поэтому было принято решение не пропускать никого в консульство без заполнения специальной карточки посетителя, в которой должны быть указаны имя, фамилия, адрес и цель посещения. При этом Зарубин и Квасников были уверены, что доброжелатель обязательно должен посетить консульство еще раз.

Зарубин и Квасников оказались правы. Ровно через месяц Джемми, проходившая в оперативных документах как Игрек, снова пришла в консульство и потребовала встречи с Киселевым. Однако карточку посетителя она заполнять отказалась, заявив, что у нее официальное поручение к генеральному консулу. И только когда к разговору подключилась сотрудница резидентуры Ольга Шимель, сказавшая, что консул без выяснения цели визита никого не принимает, Джемми заполнила карточку, оставила очередной конверт и сразу же ушла.

Проверив данные, которые были оставлены в карточке, сотрудники резидентуры установили, что имя и фамилия посетительницы оказались фальшивыми, а по указанному адресу она не проживает. Однако Шимель запомнила ее внешность, что в дальнейшем сыграло важную роль в установлении контактов с Понтекорво. Что же касается письма, то в нем сообщалось о работах по созданию ядерного реактора в Чок-Ривере, а также о теоретических и практических исследованиях, которые велись в Чикагском университете.

После получения второго письма начались интенсивные поиски таинственной незнакомки. Так как по внешнему виду она не была похожа на американку, а в – ее английском был „заметен итальянский акцент, было решено, что она принадлежит к эмигрантам-антифашистам, приехавшим в США в 30-х годах. Поэтому основные усилия Шимель, которой поручили это дело, были сосредоточены на членах нью-йоркского филиала общества «Друзья СССР». Успех пришел в августе 1943 года, когда на митинге в Нью-Йорке по поводу разгрома немецких войск под Орлом и Белгородом Шимель удалось встретить Джемми и установить ее личность.

Вскоре между ними состоялся откровенный разговор, в ходе которого Джемми сообщила, что письма в советское консульство ее попросил передать старый знакомый, имя которого она назвать отказалась. Но при этом она заверила Шимель, что информация от ее друга будет поступать и в дальнейшем, хотя и нерегулярно, так как он работает на режимном объекте. Шимель поблагодарила Джемми за помощь, которую та оказала Советскому Союзу, и попросила, чтобы она больше не приходила в консульство, так как это может привлечь внимание ФБР. Было условлено, что последующие встречи состоятся в городе в местах, где они не привлекут лишнего внимания. В резидентуре и Центре были довольны установлением контактов с Джемми и автором письма, которые теперь в оперативной переписке проходили как Эстер и Мэр.

В дальнейшем встречи Шимель и Эстер стали постоянными, но новая информация по «Манхэттенскому проекту» поступала от Понтекорво нерегулярно из-за строгого режима секретности. Чаще всего он передавал материалы Эстер лично, но иногда роль связника выполняла его жена Марианна, проходившая в резидентуре под псевдонимом Мери. Что до оценки данных, передаваемых Понтекорво, то они неизменно получали в Москве самую высокую оценку. В переданной им информации содержались сведения о ходе разработки конструкции ядерных реакторов и системы их охлаждения, о технологических установках по извлечению плутония из облученного урана-238, о биологической защите и допустимых для человека дозах облучения. Информация Понтекорво давала полное представление о программе строительства в Чок-Ривере комплекса по производству плутония, в который входили реакторы и предприятия по химической экстракции делящегося материала в жидкой среде, примерных сроках готовности этого комплекса к эксплуатации и его производительности. Эти данные давали возможность с большой степенью вероятности определить сроки изготовления первой атомной бомбы и ее испытания на полигоне. По утверждению Павла Судоплатова, который в то время был начальником отдела «С» НКВД, где аккумулировались все сведения по атомной проблематике, поступавшие от внешней и военной разведки, Понтекорво в сентябре 1945 года передал своим операторам подробное описание конструкции атомной бомбы, полностью совпадающее с описанием, переданным Фуксом[72]. По мнению специалистов, вклад Понтекорво в обеспечение Советского Союза разведывательной информацией по атомной бомбе был никак не меньше вклада Фукса.

В сентябре 1945 года связь с Понтекорво прервалась. Это было вызвано целым рядом причин. Во-первых, Джемми неожиданно заявила, что в скором времени отбывает в Рим, где собирается бороться за ликвидацию в Италии остатков фашизма. Удержать ее от возвращения на родину было невозможно: отсутствовали убедительные аргументы. А во-вторых, бегство 5 сентября 1945 года шифровальщика канадской резидентуры ГРУ И. Гузенко заставило руководство разведки принять максимальные меры конспирации. В результате связь Понтекорво с советской разведкой была восстановлена лишь в 1949 году через его жену, посетившую Италию.

Сам Понтекорво до конца 1948 года продолжал работать в Чок-Ривере, а в начале 1949 года переехал из Канады в Англию, где после тщательной проверки английскими спецслужбами был назначен руководителем проекта системы газового охлаждений урано-графитовых реакторов для производства плутония в лаборатории в Харуэлле. В Москве понимали, что в условиях жесткого режима обеспечения безопасности Мэру нельзя встречаться с советскими представителями в Англии. Поэтому через его жену Марианну, гостившую в начале 1949 года в Италии, ему было предложено встречаться в Риме два раза в год. Контакты с Мери осуществлял резидент внешней разведки в Италии Николай Горшков, который просил передать Мэру пожелание соблюдать особую осторожность при сборе и хранении секретной информации.

Однако от встреч в Риме вскоре было решено отказаться, так как там Понтекорво мог попасть в поле зрения как местной, так и английской контрразведки. В результате местом контактов была выбрана Северная Италия. При этом, в Центре и римской резидентуре исходили из следующих соображений:

1. Для проведения встреч с Мэром наиболее удобны маленькие итальянские курортные городки, расположенные вблизи швейцарской границы. Упрощенный пограничный режим и постоянный наплыв туристов не привлечет к Мэру внимания местных жителей. Более всего для встреч с Мэром подходит курортный городок Брунатэ.

2. Брунатэ удобен и для посещения советскими разведчиками, действующими под дипломатическим прикрытием, так как расположен недалеко от Милана.

3. В Брунатэ на склонах горы Сан-Маурицио находится множество гостиниц и пансионов, где встречу можно провести без лишних помех. А наличие фуникулера и серпантинных дорог позволяет без труда выявить наружное наблюдение[73].

Впрочем, первая встреча Понтекорво с сотрудником внешней разведки Львом Василевским произошла не в Брунатэ, а в Милане. Но, к сожалению, Василевский не владел итальянским языком, и поэтому профессионального разговора на научно-технические темы у них не получилось. Между Василевским и Понтекорво была достигнута договоренность об очередной встрече в Милане в конце 1949 года.

Встреча Понтекорво и Барковского состоялась в декабре 1949 года и продолжалась два дня. Понтекорво передал своему оператору большое количество документов, касающихся проблем конструирования, строительства и эксплуатации ядерных реакторов смешанного типа. Но наибольший интерес для советских ученых, как оказалось, представляли переданные Понтекорво расчеты каналов циркуляции теплоносителя, подробные данные о конструкции тепловыделяющих элементов и о различных нормативах и параметрах контроля испытаний и эксплуатационного режима реакторов. Барковский обучил Понтекорво, как пользоваться фотоаппаратом и пересылать материалы на непроявленной фотопленке.

Вернувшись в Москву, Барковский составил отчет о командировке, в котором, говоря о Каспаре, написал следующее:

«Каспар оказался очень интересным человеком: доброжелательным, подвижным и коммуникабельным. Обмен мнениями по затрагивавшимся научно-техническим вопросам показал его хорошие разведывательные возможности в добывании информации, в частности по замедлению нейтронов, ядерной изометрии и другим аспектам атомной физики.

В процессе беседы было также установлено, что каких-либо подозрений к себе или тайных попыток применить к нему режимные ограничения он не замечал»[74].

После этой встречи в Центре решили, что работа с Понтекорво вышла на новый, многообещающий этап. Но неожиданный арест Фукса в конце января 1950 года спутал все карты. Так как Фукс работал вместе с Понтекорво, то над последним нависла серьезная угроза провала. Поэтому в Москве решили не рисковать, а вывести Понтекорво вместе с семьей на территорию СССР.

Впрочем, и сам Понтекорво понимал, что после ареста Фукса английская контрразведка начнет тщательно проверять всех работающих в Харуэлле ученых и со временем установит его принадлежность к коммунистической партии. Поэтому в июле 1950 года он уволился из Харуэлла и перешел в Ливерпульский университет, где должен был приступить к работе в январе 1951 года. В начале августа 1950 года он приехал в Италию в отпуск.

Тем временем советская разведка разработала операцию по выводу Понтекорво в Москву. Окончательно все детали были согласованы с ним 22 августа в Риме.1 сентября Понтекорво с женой и детьми сел на самолет шведской авиакомпании и вылетел в Копенгаген, а оттуда на поезде поехал в Стокгольм, якобы навестить родителей Марианны. Но, оказавшись в Стокгольме, Понтекорво не поехал к родителям жены, а на самолете 2 сентября вылетел вместе с семьей в-Хельсинки. В хельсинкском аэропорту их встретила машина советского посольства, на которой они добрались до советско-финской границы и пересекли ее без всяких осложнений. После этого Понтекорво и его близкие на поезде приехали в Ленинград, где на несколько дней остановились в гостинице, а затем поездом отбыли в Москву.

В Москве Понтекорво сразу же была предоставлена пятикомнатная квартира со всеми удобствами в доме на улице Горького (ныне Тверская). А спустя три месяца, в начале ноября 1950 года, вся семья прибыла в Дубну. В Дубне Понтекорво поселился в двухэтажном коттедже на главной улице этого научного городка, где в таких же коттеджах жили другие ведущие ученые-физики.

Приехав в Дубну, Понтекорво практически сразу начал работу в лаборатории Института ядерных проблем АН СССР. О том, как к нему относились советские ученые, можно судить по воспоминаниям Венедикта Петровича Джелепова, в то время заместителя начальника лаборатории:

«Бруно и члены его семьи не говорили по-русски, а все мы могли читать по-английски, но говорили очень плохо. Это создавало определенные трудности. Однако Бруно сразу же покорил нас своим внешним обаянием и манерой держаться в обществе. В России принято обращаться друг к другу по имени и отчеству, и нам, фактически сверстникам Бруно (мне было столько же лет, сколько и ему, а Мещеряков был старше всего на три года), было неудобно называть его только по имени. Что касается молодых сотрудников, то они считали это просто невозможным. Поэтому в первую же встречу я спросил Бруно, как звали его отца. Он ответил: «Массимо». Тогда мы договорились, что будем называть его Бруно Максимовичем. С тех далеких лет он стал известен в научных и общественных кругах России как Бруно Максимович Понтекорво»[75].

Работая в СССР, Понтекорво достиг замечательных научных результатов. Так, в 1951–1953 годах он провел исследования процессов образования нейтральных пионов при соударениях нейтронов с протонами и ядрами на пятиметровом синхроциклотроне. За эту работу ему в 1953 году была присуждена Сталинская премия СССР.

Впрочем, рассказ о научных достижениях Понтекорво не входит в нашу задачу.

Достаточно сказать, что в 1958 году он был избран членом-корреспондентом Академии наук СССР и награжден орденом Трудового Красного Знамени, в 1961–1966 годах был профессором кафедры элементарных частиц Московского государственного университета, а в 1962 году награжден орденом Трудового Красного Знамени. В 1963 году Понтекорво была присуждена Ленинская премия за цикл работ по физике слабых взаимодействий и нейтрино. Тогда же его наградили орденом Ленина, избрали членом бюро Отделения ядерной физики АН СССР, а на следующий год – действительным членом Академии наук СССР.

С 1966 по 1986 год Понтекорво заведовал кафедрой элементарных частиц Московского государственного университета, с 1967 по 1993 год являлся членом научно-координационного совета Института физики высоких энергий, с 1969 по 1986 год был председателем Научного совета АН СССР по нейтринной физике, а с 1971 по 1990 год начальником научно-экспериментального отдела слабых и электромагнитных взаимодействий Лаборатории ядерных проблем Объединенного института ядерных исследований. За это время его работы были отмечены медалью «За доблестный труд. В ознаменование 100-летия со дня рождения В. И. Ленина» (1970), орденом Ленина (1973), орденом Трудового Красного Знамени (1975), орденом Октябрьской Революции (1983). В последние годы жизни, с 1990 по 1993 год, Понтекорво являлся научным консультантом дирекции Объединенного института ядерных исследований (ОИЯИ).

Впрочем, не надо думать, что Понтекорво был этаким сухим ученым, вечно погруженным в научные проблемы. Наоборот, он обладал живым темпераментом, любил шутки и розыгрыши. Вот что он пишет в своей автобиографии о том, как проводил свободное время:

«До 1978 года у меня было отличное здоровье, и спорт и путешествия были моим любимым времяпровождением. Я прилично играл в теннис и имел первый разряд. Я был одним из зачинателей и пропагандистов подводного спорта в России. Занимаясь подводной охотой, я погружался на глубину до двенадцати метров не только на Черном море, но также и на Тихом океане в весьма экзотических местах, куда можно было добраться только на вертолете или военно-морском судне для чтения лекций пограничникам. Я был страстным любителем водных лыж»[76].

Долгие годы судьба не предоставляла Понтекорво возможности посетить родину. Но в своей душе он не терял надежды и сохранял любовь к родной стране – Италии. С 1969 года и до самой смерти он являлся сопредседателем общества «СССР – Италия». А когда в конце 70-х годов в связи с разрядкой международной обстановки у него появилась возможность выезжать за границу, он первым делом поехал в Италию.

«В 1978 г., в связи с семидесятилетием Эдуардо Амальди я вернулся в Италию на несколько дней после долгих 28 лет отсутствия! У меня нет слов, чтобы описать эмоции, которые я испытал, когда вновь оказался в Институте физики Ферми и Амальди, Разетти и Сегре, Майораны и Вика. Впоследствии я приезжал в Италию почти каждый год и на значительно более длительное время. Я нашел страну совершенно отличной от той, в которой жил прежде. Вот самые первые впечатления. Италия полна не только иностранных туристов, но и иностранных рабочих, среди которых много цветных. Нет больше голода, нет портретов дуче, нет пыли в маленьких городах, автострады в отличном состоянии и напоминают американские. Но движение автотранспорта, насыщенное, но терпимое еще в 1978 г., сегодня в Риме стало невыносимым. Забыта организация общественного транспорта; автобусы и такси (когда их находишь) движутся как улитки, а метро практически отсутствует. Кроме того, к моему стыду, я впервые, в возрасте 65 лет, был поражен прелестью маленьких итальянских городов, которые, как и тройку великих (Венецию, Флоренцию, Рим), я вновь посетил: Пизу, Лукку, Сиену, Сан-Джиминьяно, Урбино, Губбио, Ассизи, Монтепульчано, Орвието, Совану.»[77]

Бруно Понтекорво прожил долгую и счастливую жизнь. Он умер в возрасте восьмидесяти лет 24 сентября 1993 года в Дубне.

Теодор Элвин Холл родился в 1925 году в штате Нью-Йорк в семье скорняка. Он был одаренным ребенком и с детства проявлял исключительные способности. Это позволило ему уже в 19 лет окончить знаменитый Гарвардский университет. Что касается его политических взглядов, то Холл увлекался левыми идеями и с симпатией относился к Советскому Союзу. Симпатии эти возросли после вероломного нападения на СССР фашистской Германии. Как вспоминал позднее американский физик Арнольд Крамиш, работавший вместе с Холлом в Лос-Аламосе, «все просто считали, что голова у Тэда забита какими-то безумными идеями. Он был мистиком, увлекался марксизмом и восточной философией»[78].

Осенью 1943 года в Гарвард приехал вербовщик, подбиравший талантливых молодых специалистов для участия в «Манхэттенском проекте». Он обратил внимание на Холла и сделал ему предложение поработать над одной важной и интересной проблемой. При этом он туманно намекнул, что придется заниматься некими «оборонными исследованиями». Холл согласился и рассказал о сделанном ему предложении своему другу и однокурснику Сэвилу Саксу, с которым жил в одной комнате. Сакс, так же как и Холл, был марксистом и даже состоял в Молодежной коммунистической лиге. Он одобрил решение Холла, но при этом заявил: «Если речь пойдет о каком-то страшном оружии, ты должен сообщить о нем русским».

В результате в начале 1944 года Холл получил освобождение от военной службы и начал работать в святая святых ядерной программы США – Лос-Аламосской лаборатории в штате Нью-Мексико. В первые же месяцы своей деятельности он принял участие в исследованиях по определению критической массы урана, а летом 1944 года был назначен руководителем группы, которая занималась разработкой собственно конструкции атомной бомбы. В Лос-Аламосской лаборатории Холл имел доступ практически во все подразделения. Это объяснялось тем, что ее руководитель Роберт Оппенгеймер был уверен, что только свободный обмен мнениями между учеными внутри лаборатории может ускорить процесс создания бомбы. Поэтому для ведущих исследователей, к числу которых принадлежал Холл, вся информация была открытой. К тому же его поведение внутри лаборатории не вызывало подозрений ни со стороны спецслужб (которые, кстати говоря, усиленно опекали самого Оппенгеймера), ни со стороны его коллег.

В октябре 1944 года Теодор Холл окончательно сделал свой выбор. Позднее в записке, адресованной Джозефу Олбрайту и Марсии Кунстел (о них рассказ пойдет дальше), он писал:

«Мое решение вступить в контакт с Советским Союзом было исключительно моим собственным. Меня никто не вербовал. Я с ранних лет размышлял и читал о политике и убедился, что в капиталистическом обществе экономическая депрессия может привести к фашизму, агрессии и войне, как это случилось в Италии и Германии. За время работы в Лос-Аламосе я осознал разрушительную силу атомной бомбы и задался вопросом, что может случиться, если после Второй мировой войны в Соединенных Штатах наступит депрессия, а они при этом будут атомными монополистами».

Из этого следует, что Холл и Сакс стали работать на Советский Союз, так как, несмотря на юный возраст, осознали необходимость ядерного сдерживания. Они считали, что если только у одной стороны, в данном случае США, будет ядерное оружие, то оно будет представлять слишком большую опасность для всего человечества. В той же записке Холл также писал:

«В некоторых кругах меня называют предателем, хотя в то время Советский Союз был не врагом, а союзником Соединенных Штатов. Советский народ героически сражался с нацизмом, заплатив огромную цену в человеческих жизнях, что, возможно, спасло западных союзников от поражения.

Полагают даже, что я «изменил ход истории». Однако если бы «ход истории» остался бы без изменений, совершенно не исключено, что в минувшие 50 лет разразилась бы ядерная война. Атомная бомба, например, могла быть сброшена на Китай в 1949 или в начале 50-х годов. Что ж, если я помог предотвратить это, то я принимаю обвинение».

Хотя Холл далее и признает, что он «мог легко заблуждаться, и действительно ошибался в некоторых вещах, в частности во взглядах на характер Советского государства». Однако, как подытоживает он в своем заявлении, «с тех пор мир сильно изменился, конечно, вместе с ним и я сам. Но в целом, с высоты своих лет, я по-прежнему думаю, что дерзкая юность была права. Я уже давно другой человек, но ничуть не стыжусь того, кем я был»[79].

Как бы там ни было, но когда в октябре 1944 года Холл приехал в Нью-Йорк в двухнедельный отпуск, он первым делом встретился с Саксом. Рассказав ему о своей работе, Холл попросил друга помочь связаться с русской разведкой. При этом молодые люди договорились при последующей переписке и назначении встреч между собой использовать собственный секретный код, для чего выбрали стихи из знаменитого сборника Уолта Уитмена «Листья травы».

После этого начались судорожные поиски советских разведчиков. Найти их оказалось делом непростым. Первоначально Сакс отправился в советскую организацию, занимавшуюся распространением на Западе художественных кинофильмов, – «Арткино». Там он заявил несколько ошалевшему президенту, что у него есть друг, который участвует в создании супербомбы и хочет раскрыть ее секрет Советскому Союзу. Решив, что имеет дело либо с сумасшедшим, либо с провокатором ФБР, президент «Арткино» решил перестраховаться и дал Саксу телефон Сергея Курнакова. Это был русский эмигрант, который печатался в нью-йоркской коммунистической прессе и активно работал в американских организациях, занимавшихся помощью СССР.

Не удовлетворенный посещением «Арткино» и имея широкие связи среди американских коммунистов, Сакс направился непосредственно к лидеру Компартии США Эрлу Браудеру. Браудер, который и сам, и через своих родственников был с середины 20-х годов тесно связан с советской разведкой, к этому времени думал об отходе от просоветской линии в коммунистическом движении и поэтому отказался принять Сакса.

В это же самое время Холл отправился в знаменитый «Амторг» – советскую торговую организацию, штаб-квартира которой располагалась в Нью-Йорке. Там он обратился к первому же встречному сотруднику, рассказал об американском ядерном проекте и попросил связать его с советской разведкой. Как ни странно, но этот человек также дал ему телефон все того же Сергея Курнакова.

Сергей Николаевич Курнаков, он же Курнаков-Козельский, русский дворянин, офицер царской армии, театральный деятель и журналист, с 30-х годов работавший на советскую разведку, принял Холла в своей нью-йоркской квартире на Манхэттене. В своем донесении в Центр, содержащемся в рассекреченном досье «Веноны», Курнаков охарактеризовал Холла как человека «исключительного ума, широких взглядов и хорошо разбирающегося в политике». Холл передал Курнакову копию научного отчета, который он перед отъездом в отпуск написал для своего начальника в Лос-Аламосе, а также список ученых, работавших вместе с ним. Курнаков немедленно передал полученные от Холла материалы своему оператору Анатолию Яцкову. И уже в ноябре 1944 года нью-йоркская резидентура направила в Москву донесение, в котором сообщалось о Холле, получившем псевдоним Млад, и Саксе, соответственно обозначенного Стар.

Первое время непосредственным руководителем Холла и Сакса был Сергей Курнаков. Но затем в Центре решили, что работать со столь ценными агентами должен разведчик-профессионал. Им стал уже упомянутый Анатолий Яцков. Курнаков весьма ревниво воспринял это решение, но понял, что безопасность агентов превыше всего, и это перевесило обиду. Один раз связной Холла была Леонтина Коэн, агент-групповод нью-йоркской резидентуры. Она встретилась с Холлом в Альбукерке в 1945 году и получила от него очередной пакет материалов по атомной бомбе. Иногда, как это случилось в октябре 1944 года, Холл и сам доставлял документы в нью-йоркскую резидентуру.

О важности материалов, получаемых от Млада можно судить по следующему донесению, направленному куратору советской ядерной программы Л. Берии в июне 1945 года:

«Из нескольких достоверных агентурных источников НКГБ СССР получены сведения, что в США на июль месяц с. г. назначено проведение первого экспериментального взрыва атомной бомбы. Ожидается, что взрыв должен состояться 16 июля.

Имеются следующие данные об этой бомбе: бомба изготовлена из элемента 94 (плутония), который по своей способности к атомному распаду аналогичен урану-235.»[80]

Как известно, это донесение полностью подтвердилось, и 16 июля 1945 года на испытательном полигоне Аламогордо в пустыне штата Нью-Мексико действительно было взорвано первое в мире ядерное устройство.

А по свидетельству американских экспертов, информация, ушедшая в Москву только в расшифрованных донесениях Млада (здесь надо отметить, что АНБ удалось расшифровать не более пятой части всех сообщений), сократила в СССР срок работ по созданию атомной бомбы на два года. В частности, американцы утверждают, что именно Млад передал советской разведке секрет производства высокообогащенного урана, документы о создании и подготовке испытания взрывного атомного устройства, а также описал принцип «имплозии», или «направленного внутрь взрыва», на котором основано действие атомной бомбы.

Взрыв советской атомной бомбы 29 августа 1949 года вызвал активизацию действий американских спецслужб по выявлению советской агентурной сети в Лос-Аламосе. После частичного успеха операции «Венона» некоторые из советских агентов были арестованы и впоследствии осуждены. Тогда же ФБР, используя досье «Веноны», начало проверку деятельности Сэвила Сакса и Теодора Холла.

Интересно отметить, что после опубликования расшифровок АНБ по делу «Венона» журналист газеты «Вашингтон пост» Майкл Доббс подробно изучил историю советского атомного шпионажа и пришел к выводу, что, хотя обработка советских шифровок завершилась в конце 70-х годов, ФБР имело все основания арестовать обоих гарвардцев одновременно с Клаусом Фуксом и супругами Розенберг.

Действительность оказалась совершенно иной. Ни в 1950 году, ни позднее Сакс и Холл арестованы не были. В 1950 году они оба работали в университетской лаборатории в Чикаго под руководством «отца американской водородной бомбы» Эдварда Теллера и создателя первого ядерного реактора нобелевского лауреата Энрико Ферми. Занятые Фуксом, Гринглассом, супругами Розенберг и другими, агенты ФБР решили не трогать Холла и Сакса.

Высказывалось предположение, что причиной этого решения послужило их открытое общение с известными членами Коммунистической партии США. Считается, что ФБР тогда сделало вывод, что Холл и Сакс не могут работать на советскую разведку, поскольку в таком случае они должны были бы отказаться от контактов с открытыми коммунистами. ФБР не могло себе представить, что советские агенты могут вести себя так нагло. Ведь тот же Фукс хотя и состоял с 1932 года в Компартии Германии, но отнюдь не афишировал это. Холл же и впоследствии не скрывал своих пацифистских убеждений. Вместе с Джозефом Ротблаттом, другим участником «Манхэттенского проекта», он являлся активистом движения сторонников мира и неоднократно публично заявлял о своей ненависти к ядерному оружию.

В 1961 году криптографы АНБ полностью расшифровали ключевое сообщение советской разведки, в котором шла речь о Младе. Однако в это время арестовать Холла тоже не представлялось возможным. Ведь на судебном процессе пришлось бы предоставить доказательства его вины, и тогда всем стало бы ясно, что американские спецслужбы сумели подобрать ключи к советским шифрам.

Почувствовав пристальный интерес к себе со стороны ФБР, Холл начал разрабатывать план побега в СССР. Однако надобности в этом не возникло. Его контакты с Москвой продолжались еще в течение 10 лет. В 1949 году, после испытаний в Советском Союзе атомного оружия, он посчитал свою задачу выполненной и хотел прекратить контакты с советской разведкой. Но советский нелегальный резидент в США Вильям Фишер (Абель) лично встретился с ним в нью-йоркском центральном парке и убедил его не делать этого.

Для характеристики самого Холла весьма типичен следующий эпизод. После осуждения супругов Розенберг он, для того чтобы спасти их, хотел добровольно сдаться ФБР и рассказать о своей роли в краже ядерных секретов, так что сотрудникам советской резидентуры в Нью-Йорке пришлось приложить немало усилий, чтобы его переубедить.

Личная жизнь и научная карьера Холла протекали весьма успешно. В 1947 году он женился на Джоан Крекоувер и стал отцом троих детей. Еще в период работы в Чикаго он получил докторскую степень и стал одним из крупнейших специалистов по биологическому микроанализу. В 1962 году он вместе с семьей переехал в Англию, где устроился на работу в лабораторию Кембриджского университета. Что же касается его друга и сподвижника Сэвила Сакса, то он все время благополучно жил в США и скончался в штате Иллинойс в 1980 году в возрасте 56 лет.

Возможно, имена Холла и Сакса так бы и остались неизвестными широкой публике, если бы АНБ в середине 90-х годов не предало гласности ряд материалов по операции «Венона». Ознакомившись с ними, некоторые западные журналисты и историки пришли к выводу, что таинственный Млад и есть Холл. Об этом, в частности, написал в газете «Вашингтон пост» американский журналист М. Доббс. Холл, страдавший к тому времени неоперабельным раком почки, первоначально не опроверг и не подтвердил этих обвинений. В своем заявлении, которое было передано в печать через поверенного, он отметил, что в статье Доббса содержатся многочисленные неточности и что он отказывается что-либо комментировать или сообщать о том времени, когда работал в числе сотрудников «Манхэттенского проекта» в Лос-Аламосе. А позднее, в эксклюзивном интервью, данном корреспонденту газеты «Гардиан», он отметил: «Мы с женой были членами Движения за ядерное разоружение, однако это членство было только на бумаге. Мы не ходили на демонстрации»[81].

Но все-таки в 1996 году он сделал признание о своем сотрудничестве с советской разведкой американским журналистам Джозефу Олбрайту и его жене Марсии Кунстел. Ссылаясь на его воспоминания, они в 1997 году выпустили, в издательстве «Тайм букс – Рэндом хаус» книгу «Бомба: тайная история атомного шпионажа в Америке».

Джоэл Барр родился в 1916 году в Нью-Йорке в семье российского еврея, перебравшегося в США в начале века в поисках лучшей доли. После школы он поступил в нью-йоркский Сити-колледж на факультет электроники, науки в то время совершенно новой. Во время учебы в колледже Барр вступил в Лигу молодых коммунистов, где познакомился с известным впоследствии Юлиусом Розенбергом. Несмотря на то что они были совершенно разными по характеру – Барр флегматик, а Розенберг холерик, – они быстро подружились. Во многом это произошло из-за их взаимной симпатии к Советскому Союзу, где, по их мнению, осуществляется вековая мечта человечества.

Из-за своей медлительности, стремления к уединению и привычке все тщательно обдумывать и взвешивать Барр долго оставался холостым. Но это не значит, что он был угрюмым и нелюдимым человеком. Он увлекался симфонической музыкой, часто ходил на концерты и сам играл на пианино и скрипке. Любимым его композитором был великий Иоганн Себастьян Бах.

После окончания Сити-колледжа Барр был принят на работу в качестве инженера в «Вестерн электрик компани» – одну из ведущих американских фирм, занимающихся разработкой электронного оборудования и новейших видов вооружения для армии США. Он быстро заслужил уважение со стороны руководства фирмы и зарекомендовал себя способным и перспективным специалистом. Благодаря этому он был привлечен к таким важным программам, как, например, производство радаров для бомбардировщиков серии «Б».

Когда гитлеровская Германия 22 июня 1941 года напала на Советский Союз, Барр, прекрасно понимавший, что несет миру фашизм, стал активно пропагандировать идею открытия второго фронта. Его настроения не остались не замеченными Розенбергом, и в конце 1942 года между ними состоялась откровенная беседа, после которой Барр согласился на сотрудничество с советской разведкой.

Первоначально Барр передавал секретные документы Розенбергу, который в свою очередь относил их сотруднику нью-йоркской резидентуры Семену Семенову. В резидентуре они попадали к Александру Феклисову, который их перефотографировал, а затем по той же цепочке материалы возвращались к Барру. Через Розенберга Барр, получивший псевдоним Мэтр, передал советской разведке чертежи радарных установок и их техническое описание, а также материалы об устройстве «свой – чужой», разработанном для американских ВВС.

В конце 1943 года резидент Зарубин принял решение исключить из этой цепочки Розенберга. С этого времени оператором Барра стал Феклисов. Тогда же было решено, что Барр будет самостоятельно переснимать выносимые им документы у себя на квартире. Это, конечно, было связано с известной долей риска, так как ФБР всегда могло произвести у него обыск и обнаружить принадлежности для документальной фотосъемки. Но с другой стороны, снижалась возможность провала во время передачи документов. Отснятые фотопленки Барр не проявлял и передавал их Феклисову во время личных встреч.

Приблизительно в это же время Барр рассказал Феклисову о своем друге Альфреде Саранте, с которым учился в Сити-колледже. Сарант родился в 1918 году в семье православного грека Нонда Георгия Саранта (Эпаминонда Георгия Сарантопулоса), эмигрировавшего в США. Так же как и Барр, Сарант придерживался левых взглядов и был членом коммунистической ячейки Розенберга. Кроме того, он увлекался классической музыкой и хорошо играл на гитаре.

После того как США вступили во Вторую мировую войну, Сарант был призван в армию и направлен в секретную научно-исследовательскую лабораторию войск связи, расположенную в Форт-Монмартр (штат Нью-Джерси). Будучи талантливым инженером, имевшим несколько изобретений, он возглавил исследовательскую группу, разрабатывающую систему точного местонахождения артиллерии противника при помощи определения траектории и скорости полета снаряда. В конце 1943 года друзья встретились и поговорили по душам. Оказалось, что Сарант, как и Барр, был возмущен тем, что правительство США скрывает от своих русских союзников новые научно-технические разработки, которые могли бы оказать существенную помощь в разгроме вермахта.

Узнав о таких настроениях Саранта, Феклисов попросил Барра осторожно узнать, что тот думает о сотрудничестве с советской разведкой. Вскоре такой разговор состоялся и Сарант не только одобрил действия Барра, но и сам выразил согласие передавать русским секретные материалы, к которым имел доступ. А так как с 1944 года Сарант начал работать в лаборатории ядерной физики Корнеллского университета (г. Итака, штат Нью-Йорк), то от него советская разведка получала и материалы по атомной проблематике. В частности, он передал сведения о строительстве в Корнелле циклотрона, в котором принимал непосредственное участие.

Джоэл Барр и Альфред Сарант. Нью-Йорк, 1944 год

Начав работать в лаборатории ядерной физики, Сарант поселился на квартире у Барра. Это значительно облегчило их сотрудничество с советской разведкой. Они помогали друг другу перефотографировать документы, а также проверять, ведется ли за ними наружное наблюдение со стороны агентов ФБР. С Феклисовым по-прежнему продолжал видеться только Барр. Эти контакты происходили раз в месяц, по утрам. Во время краткой встречи Барр обычно передавал Феклисову моток непроявленной пленки с материалами объемом 300–500 страниц. Кроме того, раз в месяц Феклисов встречался с Барром вечером и проводил инструктаж. Время от времени Феклисов передавал Барру небольшую сумму денег на покрытие необходимых расходов. Чаще всего тот отказывался брать деньги, и тогда Феклисов объяснял ему, что это просто знак благодарности и уважения советского народа за их ценную помощь. После таких слов Барр нехотя брал деньги, говоря, что потратит их вместе с Сарантом на покупку необходимой литературы, а также пластинок[82]. Материалы, поступающие от Барра и Саранта, представляли большой интерес для научно-исследовательских институтов и промышленности СССР. А их тематика была весьма разнообразна. В своей книге «Признания разведчика» Феклисов описывает следующий случай:

«Однажды, когда немцы стали обстреливать Лондон ракетами «Фау-2», резидентура получила срочное конкретное задание следующего содержания: «Вблизи Лондона эффективно действует радарно-компьютерная установка SCR-564, которая определяет скорость и траекторию полета снаряда «Фау-2» и автоматически управляет огнем зенитных батарей. Примите срочные меры к получению материалов по этой радарно-компьютерной установке».

На другой день была моментальная встреча с Барром. Квасников велел мне передать новое задание для источника. В семь утра Барр пришел со свертком непроявленных пленок. Не успел я изложить ему суть дела, Барр улыбнулся: «Мы уже пять дней назад прочитали, как Нострадамус, Ваши мысли и достали все наставления по этой штуке. До двух ночи фотографировали более 600 страниц текста и чертежей». Передав мне моток из 20 пленок, он отправился на работу.

Через два дня дипломатическая авиапочта отправлялась в Центр через Аляску. Отправив этой почтой в Москву только что полученные секретные материалы, Квасников телеграммой сообщил руководству Центра, что их срочное задание выполнено. Таким образом, через семь дней на столе у руководителя советской разведки лежали требуемые документы о новейшей американской радарно-компьютерной установке»[83].

Всего же в течение 1943–1945 годов от Барра и Саранта в резидентуру поступило 9165 страниц подробных материалов по более чем 100 научным разработкам. Все они получили высокую оценку специалистов, в том числе и руководителя Комитета по радиолокации академика А. И. Берга.

В апреле 1945 года Барр уволился из «Вестерн электрик компани» и поступил в аспирантуру. В 1946 году он получил звание магистра инженерных наук и начал работать в компании «Сперри джироскоп». Что же касается Саранта, то он в 1946 году женился на Луизе Росс и уехал в город Итака. Там, не найдя работу по специальности, он стал строителем. В связи с этими обстоятельствами, а также потому, что война окончилась, связь с Барром и Сарантом по решению Москвы была законсервирована.

Между тем после окончания войны отношения между бывшими союзниками по антигитлеровской коалиции стали ухудшаться. В 1946 году на Западе поднялась волна антикоммунизма. В результате Барр, работавший в компании «Сперри джироскоп», был уволен в 1948 году за принадлежность к Компартии США. Тогда он устроился в Колумбийский университет, где начал писать диссертацию по вычислительной технике. Но антикоммунистическая истерия, раздуваемая сенатором Маккарти, не дала ему возможности продолжить работу в США. И в 1950 году Барр уезжает во Францию.

Но еще раньше, в 1944–1945 годах, произошел ряд событий, сыгравших в дальнейшем трагическую роль в судьбе Барра и Саранта. В 1944 году разведка США получила от финнов 1,5 тыс. страниц шифровальных блокнотов НКГБ, захваченных в ходе боев. В том же году агенты ФБР, тайно проникнув в нью-йоркскую контору «Амторга», выкрали еще один шифроблокнот. И хотя его использованные страницы в соответствии с инструкцией были уже уничтожены, шифровальщики по неосторожности оставили копии некоторых сообщений как в зашифрованном, так и в открытом виде. Но даже это обстоятельство не помогло бы американцам вскрыть шифры советской разведки, если бы не побег И. Гузенко. Бежал он не с пустыми руками, а прихватил с собой копии секретных донесений и шифры резидентуры. Именно предательство Гузенко, получение от финнов шифровальных блокнотов, ошибки советских шифровальщиков и операция ФБР в Нью-Йорке привели к тому, что американцы вскрыли часть шифров советской разведки. В результате этой операции, получившей название «Венона», были установлены некоторые агенты из числа граждан США. В их числе оказались и супруги Розенберг.

Арест 17 июля 1950 года супругов Розенберг поставил под угрозу многих советских агентов, в том числе Саранта и Барра. Последний, имевший с Розенбергом непосредственные контакты, хотя и находился в это время в Париже, сразу же понял всю опасность положения. Он направился в посольство СССР во Франции, где попросил политического убежища. Его немедленно переправили в Швейцарию, а оттуда в Чехословакию. В Праге при помощи советской разведки он становится сначала гражданином ЮАР Джоном Мором, а затем получает документы на имя Иосифа Вениаминовича Берга. В результате агентам ФБР, настойчиво искавшим Барра в Париже, так и не удалось его допросить.

Саранту, проживавшему в это время в США, не удалось избежать допросов в ФБР. Но прямых улик против него не было, и поэтому он был отпущен под подписку о невыезде. Но ему удалось добиться разрешения на посещение больной сестры в Нью-Йорке, после чего он вместе с новой женой, Кэрол (с Луизой он разошелся незадолго до этого), не теряя времени, направляется в Мексику. Им удалось благополучно пересечь границу и с помощью польских дипломатов установить связь с сотрудниками советской разведки в Мексике, которые переправили их в Прагу и в конце-концов оказались в СССР. Здесь супруги Сарант получили новые биографии и имена – Филиппа Георгиевича и Анны Пектровны Старос, а также направление для жизни и работы в Чехословакии. Осенью 1950 г. Барр-Берг и Саррант-Старос прибыли в Прагу, где начали работать в Военном техническом институте. С 1951 по 1955 г. Старос руководил лабораторией, участвовавшей в разработке аналоговой ЭВМ.

В 1955 г. Берг и Старос были переведены в Ленинград, где Филипп Георгиевич возглавил специальную лабораторию СЛ-11, созданную для них в ОКБ-998 авиапрома. Лаборатория занималась разработкой прецизионных спиральных потенциометров и оборудования для их серийного производства. Параллельно они работали над решением проблем создания компьютера и микроминиатюризации его узлов[84].

«Что по-настоящему поражало в Старосе – это его феноменальный инженерный талант. Он словно предугадал рождение современной микроэлектроники и смог определить пути ее развития. Иосиф Вениаминович Берг был отличен от него. Человек невероятного темперамента, он буквально фонтанировал идеями, самыми невероятными, доходившими порой до авантюры. Но вместе они составляли великолепный тандем»[85].

В начале 60-х годов Саранту при помощи Д. Устинова и заместителя министра Минрадиопрома А. Шокина удалось организовать визит Н. Хрущева в Ленинград, где его убедили в необходимости создания в СССР мощного специализированного центра микроэлектроники. После долгих совещаний и согласований было решено разместить Центр в подмосковном городе Зеленограде. Но в 1964 году, в разгар строительства Центра, Хрущев был снят со своих постов, после чего Саранта и Барра отстранили от этого проекта. Причиной тому стали разногласия между Сарантом и Шокиным.

Ф. Г. Старос (в прошлом Альфред Сарант) демонстрирует Н. С. Хрущеву первую в мире настольную ЭВМ.1962 год

В дальнейшем доктор наук, профессор Сарант продолжал работать в Ленинграде, а потом переехал во Владивосток в Дальневосточный филиал Академии наук. Знающие его люди шутили по этому поводу: «Старос заканчивает кругосветное путешествие – США, Мексика, Чехословакия, Ленинград, Владивосток. Остался только Тихий океан». В 1979 году Сарант избирался в Академию наук СССР, но не успел. Он умер в Москве 16 марта 1979 года, внезапно, когда ехал на такси от вокзала к зданию Академии. Анна Петровна Старос вернула себе через американское посольство девичью фамилию Дэйтон и в 1991 году вернулась с детьми в США.

Что же касается Барра, то он продолжал работать в Ленинграде, занимаясь научно-исследовательскими работами, связанными с военно-морским флотом. В начале 90-х годов он даже смог посетить США. Дело в том, что сведения о работе Барра на советскую разведку были получены в результате засекреченной до сих пор операции «Венона», и поэтому американцы решили не преследовать его в судебном порядке.

В США Барр встретился со своими родственниками, а также провел ряд переговоров с американскими бизнесменами, пытаясь уговорить их вложить деньги в совместные предприятия в России. Но желающих рискнуть своими капиталами так и не нашел. В последние годы жизни он сильно страдал от диабета, в начале 1998 года лег в одну из московских клиник, где и умер 1 августа 1998 года.

Так закончилась удивительная одиссея двух американцев, во время войны работавших на советскую разведку, а после нее вынужденных бежать в СССР. Люди огромного таланта, они смогли найти себя даже в условиях социализма, что удавалось немногим. И это кажется самым удивительным в их судьбе.

После ареста Л. П. Берия мощный аппарат объединенного МВД, объединявший все сферы деятельности госбезопасности и правоохранительной системы возглавил бывший первый заместитель министра генерал-полковник С. Н. Круглов. Он был профессиональным сотрудником НКВД – МВД с 1938 года, но никогда не имел отношения к разведке и контрразведке и кроме того будучи избранным членом ЦК совсем недавно, на XIX съезде, не являлся самостоятельной политической фигурой. Концентрация таких широких полномочий в его руках была явно непосильной ношей. В то же время, коллективное руководство Президиума ЦК КПСС, избавившись от Берия с опаской относилось к собственным спецслужбам и было заинтересовано максимально возможно принизить их роль.

4 февраля 1954 г. Круглов направил в Президиум ЦК Маленкову и Хрущеву письмо с предложением выделить из МВД оперативно-чекистские управления и отделы и на их базе создать новое ведомство – Комитет по делам государственной безопасности при Совете Министров СССР. Предполагалось сократить 20 % штатной численности этой части МВД (на 15 956 чел.), что позволило бы сэкономить 346 миллионов рублей в год[86].

13 марта 1954 года Указом Президиума Верховного Совета СССР во исполнение решения Президиума ЦК КПСС П 50/II от 8 февраля 1954 года был создан Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР. Председателем КГБ был назначен первый заместитель министра внутренних дел СССР генерал-полковник Иван Александрович Серов.17 марта была утверждена структура КГБ. Внешняя разведка вошла в его состав в качестве Первого Главного управления (ПГУ).

С. Н. Круглов

И. А. Серов

30 июля 1954 года было принято решение ЦК КПСС «О мерах по усилению разведывательной работы органов государственной безопасности за границей». В соответствии с ним перед внешней разведкой ставились следующие основные задачи:

усилить разведывательную работу против США и Англии как главных агрессивных государств;

своевременно выявлять агрессивные планы США и НАТО, других враждебных СССР стран, направленные на подготовку и развязывание новой войны;

добывать достоверную, главным образом документальную, разведывательную информацию о внешнеполитических планах и практических мероприятиях США и Англии, противоречиях между ними и другими капиталистическими странами;

освещать внутриполитическое и экономическое положение ведущих капиталистических стран, их торговую и экономическую политику, деятельность международных организаций и планов США и Англии по использованию этих организаций против СССР и других стран Варшавского договора.

В области научно-технической разведки ставились задачи добывания документальных материалов по важнейшим открытиям и военным изобретениям в области атомной энергии, реактивной техники, радиолокации и образцов новейшей техники.

По линии внешней контрразведки ставилась задача агентурного проникновения в разведывательные, контрразведывательные и полицейские органы стран НАТО, предупреждать и парализовывать их подрывную деятельность против СССР[87].

Именно тогда были сформированы три основных направления деятельности советской внешней разведки: политическое; научно-техническое (НТР) и внешняя контрразведка, в задачи которой входило обеспечение разведывательной деятельности за рубежом от проникновения вражеской агентуры, а также безопасности советских учреждений и граждан за рубежом[88].

Если объективно оценивать результаты деятельности по каждому из указанных направлений, то максимальных результатов удалось достичь только в сфере научно-технической разведки. В сфере политической разведки (об этом будет подробно рассказано ниже) в США и странах Западной Европы результаты были скромными. Большинство агентов – мелкие чиновники и журналисты. Если говорить о внешней контрразведке, то здесь успехи еще меньше. Если на Москву в годы «холодной войны» работало не более десяти высокопоставленных кадровых сотрудников американских, британских и французских спецслужб, то на Запад несколько десятков. Соотношение не в нашу пользу. Почему так произошло? Одна из причин такого большого количества случаев предательства кадровых офицеров ПГУ КГБ и ГРУ в годы «холодной войны» – снижение эффективности кадровой работы. В органы внешней разведки часто попадали люди, которые по своим морально-психологическим качествам не подходили для такой деятельности. Другая причина – появление группы «блатных» (имели высокопоставленных отцов, связи, из каждой командировки привозили подарки нужным людям и т. п.).

Если в тридцатые годы прошлого века основной мотив перехода на сторону противника была обоснованная боязнь стать жертвой политических репрессий (считаные единицы из числа кадровых сотрудников разведки ушли на Запад, руководствуясь материальными соображениями), то после 1953 года – два мотива двигали предателями.

Первый – боязнь понести наказание за совершенный проступок (жертвы «медовых ловушек», спекуляции и т. п.), которые знали, что если об их грехе узнает руководство, то больше за рубеж не выпустит.

Второй – желание навечно остаться на Западе. Все, других причин не было, что бы ни говорили «перебежчики» о своих идеологических разногласиях с советской властью.

До сих пор мы старались по возможности полно давать информацию о руководстве разведки и ее структурных единиц. К настоящему времени она известна почти полностью до 1954 года, исключая короткий период, предшествующий Великой Отечественной войне, когда структура менялась слишком часто из-за исчезновения целых государств.

Данных о послесталинской эпохе значительно меньше. Конечно, надо понимать то, что чем ближе к сегодняшнему дню, тем большую актуальность сохраняют былые операции КГБ и тем большие пласты информации остаются секретными, исходя из необходимости защиты государственной тайны. Однако как раз данные о структуре публикуются свободно. Еще в 1992 году вышла книга советского перебежчика Олега Гордиевского и английского историка Кристофера Эндрю «КГБ. История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева», в которой приводится структура ПГУ на момент побега Гордиевского в 1985 году. В книге Н. В. Петрова «Кто руководил органами госбезопасности», вышедшей в 2010 году, приводится структура по состоянию на момент создания КГБ весной 1954 года. Но как происходила эволюция в этом 30-летнем промежутке – известно лишь приблизительно. Многие авторы мемуаров из числа отставных разведчиков вскользь упоминают о создании тех или иных отделов, но зачастую делать выводы о реорганизациях можно лишь с точностью до десятилетия.

Здесь мы должны выразить благодарность польскому исследователю истории спецслужб в «холодной войне» Лешеку Павликовичу. В изданной в Варшаве в 2013 году работе Aparat centralny 1 Zarządu Głуwnego KGB jako instrument realizacji globalnej strategii Kremla 1954–1991 («Центральный аппарат 1-го Главного управления КГБ как инструмент реализации глобальной стратегии Кремля в 1954–1991») ему удалось проделать поистине титаническую работу, воссоздав на основании многочисленных российских и зарубежных открытых публикаций эволюцию структуры за исследуемый период. Книга немедленно стала библиографической редкостью и в настоящее время приобрести ее почти невозможно. Однако одному из соавторов это все же удалось.

Конечно, совершенство недостижимо. Есть некоторые пробелы и в этой работе – в частности, по прежнему неизвестны имена некоторых начальников ключевых отделов, а информация о других имеет незначительные расхождения с другими известными данными. Кроме того, Л. Павликович, к сожалению, иногда обращался к бытующим на Западе мифам о «демоническом КГБ», ответственном буквально за все зло мира. Тем не менее, его книга является огромным шагом вперед в исследовании истории советской разведки.

Согласно внутреннему распрелению обязанностей в КГБ, известному на 1956–1971 годы, ПГУ находилось в непосредственном подчинении председателя, минуя его заместителей, а с 23 ноября 1978 года начальник ПГУ сам стал по совместительству заместителем председателя.

Начальники: А. С. Панюшкин (17.3.54–23.6.55), А. М. Сахаровский (23.6.55–12.5.56 и. о., 12.5.56–15.7.71), Ф. К. Мортин (15.7.71–13.11.74), В. А. Крючков (26.12.74 – 1.10.88), В. А. Кирпиченко (10.88 – 2.89, и. о.), Л. В. Шебаршин (6.2.89–21.9.91 г.), В. И. Гургенов (22–30.9.91), Е. М. Примаков (30.9–6.11.91).

Начальник ПГУ имел 1–2 первых заместителей и нескольких обычных заместителей. К середине 60-х гг была введена географическая специализация (заместитель по Западному полушарию, курирующий 1-й и 5-й отделы, по Европе и по Азии)[89]. Впоследствии число региональных заместителей росло – так, уже к концу 60-х гг. вместо одного заместителя по Азии были введены должности по Ближнему и Среднему Востоку и Африке и по Дальнему Востоку. Также заместителем начальника по должности постоянно являлся начальник Управления «С» (нелегальная разведка), с начала 60-х – начальник отдела кадров, с 1974 г. – начальник Управления «Т» (нелегальная разведка). Кроме того в разные периоды, у начальника ПГУ были один или несколько заместителей по общим вопросам. Наиболее высокопоставленные офицеры действующего резерва ПГУ, работавшие под прикрытием в ведомствах, также могли иметь ранг заместителя начальника[90].

В «Лесу». Штаб квартира ПГУ в Ясенево с 1973 года. Современный вид

Схема штаб-квартиры

Схема штаб-квартиры. Главный корпус.

Буквами обозначены: А – Главные ворота; Б – Технические службы; В – Главное здание; Г – Главный вход; Д – Вход для руководства; Е – Кабинеты руководства; Ж – Конференц-зал; З – Главная библиотека; И – Столовая; К – Поликлиника; Л – Спортзал, бассейн

1-е заместители начальника: А. М. Сахаровский (2.8.55–11.5.56 г.), Ф. К. Мортин (58–71), А. Б. Рандакявичюс (26.1–2.67 г.), Б. С. Иванов (69 – 3.79), В. А. Крючков (9.8.71–26.12.74), М. А. Усатов (74–79), И. А. Маркелов (8.79 – 1.8.83), В. А. Кирпиченко (10.79 – 8.91), В. Ф. Грушко (9.83–20.9.89), В. М. Рожков (18.9 – 10.91).

Заместители начальника: А. В. Тишков (18.3 – 12.54), А. М. Сахаровский (18.3–4.11.54 и. о., 4.11.54 – 2.8.55), В. И. Вертипорох (7.54–4.55, и. о.), А. А. Крохин (30.10.54 – 3.57), Ф. К. Мортин (10.54–58 г.), П. П. Макарьев (23.2.57–1.60), М. Г. Котов (58 – 3.68), А. А. Крохин (58–61), В. Г. Павлов (61– 2.66), А. А. Крохин (9.64–66), Б. С. Иванов (66–69), М. С. Цымбал (66 – 6.67), А. Б. Рандакявичюс (2.67–11.70), И. И. Агаянц (14.6.67–12.5.68), В. П. Соболев (67–конец 68 г.), С. А. Кондрашев (68–73 г.), Б. А. Соломатин (68–71), В. В. Мозжечков (4.69–70), Ф. В. Мочульский (на 70–75), Ю. И. Попов (4.73 – на 77), Е. И. Шишкин (75 – 3.80), Олег Павлович Москвичев (на 77), В. К. Толстиков (78–9.83), Владимир Александрович Чухров (на 79–82), Я. П. Медяник (3.75 – 4.87), Л. Н. Шапкин (78 –1.91), Ф. В. Мочульский (на 78), В. Ф. Грушко (12.80 – 9.83), Н. С. Леонов (26.9.83 – 1.91), Л. В. Шебаршин (4.87 – 2.89), Алексей Саввич Воскобой, Н. Е. Калягин (87–91), В. И. Гургенов (89–91), Г. Ф. Титов (11.89–29.1.91), В. И. Жижин (1–8.91).

Заместители начальника – начальники Управления «С» (нелегальная разведка): А. М. Коротков (16.7.54 – 6.9.55 и. о., 6.9.55–23.3.57), А. А. Крохин (3.57–58 г.), М. С. Цымбал (61–66), В. А. Кирпиченко (5.74 – 8.79), Ю. И. Дроздов (14.11.79 – 3.8.91).

Заместители начальника – начальники Управления «Т» (научно-техническая разведка): М. И. Липатов (2.74–75), Л. С. Зайцев (75–91)

Заместители начальника по кадрам – начальники отдела кадров: В. В. Мозжечков (61–4.69), Е. Т. Синицын (11.4.69–3.70), В. И. Старцев (14.8.70 – 4.74), Г. А. Орлов (75–81), Н. И. Назаров (82–88), А. А. Корендясев (88–91).

Заместители начальника в действующем резерве: Б. А. Соломатин (82–88)

Партийное руководство разведкой осуществляли партком КПСС и комитет ВЛКСМ. Секретарями парткома являлись Г. А. Орлов (70–75), Сергей Васильевич Макаров (75 —?), В. А. Хмелев (на 77–80), Н. И. Назаров, Александр Онуфриевич Печко (на 85), Надуваев Станислав Григорьевич Печко (на 90–91).

Для координации работы всех служб по главному противнику к 1981 году была создана группа «Север», под руководством 1-го заместителя начальника, курирующего США. В ее состав входили начальники Управлений «С», «Р», Службы № 1 – Управления «РИ» и 1-го отдела[91].

Первоначально структура ПГУ повторяла структуру 2-го Главного управления МВД (см. выше), временно исполняли обязанности те же начальники отделов. В июле 1954 года была проведена реорганизация:

Секретариат

Управление «С» (нелегальная разведка)

1-й отдел (США, Канада, Латинская Америка)

2-й отдел (Англия и страны Скандинавии)

3-й отдел (ФРГ, Австрия)

4-й отдел (Западная Европа)

5-й отдел (Южная Европа)

6-й отдел (Восток)

9-й отдел (эмиграция)

10-й отдел (научно-техническая разведка)

Руководящий состав ПГУ, 50-летие внешней разведки, 1970 г. Центральный клуб им. Ф. Э. Дзержинского. Сидят (слева направо): Ефимов А. И., Ф. В. Мачульский, В. Г. Павлов, В. И. Старцев, Ф. К. Мортин, А. М. Сахаровский, Б. А. Соломатин, С. А. Кондрашев, М. Г. Котов.2-й ряд: М. И. Лопатин (2-й слева), В. П. Бурдин (3-й), Н. П. Гусев (5-й), А. С. Воскобой (8-й), Н. М. Галушин (11-й).3-й ряд: А. И. Лазарев (1-й слева), Г. А. Орлов (7-й), В. К. Бояров (12-й), Д. А. Ерохин (16-й), Ю. И. Дроздов (17-й).4-й ряд: О. Д. Калугин (3-й), Е. И. Шишкин (6-й), Д. И. Якушкин (9-й), В. Г. Красовский (10-й)

11-й отдел (связи с органами безопасности соцстран)

13-й отдел (террор и диверсии)

14-й отдел (внешняя контрразведка)

15-й отдел (использование министерств и ведомств СССР в разведывательных целях)

16-й отдел (информации и переводов)

Отдел радиосвязи

Отдел оперативного учета и архив

Финансовый отдел

Отдел кадров

Впоследствии происходили следующие изменения:

В апреле 1955 г. был создан отдел оперативной техники;

В феврале 1958 г.6-й отдел был разделен на 7-й (дальневосточный) и 8-й (ближневосточный) отделы, 5-й отдел был расформирован с передачей функций в 4-й.

В январе 1959 г. на базе службы дезинформации КИ при МИД СССР был создан отдел «Д» (дезинформация).

В 1960 г.3-й и 2-й отделы поменялись номерами, на базе африканского направления 8-го отдела создан 6-й отдел,

В сентябре 1962 г.16-й отдел был преобразован в Службу № 1;

В 1963 г.9-й и 14-й отделы были объединены в Службу № 2 (внешняя контрразведка), 10-й отдел был преобразован в Управление «Т». Освободившийся 14-й номер после этого получил отдел оперативной техники.

В 1964 г. на базе направлений 7-го отдела, занимавшихся Китаем, КНДР и Северным Вьетнамом (ДРВ) был создан новый 6-й отдел (социалистические страны Азии), прежний 6-й отдел был разделен на 9-й (англоязычные страны Африки) и 10-й (франкоязычные страны Африки) отделы.

В 1966 г.13-й отдел преобразован в отдел «В», отдел «Д» – в Службу «А» (активные мероприятия), 15-й отдел сменил номер на 12-й. Освободившийся 13-й номер после этого получил отдел радиосвязи, 15-й – учетно-архивный отдел.

15 ноября 1966 г.11-й отдел выведен из состава ПГУ и преобразован в самостоятельный отдел КГБ с тем же номером;

24 июля 1968 г.11-й отдел КГБ вернулся в состав ПГУ;

14 октября 1968 г. Школа № 101 преобразована в Институт КГБ (с декабря – Краснознаменный институт)

В конце 1968 г. был создан 16-й отдел (разведывательные операции по иностранным шифровальным службам).

В 1969 г. была созданы Служба «И» (компьютерная), 5-й отдел (латиноамериканский) сменил номер на 2-й, 2-й отдел (германо-австрийский) на 4-й и 4-й отдел (западноевропейский) – на 5-й.

В 1970 г.13-й отдел был преобразован в Службу «Р».

В 1974 г. Служба № 2 была преобразована в Управление «К», Камбоджа и Лаос были переданы из ведения 7-го отдела в 6-й, на базе направлений 7-го отдела, занимавшихся странами Южной Азии (Индия, Пакистан, Бангладеш, Непал, Шри-Ланка, Бирма) был создан новый 17-й отдел, а на базе направлений 8-го отдела по арабским странам – 18-й отдел.

В 1975 г. были созданы Управление «Р» (оперативное планирование и анализ) и 19-й отдел (эмиграция)

Во второй половине 70-х гг. Служба «И» была преобразована в Управление «И».

В 1977 г.14-й отдел был преобразован в Управление «ОТ», был создан 20-й отдел (связи с органами безопасности дружественных развивающихся стран).

В июле 1979 г. на базе НИИ Управления «Т» был создан НИИ разведывательных проблем (НИИРП).

В 1970-е гг. существовало Специальное эксплуатационно-техническое управление (СЭТУ).

В 1980 г.12-й отдел был преобразован в Управление «РТ».

В 1984 г. Служба № 1 преобразована в Управление «РИ». В том же году после смерти Ю. В. Андропова его имя было присвоено Краснознаменному институту.

К 1980-м гг. отдел кадров был преобразован в Управление, были созданы административный отдел, дежурная служба, отделение дипломатической почты и оперативная библиотека.

В 1990 г. был создан 12-й отдел (экономическая разведка).

Таким образом к 1991 году структура ПГУ имела вид:

Секретариат

Группа консультантов при начальнике ПГУ

Дежурная часть

Управление «И» (компьютерное)

Управление «К» (внешняя контрразведка)

Управление «ОТ» (оперативная техника)

Управление «Р» (оперативное планирование и анализ)

Управление «РИ» (информационно-аналитическое)

Управление «РТ» (разведка с территории СССР)

Управление «С» (нелегальная разведка)

Управление «Т» (научно-техническая разведка)

Служба «А» (активные мероприятия)

Служба «Р» (радиосвязь)

1-й отдел (США, Канада)

2-й отдел (Латинская Америка)

3-й отдел (Великобритания, Скандинавия)

4-й отдел (Германия, Австрия)

5-й отдел (Европа)

6-й отдел (Китай, Вьетнам, Лаос, Камбоджа, Корея)

7-й отдел (Таиланд, Индонезия, Япония, Малайзия, Сингапур, Филиппины)

8-й отдел (Средний Восток)

9-й отдел (Англоязычные страны Африки)

10-й отдел (Франкоязычные страны Африки)

11-й отдел (связи с органами безопасности соцстран)

12-й отдел (экономическая разведка)

15-й отдел (регистрация и архивы)

16-й отдел (разведывательные операции по иностранным шифровальным службам)

17-й отдел (Индия, Шри-Ланка, Пакистан, Непал, Бангладеш, Бирма)

18-й отдел (Ближний Восток)

19-й отдел (эмиграция)

20-й отдел (связи с органами безопасности дружественных развивающихся стран)

Управление кадров

Финансовый отдел

Административный отдел

Мобилизационная группа

Отделение диппочты

Оперативная библиотека

Краснознаменный институт им. Ю. В. Андропова

НИИРП[92].

Встреча Председателя КГБ с руководящими сотрудниками внешней разведки в Кабинете чекистской славы ПГУ. Справа налево: Ю. В. Андропов, Б. С. Иванов, М. А. Усатов, секретарь парткома Управления «С», В. А. Крючков, Е. И. Шишкин, Г. А. Орлов, М. М. Турчак, Н. М. Галушин, Я. П. Медяник

Подразделения ПГУ возглавляли:

Секретариат

Начальники: Н. М. Галушин (9.70 – 1.75), Юрий Михайлович Солоницын (75–82).

1-й отдел

США, Канада, до 1960 г. Латинская Америка.

Начальники: Н. С. Мякотных (18.3 – 16.7.54, и. о.), А. И. Раина (16.7 – 10.54, и. о.), Б. С. Иванов (10.54–55), А. С. Феклисов (12.55 – 8.60), Б. С. Иванов (60–62), Н. П. Кулебякин (62–65), М. К. Полоник (66–67), А. Т. Киреев (67–74), В. М. Казаков (74–78), Ю. К. Линьков (79–82), Д. И. Якушкин (2.82–10.86), С. А. Андросов (11.86 – 8.89), Л. А. Макаров (8.89–91), В. И. Трубников (91)

2-й отдел, с 1960 г. – 3-й отдел (II)

Англия, Ирландия (до середины 70-х), Австралия (с 1960 г.), Новая Зеландия (с 1960 г.), Мальта, страны Скандинавии,

Начальники: Б. Н. Родин (6.54–56), Е. А. Тарабрин (8.56 – 2.63), Н. В. Стацкевич (на 67), Ю. Н. Воронин (71), Д. И. Якушкин (71–75), В. Ф. Грушко (3.75–12.80), Г. Ф. Титов (12.80–1.84), Н. П. Грибин (2.84–85), Кирюхин Юрий Александрович (85–91).

3-й отдел, с 1960 г. – 2-й отдел (II), с 1969 г. – 4-й отдел (II)

ФРГ, Австрия.

Начальники: А. Н. Куренков (18.3 – 28.10.54, и. о.) И. А. Фадейкин (10.54 – 3.57), Л. Е. Сиомончук (3.57–61), Н. М. Горшков (61–64), С. А. Кондрашев (64 – 6.67), Е. Т. Синицын (5.68–11.4.69), Е. И. Шишкин (4.69–12.71), И. И. Зайцев (1.72–31.1.73), И. А. Ерофеев (на 76), предп. В. В. Кучин (76–79), Иванов (? – 82), И. С. Громаков (82–12.86), А. Г. Новиков (1.87–11.89), М. Е. Подвигин (11.89–90).

4-й отдел, с 1969 г. – 5-й отдел (III)

Западная Европа.

Начальники: В. С. Будник (7–8.54, и. о.), М. С. Цымбал (8.54–55), В. Г. Чернявский (29.4.56 – 3.57), предп. Я. П. Скоморохин (? – 59), А. В. Красавин (60–68), Василий Павлович Власов (68–69), А. И. Куликов (69–71), Н. Н. Четвериков (71–77), В. Б. Львов (77–85), В. В. Маргелов (86–89)

5-й отдел

Южная Европа (до 1958 г.).

Начальники: П. Н. Елисеев (16.7.54 – 2.55), В. С. Будник (55–56)

5-й отдел (II), с 1969 г. – 2-й отдел (III)

Латинская Америка (с 1960 г.)

Начальники: С. Н. Антонов (60–64), Н. И. Воронин (64–69), В. К. Толстиков (69–78), Б. П. Коломяков (78 – на 82)

6-й отдел

Восточный (до 1958 г.)

Начальники: А. Г. Ильичев (16.7.54 – 6.58)

6-й отдел (II)

Африка (1960–1964)

Начальники: В. А. Кирпиченко (60, и. о.), А. И. Куликов (60–10.64)

6-й отдел (III)

Китай и др. азиатские соцстраны (с 1964)

Начальники: Н. П. Гусев (20.10.66 – 6.67), предп. Ю. И. Дроздов (68–70), Владимир Александрович Чухров (70-е гг.), М. М. Турчак (? – 76), С. А. Андросов (78–12.81), М. М. Турчак (1.82 – на 83).

7-й отдел

Дальний Восток (с 1958), в 1964 и 1974 г. часть стран была выделена в 6-й и 17-й отделы (см.)

Начальники: В. И. Старцев (2.58–14.8.70), Д. А. Ерохин (9.70 – 3.73), Н. Е. Калягин (73–76), А. Н. Бабкин (76–80), В. А. Хмелев (80–85), В. М. Казаков (85–91).

8-й отдел

Ближний Восток (с 1958), в 1974 г. часть стран была выделена в 18-й отдел (см.)

Начальники: Николай П. Пекельник (2.58–61), Я. П. Медяник (62–66), Г. П. Покровский (69–72), В. Н. Федоров (72–74), М. К. Полоник (75–82), В. Н. Спольников (82–85), Л. П. Костромин (86–90), предп. Юрий Васильевич Котов (90–91)

9-й отдел

Эмиграция (до 1963)

Начальники: Н. П. Новик (16.7.54 – 8.58), Г. А. Ищенко (14.1.59–28.1.63)

9-й отдел (II)

Англоязычные страны Африки (с 1964 г.).

Начальники: Н. П. Гусев (10.64–20.10.66), Красовский Владимир Григорьевич, В. И. Горовой (на 79 – на 82 г.), М. П. Зарипов, Владимир Николаевич Иванов (на 90)

10-й отдел, с 1963 г. – Управление «Т»

Научно-техническая разведка.

Начальники: Л. Р. Квасников (16.7.54 – 2.8.1963 г.), Виктор Александрович Кузнецов (63 – на 65), В. В. Рябов, М. И. Липатов (69–75), Л. С. Зайцев (75–91)

10-й отдел (II)

Франкоязычные страны Африки (с 1964 г.).

Начальники: В. А. Кирпиченко (66–70), А. И. Шеленков (81–85)

11-й отдел

Связи с органами безопасности стран народной демократии. В 1966–1968 г. – 11-й отдел КГБ.

Начальники: А. Д. Бесчастнов (3.9.54 –1.57), Е. Т. Синицын (6.57 – 8.62), Н. Г. Турко (8.62–10.64), предп. Я. П. Скоморохин (1964 —? г.), В. А. Дождалев (на 65–12.66), В. П. Бурдин (21.1.67–82), Н. Е. Калягин (8.82–84), Б. Н. Воскобойников (84–89), Владимир Иванович Белокуров (89–91).

13-й отдел, с 1966 г. – отдел «В»

Прямые действия: террор и диверсии (до 1976).

Начальники: Е. И. Мирковский (7.54–55), В. И. Вертипорох (4.55–57), И. А. Фадейкин (23.3.57 –1.61), Б. Н. Родин (61–65), Б. С. Иванов (65–66 г.), В. М. Владимиров (66 – 9.70), Н. П. Гусев (4.3.71 – 7.1.76).

14-й отдел, с 1963 г. – Служба № 2, с 1974 г. – Управление «К»

Внешняя контрразведка, в 1963–1975 г. также эмиграция.

Начальники: В. М. Климкин (9.54 – 3.62), Г. Ф. Григоренко (3.62 – 9.64), А. А. Крохин (9.64–66), Г. Ф. Григоренко (66–11.69), В. К. Бояров (1.70 – 3.73), О. Д. Калугин (3.73–15.11.79), А. Т. Киреев (15.11.79 – 7.87), Л. Е. Никитенко (8.87–11.90), В. П. Новиков (11.90 – 8.91), В. Г. Буданов (91).

15-й отдел, с 1966 г. – 12-й отдел, с 1980 г. – Управление «РТ»

Разведка с территории.

Начальники: Д. И. Сорокин (1.55 – 7.60), П. Н. Елисеев (7.60 – 6.68), В. М. Владимиров (72–77), А. Т. Киреев (1978–1979 г.), А. П. Шальнев (79–82), Н. А. Косов (82–84), В. М. Владимиров (84–87), Виктор Иванович Петров (87 —?), В. П. Зайцев (на 90).

16-й отдел, с 1962 г. Служба № 1, с 1984 г. – Управление «РИ»

Информация.

Начальники: Ф. А. Скрягин (54 – 9.64), Федор Иванович Видясов (9.64–68), Андрей Семенович Смирнов (68–73), Н. С. Леонов (73–83), А. Н. Бабушкин (83–84), В. М. Хренов (84–91), М. А. Дмитриев (91)

16-й отдел (II)

Разведывательные операции по иностранным шифровальным службам (с 1968 г.)

Начальники: А. В. Красавин (71–79), Геннадий Васильевич Лапшин (79–83)

17-й отдел

Южная Азия (с 1974 г.)

Начальники: Константин Иванович Никишов (80–82), Г. А. Ваулин (82–86), В. И. Гургенов (86–89), В. И. Трубников (90–91)

18-й отдел

Арабские страны Ближнего Востока (с 1974 г.)

Начальники: В. Н. Федоров (80–82), Александр Сергеевич Кулик (82–86), Ростислав Васильевич Ющук (86 —?), Ю. Н. Перфильев (90–91)

19-й отдел

Эмиграция (с 1975 г.).

Начальники: Г. С. Агаян (76–80), Г. П. Лазовик (на 82 – на 83), Л. Е. Никитенко (4.85 – 8.87), Р. А. Марцинкус (14.8.97 – 3.3.90), Валентин Владимирович Панкратов (3.90 – 3.91), Р. А. Марцинкус (16.3–9.91)

20-й отдел

Сотрудничество с органами безопасности развивающихся стран (с 1977 г.).

Начальники: В. Н. Спольников (на 79–80), Б. Н. Воскобойников (80–82), Чучукин Владимир Александрович (82 —?), А. Т. Голубев (89–91).

Отдел «Д», с 1966 г. – Служба «А»

Дезинформация (с 1959), с 1966 г. задачи Службы определялись как «активные мероприятия».

Начальники: И. И. Агаянц (7.59–14.6.67), С. А. Кондрашев (67–68), Н. А. Косов (5.68 – 7.76), В. П. Иванов (8.76–11.90), Л. А. Макаров (91).

Служба» И» – Управление «И»

Компьютерная (с 1969 г.)

Начальники: Л. С. Зайцев (69–75), Николай Васильевич Смирнов (75–79), В. А. Ревин (11.79–87), Михаил Александрович Фомичев (87–91).

Упроавление «Р»

Оперативное планирование и анализ (с 1975).

Начальники: М. Г. Котов (75–80), М. П. Любимов (80), М. Г. Котов (80–86), А. И. Шеленков (86–90), Б. Н. Воскобойников (90–91).

Управление «С»

Нелегальная разведка.

Начальники: А. М. Коротков (16.7.54 – 6.9.55 и. о., 6.9.55–23.3.57), А. А. Крохин (3.57–58 г.), В. Г. Павлов (58–61), М. С. Цымбал (61–66), А. И. Лазарев (66–74 г.), В. А. Кирпиченко (5.74 – 8.79), Ю. И. Дроздов (14.11.79 – 3.8.91).

Отдел опертехники, 14-й отдел, с 1977 г. Управление «ОТ»

С апреля 1955 г.

Начальники: Олег Павлович Москвичев (на 82).

Отдел оперучета и архив, 15-й отдел

Начальники: П. Н. Елисеев (6.68 —?)

Отдел кадров

Начальники: Д. И. Сорокин (16.7.54 – 1.55, и. о.), В. В. Мозжечков (61–4.69), Е. Т. Синицын (11.4.69–3.70), В. И. Старцев (14.8.70 – 4.74), Г. А. Орлов (75–81), Н. И. Назаров (82–88), А. А. Корендясев (88–91).

Резидент.

Линия «ПР» (политическая, экономическая и военно-стратегическая разведка, активные мероприятия), сотрудники линии, составитель отчетов;

Линия «КР» (внешняя контрразведка и безопасность), сотрудники линии, офицер безопасности посольства;

Линия «X» (научно-техническая разведка), сотрудники линии;

Линия «Н» (обеспечение деятельности нелегалов), сотрудники линии;

Линия «ГП» (главный противник, действовала в резидентурах за пределами США), сотрудники линии;

Линия «К» (Китай, действовала в резидентурах за пределами Китая), сотрудники линии;

Линия «ЭМ» (эмиграция);

сотрудники специального резерва.

Распределение обязанностей по курированию центрального аппарата ПГУ.1979 год

Офицер линии «ОТ» (оперативно-технического обеспечения)

Офицер линии «РП» (электронная разведка)

Группа «Импульс» (координация радиосвязи групп наблюдения);

Линия «И» (компьютерная служба);

Шифровальщик;

Радист;

Оперативный водитель;

Секретарь-машинистка;

Бухгалтер.

Руководители линий «ПР», «КР», «Х», «Н» и в некоторых случаях «ГП» являлись заместителями резидента[93].

Об успехах советских Штирлицев на фронтах «холодной войны» и в тылу Главного противника (так в официальных документах часто именовали США) можно узнать из секретных отчетов, которые руководство КГБ регулярно направляло в ЦК КПСС.

Так, в 1975 году активизировала свою работу нелегальная разведка по США и КНР, а также в районах кризисных ситуаций. В том же году повысился уровень контрразведыватёльной работы за границей (в первую очередь по «линии КР» (внешняя контрразведка), в результате чего сорвано большое количество подрывных замыслов противника в отношении советских граждан и учреждений. Среди достижений следует отметить факт проведения более 80 акций против спецслужб США, а также реализацию ряда мероприятий по агентурному проникновению в спецслужбы США, ФРГ и КНР. Благодаря этому удалось получить значительное количество ценных оперативных материалов о деятельности иностранных разведывательных служб[94].

А вот отдельные результаты деятельности советской внешней разведки в 1976 году.

«Регулярно добывалась информация по различным аспектам внутренней и внешней политики США, об их позиции в американо-советских и американо-китайских отношениях. В информации по КНР систематически освещались вопросы борьбы за власть в руководстве КПК, положение в армии, состояние экономики, проблемы китайско-советских и китайско-американских отношений.

В разведывательных материалах детально освещалось также положение в странах и районах, в которых складывалась кризисная или взрывоопасная ситуация (Ближний Восток, Южная Африка, Португалия, Испания и др.)…

Разведкой и контрразведкой успешно проведены специальные мероприятия по добыванию шифров правительственных органов некоторых государств, что позволило получать ценную политическую, военную и иную информацию.

По линии разведки в отчетном году подготовлено более 8 тысяч информационных материалов, из них направлено в ЦК КПСС и Совет Министров СССР свыше 4 тысяч, отделы ЦК КПСС – более тысячи, МИД СССР – 400, Министерство обороны СССР и ГРУ Генштаба – около 1300. Подготовлен и направлен в Инстанции ряд аналитических записок по принципиально важным для СССР проблемам и вопросам, регулярно выпускалась ежедневная сводка внешнеполитической разведывательной информации для членов и кандидатов в члены Политбюро, секретарей ЦК КПСС.

Внешнеполитическая разведка проводила активные мероприятия в целях срыва враждебных планов и происков реакционных империалистических сил США и других стран в отношении СССР и стран социалистического содружества; оказания нужного влияния на правительственные круги и общественность зарубежных стран; обеспечения внешнеполитических, оборонных, экономических и других интересов Советского Союза; поддержки национально-освободительного движения.

Проведены эффективные мероприятия по компрометации руководимых ЦРУ центров идеологической диверсии: радиостанций „Свобода», „Свободная Европа» и других.

В результате продвижения в правительственные круги ряда стран подлинных и изготовленных разведкой документов нанесен значительный ущерб интересам США в Аргентине, Венесуэле, Панаме, Турции, Филиппинах, Эфиопии.

Получили широкий резонанс и способствовали ослаблению позиций правых сил в ФРГ проведенные акции по компрометации председателя ХСС Штрауса[95] накануне выборов в бундестаг…»[96]

Среди успехов отечественной внешней разведки, датированных 1977 годом, следует отметить «добычу шифров правительственных органов ряда государств, что дало возможность регулярно получать ценную секретную информацию». Разумеется, даже в отчете в ЦК КПСС не были названы страны, чью секретную переписку регулярно читали в Москве.

В том же году сотрудниками центрального аппарата внешней разведки было подготовлено:

«…более 8 700 информаций, из них направлено: в ЦК КПСС и Совет Министров СССР – свыше 5 тысяч, отделы ЦК КПСС – более 2 тысяч, Министерство иностранных дел СССР – 732, Министерство обороны СССР и ГРУ Генштаба – около 1 400. В Инстанции регулярно направлялись также двухнедельные сводки по КНР и США, освещающие важнейшие события в этих странах и их внешнеполитическую деятельность.

В Инстанции направлен ряд аналитических записок по проблемам глобального и регионального значения: „О попытках США создать военно-политический блок в Южной Атлантике», „О некоторых новых моментах в тактике Запада в отношении социалистических стран», „О последствиях решения ОПЕК относительно повышения цен на нефть» и другие»[97].

В 1978 году внешней разведкой были получены документальные и иные ценные материалы о внешней и внутренней политике США и Китая, а также об их подрывной деятельности в отношении СССР и стран Варшавского блока. Также активно освещалась деятельность руководящих органов НАТО.

«Добыты разведывательные материалы об обстановке на Ближнем и Среднем Востоке, в том числе о развитии событий в Иране, Афганистане, на Африканском Роге[98]. Получена представляющая интерес информация о политике правительств Франции, ФРГ, Англии, Италии, Японии, Турции, Египта, Индии, Индонезии и ряда других государств. Систематически освещались проблемы экономического характера (нефтяная политика ОПЕК, экспорт зерновой продукции США, европейская валютная система и другие)…

Комитетом подготовлено более 11 000 информации, из них направлено: в ЦК КПСС и Совет Министров СССР – свыше 5500, отделы ЦК КПСС – около 3000, Министерство иностранных дел – более 750, Министерство обороны и ГРУ Генштаба – свыше 2000»[99].

Среди основных направлений деятельности внешней разведки в 1980 году авторы ежегодного «Отчета о работе Комитета госбезопасности» на первое место поставили:

«…разведывательное обеспечение встреч и переговоров товарища Л. И. Брежнева с лидерами Франции, ФРГ, Индии и других зарубежных стран».

На втором месте – успехи в сфере добычи:

«…ценной (в т. ч. и документальной) информации о планах и мероприятиях США, их союзников, Китая в политической, военной областях, взаимоотношениях между этими странами…».

На третьем месте – отслеживание ситуации в регионах, где складывалась кризисная обстановка и возникали очаги военных конфликтов (Ближний и Средний Восток, Юго-Восточная Азия и др.). Также повышенное внимание уделялось добыче планов активизировавшихся в конце семидесятых годов прошлого века различных террористических организаций.

Если брать количественные показатели, то было подготовлено свыше 8 тысяч материалов, в том числе 500 аналитических записок. Около 6 тысяч материалов направлено в ЦК КПСС и Совет Министров СССР. Остальные документы – в различные министерства и ведомства[100].

Несмотря на политические брожения в стране в середине восьмидесятых годов прошлого века, внешняя разведка продолжала активно работать. Так, в 1985 году разведкой в «инстанции, министерства и ведомства направлено свыше 8 тысяч информационных материалов, в том числе более 700 аналитических документов, из них 185 – особой важности»[101]. В частности, по линии НТР в 1985 году «реализовано более 40 тысяч информации и 12 тысяч типов образцов».

«С учетом главных задач и по заданиям Государственной комиссии Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам добыто свыше 15 тысяч материалов и более 6500 типов образцов. В Министерство обороны и Генеральный штаб направлено 1610 материалов и 309 типов образцов»[102].

Аналогичные по содержанию фразы можно прочитать и в более поздних отчетах.

По утверждению западных экспертов, ежегодно ПГУ КГБ предоставляло 25 000–40 000 «информационных отчетов» и 12–13 образцов зарубежной техники, большинство из которых было запрещено ввозить в соцстраны. В 1986 году стоимость этого оборудования оценивалась в 550 млн рублей, а в 1988–1989 годах этот показатель возрос до одного миллиарда. Также иностранные эксперты утверждают, что при создании 150 систем советского оружия незаконно использовались западные разработки.

Хотя сухие строчки официальных документов не могли отразить происходящих в центральном аппарате ПГУ КГБ процессов. Постепенно на смену руководителям-профессионалам, начинавшим свою карьеру с рядовых должностей, приходили бывшие комсомольские и партийные функционеры.

По утверждению одного из ветеранов внешней разведки:

«С приходом к руководству ПГУ Владимира Крючкова[103] вмешательство партийных органов в дела разведки усилилось. Это выражалось в том, что ряды профессионалов периодически „укреплялись» партийными кадрами. В результате ключевые посты в главке занимали бывшие комсомольские и партийные функционеры, а кадровые офицеры отодвигались на второй план. Разве не обидно было рядовому оперу, когда какой-нибудь комсомольский вожак в одночасье получал майорское звание и должность помощника начальника отдела, а ему самому удавалось добиться этого статуса только после 15–18 лет тяжелой службы? Всякого рода поблажками пользовались во внешней разведке и протеже партийных толкачей»[104].

К сожалению, среди них не было новых Павлов Фитиных (руководил внешней разведкой на протяжении всей Великой Отечественной войны, занял этот пост почти сразу же после прихода на Лубянку) и Юриев Андроповых. Большинство лишь исполняли указания вышестоящего начальства и пресекали всякую инициативу подчиненных.

В качестве примера можно вспомнить такой эпизод. В середине восьмидесятых годов прошлого века в конференц-зале на восемьсот мест штаб-квартиры советской внешней разведки прошла очередная партийная конференция. В президиуме сидели руководители разведки и курировавший ее представитель ЦК КПСС. Энергичный в «показухе», очередной начальник Управления «Т» (научно-техническая разведка), но не ее истинный руководитель, бодро докладывал о достижениях. Отчитываться было о чем. Но почему-то он особо выделил работу над спецзаданием ЦК партии по добыванию технологии производства высококачественного мороженого.

Подуставшие от пустых речей разведчики дремали или негромко обсуждали свои дела. После сообщения об успешном выполнении «спецзадания по мороженому» зал разразился неистовыми аплодисментами[105].

Несмотря на «застой» в центральном аппарате, органы добывания в последние годы существования Советского Союза продолжали активно действовать. Например, директор ЦРУ У. Уэбстер заявил в феврале 1990 года, что КГБ продолжает расширять свою разведывательную деятельность,

«особенно в Соединенных Штатах, где возросло число попыток вербовок людей, обладающих техническими знаниями или допущенных к технической информации».

В Западной Европе Управлению «Т» удалось получить данные из Италии по системам тактической радиоэлектронной связи «Катрин», разработанной для НАТО в начале девяностых годов, а также использовать группу западногерманских хакеров для проникновения в базу данных Пентагона и других научно-исследовательских и военно-промышленных компьютерных систем.

В начале девяностых годов сотрудники советской научно-технической разведки упорно пытались проникнуть в Японию и Южную Корею, сосредоточив все усилия на этом регионе[106].

Нужно также отметить и другой важный аспект. Несмотря на все катаклизмы в стране, сотрудники внешней разведки сохранили доверительный стиль взаимоотношений со своими агентами. В качестве примера можно привести фрагмент перевода опубликованной в газете «Лос-Анджелес Таймс» статьи, посвященной разоблаченному советскому агенту – сотруднику ФБР Роберту Ханссену.

«ФБР приводит многочисленные письма КГБ и СВР своему агенту. Эти письма демонстрируют психологическую тонкость и удачно симулированное „человеческое участие», которое побуждало Ханссена работать даже тогда, когда он потерял интерес к деньгам. Его кураторы все время говорили, как сильно они от него зависят, и тем самым заставляли Ханссена чувствовать психологическую зависимость от них – весьма изящный ход.

Все это контрастирует с тем, как, судя по множеству опубликованных мемуаров, обращались в ЦРУ с перевербованными агентами КГБ: в лучшем случае – холодно, корректно и бюрократически, в худшем – небрежно до такой степени, что это граничило с безответственностью. Создается впечатление, что у кураторов из ЦРУ очень напряженная частная жизнь и им некогда проводить вечера с эмигрантами; к тому же они полностью сосредоточены на служебных интригах. Ограниченный ханжеский провинциализм кураторов из ФБР сделал напряженными отношения с завербованными русскими, которые не могли удержаться от выпивки»[107].

Если с 1935 года по 1945 год Москва имела свои источники информации в большинстве ключевых организаций государственного аппарата и правоохранительных органов США, то к началу семидесятых годов прошлого века качество агентуры снизилось. Разумеется, были и «звезды», но их было мало по сравнению с общей массой.

«Сударес» – колумбийский журналист, которого в 1974 году завербовал Анатолий Михайлович Манаков, агент КГБ, работавший под прикрытием корреспондента «Комсомольской правды» в Нью-Йорке. Спустя несколько лет агенту удалось получить американское гражданство[108].

«Диф» – завербованный в 1974 году американский бизнесмен, передававший политические и экономические оценки[109].

«Гермес» – Оздемир Ахмет Озгур, был завербован в 1974 году. Через три года нью-йоркской резидентуре удалось трудоустроить его в аппарат Секретариата ООН. Однако после того как заместитель Генерального секретаря ООН по политическим вопросам и делам Совета Безопасности, Чрезвычайный и Полномочный Посол СССР Аркадий Шевченко весной 1978 года сбежал на Запад, связь с ним была прервана.

«Григ» – был завербован сотрудниками нью-йоркской легальной резидентуры в 1974 году, работал в Канаде.

«Мадьяр» – активный борец за мир, был завербован сотрудниками нью-йоркской легальной резидентуры в 1974 году.

«Мортон» – известный юрист, завербованный нью-йоркской резидентурой в 1970 году, однако в 1975 году он исключен из списка агентуры ввиду преклонного возраста. Выйдя на пенсию, агент передал резидентуре на связь своего сына, который также являлся партнером в одной известной юридической фирме.

«Ник» – колумбиец, участвовавший в американо-колумбийских культурных программах.

«Рамзес» – американский профессор со связями в конгрессе, академических кругах, в прессе и в Латинской Америке.

«Рем» – итальянец, сотрудник аппарата Секретариата ООН.

«Ромелла» – латиноамериканский дипломат в Секретариате ООН, установившая контакт с советской внешней разведкой, чтобы она помогла ей возобновить контракт на работу в ООН до истечения его срока в 1975 году; она передавала как секретные материалы, так и наводки для вербовки.

«Шеф» – профессор Макмастерского университета, завербованный во время поездки в Литву в 1974 году.

«Стоик» – латиноамериканский дипломат из Секретариата ООН[110].

Джон Уокер служил шифровальщиком в ВМС США. Переданные им за время сотрудничества с ПГУ КГБ материалы имели исключительную ценность. По оценке как наших, так и американских специалистов, 17-летняя работа Уокера на советскую разведку до сих пор является беспрецедентной как по комплексному освещению всех видов шифровальной связи, так и по своей длительности.

Джон Энтони Уокер-младший родился 28 июля 1937 года в Вашингтоне. Он был вторым из трех сыновей Джона Уокера-старшего, не очень преуспевшего в жизни человека, начавшего свою карьеру чиновником министерства торговли, а закончившего продавцом в торговом центре. В юности Уокер-младший был отпетым хулиганом и в возрасте 15 лет был осужден условно за попытку ограбления магазина. Неизвестно как бы сложилась судьба Джона, если бы в июле 1955 года его старший брат Артур, служивший в то время на флоте, не привел его к вербовщику и не помог поступить на службу в ВМС.

Шифровальная машина KL-47

После окончания учебы Уокер служил сначала на эсминце «Джонни Хатчинс», потом на авианосце «Форрестол», а затем на плавучей базе подводных лодок «Хоуард У. Джилмор». В это же время он женился на Барбаре Кроули, и вскоре у них родилось четверо детей – три дочери (Маргарет, Синтия, Лаура) и сын Майкл. Несмотря на то что Уокер быстро получал очередные повышения по службе, он не собирался прослужить 20 лет, а затем выйти на пенсию. Его мечта заключалась в том, чтобы накопить достаточно денег, вложить их в какой-нибудь бизнес и выйти в отставку. Но мечты Уокера разбивались о суровую реальность. Все зарабатываемые им деньги уходили на содержание семьи и небольшого заведения «Бамбуковый бар», приносившего одни убытки. К тому же Барбара пристрастилась к алкоголю, а также постоянно «пилила» мужа по различным поводам.

В апреле 1967 года Уокера перевели в оперативный центр штаба Атлантического флота США в Норфолке. Здесь он стал дежурным офицером в центре коммуникаций, ответственным за связь со всеми подводными лодками, курсирующими в Атлантическом океане. К тому времени он находился на грани банкротства, а семейные отношения обострились до предела. В конце 1967 года во время очередного дежурства кто-то из офицеров пошутил, что неплохо было бы продавать секреты русским, так как они заплатили бы за них кучу денег. Именно в этот момент у Уокера родилась мысль, что таким путем он мог бы не только рассчитаться с долгами, но и обеспечить себе безбедную жизнь. Первым документом, с которого он снял копию, был список месячных ключей к шифровальной машине KL-47, проходивший под грифом «Совершенно секретно – особая категория».

В один из декабрьских дней 1967 года Уокер взял такси и попросил подвезти его в Вашингтон. Таксист высадил его за квартал до советского посольства, и дальнейший путь Уокер проделал пешком. Войдя в посольство, он потребовал встречи с офицером, отвечающим за безопасность. А на вопрос вышедшего к нему сотрудника посольства: «Что вам угодно?» – Уокер ответил заранее подготовленной фразой: «Меня интересует возможность продать секретные документы правительства Соединенных Штатов Советскому Союзу. Ценную военную информацию. Я принес с собой образец».

С этими словами он достал из кармана и передал собеседнику листок с ключами к шифровальной машине KL-47. Взяв у него листок, сотрудник посольства вышел, а через несколько минут в комнату вошел другой человек, поведший с Уокером долгую беседу. На вопрос, какими причинами вызван его приход сюда – политическими или финансовыми, Уокер ответил: «Исключительно финансовыми. Мне нужны деньги». А на вопрос: «Сколько вы хотите?» – заявил: «Что-нибудь между 500-1000 долларов в неделю».

После непродолжительных колебаний собеседник Уокера вручил ему 1000 долларов и назначил следующую встречу через две недели в торговом центре города Александрия. Затем на Уокера надели длинное пальто, шляпу с широкими полями и, выведя через боковую дверь, посадили на заднее сиденье автомобиля. Машина на большой скорости покинула посольство и, попетляв по городу, остановилась в северо-западной части Вашингтона, где Уокера высадили, забрали пальто и шляпу и оставили в одиночестве.

Человеком, завербовавшим Уокера, был резидент ПГУ КГБ в Вашингтоне Борис Соломатин. Передавая Уокеру деньги и назначая встречу, он очень рисковал, так как мог нарваться на «подставу» ФБР. Впрочем, вот как он сам рассказывает о вербовке Уокера в интервью американскому журналисту Питу Эрли:

«– Как вы убедились, что Уокер не двойной агент, подосланный вам ЦРУ или ФБР?

– Разумеется, эти службы регулярно подсылали нам «двойников». Но Уокер показал месячный ключ к шифру одной из ваших шифровальных машин. Это было крайне необычно, и я решил рискнуть по-крупному. Имейте в виду, что резидент КГБ, как и глава резидентуры ЦРУ, как правило, не беседуют напрямую с добровольцами. Но в данном случае Уокер предлагал нам шифры, а это самый важный объект разведки. И я решил лично поговорить с ним, составить собственное впечатление об этом человеке, чтобы решить, будем ли мы работать с ним в будущем. Должен сказать, что я люблю рисковать, разумеется, рисковать разумно. И уверен, без риска не может быть действительно результативной разведки.

Поэтому я плюнул на все правила и инструкции и в течение двух часов беседовал с Уокером один на один. Конечно, на первой встрече я не мог полностью убедиться, что он не двойной агент, не подослан контрразведкой, но интуиция мне подсказывала, что Уокер не «двойник». Интуиция – это, конечно, не случайная догадка, она требует накопления достаточных знаний и практического опыта, в данном случае разведывательной работы. К тому времени я уже проработал в разведке 16 лет.

Сотруднику разведки, чтобы не остаться в дураках, нужно прежде всего хорошо знать разведываемую страну, знать, что там секретно, а что нет. Следует задать себе вопрос: нанесет ли предлагаемая информация вред стране, которую представляет человек, передающий ее? Я не знал тогда и сейчас все еще не знаю ни одного примера, когда какая-нибудь контрразведка использовала в качестве двойного агента человека, имеющего доступ к шифровальному делу. Шифры и шифровальная техника слишком важны и слишком секретны, чтобы кто-нибудь стал рисковать ими, даже если используются ложные шифры».

На следующей встрече Уокер передал своему оператору несколько карточек с ключами к шифровальной машине KW-7 и технические характеристики на нее, получив за это 5000 долларов – огромную по тем временам сумму. В дальнейшем личных встреч больше не проводилось, а передача материалов и денег производилась через тайники. Вербовку Уокера в Центре считали большим успехом, и поэтому делалось все возможное для обеспечения его безопасности. Так, в резидентуре об Уокере знали всего три человека – резидент Соломатин, его заместитель по линии ПР Олег Калугин и еще одни сотрудник линии «КР» (внешняя контрразведка) резидентуры Александр Соколов, проводивший с ним тайниковые операции. Кстати, именно тот факт, что Калугин работал с Уокером, был причиной того, что он стремительно поднялся по служебной лестнице и стал в 1974 году самым молодым генералом во внешней разведке.

Однако полностью избежать утечки информации не удалось, и это в конце концов привело к провалу Уокера. Дело в том, что работники 16-го отдела ПГУ (электронный перехват и операции против шифровальных служб), которым передали на связь Уокера, снабдили его фотографиями мест, где размещались тайники, и списком необходимой информации. Все это и обнаружила в середине 1968 года в письменном столе Уокера его жена Барбара. Но узнав, что ее муж шпион, она не захотела терять только что приобретенный материальный достаток и даже дважды помогала ему закладывать тайники.

В оперативном центре, где служил Уокер, никто не догадывался о том, что он переснимает секретные материалы. Более того, в 1972 году, когда Уокер уже более 4 лет занимался шпионажем, его аттестовали следующим образом:

«Старший уорент-офицер второго класса Уокер в высшей степени лоялен, гордится собой и службой на флоте, неукоснительно придерживается принципов и традиций морской службы. Отличается обостренным чувством долга и личной порядочностью в сочетании с большим чувством юмора. Дружелюбен, умен, прекрасно уживается с другими».

И в самом деле, никто не обратил внимание, что Уокер снял дорогую квартиру в престижном районе Норфолка, купил дорогую яхту и оставляет большие суммы в кабаре и ресторанах. Нахальство Уокера доходило до того, что он при сослуживцах подключил переданный ему КГБ роторный считыватель для определения схем шифровальных машин к шифратору KL-47, объясняя свои действия тем, что машина искажает информацию и ему нужно ее обследовать. «В универмагах система безопасности намного надежнее, чем в американском военно-морском флоте», – говорил он позднее с презрением.

Летом 1971 года Уокер получил назначение на вспомогательное судно «Ниагара-Фолс», курсирующее у берегов Вьетнама. На судне он отвечал за сохранность секретных материалов, в том числе и за все кодовые ключи и шифровальные машины корабля. По словам Уокера, военно-морской флот США вручил ему «ключи от царства». Объем передаваемой в это время Уокером секретной информации был огромен. А о ее важности можно судить по словам Теодора Шекли, резидента ЦРУ в Сайгоне с 1968 по 1973 год:

«На заключительном этапе войны во Вьетнаме они (вьетнамцы – Авт.) обычно заранее знали о рейдах В-52. Даже когда из-за плохой погоды самолеты уходили на запасные цели, им было уже известно, по каким целям будет нанесен удар. Естественно, это обстоятельство сокращало эффективность ударов, поскольку они успевали к ним подготовиться. Это было совершенно необъяснимо. Мы так и не смогли понять, в чем дело».

В 1974 году Уокера перевели в штаб десантных войск в Норфолке, что заметно снизило его доступ к шифровальному оборудованию. Но к тому времени он завербовал для работы на КГБ своего ближайшего друга Джерри Альфреда Уитуорта, специалиста по спутниковой связи ВМС США, имевшего доступ ко всем новейшим шифровальным системам, благодаря чему продолжал снабжать советскую разведку сверхсекретными материалами.

Однако к 1976 году отношения Уокера с женой настолько ухудшились, что он решил развестись. Дело в том, что Барбара угрожала выдать его ФБР, и он предпочел откупиться от нее, дав ей при разводе 10 тыс. долларов наличными и обещав платить по 500 долларов ежемесячно. Развод был оформлен 22 июня 1976 года, а уже 31 июля Уокер уволился с флота, так как боялся, что не пройдет очередной кадровой проверки.

Но его увольнение не сказалось на объеме передаваемой КГБ информации, так как вскоре он завербовал своего старшего брата Артура, капитан-лейтенанта ВМС в отставке, работавшего в одной из крупных компаний, и в 1983 году своего сына Майкла, пошедшего по стопам отца на флот и служившего на авианосце «Нимиц». Он даже пытался завербовать свою дочь Лауру, служившую в армейском корпусе связи, но та не поддалась на его уговоры. Сам Уокер открыл детективное агентство «Конфидэншл рипортс, инк.» и компанию по удалению из помещений подслушивающих устройств «Электроник каунтер-спай, инк.», которые позволяли ему беспрепятственно отмывать деньги, получаемые за шпионаж. При этом он чрезвычайно гордился созданной им шпионской сетью, о чем можно судить по письму, которое он передал в Москву. В нем, в частности, говорилось:

Майкл Уокер

«Ни один из действующих и потенциальных членов нашей организации не испытывает классических проблем, которые преследуют столь многих, занятых подобным родом деятельности. Среди нас нет наркоманов, алкоголиков или гомосексуалистов. Мы психологически уравновешенные, зрелые люди и располагаем возможностями для безопасного «отмывания» вознаграждений».

Но в 1984 году вокруг Уокера неожиданно начала сжиматься петля.11 мая в отдел жалоб отделения ФБР в Сан-Франциско пришло напечатанное на машинке анонимное письмо:

«Дорогой сэр, я уже несколько лет занимаюсь шпионажем и передал совершенно секретные кодовые книги, технические инструкции к шифровальным машинам, секретные телеграммы и т. д. До определенного момента я не знал, что эта информация уходила в Советский Союз, с тех пор меня мучит раскаяние. Цель этого письма – дать возможность ФБР вскрыть важнейшую шпионскую сеть…»

Далее аноним, выбравший себе псевдоним «Рас» (Rus, сокращение от имени «Рассел» или «Раша» – Россия), предлагал обратиться к нему через полосу объявлений в газете «Лос-Анджелес таймс». Попытки ФБР установить анонима результатов не дали. А написал это письмо не кто иной, как Джерри Уитуорт, вышедший к тому времени в отставку. Но окончательно выдала Уокера его бывшая жена Барбара, которая 17 ноября 1984 года наконец набралась смелости и рассказала о деятельности Джона агентам ФБР. Ей сначала не поверили, но когда слова матери подтвердила Лаура, за Уокером была установлена слежка, а его телефон был поставлен на прослушивание.

Арестовали Уокера 20 мая 1985 года во время проведения тайниковой операции. (Кстати, арест Уокера был проведен настолько бездарно, что сотрудник вашингтонской резидентуры Алексей Ткаченко, выехавший для выемки из тайника материалов Уокера, смог беспрепятственно вернуться в посольство.) Вслед за Уокером были арестованы его брат Артур, сын Майкл и Джерри Уитуорт. Уитуорт категорически отрицал свою вину, но агенты ФБР уговорили выступить против него свидетелем Уокера, пообещав ему потребовать для него на суде всего лишь пожизненное заключение. Уокер не стал отказываться от сделки, особенно после того, как узнал о письме «Раса».

Артура Уокера в наручниках выводят из здания суда

Состоявшийся в октябре 1985 года суд приговорил Уитуорта к 365 годам тюрьмы и 410 тыс. долларов штрафа. Майкл Уокер был осужден на 25 лет без права досрочного освобождения. Артур Уокер также не признал своей вины и в результате получил три пожизненных срока плюс 40 лет тюрьмы. А сам Джон Уокер, который не отрицал своей вины, был осужден на пожизненное заключение. Таково американское правосудие. К тому же эти приговоры не были окончательными. Дело в том, что в 1990 году, выступая на митинге в Краснодаре, О. Калугин заявил, что лично работал с Джоном Уокером и его помощниками. После этого заявления дело Уокеров и Уитуорта было пересмотрено и они получили дополнительные сроки заключения.

После ареста Джона Уокера американские спецслужбы провели тщательное расследование и пришли к заключению, что к 1985 году с помощью переданных им криптоматериалов в СССР было перехвачено более миллиона американских секретных сообщений. Когда же министра обороны США Каспара Уайнберга попросили оценить ущерб, нанесенный группой Уокера, он сказал:

«Русские получили доступ к информации о вооружениях и электронном оборудовании, об учебной подготовке надводных, подводных и воздушных сил, о нашей боеготовности и тактике. Мы уже наблюдаем явные признаки того, что русские в курсе всех аспектов нашей доктрины ведения боевых действий на море. И теперь нам ясно, что это напрямую связано со шпионской деятельностью Уокера».

Майкл Уокер был условно-досрочно освобожден в 2000 году. Братья Уокер отбывали срок в одной тюрьме – федеральном исправительном комплексе в г. Батнер, Северная Каролина и умерли почти одновременно летом 2014 года – Артур 4 июля, а Джон – 28 августа. По иронии судьбы оба лишь немного не дожили до УДО. Документы на освобождение Артура уже были запущены в производство, освобождение Джона было назначено на 20 мая 2015 года, то есть через 30 лет с момента ареста[111]. Джерри Уитворт по сей день содержится в Пенитенциарии США Атуотер в Калифорнии, право на УДО он получит 15 марта 2196 года, отбыв 211 лет[112].

Одним из главных направлений в деятельности любой разведки является приобретение агентов. И здесь важно не их количество, а занимаемое ими служебное положение и объем секретной информации, к которой они имеют доступ. В качестве подтверждения этого положения можно привести слова генерал-майора Юрия Ивановича Дроздова, который с 1979 по 1991 год являлся начальником нелегальной разведки ПГУ КГБ. На вопрос председателя КГБ СССР Владимира Александровича Крючкова: «А сколько вообще нужно иметь агентуры, чтобы знать, что происходит в мире?» – он ответил: «Не так уж много, пять-шесть человек, а вся остальная агентура должна обеспечивать их, отвлекать от них внимание»[113].

Советская разведка всегда, с первого дня своего существования, понимала всю важность наличия надежного и высокоинформированного агентурного аппарата. Усилия, затраченные на приобретение такой агентуры, всегда окупались сторицей. Информация, поступавшая от агентов в правительстве, промышленности, банковской сфере различных государств, позволяла руководству страны быть в курсе всех тонкостей мировой политики. Но одним из приоритетных направлений деятельности советской разведки всегда была вербовка агентов в спецслужбах зарубежных государств. Думается, говорить о необходимости такой работы излишне. А вот об успехах нашей разведки на этом поприще, особенно в США, стоит рассказать особо.

С первого дня существования ЦРУ его главным противником считался СССР и его союзники. Точно так же относились к ЦРУ и советские спецслужбы. Поэтому вербовка сотрудников американского разведывательного ведомства была одной из приоритетных задач советской разведки. Первая удача пришла уже через два года после образования ЦРУ, когда советской разведке предложил свои услуги Александр Копацкий, более известный как Игорь Орлов.

Александр Григорьевич Копацкий родился 1 января 1922 года (по другим сведениям в 1923 году) в городе Сураж Брянской области. По словам жены, он учился в военном училище в Сибири, возможно, в Новосибирске, а с августа 1941 года служил в войсковой разведке в звании лейтенанта.

В декабре 1943 года Копацкий был выброшен с парашютом на территорию Германии, но был обнаружен при посадке, и, раненный в ногу и шею, взят в плен. Он пролежал в госпитале до апреля 1944 года, и в это время был завербован абвером в качестве связника с армией Власова. После выздоровления и выписки из госпиталя Копацкий служил в звании лейтенанта вермахта в «Штабе Валли», а в марте 1945 года был переведен в разведку РОА, где числился до мая 1945 года. После окончания войны он попал в плен к американцам и был заключен в концлагерь Дахау. Там в 1946 году его и завербовали американцы для работы в так называемой «Организации Гелена» – западногерманской разведслужбе, созданной под патронажем США.

У вдовы Копацкого Элеоноры сохранилась собственноручно написанная им автобиография, уместившаяся на одном листке. Вот она:

«Игорь Григорьевич Орлов родился 1 января 1922 года в Киеве, Советский Союз. Натурализован 6 сентября 1962 года в Александрии, штат Виргиния, документ о натурализации № 8440855. Военная или гражданская работа: август 1941 – декабрь 1943. Лейтенант советской разведки, декабрь 1943 – апрель 1944. Пленный в немецком госпитале, апрель 1944 – март 1945. Лейтенант немецкой разведки, «Штаб Валли», март 1945 – май 1945. Разведка РОА (армии Власова), 1946–1948. Разведка США, 1950–1961. Оперативник ЦРУ».

В 1946–1947 годах Копацкий работал на американскую разведку в штаб-квартире «Организации Гелена» в Пуллахе, под Мюнхеном, а в 1948 году его перевели на мюнхенскую оперативную базу ЦРУ, где его начальником стал кадровый американский разведчик Дэйв Мэфри, специализирующийся на украинском направлении.

В июле 1948 года, желая еще больше дистанцироваться от своего советского прошлого, Копацкий женился на дочери бывшего члена СС Элеоноре Штирнер, немке, отсидевшей пять месяцев в том же Дахау как член гитлерюгенда. Вспоминая позднее о том времени, Элеонора рассказывала:

«Он (Копацкий – Авт.) пил много водки. Он целовал дамам ручки. Он был весьма пунктуален, до блеска начищал обувь, по утрам делал гимнастику, всю свою жизнь носил аккуратные короткие прически. И очень хорошо стрелял. Саша любил охоту и рассказывал, как охотился с отцом на тигров в Сибири».

В 1949 году, во время создания берлинского воздушного моста, Копацкий был переведен в Западный Берлин. Там он и его жена по настоянию ЦРУ сменили фамилию и стали Францем и Элен Койшвиц. В Берлине Копацкий занимался вербовкой женщин легкого поведения. У него на связи было одиннадцать проституток и однорукий пианист, которые работали в одном из баров советского сектора. Они сообщали ему обо всех сплетнях, которые представляли военный или разведывательный интерес. Но основной задачей Копацкого была вербовка с помощью девушек советских военнослужащих.

Однако в том же 1949 году Копацкий пришел в советскую военную миссию в Баден-Бадене и предложил свои услуги в качестве агента. Его незамедлительно переправили в Восточный Берлин, где он подписал обязательство о сотрудничестве с советской внешней разведкой и прошел ускоренный курс тайнописи и микрофотографирования. Главной задачей, которую перед ним поставили, было проникновение в ЦРУ, а также саботаж операций, проводимых американской и западногерманской разведками против советских граждан.

Вернувшись в ФРГ, Копацкий продолжил свою работу на ЦРУ, одновременно передавая своим советским кураторам ценную информацию. (По некоторым данным с Копацким работали следующие оперативные сотрудники: Комаров, Галигузов, Красавин, Гранин, Крищенко, Борисов, Комев, Федорченко, Мельников, Чайковский, Шилов, Говорков, Питовранов, Лихачев, Бирюков, Зинченко, Олейник, Курышев, Арсенев, Федоренко, Макаров, Мякотных, Севастьянов и нелегал «Дима».) Так, он сообщил установочные данные на более 100 американских разведчиков и их агентов в Восточной Германии. Последние были либо арестованы, либо стали «двойниками», работающими под контролем ПГУ КГБ. Кроме того, 5 ноября 1951 года Копацкий напоил и передал советским разведчикам своего сослуживца по ЦРУ эстонца Владимира Киви. А в 1952 году он помог организовать «бегство» в ФРГ агента ПГУ «Виктора», который позднее был принят на работу на радиостанцию «Голос Америки» и передавал в Центр ценную информацию. Деятельность Копацкого в качестве агента высоко оценивалась в Москве. Об этом говорит и тот факт, что в 50-х годах ему выплатили в общей сложности 4000 дойчмарок и несколько раз награждали золотыми часами.

Игорь и Элеонора Орловы

В 1951 году Копацкий, к большому удовольствию Москвы, был принят на работу в ЦРУ по контракту. Это значительно расширило его разведывательные возможности. Но в 1954 году у него родился сын Роберт, и Элеонора потребовала прекратить кочевую жизнь по меблированным комнатам. Копацкий доложил о требованиях жены начальству, после чего в 1956 году его перевели во Франкфурт и предложили американские паспорта. С паспортами, однако, произошла заминка, так как Франца Койшвица в 1954 году арестовали за нарушение правил дорожного движения в пьяном виде и некоторое время продержали в тюрьме. Поэтому в ЦРУ снова изменили фамилии супругов, и они получили паспорта на имя Игоря и Элеоноры Орловых.

Во Франкфурте они оба работали на ЦРУ: Элеонора Орлова – в отделе перлюстрации почты, курсирующей между СССР и Западной Германией, а Игорь Орлов пытался на основании полученных путем перлюстрации данных вербовать лиц, имеющих контакты с Советским Союзом. В апреле 1957 года в связи с предстоящим рождением второго ребенка Орловы выехали в США, где 9 августа появился на свет их второй сын Джордж. В это же время Орлов прошел оперативную подготовку в школе ЦРУ, после чего вместе с семьей вернулся во Франкфурт.

Работа Орлова в ЦРУ продолжалась до 1959 года, когда между ним и бывшим советским гражданином Николаем Козловым, также работавшим на американскую разведку, возникли разногласия. Однажды, вернувшись из командировки в Вену, Орлов обнаружил, что его сейф вскрывали. Козлов знал кодовую комбинацию, и Орлов, уверенный, что именно он открывал сейф, написал рапорт на имя своего начальника Соголова. На его беду, Соголов оказался близким другом Козлова, и карьере Орлова в ЦРУ пришел конец.

В январе 1961 года Орлова неожиданно отозвали в Нью-Йорк, где ему была обещана новая работа. Но в Нью-Йорке Орлову заявили, что работы для него нет и не продлили с ним контракт. (Все это время, с 1951 по 1961 год, Орлов работал на ЦРУ по контракту и не был штатным сотрудником управления.) Тогда Орлов установил контакт со своим новым оператором, сотрудником вашингтонской резидентуры И. П. Севастьяновым, от которого получил деньги для дальнейшего обустройства. Затем он устроился водителем грузовика в издательство «Вашингтон пост», а в 1964 году купил в городе Александрия под Вашингтоном магазин картинных рам, частично заплатив за него деньгами, полученными от КГБ.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление. В декабре 1961 года из Хельсинки бежал в США заместитель резидента ПГУ КГБ майор Анатолий Голицын. Он принес в ЦРУ сведения о теории тотального проникновения КГБ во все поры западного общества, в том числе и в разведку. Эта теория нашла отклик у шефа внешней контрразведки ЦРУ Джеймса Энглтона, и в управлении начался масштабный поиск «кротов» КГБ. По данным Голицына, этот «крот» имел в КГБ псевдоним «Саша», был русского происхождения, его фамилия начиналась на «К» и он работал в Германии. Орлов как никто другой подходил на эту кандидатуру, и в 1964 году контрразведка ЦРУ начала его разработку. А в середине 1964 года дело Орлова было передано в ФБР. (Здесь интересно будет отметить, что Копацкий-Орлов проходил в ПГУ КГБ под псевдонимами «Эрвин», «Герберт», «Ричард», но никогда не значился «Сашей».)

В начале марта 1965 года агенты ФБР провели в квартире Орловых обыск, а его самого подвергли проверке на детекторе лжи. Однако никаких улик, а тем более доказательств работы Орлова на КГБ, ФБР не обнаружило. Несмотря на это за домом Орлова было установлено постоянное наблюдение, а сам он регулярно вызывался на допросы в ФБР. В апреле Орлов не выдержал прессинга и тайно обратился в посольство СССР в Вашингтоне за помощью.

После визита Орлова в посольство вашингтонская резидентура в короткий срок разработала план его вывоза вместе с семьей на территорию СССР. При этом Центр намеревался использовать Орлова для проведения активного мероприятия. Планировалось провести в Москве пресс-конференцию, на которой Орлов был бы представлен как разведчик-нелегал, совершивший во время Великой Отечественной войны множество подвигов в тылу у немцев, а потом проникший в самое сердце американской разведки. Однако этот план сорвался, поскольку Элеонора Орлова категорически отказалась ехать в СССР. В результате побег не состоялся и Орловы остались в США. После этого связь Орлова с советской разведкой окончательно прервалась.

Посещение Орловым советского посольства не осталось незамеченным агентами ФБР. Но на их вопрос о причинах прихода в посольство Орлов ответил, что узнавал адрес матери, живущей в СССР. И хотя ФБР не стало закрывать дело Орлова, доказать факт его работы на советскую разведку оно так и не смогло. Однако в 1966 году дело Орлова получило неожиданное продолжение.

Все началось с того, что в марте прибывший в США в краткосрочную командировку сотрудник ПГУ КГБ Игорь Кочнов по личной инициативе пошел на контакт с ЦРУ. Среди всего прочего он сказал, что Игорь Орлов является «кротом» КГБ. Однако в положении Орлова это заявление ничего не изменило. В ФБР и ЦРУ до самой смерти подозревали Копацкого-Орлова в том, что он является агентом советской разведки, но никаких конкретных доказательств добыть так и не смогли.

2 мая 1982 года в возрасте шестидесяти лет Копацкий-Орлов умер. Но и его смерть не принесла покоя семье. В 1985 году в США бежал заместитель начальника 1-го (американского) отдела ПГУ КГБ Виталий Юрченко, и история «Саши» обрела второе дыхание. Юрченко утверждал, что Орлов действительно был агентом КГБ. Но самое главное, в одном из своих заявлений он сказал, что Орлов привлек одного или обоих сыновей к шпионской деятельности на СССР.

В результате в январе 1988 года вдова Орлова Элеонора и два его сына – Джордж и Роберт – вновь подверглись многочисленным допросам. В качестве основания им были продемонстрированы пятистраничные показания Юрченко и их магнитофонная запись. В доме Элеоноры Орловой и в картинной галерее, которой она владела, были проведены обыски, не давшие никаких результатов. В марте Элеонору заставили пройти проверку на детекторе лжи, после чего дело было закрыто. На этот раз окончательно.

За годы холодной войны ПГУ приобрело и других агентов в Лэнгли. Среди них можно назвать Дэвида Барнетта, Уильяма Кампайлса, Эдвина Мура и некоторых других. Но наибольшие успехи были достигнуты во второй половине 80-х годов, когда с советской разведкой начали сотрудничать Эдвард Говард и Олдрич Эймс.

Эдвард Ли Говард родился 27 октября 1951 года в городе Аламогордо, штат Нью-Мексико. Его отец служил инженером-электронщиком в ВВС, а мать была домохозяйкой. После окончания средней школы Говард поступил на факультет экономики и международной торговли Техасского университета, который досрочно и с отличием закончил в мае 1972 года. В том же году он принял предложение Американского корпуса мира и отправился в Латинскую Америку консультантом небольшой фирмы. В 1973 году, находясь в Колумбии, он познакомился со своей будущей женой Мери, с которой вступил в брак по возвращении в США в 1976 году.

В марте 1979 года Говард лишился работы и с целью трудоустройства разослал свои анкеты по адресам разных фирм. Одна из анкет попала в отдел кадров ЦРУ, сотрудники которого в начале 1980 года пригласили его на собеседование. После прохождения многочисленных проверок и комиссий – на благонадежность, медицинской, психологической, на детекторе лжи – Говард был признан годным для работы в разведке и 28 января 1981 года зачислен в штат оперативного управления ЦРУ. В оперативном управлении его направили в отдел СССР и Восточной Европы, где он начал подготовку в качестве будущего оперативного сотрудника резидентуры ЦРУ в Москве.

Необходимо отметить, что отдел СССР и Восточной Европы всегда являлся (и до сих пор является) одним из самых секретных подразделений американских спецслужб. Он отвечал за сбор разведывательной информации и проведение тайных операций на территории СССР и стран социалистического лагеря (сейчас – на территории России и СНГ) и был разделен на несколько отделений, из которых наиболее важными считались отделения СССР, Польши, Чехословакии и Венгрии, Румынии и Болгарии. В начале 80-х годов штат отдела насчитывал около 300 человек, которые образовывали своего рода замкнутую касту внутри оперативного управления.

К командировке в СССР готовили не только самого Говарда, но и его жену Мэри, которая в это время работала секретаршей в ЦРУ. В Москву они должны были прибыть в качестве сотрудников американского посольства под чужими именами. Поэтому для Говарда были подготовлены документы на имя Роджера К. Шаннона. За время подготовки Говарда не только посвятили в суть практически всех методов, используемых московской резидентурой для проведения оперативных мероприятий, но и ознакомили со списком псевдонимов основных советских агентов, завербованных ЦРУ.

Весной 1983 года после завершения подготовки Говарду предложили пройти второй тест на детекторе лжи, что являлось рутинной процедурой перед выездом в зарубежную командировку. В ходе тестирования обнаружилось, что Говард скрыл свое пристрастие к наркотикам и склонность к мошенничеству, в результате чего он был уволен из ЦРУ. Позднее в отчете подкомитета по надзору и оценке постоянного специального комитета по разведке палаты представителей «Задачи контрразведки и безопасности США» по этому поводу было сказано, что Говарда не должны были вообще принимать на работу в ЦРУ. Но его приняли, несмотря на употребление наркотиков и алкоголя. Более того, увольнение было проведено отвратительно, об отставке и странном поведении Говарда не сообщили ФБР даже после обнаружения обмана. ЦРУ покрывало его более двух лет и продолжало это делать даже после того, как к делу подключилось ФБР[114].

После увольнения Говард вместе с женой уехал в штат Нью-Мексико и поселился в городе Санта-Фе. Его материальное положение было тяжелым, особенно после рождения в марте 1983 года сына Ли. Кроме того, Говарда мучило чувство обиды за несправедливое, по его мнению, увольнение, которое прервало прекрасно начатую и, возможно, блестящую карьеру в разведке. Поэтому он принял решение связаться с советской разведкой и предложить ей свои услуги. С этой целью он в начале 1985 года выехал в Австрию, где обратился в советское посольство.

В посольстве Говарда приняли с распростертыми объятиями и согласились оплачивать его услуги. Работу с Говардом курировал лично начальник ПГУ КГБ Владимир Крючков. В течение длительного времени Роберт (псевдоним Говарда в ПГУ КГБ) рассказывал сотрудникам советской разведки об операциях ЦРУ против СССР. Он раскрыл методы оперативной работы ЦРУ в СССР, информировал о способах, используемых для проведения технической разведки, рассказал о проводимых так называемых активных мероприятиях ЦРУ. Но самое главное – он назвал псевдонимы нескольких важных агентов ЦРУ в СССР, указал, каким образом поддерживается с ними связь и сколько они получают за свою работу. Сведения, переданные Говардом, были щедро оплачены. На свой счет в одном из банков Швейцарии он положил 150 тыс. долларов, и значительная сумма была передана ему по возвращении в Америку.

Благодаря сведениям, полученным от Говарда, в СССР было пресечено несколько операций американской разведки. Но самым большим успехом советских спецслужб был арест Адольфа Георгиевича Толкачева, ведущего конструктора Московского НИИ радиостроения. Толкачев сам в 1976 году предложил свои услуги ЦРУ, подбрасывая записки в машины американских дипломатов в Москве. В Лэнгли долго считали его подставой КГБ и не решались вступить с ним в контакт. И только в сентябре 1978 года с ним вышли на связь. Это решение обернулось для ЦРУ величайшим успехом. Вплоть до самого ареста Толкачев передавал американцам секретные сведения о советских ВВС, разработках в области технологий «Стелс» и многие другие материалы. Он был одним из самых засекреченных агентов ЦРУ. Об ущербе, который Толкачев своим предательством нанес нашей стране, говорит тот факт, что за переданные секреты он получил от ЦРУ 789 500 рублей наличными, а также имел в США на банковском счете 1 990 729 долларов.

Арестовали Толкачева 9 июня 1985 года, а 13 июня был задержан Пол Стромбаух, оперативный сотрудник московской резидентуры ЦРУ, действовавший под «крышей» второго секретаря посольства США в Москве. Его задержание было произведено в тот момент, когда он шел на встречу с Толкачевым, роль которого исполнял загримированный сотрудник КГБ. Через некоторое время Стромбаух был объявлен персоной нон грата, а Толкачев отдан под суд, который приговорил его к высшей мере наказания.

«ФБР разыскивает…»

По злой иронии судьбы самого Говарда в том же году также выдали ФБР. Сделал это сотрудник советской внешней разведки. Эта история началась 1 августа 1985 года в Италии, когда во время командировки в Рим исчез заместитель начальника 1-го (американского) отдела ПГУ КГБ Виталий Сергеевич Юрченко. Позднее он утверждал, что его похитили на территории Ватикана сотрудники ЦРУ. В свою очередь американцы настаивали на том, что он сам пришел в посольство США в Риме и попросил политического убежища. Так или иначе, но Юрченко доставили в США, где он рассказал все, что ему было известно о работе КГБ против американцев. Так, с его помощью был раскрыт Рональд Пелтон, бывший работник АНБ США, который сам предложил свои услуги советской разведке. Другим советским агентом, разоблаченным с помощью Юрченко, стал Говард. В ходе допросов Юрченко рассказал о бывшем сотруднике ЦРУ, проходившем в ПГУ под псевдонимом Роберт, и сообщил о нем два важных факта. Во-первых, о встрече Роберта с представителями КГБ в Австрии и, во-вторых, что Роберт проходил подготовку для работы в московской резидентуре ЦРУ, но еще до начала командировки был уволен из разведки.

Дело о советском «кроте» было передано в ФБР, сотрудники которого быстро установили, что Робертом мог быть только Говард. За ним было установлено скрытое наблюдение, а 19 сентября 1985 года Джерри Браун из контрразведывательного отдела ФБР и бывший начальник Говарда в ЦРУ Томас Милз допросили его в Санта-Фе. В ходе допроса Говарду было предъявлено обвинение в контактах с КГБ, о которых, дескать, ЦРУ и ФБР стало известно от сбежавшего в Лондон в июле 1985 года бывшего исполняющего обязанности резидента КГБ в Англии Олега Гордиевского. Говард полностью отверг предъявленные ему обвинения. Прямых доказательств его вины у ФБР не было, и Говард был оставлен на свободе.

Почувствовав, что кольцо вокруг него сжимается, Говард принял решение бежать в СССР.21 сентября 1985 года он с женой выехал на прогулку. Машину вела Мэри, а Говард сел на заднее сиденье. Рядом с собой он положил манекен с надетой на голову бейсбольной кепкой, точно такой же, какая была на нем самом. На одном из поворотов он посадил манекен вместо себя, а сам выпрыгнул из машины в кусты. Следующие за машиной агенты ФБР не заметили подмены и вечером доложили начальству, что Говард с женой возвратились домой. После этого они продолжили наблюдение. Сам же Говард в это время вылетел в Хельсинки, откуда был переправлен в Москву. В Москве Говарда поселили на конспиративной квартире, после чего приступили к его опросу, который производил начальник ПГУ КГБ Владимир Крючков и опытный разведчик, в 1978–1982 годах бывший резидентом в Канаде, Владимир Иванович Мечулаев.

Бегство Говарда вызвало в ФБР и ЦРУ состояние шока. Его жена немедленно была подвергнута интенсивным допросам, в ходе которых сообщила следователям номер счета в швейцарском банке, на котором лежало 150 тыс. долларов, и рассказала о тайнике в пустыне штата Нью-Мексико, в котором было обнаружено еще 10 тыс. долларов. Специальный комитет по разведке палаты представителей конгресса США в уже упомянутом выше докладе обрушил шквал критики на действия ЦРУ в деле Говарда, назвав его «одной из наиболее серьезных потерь в истории разведки США». В докладе приводились слова начальника контрразведывательного отдела ЦРУ Гарднера Хатауэя, который признавал, что «то, что сделал Говард, имело для нас разрушительные последствия» и что Говард раскрыл КГБ «некоторые из наиболее важных операций, которые мы когда-либо проводили в Советском Союзе»[115].

Эдвард Говард на Красной площади

Тем временем находящийся в СССР Говард был окружен заботой и вниманием. Его поселили в закрытом поселке Жуково в 40 км под Москвой, где в его распоряжении был дом из пяти комнат, повар, горничная и круглосуточная охрана. А 7 августа 1986 года в «Известиях» было опубликовано следующее сообщение:

«В Президиум Верховного Совета СССР обратился гражданин США, бывший сотрудник ЦРУ Говард Эдвард Ли с просьбой о предоставлении ему политического убежища в СССР. Свою просьбу он мотивировал тем, что вынужден скрываться от спецслужб США, которые необоснованно его преследуют. Руководствуясь гуманными соображениями, Президиум Верховного Совета СССР удовлетворил просьбу Говарда Эдварда Ли, и ему предоставлено право проживания в-СССР по политическим мотивам».

Интересные замечания о личности Говарда оставил в своей книге хорошо знавший его Крючков. В частности, он пишет:

«Говард обладал широкой эрудицией, неплохо разбирался в экономике, финансовых проблемах, а бизнесмен он, как говорится, вообще от Бога. Имея денежные сбережения на счетах западных банков, Говард активно играл на разнице курсов валют и почти никогда не оставался в проигрыше.

С согласия Говарда несколько советских специалистов были ознакомлены с его методикой и приемами извлечения выгоды из игры на валютной бирже и дали им высокую оценку. Практическую ценность имели и представленные им сведения о практике работы со вкладами частных лиц в банках некоторых западных стран. Пожалуй, лишь к политике он не только не питал никакого интереса, но даже испытывал какое-то отвращение»[116].

Говард пользовался полной свободой и в 1987 году даже посетил Венгрию, где в июне в Будапеште дал интервью известному американскому писателю Дэвиду Уайзу, который на следующий год опубликовал книгу о нем. В 1989 году он встретился с американскими корреспондентами из газеты «Вашингтон пост» и рассказал им, что живет в загородном доме под Москвой вместе с двумя охранниками из КГБ, которые обеспечивают ему круглосуточную охрану.

В июле 1991 года по инициативе Крючкова, бывшего в то время председателем КГБ СССР, была предпринята попытка написать о Говарде книгу. В этой книге он «должен был предстать яростным противником американского империализма и неистовым борцом за мир, до глубины души влюбленным в советский народ». С этой целью бывшему сотруднику ПГУ КГБ Леониду Колосову, работавшему в свое время в Италии под «крышей» корреспондента «Известий», передали папку с рукописью Говарда под названием «Я пришел с миром», а потом организовали с ним личную встречу. Но известные события августа 1991 года не позволили осуществить этот замысел[117].

Август 1991 года отразился и на судьбе Говарда. Его переселили с дачи на московскую квартиру и лишили охраны. Это обеспокоило Говарда, особенно после того как в сентябре 1991 года начальник разведывательного отдела ФБР Томас Дьюхэдуэй в интервью журналисту газеты «Вашингтон тайме» Биллу Герцу заявил, что США следует оказать нажим на СССР, настаивая на выдаче Говарда в обмен на экономическую помощь[118].

Опасаясь выдачи или похищения его американскими спецслужбами, Говард в октябре 1991 года выехал в Венгрию. Однако власти США добились от венгерского правительства высылки Говарда, и он был вынужден под чужим именем б декабре 1991 года нелегально переехать в Швецию. Там он поселился в одном из пригородов Стокгольма и организовал небольшую фирму «Уэстстар», занимающуюся вывозом из стран СНГ леса и ввозом обратно товаров широкого потребления.

Но и в нейтральной Швеции спокойной жизни у Говарда не получилось. Сотрудники ФБР перехватили телефонный разговор Говарда с женой и вступили с ним в Швеции в контакт, предложив отказ от судебного преследования в обмен на полную информацию о работе на КГБ. Говард не согласился, и тогда ФБР сообщило шведской полиции безопасности СЕПО о его местонахождении в стране. В августе 1992 года сотрудники СЕПО Говарда арестовали по обвинению в шпионаже. Правда, уже в конце августа с него были сняты все обвинения, и он немедленно вылетел обратно в Россию, несмотря на то что США настойчиво добивались у шведского правительства его выдачи.

Говард умер 12 мая 2002 года упав и сломав шею на своей подмосковной даче[119].

Вербовка Эдварда Говарда была большим успехом советской разведки в ее поединке с американскими спецслужбами. Но еще большей удачей оказалась вербовка в 1985 году ответственного работника ЦРУ Олдрича Эймса, на протяжении девяти лет снабжавшего советскую, а потом и российскую разведку самой секретной информацией из недр американских спецслужб. До сих пор так и неизвестно, что привело к провалу этого самого важного агента КГБ в ЦРУ и кто был тому виной. Но попытаться разобраться в этом все же стоит.

Олдрич Хейзен Эймс родился 26 мая 1941 года в городке Ривер-Фоллс, штат Висконсин. Его отец, Карлтон Эймс, в молодости преподавал историю в местном колледже, а мать работала учительницей английского языка в средней школе. В 1952 году Карлтон Эймс был приглашен на работу в ЦРУ и после соответствующей подготовки направлен в Бирму, где пробыл до 1955 года. Позднее он работал в аналитическом подразделении ЦРУ экспертом по Дальнему Востоку.

После окончания школы в 1959 году Олдрич Эймс поступил в университет в Чикаго, но вскоре переехал в Вашингтон, где продолжил обучение в Вашингтонском университете. В июне 1962 года он, так же как и отец, начинает работать в ЦРУ в должности аналитика архивного отдела оперативного управления. В его служебные обязанности входило чтение, кодирование и архивирование материалов, связанных с операциями американской разведки против восточноевропейских стран. Свою работу в ЦРУ Эймс рассматривал прежде всего как средство получить высшее образование, поскольку служба в управлении давала ему возможность оплатить-учебу в университете Джорджа Вашингтона.

Эймс проработал в архивном отделе пять лет. Постепенно разведывательная деятельность стала все больше привлекать его, и поэтому он решил стать кадровым оперативным работником. Закончив в сентябре 1967 года университет со средним баллом «В» (четыре с минусом) и получив степень бакалавра искусств по специальности «история», Эймс в декабре 1967 года был зачислен в штат оперативного управления и направлен на учебу на «ферму». «Фермой» на жаргоне сотрудников ЦРУ называют учебное заведение, расположенное вблизи Вильямсбурга, штат Виргиния, где готовят будущих офицеров разведки. Школа находится в густом лесу и занимает 10 тыс. акров земли вдоль реки Йорк. Учащиеся, кадровые сотрудники ЦРУ, в течение 18 месяцев проходят здесь профессиональную подготовку. Официально школа ЦРУ имеет прикрытие военной организации под названием «Экспериментальный центр подготовки вооруженных сил, министерство обороны, Кэмп-Питтри».

В ноябре 1968 года после окончания обучения Эймса направили на работу в центральный аппарат отдела СССР и Восточной Европы (СВЕ) оперативного управления ЦРУ. В это время Эймс начал изучать турецкий язык. Тогда же он женился на своей давней подруге Нэнси Сегебарт. А уже через год его направляют в первую зарубежную командировку в Турцию в резидентуру ЦРУ в Анкаре. Там он действовал под прикрытием гражданского служащего ВВС США и должен был заниматься вербовкой агентов из числа граждан СССР и социалистических стран.

Но в Анкаре Эймс показал себя далеко не с лучшей стороны. Хотя он и смог завербовать двух турецких граждан, некоторое время передававших ему информацию о положении в Турции, но главной задачи так и не решил – все его попытки завязать контакты с представителями СССР заканчивались неудачей. Поэтому заместитель резидента Дьюи Клэрридж по окончании командировки Эймса в 1972 году дал ему отрицательную характеристику, аттестовав как негодного к оперативной работе сотрудника, который в дальнейшем может работать только в штаб-квартире в Лэнгли. «Эймс испытывает затруднения в работе «лицом к лицу» с незнакомыми людьми, которых нужно вербовать, – утверждал Клэрридж. – Он слишком замкнутая натура, чтобы работать успешным вербовщиком»[120].

Эту аттестацию Эймс воспринял крайне болезненно и даже подумывал об увольнении из разведки, так как подобные характеристики являются крахом карьеры для оперативного работника. Но в конце концов он решил остаться в ЦРУ.

Вернувшись в 1972 году в США, Эймс приступил к работе в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли в отделе СВЕ, где занимался планированием и анализом операций и другой подобной кабинетной работой. Этот вид деятельности был ему ближе, и поэтому руководство отмечало Эймса как дельного и вдумчивого сотрудника. Так что неудивительно, что в 1974 году начальник латиноамериканского отделения СВЕ Хэвиленд Смит привлек его к работе с завербованным в Колумбии третьим секретарем советского посольства в Боготе Александром Огородником. Эймс был куратором Огородника до сентября 1974 года, когда тот был отозван в Москву.

Работа Эймса с Огородником настолько понравилась Смиту, что он взял его с собой в Нью-Йорк для работы с другим советским агентом – сотрудником секретариата ООН Сергеем Федоренко. Контакты Эймса с Федоренко развивались очень успешно, и вскоре они даже стали друзьями. Об этом свидетельствует тот факт, что когда Эймс начал работать на советскую разведку, он не назвал Федоренко в числе других советских агентов, завербованных ЦРУ.

Работая с 1976 года в нью-йоркском отделении ЦРУ, Эймс получил доступ к информации о самых важных советских источниках ЦРУ. Например, он вместе с Дадлеем Хаасом был оператором Аркадия Шевченко, заместителя Генерального секретаря ООН по политическим вопросам в ранге чрезвычайного и полномочного посла СССР, который с 1976 года начал сотрудничать с ЦРУ. А когда 6 апреля 1978 года Шевченко принял решение остаться в США, Эймс был одним из тех, кто отвез его из Нью-Йорка на конспиративную квартиру за городом.

Многие бывшие сотрудники ЦРУ утверждают, что годы работы в Нью-Йорке были для Эймса самыми успешными. К нему благоволил начальник нью-йоркского отделения Родни Карлсон, и Эймс несколько раз получал повышение по службе. Тогда же у него появился первый постоянный знакомый из числа советских граждан, не являвшихся агентами. Это был руководитель нью-йоркского корпункта «Правды» Томас Колесниченко, с которым Эймс регулярно встречался и обедал. «Он оказался чрезвычайно интересным человеком, – вспоминал позднее Эймс. – Впрямую он ничему не учил меня. Но косвенно я узнал от него очень многое в том плане, что такое Советский Союз на самом деле»[121].

В Нью-Йорке Эймс проработал до 1981 года. К этому времени начальник нью-йоркского отделения Карлсон предупредил его, что сотрудники ЦРУ не могут «безвылазно сидеть в Манхэттене», и предложил несколько вариантов дальнейшей работы. В результате Эймс, отклонив предложения поехать в резидентуры ЦРУ в Лагосе (Нигерия) и в Москве, согласился на командировку в Мексику.

Приступив в октябре 1981 года к работе в резидентуре в Мехико в качестве старшего офицера, Эймс попытался зарекомендовать себя активным оперативником. Но и здесь вновь проявилась его слабость как оперативного работника – он не смог приобрести новых источников и довести до конца разработку переданных ему кандидатов в агенты. К этому времени относятся контакты Эймса с Игорем Шурыгиным, заместителем резидента КГБ в Мексике по линии «КР» (внешняя контрразведка), которого он пытался прозондировать на предмет вербовки. В течение двух лет они вместе завтракали, ужинали и выпивали, но из многочисленных отчетов о встречах с Шурыгиным, которые представлял Эймс своему начальству, вытекало, что скорее Шурыгин прощупывает Эймса на предмет вербовки, а не наоборот.

После неудачи с Шурыгиным Эймс старался по возможности не выходить из посольства, сократил до минимума число оперативных контактов и постоянно запаздывал с финансовой и оперативной отчетностью. В это время появляется и начинает быстро прогрессировать его привычка к употреблению спиртного. Вскоре Эймс уже был не в состоянии контролировать себя и выполнять даже незначительные задания после ленча с выпивкой. Тогда же произошло еще одно событие, оказавшее большое влияние на дальнейшую судьбу Эймса. В начале 1982 года у него начинается роман с атташе по культуре колумбийского посольства в Мехико Марией дель Россарио Касас Дупюи, его будущей второй женой.

Олдрич Эймс с женой Россарио на пляже

Вопреки тому, что говорили о Марии Россарио после ареста, она не была «полуобезумевшей от жадности мещанкой и тряпичницей». В действительности она происходила из знатной колумбийской семьи и была знакома с тогдашним президентом Колумбии Хулио Сезаром Турбай Айяла. После окончания американской школы в Боготе она некоторое время училась в Принстонском университете, а затем в Университете Андов в Колумбии. Будучи высокоодаренной и образованной женщиной, она владела дюжиной языков и готовилась к защите докторской диссертации о диалектике Гегеля.

Эймс познакомился с Марией Россарио на одном из дипломатических приемов. Они начали встречаться, и вскоре Эймс сделал ей предложение. О его принадлежности к ЦРУ она узнала только тогда, когда ответила на его предложение согласием. Но это обстоятельство не изменило ее решение, и в 1983 году, когда срок командировки Эймса закончился, Мария Россарио отправилась в Вашингтон вместе с ним.

Несмотря на неудачную работу в Мексике, Эймс вернулся в Лэнгли с повышением и в 1983 году был назначен начальником контрразведывательного отделения отдела СВЕ оперативного управления. Рекомендовал Эймса на этот высокий пост его бывший начальник в Нью-Йорке Родни Карлсон. При всей кажущейся нелогичности этого шага следует учесть, что у Эймса были и свои сильные стороны. Так, он очень успешно справлялся с задачами, требующими глубокого анализа, умел сопоставить огромное количество фактов, обладал интуицией и изобретательностью при разработке и реализации сложных оперативных заданий. Как писал потом в своем докладе по «делу Эймса» генеральный инспектор ЦРУ Фредерик Хитц, «ему были присущи гибкость ума и интеллектуальная любознательность, желание заниматься самообразованием, причем в областях, выходивших за рамки его прямых служебных задач». Кроме того, не последнюю роль сыграло умение Эймса логично излагать свои мысли в оперативных документах и аналитических справках[122]. Впрочем, не меньшими были и его недостатки. Как уже говорилось, он постоянно опаздывал с финансовой и оперативной отчетностью или вообще их не предоставлял. Более того, он не информировал руководство о своих контактах и поездках за рубеж. За годы службы, предшествующие его новому назначению, Эймс несколько раз серьезно нарушал режим безопасности. Так, в 1976 году он забыл в вагоне метро портфель с секретными документами, а в 1983 году привел на конспиративную квартиру Марию Россарио, что привело к раскрытию других сотрудников ЦРУ. Его привычка к алкоголю к 1983 году стала хронической и оказывала негативное влияние на выполнение им служебных обязанностей. Несколько раз он в рабочее время пьяным засыпал в своем кабинете, о чем кстати, было хорошо известно его сослуживцам. Впрочем, алкоголизм не считался в ЦРУ большим грехом, недаром тот же Фредерик Хитц отмечает в своем докладе, что «пьянство не было чем-то непривычным в оперативном управлении во второй половине 80-х годов и что выпивки Эймса не выделялись на общем фоне, поскольку были сотрудники с гораздо большей зависимостью от алкоголя»[123].

Так или иначе, но Эймс был назначен начальником отделения контрразведки и получил доступ к данным о всех операциях ЦРУ против СССР по всему миру. Участвовал он и в допросах бежавшего в США в августе 1985 года полковника ПГУ КГБ Виталия Юрченко. Тогда же, сразу после нового назначения, у Эймса начались материальные проблемы. Он жил с Марией Россарио, собирался на ней жениться и поэтому начал бракоразводный процесс с первой женой. Все это требовало больших денег, и вскоре Эймс влез в долги, которые составили 50 тыс. долларов. Именно к этому времени у него созрела мысль предложить свои услуги КГБ.

Попытаемся разобраться в причинах, побудивших сделать Эймса такой шаг. На Западе, и прежде всего в США, средства массовой информации изображают Эймса либо обычным корыстолюбцем, либо исполнителем воли его жены-латиноамериканки, с детства ненавидевшей янки. О Марии Россарио мы уже говорили. Что же касается Эймса, хотелось бы привести мнение Сергея Дивильковского, который в начале 80-х годов работал советником по информации посольства СССР в Вашингтоне и лично знал Эймса:

«К исходу 1984 года в лице Олдрича Эймса американская разведслужба имела в своих рядах сформировавшегося под влиянием жизненных коллизий и наблюдений (накопленных не в последнюю очередь за годы пребывания в Латинской Америке) диссидента. Другими словами, человека, полностью свободного от веры в то, что считалось, идеалами, а было и остается набором пропагандистских клише, во имя которых якобы существует и действует ЦРУ. Человека умного, думающего, начавшего сознавать во многом неправедный, имперский характер внешней политики США и понявшего истинную цену прикрывавшего ее мифа о «советской угрозе». Наконец, интеллигента, накопившего изрядную дозу неприязни к «масскультуре» и прочим псевдоценностям «американского образа жизни».

Воспринимая деятельность ЦРУ как «корыстный маскарад, затеянный бюрократами», а свое участие в нем как аморальное и унизительное, Олдрич Эймс вместе с тем в силу своего характера, амбиций и способностей был не лишен желания сыграть роль в мировой политике, воздействуя на ее центральное в ту пору звено – советско-американские отношения. Можно утверждать, что к сотрудничеству с представителями Советского Союза Эймса побуждало в том числе стремление реализовать вызревавшие элементы нового для него, истинно демократического и гуманного мировосприятия»[124].

Весной 1985 года Эймс добился, чтобы его задействовали в операции «Коршип», проводимой совместно ЦРУ и ФБР. Целью этой операции было развить успех в проникновении в советские спецслужбы, достигнутый после вербовки подполковника КГБ Валерия Мартынова и майора КГБ Сергея Моторина из вашингтонской резидентуры, завербованных в 1982 и 1983 годах. Эймс участвовал в операции под именем Рика Уэллса и встречался с сотрудниками советского посольства в Вашингтоне, осторожно прощупывая их на предмет вербовки. Среди его контактов были уже упомянутый Сергей Дивильковский и советник советского посольства в Вашингтоне по вопросам разоружения Сергей Чувахин. Это обстоятельство, по мнению Эймса, благоприятствовало его замыслу.

16 апреля 1985 года Эймс должен был встретиться с Чувахиным в отеле «Мэйфлауэр», находившемся на расстоянии одного квартала от здания советского посольства. Перед встречей он напечатал записку следующего содержания:

«Я, Олдрич X. Эймс, работаю начальником контрразведывательного подразделения в отделе СВЕ ЦРУ. Я служил в Нью-Йорке под псевдонимом Энди Робинсон. Мне нужно 50 тыс. долларов в обмен на следующую информацию о трех агентах, которых мы в настоящее время вербуем в Советском Союзе»[125].

Эту записку Эймс вложил в конверт вместе со страницей из внутреннего телефонного справочника СВЕ ЦРУ, на которой подчеркнул свою фамилию. На конверте он написал: «Ген. Андросову. Резиденту КГБ» – и вложил его в другой конверт, без надписи. Эймс рассчитывал передать чистый конверт Чувахину во время ленча, предполагая, что когда тот позже вскроет его и прочтет имя адресата на внутреннем конверте, то немедленно передаст его по назначению.

Эймс отправился на встречу в «Мэйфлауэр» точно к назначенному времени. Но Чувахин опаздывал на встречу более чем на 45 минут, и Эймс в нарушение всех правил пришел в советское посольство. Там он передал конверт охраннику и немедленно покинул здание. На следующий день Эймс доложил своему начальнику Девиду Мерфи о несанкционированном визите в советское посольство, объяснив его тем, что Чувахин не пришел на ленч.

Предложение Эймса было встречено в КГБ с энтузиазмом. Дело в том, что в последние годы советскую разведку часто преследовали неудачи и провалы, свидетельствующие о том, что в ее ряды проникли предатели. Поэтому вербовка начальника контрразведывательного отделения отдела СВЕ, работающего против СССР, была даром небес. Разумеется, круг лиц, знавших об Эймсе, был резко ограничен. Так, в вашингтонской резидентуре об Эймсе знали только резидент Станислав Андреевич Андросов и его заместитель по линии «КР» (внешняя контрразведка) Виктор Иванович Черкашин. Более того, опасаясь утечки информации об Эймсе от, возможных «кротов» в ПГУ КГБ, Черкашин не сообщил о нем в Центр шифрограммой, а сам вылетел в Москву и доложил лично Крючкову. Всего же из сотрудников КГБ настоящее имя ценного источника в ЦРУ знали только 8 человек:

Виктор Михайлович Чебриков (в 1982–1988 годах – председатель КГБ СССР);

Владимир Александрович Крючков (в 1975–1988 годах – начальник ПГУ);

Вадим Алексеевич Кирпиченко (в 1979–1991 годах – первый заместитель начальника ПГУ);

Леонид Владимирович Шебаршин (в 1989–1991 годах – начальник ПГУ КГБ);

Станислав Андреевич Андросов (в 1982–1986 годах – резидент ПГУ в Вашингтоне);

Виктор Иванович Черкашин (в середине 80-х годов – заместитель резидента в Вашингтоне по линии «КР»);

Владимир Иванович Мечулаев (оператор Эймса с 1985 по 1989 год);

Юрий Кареткин (оператор Эймса с 1989 по 1994 год).

Кроме них о контактах КГБ с Эймсом знали сотрудники МИД СССР Сергей Чувахин и Алексей Хренков. Даже первый директор СВР Евгений Максимович Примаков и первый президент России Борис Николаевич Ельцин знали только, что некий ценный источник в ЦРУ существует. Такие меры предосторожности были, как оказалось, далеко не лишними. Именно благодаря им Эймс смог пережить развал Советского Союза и таких руководителей КГБ, как Вадим Бакатин.

Вернувшись из Москвы, Черкашин попросил Чувахина пригласить Эймса в посольство. Этот визит состоялся 17 мая, и Эймс заранее предупредил о нем свое начальство и ФБР. В этот раз Чувахин познакомил Эймса с Черкашиным, с которым он обговорил условия дальнейших контактов.

Последующие встречи Эймса с советскими представителями проходили с соблюдением всех мер предосторожности. Так, до тех пор пока он находился в Вашингтоне, с ним встречался исключительно Чувахин. Это было безопасно не только потому, что такие встречи не вызвали бы подозрения у начальства Эймса и ФБР, но и из-за того, что Чувахин, хотя и не был сотрудником КГБ, на дух не переносил американцев. Что касается затребованной Эймсом суммы 50 тыс. долларов, то она была выплачена при первой же встрече. А спустя некоторое время ему сообщили, что его услуги оценены в несколько миллионов долларов. Хотя Эймс и знал, что ему дадут много денег, он никак не ожидал такой щедрости. Впрочем, деньги не были выброшены на ветер. При помощи сведений, полученных от Эймса, были арестованы все агенты ЦРУ в рядах советских спецслужб, действующие аж с начала 60-х годов. О конкретных фамилиях будет сказано чуть позже.

Полученные от КГБ деньги (частями и старыми купюрами) позволили Эймсу рассчитаться с долгами и сделать Марии Россарио шикарные подарки к свадьбе, которая состоялась в августе 1985 года. Объясняя жене причину появления в доме крупных сумм, Эймс сказал, что его давний школьный друг, бизнесмен из Чикаго, помог ему сделать удачные инвестиции. Чтобы не вызвать подозрений у ФБР и коллег по работе, он, как уже говорилось, продолжал встречаться с Чувахиным в рамках, операции «Кортшип» вплоть до своей командировки в Рим. Правда, при этом он не направлял в ФБР отчетов об этих встречах. В результате по прошествии 10 месяцев ФБР потребовало от ЦРУ дать ответ, почему не поступают сведения о запланированных и незапланированных контактах Эймса с работниками советского посольства. Но руководство ЦРУ оставило запрос ФБР без ответа.

В течение всего 1985 и в начале 1986 года Эймс усиленно занимался итальянским языком, готовясь к назначению в Италию, в римскую резидентуру. В Рим он приехал в середине 1986 года. Там, как и в прошлых командировках, ему не удалось достичь оперативных успехов. Он по-прежнему много пил, мало работал, часто засыпал прямо в кабинете после обеда, редко занимался оперативной работой лично и опаздывал с предоставлением финансовых отчетов. Находясь в Италии, он не прерывал контактов с КГБ. Его оператором в это время был уже упомянутый Владимир Мечулаев, а для прикрытия Эймс периодически встречался с сотрудником посольства СССР в Риме Алексеем Хренковым.

Во время встреч с Мечулаевым и Хренковым Эймс регулярно передавал им всю информацию об операциях и агентах ЦРУ, к которой имел доступ. Но двойная жизнь постепенно стала накладывать на него свой отпечаток. Именно в Риме в его семейной жизни появились серьезные проблемы. «Рик становился все более равнодушным, – вспоминала впоследствии Мария Россарио. – Он проявлял все меньший интерес ко мне и, так сказать, к сексуальной части наших отношений, что было для меня очень болезненно. Я решила, что Олдрич просто стал импотентом». Правда, родившийся вскоре сын отвлек ее от мыслей о проблемах с потенцией мужа[126]. В 1989 году Эймс возвращается в Вашингтон и вновь занимает пост начальника контрразведывательного отделения отдела СВЕ, получив, как и раньше, доступ практически ко всем секретам ЦРУ. На этой должности он проработал до октября 1990 года. Затем его перевели в контрразведывательный центр ЦРУ, где он стал заниматься аналитической работой, связанной с проникновением в КГБ. В августе 1991 года Эймс временно возвращается в отдел СВЕ начальником так называемой «рабочей группы по КГБ». В задачу группы входило окончательное разрушение КГБ СССР. В ЦРУ считали, что после известных событий августа 1991 года КГБ стал очень уязвим в политическом и финансовом отношениях.

Поэтому перед оперативными работниками была поставлена цель добиться того, чтобы российский парламент сократил на 90 % бюджет ПГУ, которое занималось внешней разведкой. Но эта затея не увенчалась успехом, после чего группа в конце сентября 1991 года была ликвидирована, а Эймс получил назначение в Центр по борьбе с наркотиками ЦРУ[127].

В Центре по борьбе с наркотиками Эймс начал работать с декабря 1991 года. Он отвечал за причерноморские страны и Балканский полуостров. В его задачу входила координация действий всех спецслужб США и сотрудничавших с ними зарубежных спецслужб, а также организация обмена информацией между ними. В этот период Эймс также продолжал сотрудничество с КГБ и передал своему новому оператору Юрию Кареткину секретные материалы из локальной компьютерной сети ЦРУ, к которой имел доступ. Разумеется, эти встречи всегда проходили за пределами территории США. Так продолжалось до его ареста 21 февраля 1994 года.

Арест Эймса. Оперативная съемка ФБР

Как утверждают сотрудники ФБР и ЦРУ, аресту Эймса предшествовала кропотливая работа по выявлению предателя. Начало ей положили многочисленные провалы агентуры ЦРУ в СССР в 1985–1987 годах. Сначала в ЦРУ полагали, что провалы связаны с предательством Говарда, сбежавшего в СССР в сентябре 1985 года. Но вскоре стало ясно, что не все провалы можно отнести на его счет.

Первое время охота на «крота» носила спорадический характер. В декабре 1985 года директор ЦРУ Уильям Кейси отдал приказ принять все возможные меры по выяснению причин провалов. Во исполнение этого приказа в ЦРУ была создана специальная группа из четырех человек, которая занялась анализом всех имеющихся по этому вопросу материалов. Но в 1988 году работы по поиску «крота» были заморожены, так как в это время начал создаваться контрразведывательный центр и усилия контрразведки ЦРУ были сосредоточены на решении других вопросов, имевших, как тогда казалось, более важное значение. ФБР также занималось поиском «крота», но первое время сконцентрировало внимание на последствиях предательства Говарда.

Но в 1991 году, после того как провалились несколько важных операций американской разведки, поиски «крота» возобновились с удвоенной энергией. Была создана совместная группа из сотрудников ЦРУ и ФБР, которая вновь проанализировала все произошедшие с 1985 года провалы. При этом в группе из-за извечной конкуренции между ФБР и ЦРУ начались трения. Они закончились скандалом, который устроил начальник вашингтонского бюро ФБР Роберт Брайант. Он обвинил сотрудников ЦРУ в сокрытии информации и пригрозил подать на ЦРУ в суд за «создание помех правосудию». На некоторое время поиск «крота» был приостановлен, пока «миротворцы» с обеих сторон не замяли конфликт.

К марту 1992 года круг подозреваемых сузился и основное внимание было переключено на Эймса. Выяснилось, что он еще в 1986 году был под подозрением, но тогда агент КГБ в Восточном Берлине передал ЦРУ информацию о том, что советские спецслужбы нашли доступ к центральному узлу коммуникаций, расположенному около Лэнгли, на военной базе в городке Варрентон. Поэтому расследование о причастности Эймса к провалам прекратилось, так и не начавшись. Кроме того, было установлено, что в 1986 и 1990 годах Эймс успешно прошел проверку на детекторе лжи. Но поскольку специалистам полиграфа не сообщили о подозрениях в отношении Эймса, тогда была проведена лишь «стандартная проверка», показавшая его благонадежность.

В результате было решено начать негласную финансовую проверку Эймса. К августу 1992 года путем сравнительного анализа было установлено, что имеется взаимосвязь между датами банковских вкладов Эймса и его встречами с советскими официальными представителями, которые были санкционированы руководством ФБР и ЦРУ в начале 1985 года в рамках операции «Кортшип». Выяснилось, что после возвращения из Рима Эймс купил себе дом в окрестностях Вашингтона – Арлингтоне – за 540 тыс. долларов наличными, переоборудовал его, а также произвел перепланировку земельного участка. В Колумбии на имя Марии Россарио были приобретены ферма и две квартиры – в Боготе и Картахене. Кроме того, Эймсами был куплен автомобиль «ягуар», предметы роскоши на сумму 455 тыс. долларов и скуплены на бирже акции общей стоимостью 165 тыс. долларов. Для помощи Марии Россарио в домашних делах с Филиппин была выписана прислуга. Некоторые сотрудники заметили, что многое изменилось и во внешнем виде Эймса, начиная от золотых коронок на зубах и кончая дорогими итальянскими костюмами и ботинками. Как говорилось по этому поводу в докладе уже упомянутого выше Фредерика Хитца, «совместные усилия ЦРУ и ФБР по анализу увенчались в марте 1993 года составлением документа, в котором делался вывод, что имело место агентурное проникновение в ЦРУ»[128].

В начале мая 1993 года было решено начать уголовное расследование в отношении Эймса силами ФБР.23 мая 1993 года Роберт Брайант поручил начальнику контрразведывательного отдела ФБР в Вашингтоне Лесли Уайзеру начать слежку за Эймсом. Для выполнения этого задания было выделено 8 агентов и большая группа техников и вспомогательных специалистов. В домашнем телефоне Эймса был установлен «жучок», а напротив его дома скрытая камера, снимавшая перемещения всех членов семьи. Кроме того, было организовано электронное наблюдение за домашним персональным компьютером Эймса. Но каким образом это было сделано – путем дистанционного снятия информации с экрана монитора или путем закладки «жучка», – специалисты ФБР не сообщили до сих пор.

В результате наблюдения за Эймсом и прослушивания его телефонных разговоров агентами ФБР было установлено, что летом 1993 года он, возможно, готовился передать своим операторам контейнер с информацией. В этот день за Эймсом было организовано плотное наблюдение, но ему удалось оторваться от «хвоста», и агенты ФБР не получили никаких доказательств. Тогда 15 сентября 1993 года была тайно произведена выемка мешка с мусором из дома Эймса, в котором была обнаружена порванная записка, написанная на желтом клочке почтовой карточки. Она гласила:

«Готов к встрече в Б 1 октября.

Не могу прочесть Север 13–19 сентября.

Если опять встретитесь со мной в Б 1 октября, просигнальте Северу.

Не было сигнала в Трубе.

Если не можете встретиться со мной 1 октября, просигнальте Северу после 27 сентября сообщением в Трубе»[129].

Как выяснилось впоследствии, «Север» и «Труба» были названиями местонахождения тайников, «Б» – Боготой, столицей Колумбии, где 1 октября должна была состояться встреча Эймса со его операторами. «В сентябре 1993 года, – говорит в своем докладе Фредерик Хитц, – в бытовом мусоре в доме Эймса была обнаружена копия его оперативной записки русским, которая доказывала, что он шпион». Это было веское доказательство. А в ноябре 1993 года после поездки Эймса в Каракас сотрудники ФБР зафиксировали увеличение его банковского счета на 86 700 долларов. В результате в понедельник 21 февраля 1994 года ФБР арестовало Эймса недалеко от его дома, когда он возвращался с работы из Лэнгли. В этот же день чуть позже была арестована его жена Мария Россарио.

Арест Эймса вызвал политический скандал в Америке. В адрес ЦРУ посыпались обвинения в попустительстве и бездействии. Еще не выяснив, каков реальный ущерб от предательства Эймса, в Москву неофициально прибыли два высших чиновника ЦРУ – Дж. Макгаффин и У. Лоуфгрен. Они потребовали признать факт работы Эймс на российскую разведку путем добровольного отзыва резидента СВР в Вашингтоне. Получив вежливый, но твердый отказ, американцы 26 февраля объявили персоной нон грата Александра Иосифовича Лысенко – резидента СВР в Вашингтоне. Ответ России не заставил себя ждать. В понедельник 28 февраля персоной нон грата был объявлен резидент ЦРУ в Москве Джеймс Моррис. Вскоре страсти поостыли, и ЦРУ начало скрупулезный подсчет своих потерь. По окончании следствия было объявлено, что Эймс выдал 12 агентов ЦРУ и раскрыл более 50 операций ЦРУ против СССР и России. За это Эймс получил от КГБ, а затем и от СВР РФ 2,7 млн долларов. Уже гораздо позднее в вышедшей в 1997 году в США книге «Признание шпиона», посвященной Эймсу, ее автор Пит Эрли утверждает, что им было раскрыто 25 агентов ЦРУ. Постараемся внести ясность в этот вопрос и перечислим поименно всех агентов ЦРУ, арестованных после 1985 года:

1) Дмитрий Поляков – генерал-майор ГРУ, завербован в 1961 году. В 1986 году арестован и расстрелян;

2) Олег Гордиевский – полковник ПГУ КГБ, завербован СИС в 1974 году. В июле 1985 года был нелегально вывезен англичанами из СССР;

3) Леонид Полещук – подполковник ПГУ КГБ, завербован в 1974 году. В 1985 арестован и расстрелян;

4) Борис Южин – полковник ПГУ КГБ, завербован в 1975 году. В 1986 году арестован и осужден на 15 лет лишения свободы;

5) Владимир Пигузов – полковник ПГУ КГБ, завербован в 1975 году. В 1985 году арестован и расстрелян;

6) Сергей Бохан – полковник ГРУ, завербован в 1978 году. Будучи в 1985 году отозван в СССР, отказался возвращаться и бежал в США;

7) Владимир Поташев – научный сотрудник Института США и Канады АН СССР, завербован в 1981 году. В 1986 году арестован и осужден на 13 лет лишения свободы;

8) Валерий Мартынов – подполковник ПГУ КГБ, завербован в 1982 году. В 1985 арестован и расстрелян;

9) Сергей Моторин – майор ПГУ КГБ, завербован в 1983 году. В 1985 году арестован и расстрелян;

10) Геннадий Сметанин – полковник ГРУ, завербован в 1983 году. В 1986 году арестован и расстрелян;

11) Сергей Воронцов – майор Московского УКГБ, завербован в 1984 году. В 1985 году арестован и расстрелян;

12) Геннадий Варенник – подполковник ПГУ КГБ, завербован в 1985 году. Тогда же арестован и расстрелян;

13) Владимир Васильев – подполковник ГРУ, завербован в 80-е годы, в 1985 году арестован и расстрелян;

14) Олег Агранянц – сотрудник МИД СССР, завербован в 80-х годах. В 1985 году отказался возвращаться в СССР и попросил политического убежища в США;

15) Сергей Илларионов – сотрудник ПГУ КГБ, завербован в 1990 году. В 1991 году после получения указания вернуться в Москву тайно бежал в США;

16) Вячеслав Баранов – полковник ГРУ, завербован в 1989 году. В 1992 году арестован и осужден на 6 лет лишения свободы.

К этим шестнадцати нужно добавить Сергея Федоренко, единственного из известных Эймсу агентов. ЦРУ, которого он не выдал КГБ и который в 1990 году попросил политического убежища в США, и некоего агента Моторка – разведчика одной из стран Варшавского договора, арестованного и расстрелянного в 1986 году. Кроме того, до сих пор существуют определенные сомнения относительно того, кто же помог разоблачить Адольфа Толкачева. Традиционно считается, что Толкачева выдал Говард, но он категорически отрицал свою причастность к этому делу. Таким образом, с определенной степенью уверенности можно говорить о агентах ЦРУ, разоблаченных с помощью данных, полученных от Эймса.

Суд над Эймсом был закрытый и быстрый. Немаловажную роль в этом сыграло опасение ЦРУ и ФБР, что длительное судебное разбирательство с участием присяжных может привести к возникновению нежелательных вопросов. Например, спецслужбам придется отвечать, каким образом Эймс безнаказанно действовал в течение 9 лет.28 апреля 1994 года Эймс был осужден на пожизненное заключение за шпионаж и уклонение от уплаты налогов с суммы 2,7 млн долларов, полученной им от КГБ и СВР. Мария Россарио Эймс 23 октября 1994 года была осуждена на пять лет тюремного заключения за сообщничество в шпионаже и уклонение от уплаты налогов. Все имущество супругов: дом, машины, вклады в американских банках, пенсия Эймса и даже будущие гонорары за книги, фильмы или интервью, если они будут иметь место, – все это было конфисковано в пользу государства. Единственное, что осталось у Эймсов, – это имущество в Колумбии, на которое американские власти не смогли наложить руку. В конце 1994 года в городе Атланта состоялся аукцион, на котором было продано личное имущество Эймсов – кулоны с бриллиантами, диадемы с драгоценными камнями и т. д., всего 200 предметов.

Говоря о судебном процессе над Эймсом, хочется остановиться на одной фразе из обвинительной речи прокурора Федерального суда. «Они умерли, – заявил он, говоря о расстрелянных в СССР агентах ЦРУ, выданных Эймсом, – потому что Эймс хотел жить в доме стоимостью полмиллиона и ездить на «ягуаре».

Думается, что здесь прокурор переборщил. Не надо быть семи пядей во лбу, дабы понять, что все расстрелянные агенты были с точки зрения законов СССР, а затем и России такими же предателями и изменниками, каким стал Эймс с позиции американского правосудия. Они не меньше его, а может быть и больше, хотели материальных благ. Да и на путь предательства большинство из них встало гораздо раньше, чем Эймс. Поэтому создается впечатление, что основные тезисы своего выступления прокурор позаимствовал у Андрея Вышинского. Недаром данный пассаж прокурора вызвал откровенный смех у американских журналистов. Более прав в этом отношении сам Эймс, который в своей речи на суде сказал: «Я выражаю глубочайшую симпатию тем, кто пострадал от моих действий в Советском Союзе. Но мы сделали одинаковый выбор, и нас ждали одинаковые последствия».

В настоящее время Олдрич Эймс находится в федеральном исправительном учреждении в Терре-Хот, штат Индиана под номером 40087-083. Первое время он содержался в одиночной камере размером 2,7 на 3,5 м, оборудованной душем, умывальником, туалетом, двухъярусной кроватью и небольшим письменным столом. После многочисленных просьб в середине 1996 года его перевели в двухместную камеру. Там соседом Эймса оказался другой бывший сотрудник ЦРУ Эдвин Уилсон, осужденный за продажу взрывчатых веществ Ливии. Несмотря на то что Эймс осужден по всей строгости закона, его бывшие коллеги питают к нему далеко не лучшие чувства. Один из них, пожелавший остаться неизвестным, сказал: «В свое время мы бы допросили его, вытянули бы из него все, что возможно, и предали смерти».

Споры о причинах провала и ареста Эймса не утихают до сих пор. Американцы продолжают настаивать, что арест стал возможен благодаря кропотливой работе спецгруппы ЦРУ и ФБР по выявлению «крота». Официальные представители российских спецслужб вообще не комментируют «дело Эймса», ничего не признают, но и не отрицают. Неофициально бывшие сотрудники ПГУ КГБ винят в провале Эймса руководство КГБ и лично В. А. Крючкова, который слишком поспешно реализовал его информацию о предателях в рядах советских спецслужб, после чего американцы пришли к выводу, что в ЦРУ действует советский «крот». Некоторые из них считают, что в случившемся виноват сам Эймс – он вел слишком шикарный образ жизни, а его легенда о происхождении денег легко проверялась. Но есть и такие, кто уверен, что Эймса предали в Москве. Так, например, считает генерал-лейтенант Н. С. Леонов, долгое время проработавший в ПГУ начальником аналитического управления и заместителем начальника разведки. Его мнение абсолютно категорично:

«Я могу с уверенностью предположить, что Эймса предали. И предали в Москве. Долгие годы я лично занимался технологией обеспечения связи с нашей агентурой в США. В течение десяти последних лет она срабатывала безупречно, была неуязвимой. Прокол был невозможен. Все эти рассказы о компрометирующих материалах против Эймса, якобы найденных в его мусорных ящиках, об обративших на себя внимание расходах рассчитаны на дураков. Эймса, как и Уокера, которого якобы предала жена, «сдали» в Москве. И сделали это лица, имевшие служебное отношение к делу Эймса»[130].

Так это или нет, судить трудно. Время от времени мы узнаем о новых предательствах в Ясенево, однако и сегодня нельзя с уверенностью сказать, что один из двух бежавших в 2010 году полковников СВР – Щербаков или Потеев – и был тем самым «кротом», который в начале 90-х сдал Эймса. Действительно, Потеев работал в резидентуре СВР в Вашингтоне примерно в то же время, когда ФБР вышло на след и теоретически мог частично владеть информацией о некоем ценном агенте. Но был ли он предателем уже тогда? Этого мы не знаем. Согласно опубликованным версиям – еще нет.

С другой стороны, Эймс действительно совершил серьезную ошибку, соря деньгами. С точки зрения американского государства неуплата налогов является пожалуй самым чудовищным злодеянием из всех возможных, а потому подозрение в наличии незадекларированных доходов неминуемо привлекало к нему внимание.

С первого дня своего существования Агентство национальной безопасности (АНБ) было окружено плотной завесой секретности. На занимаемой им территории был установлен строжайший пропускной режим, где наряду с электронными системами проверки до сих пор существуют постоянное наблюдение и поощряемое руководством АНБ доносительство. Каждый сотрудник имеет специальный пропуск, который постоянно носит на груди. Этот пропуск, кроме того, что удостоверяет личность сотрудника, непрерывно передает на монитор службы безопасности маршрут движения и местоположение его обладателя. Все сотрудники АНБ ограничены в контактах за пределами Форт-Мида, им не рекомендуется называть место своей работы даже близким. По тем же соображениям руководство АНБ поощряет браки между штатными сотрудниками Агентства. Такие меры безопасности породили шутливое толкование английский аббревиатуры АНБ (NSA): No Such Agency – «Нет такого агентство» или, говоря по-русски, «Агентство «не болтай»».

Однако, несмотря на все меры безопасности, советской разведке удалось проникнуть в АНБ. Уже в 1960 году в АНБ было три советских агента. Правда, следует заметить, что все трое сами предложили свои услуги. Первыми пошли на контакт с советской разведкой Бернон Митчелл и Уильям Мартин.

Бернон Фергюсон Митчелл родился 11 марта 1929 года в Сан-Франциско в типичной американской семье. Он с детства увлекался математикой, шахматами, игрой на пианино и подводным плаванием. Знакомые Митчелла позднее вспоминали о нем как о застенчивом, углубленном в себя юноше. После окончания средней школы Митчелл поступил в колледж, а в возрасте 22 лет был призван в ВМС США и направлен служить на станцию перехвата в Камиси на Японских островах. Там он познакомился с Уильямом Мартином, который стал его близким другом.

Уильям Гамильтон Мартин родился 27 мая 1931 года в небольшом городке на юге США. Когда ему исполнилось 15 лет, его семья переехала на север. С юношеских лет он отличался редкой способностью становиться экспертом в любой области, к которой проявлял интерес. В сочетании с присущей ему любознательностью это привело к освоению им таких далеких друг от друга областей, как музыка, гипнотизм, математика и шахматы. Во время двухлетнего обучения в колледже Мартин получил хорошую математическую подготовку. Но неожиданно для всех в 1951 году, несмотря на успехи в учебе, он оставил колледж и поступил на службу в ВМС. Говоря об этом неординарном шаге молодого Мартина, многие связывали его с желанием молодого человека вырваться из-под влияния матери, обладавшей деспотичным характером. Но как бы то ни было, в 1951 году в возрасте 20 лет Мартин попал в армию и после окончания курса основ военной службы был направлен на станцию перехвата в Камиси.

Как уже говорилось, Мартин и Митчелл за время службы на станции перехвата стали близкими друзьями. В этом не было ничего удивительного, так как они были весьма похожи друг на друга по характеру и имели одинаковые увлечения – математику, шахматы и игру на пианино. Первым оставил военную службу Митчелл. Он вернулся в США и поступил в престижный колледж, где специализировался на математике. Мартин после окончания срока службы на флоте остался в ВМС, но в качестве гражданского служащего. Однако в скором времени однообразная работа наскучила ему, он уволился, вернулся в США и поступил в колледж на Западном побережье. В качестве основного предмета он выбрал математику, к которой позднее добавился русский язык.

Весной 1957 года в одно и то же время Мартину и Митчеллу, хотя они и учились в разных колледжах, было предложено поступить на работу в АНБ.

Вероятно, решающую роль здесь сыграл тот факт, что они специализировались на изучении математики и некоторое время служили на станции перехвата ВМС. На предложение и Мартин, и Митчелл ответили согласием и 8 июля 1957 года приступили к выполнению служебных обязанностей. Как и все поступившие на работу в АНБ, они были направлены для обучения в Национальную криптографическую школу (НКШ) на 8-недельный курс по криптоанализу, криптографии и связанным с ними дисциплинам, и в дополнение посещали занятия в Вашингтонском университете. Тогда же им был предоставлен временный допуск к секретным документам, причем без соответствующей проверки, поскольку АНБ их услуги были нужны незамедлительно.

В январе 1958 года Мартин и Митчелл завершили обучение и приступили к работе. В свободное время они оба посещали вашингтонский шахматный клуб, членом которого был и первый секретарь советского посольства Валентин Иванов. Позднее, после бегства Мартина и Митчелла в СССР Иванов был объявлен персоной нон грата и покинул США. И хотя американское правительство формально выдвинуло причину, не связанную с бегством сотрудников АНБ, можно смело предположить, что это было сделано в отместку за их побег.

В том же 1958 году в политических взглядах Мартина и Митчелла произошли существенные перемены. Окружающие стали часто видеть обоих в обществе людей с прокоммунистическими взглядами, оба начали открыто поддерживать антиамериканские настроения. Особенно возмущал их тот факт, что самолеты США летают над территорией СССР с целью сбора разведывательной информации. В феврале 1959 года они нанесли визит конгрессмену-демократу от штата Огайо У. Хейзу, в ходе которого пожаловались на то, что самолеты-разведчики США нарушают воздушное пространство СССР.

Хейз ошибочно предположил, что эти двое подосланы к нему ЦРУ, чтобы проверить его умение хранить секреты, и не предпринял никаких мер.

Не дождавшись ответа от Хейза, Мартин и Митчелл в декабре 1959 года в нарушение всех правил безопасности, принятых в АНБ, посетили Гавану, где встретились с представителями внешней разведки КГБ и сообщили им некоторые сведения о своей работе. Разумеется, их не стали разочаровывать в убеждении, что своими действиями они укрепляют мир и безопасность на планете, но и не позабыли снабдить списком интересующих КГБ секретов АНБ.

Вернувшись с Кубы, Мартин и Митчелл еще более укрепились во мнении, что общественное устройство Советского Союза настолько прогрессивно, что пребывание там даст им чувство глубокого личного удовлетворения, которое они не получали в США. Так, Митчелл, обычно весьма сдержанный, с энтузиазмом рассказывал своим знакомым об отлично проведенном времени в Гаване и о невероятно низких ценах на Кубе. Такое поведение насторожило сотрудников службы безопасности АНБ. Чтобы ограничить доступ приятелей к секретным документам, им были предложены стипендии для обучения в университетах. В результате Мартин получил стипендию для продолжения образования в Иллинойском университете, а Митчелл – в Вашингтонском.

Вскоре Мартин и Митчелл поняли, что за ними ведется слежка. Прийти к такому заключению они могли по разным причинам, например, таким, как низкая квалификация агентов наружного наблюдения, изменение отношения со стороны руководства АНБ, лишение допуска к секретным документам или неосторожное замечание со стороны коллег по работе. Также вполне возможно, что их предупредил другой советский агент в АНБ – завербованный весной 1960 года сержант Джек Данлап.

24 июня 1960 года Мартин и Митчелл отправились в очередной трехнедельный отпуск, сообщив знакомым, что собираются навестить родителей. Но 25 июня, вместо того, чтобы уехать на автомобиле, как это предполагалось, они улетели на самолете компании «Истерн» рейсом Вашингтон – Мехико. Проведя в Мехико ночь в гостинице, они на следующий день совершили перелет в Гавану, откуда на советском транспортном самолете были доставлены в Москву, где поведали сотрудникам КГБ о многих секретах АНБ, в частности о работе по перехвату сообщений из советских линий связи.

В АНБ обнаружили их отсутствие лишь в середине июля, когда они не вернулись из отпуска, чтобы приступить к исполнению своих служебных обязанностей. В ходе начавшихся поисков на автомобильной стоянке была обнаружена машина, на которой друзья собирались ехать к родителям, со всеми вещами, аккуратно уложенными в чемоданы. А в доме Митчелла сотрудники службы безопасности АНБ нашли ключ к банковскому сейфу в Мэриленде, который был специально оставлен на видном месте. Открыв сейф, сотрудники АНБ обнаружили там запечатанный пакет и записку, в которой Мартин и Митчелл просили опубликовать содержащееся в пакете открытое письмо. В письме говорилось, что решение уехать в СССР было принято ими без всякого давления извне. Помимо этого, в нем Мартин и Митчелл обвиняли правительство США в том, что оно само «в такой же степени беспринципно, в какой в его обвинениях в адрес СССР изображается советское правительство».

«Некоторые противники коммунизма в Соединенных Штатах, – говорилось в письме, – защищают идею превентивной войны против Советского Союза. Они стремятся достичь такой степени безопасности, которая подразумевает полное уничтожение людей со взглядами, противоположными их собственным. Такая война в лучшем случае сделала бы их повелителями могилы человечества».

В адрес Советского Союза в письме содержались только положительные эпитеты, вплоть до того, что в СССР «способности женщины всячески поощряются и используются в значительно большей степени, чем в Соединенных Штатах».

В понедельник 1 августа 1960 года министерство обороны США официально объявило, что два сотрудника АНБ по неизвестной причине не вернулись из отпуска. Несмотря на все попытки не придавать значения произошедшему, побег сотрудников АНБ вызвал живейший интерес прессы, и 5 августа последовало еще одно заявление министерства обороны, в котором было сказано следующее: «Предполагается, что существует вероятность того, что два сотрудника АНБ уехали за «железный занавес»». А месяц спустя, 6 сентября, Мартин и Митчелл выступили на пресс-конференции в Москве.

Состоявшаяся в Центральном доме журналиста в присутствии более 200 советских и иностранных представителей СМИ, эта пресс-конференция стала, пожалуй, самой скандальной в истории американских спецслужб. Открыл пресс-конференцию заведующий отделом печати МИД СССР М. А. Харламов, который сказал, что Мартин и Митчелл попросили политического убежища в Советском Союзе и что их просьба была удовлетворена. После этого слово взял Митчелл, который зачитал копию письма, оставленного в банковском сейфе в США. Выступивший вслед за ним Мартин огласил длинное заявление, составленное уже после прибытия перебежчиков в Москву. Самым скандальным в этом заявлении было утверждение о том, что АНБ перехватывало и расшифровывало корреспонденцию союзников США, в том числе Италии, Франции, Турции, Уругвая. Впрочем, есть смысл процитировать некоторые отрывки этого заявления.

«Наше недовольство связано с некоторыми методами, которые Соединенные Штаты используют для получения шпионской информации. Мы обеспокоены взятым США курсом намеренного нарушения воздушного пространства других государств и практикуемой правительством Соединенных Штатов ложью в отношении таких нарушений с целью ввести в заблуждение общественное мнение…

После инцидента с У-2 правительство Соединенных Штатов признало, что намеренно взяло курс на нарушение воздушного пространства СССР. Официальные лица США, особенно вице-президент Никсон, пытались оправдать эту политику, провозгласив ее единственно возможным путем предотвратить неожиданное нападение со стороны СССР. Вице-президент Никсон не упомянул о том, что информация, полученная во время этих полетов, могла бы оказаться полезной только в случае попытки проникновения сквозь оборонительную систему Советского Союза…

Кольцо военных баз США, окруживших Советский Союз, означает, что правительство Соединенных Штатов полагает, будто сможет успешно противостоять коммунистическим идеям с помощью военных средств».

После пресс-конференции министерство обороны США сделало несколько заявлений. В первом было сказано, что утверждения Митчелла и Мартина о том, что США одинаково шпионят как за своими противниками, так и союзниками, не соответствует действительности. «Их замечания, – говорилось в заявлении, – о якобы ведущейся шпионской деятельности правительства Соединенных Штатов в отношении их союзников и других правительств свободного мира полностью лживы и могут послужить только цели коммунистов посеять раздор среди свободных народов». А во втором заявлении министерство обороны США обвинило СССР в «использовании любой возможности для извлечения пользы из бегства двух перебежчиков, которые стали инструментом советской пропаганды, в попытках заставить весь мир поверить фальшивым заявлениям, которые они сделали в Москве». Выступил по этому поводу и президент США Эйзенхауэр, который заклеймил Мартина и Митчелла как «изменников, которые сами себя разоблачили». А бывший президент Трумэн публично заявил, что «таких надо расстреливать».

Немного позднее спецслужбами была организована утечка информации, и в прессу попали материалы о ходе служебного расследования обстоятельств бегства Митчелла и Мартина, которые были объявлены гомосексуалистами и, более того, – любовниками. Этим американские власти хотели не только скомпрометировать беглецов, но и получить возможность избавиться от не внушающих доверия сотрудников АНБ. Таковых оказалось 26 человек, которых уволили из агентства «по подозрению в сексуальных отклонениях».

Но несмотря на эти заявления, авторитет США после пресс-конференции Митчелла и Мартина оказался сильно подорванным. В результате продолжительное время официальным американским представителям приходилось только оправдываться и опровергать сделанные перебежчиками заявления. А в секретном докладе конгресса США бегство Митчелла и Мартина оценивалось как нанесение тяжелейшего ущерба национальной безопасности Америки за всю историю США.

Пресс-конференция Мартина и Митчелла в Москве

В дальнейшем судьбы Мартина и Митчелла сложились по-разному. Еще 11 августа 1960 года решением Политбюро ЦК КПСС № 295 им было предоставлено политическое убежище и ежемесячная зарплата в 500 рублей. Осенью Митчелл получил работу в институте математики при Ленинградском университете, а Мартин там же стал готовиться к защите докторской диссертации по статистике. Вскоре Мартин сменил фамилию на Соколовский и женился на русской девушке, с которой познакомился на черноморском курорте. Что касается Митчелла, то он женился на Галине Владимировне Яковлевой, 30-летней помощнице профессора отделения фортепьяно Ленинградской консерватории.

Однако жизнь перебежчиков в СССР оказалась не такой, как они предполагали. И если Мартин сумел приспособиться, то у Митчелла дела обстояли хуже. Он не сумел адаптироваться к советской действительности и несколько раз обращался за разрешением выехать на Запад, в котором ему постоянно отказывали. Тогда в 1979 году он пришел в американское консульство в Ленинграде за информацией о возможности вернуться в США. Однако госдепартамент США категорически отказался содействовать его возвращению и даже (с опозданием на несколько лет) лишил его американского гражданства. Умер Митчелл в Москве в 1986 году от острой лейкемии.

В тот же день, когда Данлап покончил с собой, другой сотрудник АНБ, известный как Виктор Норрис Гамильтон, поместил на страницах газеты «Известия» письмо, в котором рассказал о тайнах Форт-Мида.

Настоящее имя Гамильтона, данное ему при рождении – Фузи Дмитрий Хиндали. Он родился в Бейруте в 1919 году, в 1940 году закончил Американский университет в Бейруте и получил специальность переводчика. Через некоторое время он познакомился с американкой, временно проживавшей в Ливане, и женился на ней. Вскоре супруги выехали в США. Но здесь Виктору Гамильтону (это имя он взял себе после переезда в Америку) никак не удавалось устроиться на работу по специальности несмотря на то, что он получил американское гражданство. Поэтому он был вынужден работать посыльным и швейцаром, пока один отставной американский полковник не завербовал его на службу в АНБ. Причиной, по которой АНБ заинтересовалось натурализованным арабом, было знание им пяти языков, в том числе и восточных, специалистов по которым в Форт-Миде явно не хватало.

13 июня 1957 года после обучения в НКШ Гамильтон приступил к работе в группе «G» (Ближний и Средний Восток, Северная Африка, Греция и Турция) Производственного отдела АНБ (ПО АНБ). Группа «G» занималась перехватом и дешифровкой военных сообщений из стран указанного региона, а также шифротелеграмм, поступавших в эти страны из их дипломатических представительств во всех частях света. Для этой цели в распоряжении АНБ была специальная станция перехвата, расположенная на Кипре. Как заявлял впоследствии Гамильтон, в 1958 году он работал с материалами, представляющими собой полный текст секретной переписки между Каиром и посольством Объединенной Арабской Республики в Москве, которая велась во время поездки каирского руководства в СССР.

Однако вскоре выяснилось, что Гамильтон крайне неуравновешенный человек. Его жена через 30 лет вспоминала, что после поступления на работу в АНБ Гамильтон перед сном часто рассказывал ей о подозрительных странностях, происходивших в Форт-Миде. В феврале 1959 года медицинская комиссия АНБ признала Гамильтона психически больным, но, учитывая острую нехватку специалистов по арабскому языку, его оставили на работе в ПО. В июне 1959 года его все же уволили, после того как психиатры пришли к заключению, что он находится на грани шизофрении. На самом деле в это время Гамильтон пытался установить связь со своими родственниками в Ливане, что вызвало беспокойство и недовольство руководства АНБ.

После вынужденного увольнения Гамильтон якобы начал подвергаться преследованию и провокациям со стороны ФБР. Вскоре ему удалось выехать в Ирак, но там он не задержался, так как местная служба безопасности приняла его за коммуниста. Тогда Гамильтон вернулся в США, установил переписку с турецкими властями и под предлогом посещения Турции в июне 1963 года выехал в Европу. Находясь проездом в Праге, он 20 июня пришел в советское посольство, представился сотрудником АНБ и попросил политического убежища.

Разумеется, Гамильтон был немедленно переправлен в Москву, где к нему был проявлен интерес со стороны самых высоких инстанций.14 июля с ним провели беседу руководители КГБ и уже на следующий день в ЦК КПСС были направлены предложения по наилучшему использованию перебежчика в пропагандистских целях. А 23 июля в вечернем выпуске «Известий» было опубликовано письмо Гамильтона, в котором он рассказал об американском радиошпионаже:

«АНБ вскрывает шифры ближневосточных стран, что является прямым результатом криптоанализа. Вместе с тем АНБ получает и оригиналы шифров из каких-то секретных источников. Это означает, что кто-то ворует для американцев шифры. Особо следует подчеркнуть: американские власти пользуются тем, что штаб-квартира ООН находится на территории США. Зашифрованные инструкции Греции, Иордании, Ливана, ОАР и Турции своим представителям в ООН попадают в руки госдепартамента еще до того, как доходят до своих истинных адресатов…»

Представитель США в ООН, по утверждению Гамильтона, даже прислал в АНБ собственноручно подписанное письмо, в котором поблагодарил сотрудников агентства за своевременно полученную информацию. Заканчивалось письмо в «Известиях» следующими словами: «Я хочу, чтобы все люди на Земле обрели наконец тот покой и душевное равновесие, которое я обрел здесь, в России».

Помимо публикации письма, Гамильтон, получивший псевдоним «Кир», разумеется, выдал все известные ему сведения о структуре АНБ, шифрах, имена руководителей и т. д. При содействии КГБ он натурализовался в Советском Союзе. Ему дали паспорт с новым именем, предоставили квартиру на Комсомольском проспекте, определили приличное денежное содержание, на которое он обедал в лучших ресторанах и покупал дорогие вещи. Кроме того, к Гамильтону была приставлена круглосуточная охрана, так как считалось, что американцы начнут поиски перебежчика.

Но с самого начала общения с Гамильтоном сотрудники КГБ стали замечать у него отклонения от нормального поведения. Он стал постоянно утверждать, что за ним ведут наблюдение представители ЦРУ в СССР, затем американцев сменили в его рассказах работники «всемогущего КГБ». В результате в конце 1963 года Гамильтон был помещен в знаменитую «кремлевку» с диагнозом вялотекущая шизофрения. Первые десять лет он провел там в номере «люкс», а позднее был переведен в обычную психиатрическую больницу в Подмосковье. На протяжении 30 лет Гамильтон вел дневник и до 1984 года писал письма семье в Америку. Но последнее письмо от него там получили в 1973 году. Его жена не раз пыталась разыскать мужа через Красный Крест, но всегда получала стереотипный ответ: сведений нет.

И лишь в июне 1992 года сведения о нахождении в «психушке» (спецгоспиталь № 5, расположенный в селе Троицкое под Москвой) бывшего американского перебежчика появились в российских средствах массовой информации. Но Гамильтон наотрез отказался верить журналистам, что его жена и дочери разыскивают пропавшего отца. Он утверждал, что его близких посадили на электрический стул в отместку за его предательство, а показанный ему видеофильм с записью семьи посчитал гипнозом. В больнице Гамильтона посетили консул США в Москве и посольский врач. После осмотра врач заявил, что его еще можно вылечить, но Гамильтон на вопрос, не хочет ли он вернуться в США, ответил: «Только по вашим трупам».

В сентябре 1965 года вашингтонской резидентуре внешней разведки предложил свои услуги сотрудник АНБ сержант Роберт Липка.

Роберт Стефен Липка родился 16 июня 1946 года в Нью-Йорке. После призыва в армию он в 1963 году окончил разведывательную школу и на следующий год направлен в АНБ, где в его обязанности входило уничтожение секретных документов, а именно исходных материалов, на основании которых составлялись наиболее конфиденциальные доклады высшему руководству США. Осенью 1965 года, осознав ценность документов, с которыми он имеет дело, Липка пришел в посольство СССР в Вашингтоне и предложил продать сотрудникам КГБ секретные материалы АНБ.

Предложение Липки было незамедлительно принято. Связь с новым агентом, получившим псевдоним «Дан» (позднее «Рук» – шахматная ладья), поддерживалась с помощью тайников, в которых он оставлял материалы и из которых забирал деньги – от 500 до 1000 долларов за каждый пакет. Всего в период с 1965 по 1967 год с Липкой было проведено около 50 операций по связи, во время которых его операторы получили более 200 важных документов АНБ, ЦРУ, госдепартамента и других правительственных ведомств США.

За время сотрудничества с советской разведкой Липка получил около 27 тыс. долларов. Однако он считал, что ему недоплачивают, и несколько раз требовал повысить сумму оплаты, но неизменно получал стандартный ответ: «Москва больше не дает».

В июле 1967 года Липка, убедившись, что советская разведка даром денег не платит, известил своих кураторов через тайник, что якобы находится под контролем ФБР и прервал все контакты с резидентурой. Однако анализ предыдущего периода работы с Липкой показал, что это сообщение нельзя принимать всерьез – он сотрудничал с КГБ исключительно на материальной основе, передаваемые им документы наносили ущерб национальным интересам США и, безусловно, ФБР в случае выхода на Липку постаралось бы поймать работавшего с ним оперативника с поличным. Поэтому в апреле и ноябре 1968 года проводилась установка Липки при помощи нелегалов. Тогда же ему было отправлено письмо, но оно осталось без ответа. Последний раз с ним пытались установить контакт в 1969-73 годах, но безуспешно.

Тем временем Липка в 1967 году уволился из АНБ для продолжения образования в колледже в провинциальном городке Миллерсвилл, штат Пенсильвания, в 100 километрах от Филадельфии. В 1972 году он получил степень бакалавра по педагогике и устроился учителем истории в колледже. В 1974 году он развелся со своей женой Патрисией, после чего открыл нумизматический магазин, приносивший ему стабильный доход. Он писал безобидные заметки в местную прессу и увлекся азартными играми. В 1992 году в одном из игорных клубов на Липку упал стол, после чего он подал на хозяина в суд и получил за временную потерю трудоспособности компенсацию, превышающую, как позднее уверяло ФБР, в десять раз ту сумму, которую он получил от КГБ.

Казалось, что Липка останется вне подозрений до самой смерти, но неожиданно 23 февраля 1996 года агенты ФБР ворвались в его дом и надели на него наручники. Ему было предъявлено обвинение в продаже КГБ секретной информации в период с 1965 по 1967 год. На брифинге, посвященном аресту Липки, представители ФБР утверждали, что первые подозрения в отношении него возникли еще в 60-е годы, когда он необоснованно задерживал у себя некоторые документы. Но тогда доказать ничего не удалось. И лишь после выхода в свет в США в начале 1994 года мемуаров отставного генерал – майора КГБ Олега Калугина «Первое управление. Тридцать два года в разведке», агенты ФБР получили первую зацепку.

Читавшие вышедшие у нас мемуары О. Калугина («Прощай, Лубянка!» – М.: Олимп, 1995) могут удивиться такому заявлению. И действительно, в этом издании можно прочесть только следующее:

«В конце 1965 года предложил свои услуги «доброволец» из Агентства национальной безопасности. Несколько лет подряд этот молодой парень поставлял резидентуре совершенно секретные документы, позволяющие КГБ быть в курсе всех крупнейших военных и политических проблем».

Но дело в том, что в русском варианте очень многие важные детали отсутствуют. В оригинале этот отрывок гораздо больше:

«Другим агентом, пришедшим к нам и передававшим сверхсекретные материалы по вооружению, был солдат, служивший в АНБ. В его обязанности входил контроль за средствами связи по всему миру. Хотя он не был настолько знаменит и ценен, как Джон Уокер (о нем далее – Авт.), этот молодой американец передал КГБ значительное число документов.

Солдат пришел к нам добровольно в середине 60-х годов, утверждая, что он занимается уничтожением секретных материалов в АНБ и мог бы снабжать нас ими в огромных количествах. Свой поступок он объяснил нехваткой денег. Мы прибегли к системе, которую использовали при контакте с Уокером, – он должен был оставлять принесенные документы в тайниках в заброшенных местах в штатах Виргиния и Мэриленд. После этого в заранее оговоренном месте солдат мог взять свой гонорар – как правило, тысячу долларов за раз, а также инструкцию, где и когда произойдет следующая передача. Подобные тайники позволяли нам получать и передавать документы без какого-либо опасения, что его заметят с одним из нас.

Документы, которые доставлял этот солдат, были отлично рассортированы. Иногда, если он должен был делать вид, что уничтожает их, к нам поступали уже нарезанные бумаги. Он снабжал нас ежедневными и еженедельными докладами АНБ Белому дому, планами систем связи и передвижения американских войск по всему миру. Все, что попадало в его руки, оказывалось у нас. Порой он даже не имел представления о том, что передает.

Конечно, добрая часть материалов не представляла для нас особой ценности. Мне приходилось тратить массу времени, отбирая то, что нам не нужно и переводя на русский язык важные документы для пересылки в Москву. Я никогда не встречался с ним лично, но этот случай, как и наглый шпионаж Уокера, показал, насколько небрежно поставлена система обеспечения безопасности в сверхсекретных учреждениях США.

Солдат покинул АНБ и поступил в колледж за деньги, полученные им от КГБ. В конце концов он был передан на связь в 16-е управление КГБ… Насколько мне известно, этот «крот» до сих пор служит либо в структурах АНБ, либо в ЦРУ».

Как утверждают американцы, агенты ФБР, получив столь исчерпывающую информацию, без особого труда установили личность молодого солдата, уволившегося для поступления в колледж. Затем последовал разговор с первой женой Липки, Патрицией, которая за освобождение от уголовного преследования подтвердила, что ее бывший муж имел контакты с иностранной спецслужбой. Тогда в конце 1993 года один из сотрудников ФБР, узнав от Патриции его рабочий псевдоним в КГБ (интересно знать, как она его узнала, ведь о нем не знает даже агент. Может, Калугин подсказал?), пришел к Липке и, представившись работником ГРУ капитаном Никитиным, предложил продолжить сотрудничество. Сначала Липка сделал вид, что не понимает, о чем идет речь, но после того, как агент назвал его «Рук», выразил готовность продать оставшиеся у него документы. Правда, получив на четырех встречах в общей сложности 10 000 долларов, Липка не передал «капитану Никитину» никакой информации. Однако это не остановило ФБР, и 23 февраля 1996 года Липка был арестован.

Надо отметить, что Калугин с пеной у рта доказывает, что по информации, которую он сообщил в своей книге, американские следователи искали бы агента более ста лет, поскольку в середине 60-х годов в АНБ работало более 120 тыс. сотрудников. Безусловно, определенные резоны в заявлении Калугина есть, хотя по тем деталям, которые он приводит (возраст, воинское звание, характер работы и т. д.) вычислить Липку достаточно легко. Но основную информацию о Липке американцы получили от другого предателя – бежавшего осенью 1992 года в Великобританию бывшего сотрудника 15-го (архивного) отдела ПГУ КГБ Василия Митрохина.

Как известно, Митрохин бежал в Лондон не с пустыми руками. С собой он прихватил выписки из оперативных дел, которые делал в течение 12 лет. И в одной из его выписок был упомянут Липка. Выписка эта начинается словами «Дан» – Роберт Стефан Липка, 15.6.1945 г. р.», а заканчивается следующим образом: «жена «Дана» – Патрисия Липка, работала в госпитале: 403 Ланкастер авеню, г. Ланкастер».

Впрочем, для самого Липки не имело значения, кто его выдал, поскольку в США нет срока давности за шпионаж. Он пошел на сделку с государством – добровольное признание вины в обмен на отказ обвинения требовать пожизненное заключение, и был приговорен к 18 годам тюрьмы, штрафу в 10 000 долларов и возмещению полученных от «Никитина» средств. Отсидел он однако больше, выйдя на свободу только 8 декабря 2006 года. О причинах продления срока заключения американская Фемида умалчивает.

Роберт Липка умер 5 июля 2013 г.

Впрочем, для проникновения в секреты АНБ советская разведка не всегда занималась вербовкой его сотрудников. Примером тому может служить история Кристофера Бойса и Эндрю Ли.

Кристофер Бойс, 1953 года рождения, сын и племянник бывших сотрудников ФБР, был взбалмошным молодым человеком, к тому же увлекающимся наркотиками. После окончания школы Бойс поступил в колледж, но учеба тяготила его, и он перестал посещать занятия. Тогда отец в 1975 году устроил его на работу в калифорнийскую компанию TRW, которая была крупным подрядчиком АНБ, разрабатывающим высокотехнологические и сверхсекретные программы, в том числе и по космической разведке. Кроме того, сотрудники компании обслуживали некоторые спутники-шпионы АНБ, в частности, космические станции «Риолайт», предназначенные для перехвата передач в диапазоне ВЧ и СВЧ на территории СССР.

Несмотря на молодость, Бойса назначили на серьезную должность, а также оформили допуск к секретным документами и пропуск в так называемый «черный склеп» – сверхсекретный узел связи для передачи шифрованной спутниковой информации в АНБ и ЦРУ. «Черный склеп» представлял собой полностью экранированное помещение, заключенное в сплошную бетонную оболочку. Чтобы попасть в него, необходимо было пройти три контрольных пункта внутри здания TRW, а также миновать несколько телевизионных камер, фиксирующих всех, кто приближался к специальной стальной двери, преграждавшей вход в сам узел связи. Дверь открывалась набором шифра из трех цифр, который знали только несколько руководителей TRW.

Однако с дисциплиной у работников TRW дела обстояли неважно. Позднее Бойс рассказывал, что он вместе с другими сотрудниками не раз устраивал вечеринки в помещении «черного склепа», «напиваясь до чертиков». При этом они прятали спиртное за стойками шифровальных машин, а устройство для взламывания кодов часто использовалось в качестве миксера для приготовления коктейлей. Более того, однажды один из приятелей Бойса наклеил на пропуск поверх собственной фотографии снимок обезьяны и тем не менее был пропущен охраной в помещение, где хранились секретные документы.

Несмотря на солидный заработок, денег Бойсу хронически не хватало. И тогда, посоветовавшись со своим давним приятелем Эндрю Ли, он решил продавать СССР секретные документы по спутникам и шифровальному делу, к которым имел допуск. С этой целью в апреле 1975 года Бойс послал Ли в Мексику, где тот установил контакт с сотрудниками резидентуры внешней разведки в Мехико. В дальнейшем в течение двух лет Ли раз в месяц встречался со своими операторами и передавал им отснятые Бойсом секретные документы. Бойсу был присвоен оперативный псевдоним «Сокол», а Ли – «Снеговик».

Так, через Ли Бойс передал документацию на космическую станцию «Риолайт», перехватывавшую телеметрическую информацию, в том числе и о запуске ракет на территории СССР. До получения материалов Бойса эта информация не зашифровывалась, так как советские специалисты считали, что мощность этих сигналов чрезвычайно мала и принять их возможно только в непосредственной близости от места старта ракеты. Однако, убедившись с помощью полученных от Бойса сведений в обратном, советская сторона стала шифровать свои телеметрические сигналы. Кроме информации о станции «Риолайт», Бойс передал материалы о некоторых других спутниках-шпионах АНБ, а также регулярно посылал в Москву фотокопии карт-ключей для шифромашин на месяц вперед.

Информация, поступающая от Бойса и Ли, оценивалась в Центре чрезвычайно высоко. Об этом можно судить по тому, что за два года сотрудничества они получили в общей сложности свыше 70 тыс. долларов. Кроме того, представители ПГУ в Мексике настойчиво рекомендовали Бойсу вернуться в колледж и после его окончания поступить на работу в АНБ или ЦРУ. А по завершению карьеры в американских спецслужбах ему было обещано советское гражданство. Бойс нашел предложения советских разведчиков заманчивыми и в 1976 году записался на курсы китайского языка в Калифорнийском университете. Что же касается Ли, то он не изменил своего образа жизни и продолжал баловаться наркотиками.

Провал Бойса и Ли произошел случайно.6 января 1977 года Ли как обычно, приехал в Мехико и направился к советскому посольству. Но на этот раз мексиканские полицейские заметили, что он перебросил пакет через ограду посольства, и задержали его. В это время Ли увидел проходящего мимо американского дипломата и обратился к нему за помощью. Но когда в полицейском участке принадлежащий Ли пакет был вскрыт и в нем были обнаружены фотокопии секретных документов, дело немедленно передали в ФБР. В ходе допроса Ли выдал Бойса, которого арестовали 18 января в студенческом городке Калифорнийского университета в Риверсайде.

В начале следствия Бойс и Ли утверждали, что водили русских за нос, передавая им документы, не имеющие никакой ценности. Но затем под давлением улик Бойс признался в передаче СССР секретных материалов, объясняя свое решение разочарованием в США после вьетнамской войны и уотергейтского скандала. Состоявшийся в июле 1977 года суд приговорил Эндрю Ли к пожизненному заключению, а Бойс в сентябре 1977 года был осужден на 40 лет лишения свободы. После вынесения приговора один из сотрудников ЦРУ сказал журналистам: «То, что он (Бойс – Авт.) сделал, сравнимо по масштабу с национальным бедствием».

В феврале 1980 года история Бойса получила неожиданное продолжение. Ему удалось бежать из федеральной тюрьмы Ломпок, штат Калифорния, перерезав кусачками проволочное заграждение. Пробираясь на северо-запад США, откуда он намеревался бежать в СССР, Бойс ограбил 17 банков. Пока судебные исполнители искали его в Мексике, Австралии, Коста-Рике, ЮАР и других странах, Бойс купил Порт-Анджеле, штат Вашингтон, небольшой рыболовецкий баркас, на котором собирался доплыть через Беренгов пролив до советской территории. Но узнав от рыбаков об опасности такого путешествия, он решил попасть в СССР по воздуху. С этой целью Бойс начал заниматься летной подготовкой, но в августе 1981 года был арестован судебными исполнителями и агентами ФБР. Состоявшийся вскоре суд добавил к его прежнему сроку 3 года за побег и 25 лет за ограбление банков в штатах Айдахо, Монтана и Вашингтон.

Кристофер Бойс. Второй арест

Ли вышел из тюрьмы условно-досрочно в 1998 году, Бойс – 16 сентября 2002 года. За время заключения они успели снискать себе скандальную славу в Америке, благодаря вышедшему в 1985 году голливудскому фильму «Сокол и Снеговик». Сейчас Бойс увлекся соколиной охотой и с удовольствием позирует журналистам вместе с этими птицами. Ли работает в продюсерской фирме сыгравшего его актера Шона Пенна.

После того, как в 1967 году Роберт Липка уволился из АНБ, а в 1977 году был арестован Кристофер Бойс, у советской разведки долгое время не было своего человека в Агентстве национальной безопасности. Но в 1980 году ПГУ КГБ получило возможность получать ценную информацию из АНБ, так сказать постфактум, от уволившегося год назад из агентства Рональда Пелтона.

Биография Рональда Уильяма Пелтона банальна. После окончания школы в городке Бентон-Харбор, штат Мичиган, он учился в Индианском университете, где одно время посещал годичные курсы русского языка. В 1960 году он поступил на службу в ВВС США и был направлен в Пакистан в подразделение разведки, занимавшееся прослушиванием советских каналов связи. Уволившись со службы в 1964 году, он непродолжительное время работал телевизионным мастером, а на следующий год устроился на работу в АНБ. После обучения на курсах в Национальной криптографической школе (НКШ) Пелтона направили в группу «А» Производственного отдела (СССР и его союзники) АНБ, где он проработал до июля 1979 года.

Пелтон проработал в АНБ 14 лет. Но в 1979 году его материальное положение резко ухудшилось, так как у него украли строительные материалы для дома, который он собирался построить, а страховка оказалась слишком мала, чтобы компенсировать понесенные убытки. Оклад в 2000 долларов в месяц, который он получал в АНБ, позволял лишь сводить концы с концами, и поэтому в июле 1979 Пелтон уволился из агентства. А спустя несколько месяцев он решил поправить свое материальное положение, продав советской разведке секретные сведения, к которым имел доступ во время работы в АНБ.

14 января 1980 года Пелтон позвонил в советское посольство в Вашингтоне и попросил встречи с каким-либо ответственным дипломатом для важного разговора. Ему ответили, что для этого необходимо посетить посольство лично. На следующий день, 15 января, Пелтон снова позвонил в посольство и сказал, что будет с минуты на минуту. В здание посольства он вошел через ворота, однако бригада наружного наблюдения ФБР видела его только со спины.

Во время беседы с работниками резидентуры КГБ Пелтон заявил, что является бывшим сотрудником АНБ, и предложил купить у него секретные материалы агентства. Причем плату за свою информацию он хотел получать золотыми слитками. А в качестве доказательства того, что он действительно имеет отношение к АНБ, Пелтон предъявил свидетельство об окончании курсов НКШ. Предложение Пелтона было принято, хотя платить ему обещали как обычно, в долларах.

Пока Пелтон разговаривал с сотрудниками резидентуры, дежурный техник комплекса «Зенит», прослушивая радиочастоты, на которых работали агенты ФБР, зафиксировал всплеск переговоров с использованием переносных и автомобильных радиопередатчиков. Из этого был сделан вывод, что агенты ФБР зафиксировали приход Пелтона в посольство и сейчас пытаются установить его личность. Чтобы этого не произошло, Пелтону сбрили бороду, переодели в комбинезон, загримировали под рабочего и в микроавтобусе вместе с работниками посольства отвезли в Маунт-Альто, район, где расположены дома советского дипкорпуса. Там Пелтона накормили обедом, а потом отвезли к месту парковки его автомобиля.

Местом для контактов с «Лонгом» (псевдоним Пелтона в ПГУ КГБ) была выбрана Вена. Каждую последнюю субботу он отправлялся в пиццерию, и если в 8 часов вечера ему звонили туда и говорили: «У нас для вас кое-что есть», то он отправлялся в Вену на встречу со своим оператором Анатолием Славовым. Для поездки ему выдавали 2000 долларов, которые он должен был взять из тайника, находящегося в другой пиццерии. Первая поездка Пелтона в Вену состоялась в октябре 1980 года. Во время нее он в течение четырех дней по 8 часов рассказывал все, что знал об АНБ. Обладая феноменальной памятью, Пелтон сообщил подробную и весьма специфическую информацию со множеством технических параметров. При этом он пересказывал не только содержание документов, но и их атрибуты – даты и номера учета, фамилии подписавших резолюции и т. д. Сотрудничество Пелтона с советской разведкой длилось шесть лет, в течение которых он получил 35 тыс. долларов и 5000 долларов на дорожные расходы. Последний раз он посетил Вену в апреле 1985 года, но встреча со Славовым по неизвестным причинам не состоялась.

За время работы на КГБ Пелтон подробно рассказал Славову о деятельности и элементах системы безопасности АНБ в 70-е годы. Он также составил 60-страничный документ, озаглавленный им «Папка параметров связи». В этом документе говорилось о средствах связи, которые считались в АНБ наиболее важными, описывалась процедура их анализа, а также приводились основные результаты этого анализа. Кроме того, он рассказал о пяти системах сбора данных электронной разведки и среди них об операции «Айви Беллз», в ходе которой на советский подводный кабель в Охотском море было прикреплено устройство, позволяющее считывать проходящую по нему информацию.

В 1981 году военные моряки сняли с кабеля прослушивающее устройство. А для того чтобы Пелтон не попал под подозрение, была запущена дезинформация о том, что устройство случайно обнаружили советские рыбаки. Интересно отметить, что эту версию поддерживали «на плаву» и после ареста Пелтона. Так, в 1994 году бывший командующий Тихоокеанским флотом адмирал Владимир Сидоров в интервью корреспонденту «Известий» рассказывал следующее:

«Рыбаки вышли в море за камбалой и крабами, зацепили телефонный кабель и порвали его… Обрыв обнаружили быстро, но на Охотское море надвигался глубокий циклон, в районе работ прогнозировался ветер силой до тридцати метров в секунду. Решили до окончания штормовой погоды направить судно в магаданской порт. И вдруг ночью от командира кабельного судна приходит донесение о том, что во время поиска обрыва на кабеле обнаружен огромный контейнер иностранного производства, поднять который из-за плохой погоды через носовое устройство прокладки кабеля нельзя. Кроме того, он настолько тяжел, что поднять его можно только носовым краном, на что потребуется не менее двух часов. В 5 часов утра командир «Тавды» доложил, что контейнер весом семь тонн, длиной пять метров поднят на борт».

Работа Пелтона на советскую разведку могла продолжаться еще довольно длительное время, если бы не побег из Рима в США в августе 1985 года заместителя начальника 1-го (американского) отдела ПГУ КГБ полковника Виталия Юрченко. Во время допросов в ФБР Юрченко помимо всего прочего рассказал о неком бывшем сотруднике АНБ, добровольно предложившем свои услуги, назвал время его прихода в советское посольство и описал приметы. В результате сотрудники ФБР по записям телефонных звонков в советское посольство, сделанных в январе 1980 года, установили, что добровольцем был Пелтон. Но самого факта звонка в посольство и его посещения было недостаточно для передачи дела в суд. А Юрченко уже не мог выступить свидетелем, поскольку 2 ноября 1985 года неожиданно для американцев вернулся обратно в СССР.

С санкции суда по надзору над внешней разведкой агенты ФБР установили «жучки» в рабочем телефоне Пелтона, в его квартире, машине, а также в квартире его любовницы. Однако никакой уличающей его информации в ходе прослушивания получено не было. Тогда в ФБР решили надавить на Пелтона психологически.24 ноября 1985 года он был вызван на допрос, который вели агенты ФБР Дэвид Фолкнер и Дадли Ходжонсон. В ходе допроса Пелтону прокрутили пленку с записью его звонков в советское посольство и ознакомили с показаниями Юрченко. В конце концов Пелтон, поверив туманным обещаниям Фолкнера и Ходжонсона отнестись к его поступкам с снисхождением, признался в передаче секретных сведений советской разведке. При этом слабым местом Пелтона оказалось его пристрастие к наркотикам.

Получив признание Пелтона, ФБР немедленно арестовало его. В ходе судебных слушаний, состоявшихся в июне 1986 года, жюри присяжных признало его виновным. А судья, заявив, что предательство Пелтона нанесло США «неоценимый ущерб», приговорил его к трем пожизненным срокам. Он отсидел 30 лет и вышел на свободу 24 ноября 2015 года.

Впрочем, Москва все равно продолжала получать информацию из АНБ благодаря немецким союзникам. Но об успехах «братских разведок» – ниже…

Роберт Филип Ханссен родился 18 апреля 1944 года в Чикаго в семье офицера полиции. С детства он мечтал пойти по стопам отца, но родители хотели видеть его на более престижной работе. Так, его отец постоянного требовал от молодого Роберта, чтобы он «стал настоящим человеком». Выполняя пожелания отца, которого он безмерно уважал, Ханссен в 1966 году закончил Колледж Кнокс в Иллинойсе по специальности «химия», попутно изучив русский язык. Одновременно он учился на зубного врача в Северо-Западном университете в Чикаго. В этом же университете в 1971 году он получил диплом магистра деловой администрации (МДА) по специальности «Бухгалтерия и информационные системы».

С 1971 по 1972 год Ханссен работал в одной из чикагских финансовых компаний младшим финансовым консультантом, но мечта детства пойти по стопам отца не оставляла его. Более того, по утверждению самого Ханссена, он в 14 лет (то есть в 1959 году) прочитал книгу известного советского «крота» в английской разведке Гарольда (Кима) Филби и после этого твердо решил стать разведчиком. Однако данное утверждение Ханссена весьма спорно. Ведь мемуары Филби «My Silent War» («Моя тайная война») были опубликованы в США лишь в 1968 году, а в это время Ханссену было уже 24 года. Более того, в 1959 году Ханссен вообще не мог слышать о Филби, поскольку сведения о нем попали на страницы газет только три года спустя, после побега Филби из Бейрута в СССР.

Как бы там ни было, но в 1972 году Ханссен поступает на работу в управление полиции Чикаго. После окончания полицейской академии его назначают следователем в финансовый отдел чикагской полиции, а через некоторое время переводят в элитное специальное подразделение С-5, задачей которого было разоблачение коррумпированных офицеров полиции. Впрочем, и столь ответственная работа мало соответствовала мечтам и желаниям Ханссена. Он хотел заниматься более важным делом и поэтому через три года подал заявление о переводе в ФБР. Заявление Ханссена было рассмотрено и, так как он хорошо знал русский язык, решено положительно.12 января 1976 года он был зачислен в ФБР и направлен на учебу в академию Бюро в Куантико. Затем Ханссен четыре года проработал в отделении ФБР в Чикаго, где занимался расследованием преступлений в сфере высоких технологий, а в 1978 году был переведен в нью-йоркское отделение ФБР.

Здесь необходимо несколько отвлечься и попытаться разобраться в том, что представлял собой Ханссен как человек. Как пишет американская пресса, все работавшие с Ханссеном сотрудники ФБР отмечали его ум и высокий профессионализм, но в то же время говорили, что он не умел сближаться с людьми, был всегда мрачен, предпочитал темные костюмы и галстуки, за что коллеги за глаза называли его «Гробовщик» или «Доктор Смерть». Но при этом он никогда не жаловался на зарплату, составлявшую в то время 46 тысяч долларов в год, хотя был женат на преподавательнице истории религии Бернадетте и имел шестерых детей.

Многие сослуживцы Ханссена утверждают, что он был весьма консервативен – являлся образцовым католиком, регулярно вместе с семьей посещал церковь, а такие заведения, как стриптиз-бары, называл «прибежищем греха», говоря, что люди, которые их посещают, «грешат и платят за грех». Он состоял в известной в США католической организации «Opus Dei» и был ярым антикоммунистом, который мог бесконечно доказывать безбожность коммунистического мировоззрения. Интересно и то, что он был противником женского равноправия. Однако при этом Ханссен часто ругал и Америку, называя ее сильным, но умственно отсталым ребенком, поддающимся внушению и поэтому потенциально опасным.

Начиная рассказ о работе Ханссена на советскую разведку, следует отметить, что первое время после его ареста считалось, что он предложил свои услуги КГБ в 1985 году. Но после того как 6 июля 2001 года он официально признался в сотрудничестве с советской, а потом и российской разведкой, адвокаты Ханссена заявили о том, что его контакты с Москвой начались гораздо раньше – в 1979 году. Как это произошло, доподлинно неизвестно. Но из опубликованных материалов следует, что после ареста Ханссена его жена на одном из допросов вспомнила, что еще в 1979 году он проговорился ей о своей двойной жизни, после чего она стала подозревать его в шпионаже в пользу СССР. Впрочем, Ханссену удалось убедить жену в том, что он «обманывает русских, поставляя им ложную информацию, чтобы посмотреть, «заглотят» они ее или нет». Но после разговора с женой он прекратил свои контакты с КГБ на шесть лет.

В январе 1981 года Ханссен был переведен из нью-йоркского отделения ФБР в штаб-квартиру Бюро в Вашингтоне, где с 1983 года он начинает работать в аналитическом отделении, занимающемся СССР. Там он получил доступ к информации о практически всех проводимых Бюро операциях против советских представителей в США. В начале 1985 года Ханссен с повышением был снова направлен в нью-йоркское отделение ФБР. Здесь он занял должность начальника бригады наружного наблюдения отделения контрразведки, главной задачей которой была слежка за сотрудниками советской миссии при ООН. Кроме того, в его служебные обязанности входила выработка рекомендаций для отдела спецопераций, который непосредственно проводил задержания и аресты. Скорее всего, именно это обстоятельство привело его к решению установить (или возобновить) контакты с советской разведкой.

4 октября 1985 года, через несколько месяцев после начала работы в Нью-Йорке, Ханссен пришел в почтовое отделение Центрального вокзала, откуда направил сотруднику советского посольства Виктору Дегтярю, проживавшему в городе Александрия, штат Виргиния, запечатанный пакет. В пакете находился конверт с надписью: «Не открывать! Немедленно передать этот конверт запечатанным Виктору Ивановичу Черкашину».

Ханссен прекрасно знал, кому отправлять письмо. Дело в том, что Виктор Дегтярь был сотрудником линии «КР» (внешняя контрразведка) вашингтонской резидентуры ПГУ КГБ и работал под дипломатическим прикрытием. Он в тот же день передал запечатанный конверт Черкашину, который был его непосредственным начальником. Вскрыв конверт, Черкашин прочитал следующее послание:

Во время войны Советский Союз значительно расширил дипломатические отношения в этой части света и создал новые легальные резидентуры. Хотя Латинская Америка традиционно считалась вотчиной США, Специальная разведслужба ФБР, в ведении которой находился регион, первое время сквозь пальцы смотрела на усиление советского разведывательного присутствия из-за необходимости компенсировать сильные позиции абвера и СД. Однако уже в первые послевоенные годы американцы приложили все свое влияние для пресечения отношений СССР со странами региона, ликвидации дипломатических представительств и резидентур. Так, после военных переворотов в Бразилии в 1947 г. и в Венесуэле в 1952 г. эти страны разорвали дипотношения с СССР.

Подробно этот вопрос исследован в книге Н. Никандрова «На заднем дворе США. Сталинские разведчики в Латинской Америке».

К началу 50-х годов легальные резидентуры сохранились лишь в сравнителоьно стабильных Аргентине и Уругвае и сравнительно респектабельной из-за близости к США Мексике. Поэтому основной упор делался на разведку с нелегальных позиций, неуязвимую к политическим пертурбациям. Легальные резидентуры – в Мехико, Буэнос-Айресе и Монтевидео – играли в основном роль опорных пунктов для обеспечения деятельности нелегалов. Так, в 1949–1953 гг. И. Р. Григулевич, залегендированный как коста-риканский гражданин, смог развернуть работу в Европе, в 1949–1959 гг. в Аргентине действовали венгерские коммунисты супруги Тёмпе (согласно бытующей в Венгрии легенде, именно Андраш Тёмпе и снарядил поход отряда братьев Кастро на Кубу на яхте «Гранма» в 1956 г.), в 1955–1960 гг. в Бразилии – такая же «семейная резидентура» супругов Филоненко.

Мы также помним, что именно через Мексику бежали в Москву сотрудники АНБ Мартин и Митчелл. Именно через резидентуру КГБ в Мехико поддерживали связь «Сокол» и «Снеговик». Наконец, именно в Мехико был сделан первый вербовочный подход к Олдричу Эймсу.

Таким образом можно сказать, что в латиноамериканских резидентурах были наиболее перспективными линии «ГП» (главный противник), «КР» (контрразведка, действующая не столько против местных спецслужб, сколько против «станций» ЦРУ) и «Н» (нелегалы). Политическая информация имела скорее локальную ценность, а о действиях линии «Т» (научно-техническая разведка) и вовсе не упоминается ни в одном источнике – возможно ее в составе этих резидентур и вовсе не было.

Вот что рассказывал об оперативной обстановке в Мексике в своих мемуарах полковник О. М. Нечипоренко, работавший в 60-е гг. в этой стране по линии «КР»:

«Из материалов Центра, которые я прорабатывал, готовясь к работе в мексиканской резидентуре, было известно, что обстановка в этой стране в целом довольно благоприятная для деятельности нашей разведки. Межгосударственные отношения достаточно устойчивые, хотя внешнеторговый обмен весьма ограничен. Мексиканские власти не ввели ограничений на передвижения по стране советских дипломатов, для них нет закрытых зон на территории Мексики. Хотя такие ограничения в Союзе распространяются на сотрудников мексиканского посольства как на представителей Запада. Местные спецслужбы не прилагают особого усердия в работе по советскому посольству и его сотрудникам, ограничиваясь в основном накоплением общей информации. Их главные усилия направлены на политические организации левого толка, в первую очередь мексиканскую компартию, а также на группировки эмигрантов из других латиноамериканских стран, которые обосновались в Мексике из-за политических преследований у себя на Родине. Вот к контактам советских представителей с местными «леваками», хотя эти организации и действуют легально, власти относятся болезненно, расценивая это как возможную угрозу политической стабильности в стране. Несколько лет назад они пошли даже на выдворение двух сотрудников нашего посольства, объявив их персонами нон грата, якобы за участие в организации забастовки профсоюза железнодорожников. Это была явно «профилактическая» акция для предупреждения посольства о нежелательности «вмешательства во внутренние дела» Мексики.

Нам было известно, что наиболее активно против наших граждан в Мексике действует резидентура Центрального разведывательного управления США, работающая под «крышей» политического отдела американского посольства. Частично эти действия координировались с местными службами на полуофициальной основе с целью использования их оперативных возможностей. Но основная работа против нас велась независимо, с позиций так называемых «групп глубокого прикрытия», которые размещались на конспиративных квартирах и куда входили как американцы, так и мексиканские граждане, в основном бывшие сотрудники спецслужб и полиции. Одна из таких групп осуществляла наружное наблюдение за сотрудниками посольства и имела стационарный пост напротив посольства, откуда производилась фото– и киносъемка как посетителей, так и его сотрудников…»[131]

Революция на Кубе дала Советскому Союзу постоянного союзника в Карибском бассейне, а КГБ начал тренировать спецслужбы «острова Свободы» для работы по Главному противнику. В 1961 году была восстановлена резидентура в Бразилии, а затем и в других странах.

Охват деятельности разведки хорошо иллюбстрирует структура профильного 2-го отдела ПГУ (раскрыта по состоянию на 1972 год перебежчиком Василием Митрохиным):

В первые годы после окончания Второй мировой войны Лондон превратился в город, где решались отдельные вопросы обустройства послевоенного мира. Так, с 11 сентября по 2 октября 1945 года в Лондоне проходило первое заседание Совета министров иностранных дел пяти государств – постоянных членов Совета Безопасности ООН (Соединенные Штаты, Советский Союз, Великобритания, Франция и Китай), на котором обсуждались мирные договоры с побежденными странами и другие проблемы, возникшие по окончании войны. Благодаря своему проникновению в Министерство иностранных дел Великобритании резидентура стала играть необычайно важную роль. Весь этот период, пока проходило заседание, посол СССР в Великобритании Иван Майский, согласно архивным документам СВР РФ, больше доверял не своим дипломатическим работникам, а сотрудникам резидентуры. Часто с документами МИДа Великобритании он знакомился раньше, чем руководство британской делегации[132].

В начале 50-х подошла к концу история «Кембриджской пятерки».

В 1946 году Ким Филби стал резидентом СИС в Турции под прикрытием должности первого секретаря посольства Великобритании. В круг его обязанностей входила подготовка и заброска агентов на территорию Украины, юга России и в Закавказье. Об этом, как и о многом другом, К. Филби регулярно ставил в известность сотрудников советской разведки, благодаря чему вся работа англичан по созданию в СССР агентурной сети пошла насмарку. Также при помощи полученной от К. Филби информации удалось сорвать высадку в октябре 1949 года вооруженных отрядов в Албанию, где англичане собирались устроить восстание с целью свержения правительства коммунистов.

В конце 1949 года он был переведен в Вашингтон в качестве офицера связи между СИС и ЦРУ. Руководство американских спецслужб относилось к нему с большим уважением, а начальник контрразведывательного отдела ЦРУ Д. Энглтон прямо называл К. Филби своим учителем. Полное доверие к К. Филби со стороны американцев позволило по возможности локализовать провал в английской сети МГБ, начало которого уходит в 1944 год. Именно тогда финнам удалось захватить на фронте советскую шифровальную книгу, которую они после войны передали американцам. Появление в середине 40-х годов быстродействующих вычислительных машин позволило ЦРУ начать операцию «Венона», целью которой была дешифровка перехваченных советских сообщений. К началу 1950 года была расшифрована телеграмма, отправленная в 1944 году из советского посольства в Вашингтоне в Москву, в которой содержались сведения, известные ограниченному кругу лиц. К середине апреля 1951 года было установлено, что данные материалы могли быть переданы русским одним из трех человек, в число которых входил и Д. Маклейн.

Сложившаяся ситуация требовала срочно предупредить о возможном провале Маютина и куратора кембриджской группы в Лондоне Юрия Модина. По телефону это было сделать невозможно, и К. Филби принял решение направить в Лондон Г. Берджесса, работавшего в Вашингтоне первым секретарем посольства Великобритании и проживавшего на квартире у К. Филби. Для того чтобы его внезапный отъезд не вызвал подозрений, Берджесс ухитрился всего за один день трижды нарушить правила дорожного движения. Вслед за этим последовал протест Госдепартамента США, и разгневанный посол выслал Берджесса в Англию, В Лондоне Берджесс установил контакт с Модиным и предупредил Д. Маклейна. Было принято решение организовать побег Д. Маклейна в СССР. Несмотря на многочисленные трудности, 25 мая 1951 года, накануне первого допроса Маклейна в МИ-5, ему и Берджессу удалось совершить побег и благополучно добраться до Советского Союза.

Но после этого на карьере К. Филби в СИС был поставлен крест. Бегство Г. Берджесса, близкого друга Филби, к тому же жившего в Вашингтоне у него на квартире, сразу бросило на него тень подозрения. К. Филби был отозван из США, уволен из разведки и подвергся многочисленным допросам, которые продолжались с незначительными перерывами до 1953 года. Следствие по делу К. Филби вели опытные сотрудники МИ-5 X. Мильмо и Д. Скардон. Но они не имели никаких доказательств сотрудничества К. Филби с советской разведкой, и в 1955 году дело было закрыто, а правительство публично в палате общин сняло с него все обвинения. К этому времени Филби устроился корреспондентом «Экономист» и «Обсервер». Его многочисленные друзья в СИС, не верящие в то, что он был советским агентом, помогли ему вернуться на работу в разведку. В 1956 году под журналистским прикрытием он был командирован в Ливан. Но когда начальником СИС был назначен бывший глава МИ-5 Д. Уайт, кольцо вокруг К. Филби вновь началось сжиматься, и в январе 1963 года он был вынужден бежать в СССР на борту советского судна «Долматов».27 января 1963 года К. Филби впервые ступил на советскую землю.

В Москве к Филби был приставлен специальный сотрудник, помогавший ему на первых порах обустроиться. Филби была назначена зарплата 500 рублей, и, кроме того, он получал ежемесячно 2000 фунтов стерлингов для оказания помощи оставшимся в Англии детям. Первое время он жил под фамилией Федоров, но так как ему было трудно ее произносить, Филби выдали паспорт на имя Андрея Федоровича Мартинса. Что же касается его дальнейшей работы во внешней разведке КГБ, то здесь Филби ожидало разочарование, Руководство разведки никогда не доверяло провалившимся сотрудникам и агентам. Поэтому до оперативных дел Филби не допускали и лишь изредка приглашали для консультаций и чтения лекций по оперативной обстановке в Англии. Такое отношение глубоко ранило Филби, и он все чаще уходил в запой. Об этом одинаково свидетельствуют столь разные люди, как М. Любимов, О. Калугин, О. Гордиевский. От непрекращающихся запоев Филби спасла Руфина Ивановна Пухова, ставшая в декабре 1971 года его четвертой женой. С этого времени его жизнь обрела смысл.

Передовица британской «Санди Таймс», 1967 год. Ким Филби в Москве

Умер К. Филби 11 мая 1988 года. Не дождавшись признания при жизни, он был удостоен торжественных похорон с тремя прощальными ружейными салютами и некрологом, переданным по каналам ТАСС.

В 1946 году Гай Берджесс стал личным помощником Гектора Макнейла, государственного министра в министерстве иностранных дел лейбористского правительства. С 1945 по 1948 год он, по свидетельству шифровальщика лондонской резидентуры Ф. В. Кислицина, «приносил полные портфели документов министерства иностранных дел. Их переснимали в посольстве и возвращали ему». Но столь напряженная двойная жизнь отрицательно сказалась на Г. Берджессе. Он начал много пить и совершенно перестал следить за собой. Дело дошло до того, что однажды утром сослуживец Берджесса Ф. Уорнер был вынужден вытаскивать его из ночного бара в Сохо, где он лежал на полу с разбитой головой и без сознания. Но все же благодаря своему природному обаянию Берджесс не был уволен из Форин Оффис. Более того, в августе 1950 года он был направлен в Вашингтон первым секретарем посольства Великобритании. В Вашингтоне Г. Берджесс жил на квартире Филби, человека, которого он безмерно уважал и которому безропотно подчинялся. И хотя его запои стали не столь продолжительны, полностью избавиться от привычки к алкоголю он не смог.

В 1951 году, как уже говорилось, Филби с помощью Берджесса предупредил Дональда Маклейна о подозрениях МИ-5 относительно его работы на советскую разведку. Так как Д. Маклейн находился в этот момент на грани нервного срыва, всю работу по организации побега в СССР взял на себя Г. Берджесс, которым руководил последний оператор кембриджской группы Ю. Модин.25 мая 1951 года Г. Берджесс и Д. Маклейн благополучно покинули Англию и вскоре уже находились в Советском Союзе.

В СССР Берджессу была предоставлена квартира и приличная зарплата. Одно время они вместе с Д. Маклейном жили в Куйбышеве, но вскоре вернулись в Москву. В отличие от Маклейна, Берджесс не сумел освоиться в советской действительности и большую часть времени проводил дома, читая книги, слушая музыку, выпивая и испытывая все большую тоску по Англии. В начале 1963 года он серьезно заболел, лег в госпиталь и 19 августа 1963 года умер от печеночной недостаточности и сужения артерий.

После окончания войны в ноябре 1945 года Энтони Блант уволился из МИ-5. Руководство НКГБ, понимая, что за годы войны он много потрудился, не возражало. В деле Э. Бланта сохранилась следующая резолюция начальника ИНУ П. М. Фитина: «Этот агент провел в годы войны столь огромную, титаническую работу, что, должно быть, совершенно измотан. Мы должны оставить его в покое на пять – десять лет».

В апреле 1945 года, еще числившийся в штатах МИ-5, Блант получил очень лестное предложение занять пост хранителя, или инспектора, королевских картин, находящихся в Букингемском, Виндзорском и других дворцах. Кроме того, весной 1945 года ему было поручено вывезти из Гессена обнаруженные там документы, которые могли обвинить английскую королевскую династию в связях с руководством нацистской партии и государства. Э. Блант блестяще справился с поручением, чем привел в восхищение королевскую семью. Он был еще более приближен ко двору и в 1947 году награжден орденом Виктории. Кроме того, ему был присвоен дворянский титул и он стал именоваться сэр Энтони. Откуда англичанам было тогда знать, что обо всех основных материалах Э. Блант подробно информировал Москву.

Казалось, что факт работы Э. Бланта на советскую разведку навсегда останется тайной. Но побег Маклейна и Берджесса бросил на него первую тень. Дело в том, что хотя Блант и «почистил» квартиру Берджесса после его побега, но ему не удалось уничтожить все улики. В частности, там были обнаружены документы, подписанные Д. Кернкроссом, которого Э. Блант привлек к работе на советскую разведку. Подозрения укрепились после побега на Запад заместителя резидента КГБ в Хельсинки А. Голицына, передавшего МИ-5 обширную информацию о работе КГБ в Англии. А после побега в СССР Филби, с которым Блант встречался в Бейруте, для того чтобы предупредить о начале нового расследования, подозрения обрели под собой реальную почву. Но все же главная «заслуга» в разоблачении Бланта принадлежит Майклу Стрейту, завербованному в свое время Блантом в Кембридже. В 1964 году начались первые допросы Бланта в МИ-5. Ему сообщили о показаниях Стрейта, дали понять, что располагают достоверными фактами, уличающими его в сотрудничестве с советской разведкой, после чего объявили решение генерального прокурора: если Блант признается и даст показания, то ему предоставят полный иммунитет от судебного преследования, факт его сотрудничества с советской разведкой останется в тайне и его положение не претерпит никаких изменений. Э. Блант согласился. Но его показания коснулись лишь тех агентов, которые либо покинули Англию, либо уже умерли.

Но английское правительство не сдержало своего обещания.15 ноября 1979 года премьер-министр М. Тэтчер на заседании парламента неожиданно сделала заявление, что сэр Энтони Блант был советским шпионом и признался в этом в 1964 году. Причиной этого заявления был тот факт, что в 1979 году в Англии вышла книга А. Бойла «Климат предательства», в которой на основе американских источников была раскрыта деятельность советского агента Мариуса, в котором без труда можно было узнать Э. Бланта. После этой публикации скрывать факты не имело смысла. После речи Тэтчер в парламенте королева лишила Э. Бланта рыцарского звания, а чуть позднее его лишили почетной степени доктора наук Тринити-колледжа, присвоенной в 1967 году.

Блант был глубоко оскорблен выступлением Тэтчер. Он справедливо считал, что этим правительство нарушает данное ему слово о полном иммунитете. Единственное, что хоть как-то его успокоило, было то, что правительство резко отклонило предложение парламента о проведении дальнейшего расследования по делу Бланта. В последние годы жизни Э. Блант много болел и 26 марта 1983 года умер от сердечного приступа.29 марта он был кремирован на лондонском кладбище Путни. Попрощаться с ним пришло около 30 человек, а к гробу было возложено 11 венков. Позднее братья Бланта развеяли его прах на горе около Мальборо, где он учился в школе.

Джон Кернкросс после окончания войны был демобилизован и вернулся на работу в министерство финансов, продолжая активно сотрудничать с советской разведкой. В министерстве финансов он работал в управлении обороны и имел отношение ко всему, что касалось военного бюджета. Занимаясь в 1947 году принятием «Закона о радиоактивных элементах», сообщил о решении англичан создать свою атомную бомбу. В 1949 году он участвовал в разрешении финансовых проблем, связанных с НАТО, о чем также информировал советскую разведку. Конец карьере Д. Кернкросса как советского агента пришел в 1951 году после бегства Д. Маклейна и Г. Берджесса. На квартире у Берджесса сотрудники МИ-5 обнаружили несколько писем Д. Кернкросса. За ним было установлено наружное наблюдение, но оно не выявило его контактов с советской разведкой. На допросах в МИ-5 Кернкросс не отрицал факта передачи Берджессу конфиденциальной информации, но утверждал, что не знал о работе того на русских. Не доказав его вины, МИ-5 отказалось от судебного преследования. Но Д. Кернкросс был уволен со службы без всякой пенсии. Он уехал из Англии в США, а потом в Рим, где работал в продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН. В 1963 году после бегства К. Филби начались допросы Э. Бланта. В ходе допросов Блант подтвердил факт работы Д. Кернкросса на русских. В Рим на беседу с Кернкроссом прибыл сотрудник МИ-5 А. Мартин, который пообещал ему гарантию неприкосновенности в обмен на признание. Кернкросс не стал отрицать своих связей с советской разведкой, но особо подчеркнул, что делал это ради победы над фашизмом.

Конец жизни Д. Кернкросс провел во Франции в Провансе. Но и тут после бегства Гордиевского в 1985 году ему не дали спокойно жить репортеры, преследовавшие его вопросом: «Это правда, что вы были пятым?» В начале 90-х годов он вернулся в Англию – умирать. Смерть настигла его в октябре 1995 года.

В начале 80-х годов в результате развернувшейся в Англии шумной охоты на пятого из «кембриджской пятерки» прозвучали обвинения в адрес лорда Натаниеля Мейера Виктора Ротшильда, главы знаменитой банковской династии. В годы войны он работал в МИ-5, а после 1945 года занимался научными исследованиями в Кембридже, был директором британской авиакомпании ВОАС и целого ряда других фирм. В палате лордов он лоббировал интересы сионистов, стремящихся создать государство Израиль, чему противились представители Форин Оффиса и, наоборот, весьма благоволил Сталин.

Если он когда-либо и являлся агентом МГБ, то после бегства Маклейна и Берджесса определенно перестал поддерживать контакты с советской разведкой, опасаясь разоблачения. В последующие годы он был членом правления нефтяной компании «Шелл» и директором дочерней «Шелл кемикалс», директором «мозгового треста» правительства Эдварда Хита, а в последние годы жизни возглавлял банк «Ротшильд».

В сентябре 1999 года западные газеты и журналы запестрели заголовками типа «Прекрасная старая леди предместий защищает свои сорок лет измены», «Наследство коммунизма остается безнаказанным», «Шпион против шпиона» и даже «Маленькая старая вошь». Во всех статьях, вышедших под этими хлесткими заголовками, речь шла об англичанке Мелите Норвуд, которая, как оказалось, была агентом советской разведки аж с 1937 года.

Однако пожилая, 87-летняя женщина держалась с удивительным самообладанием. Она не только не отрицала факта своего сотрудничества с советскими спецслужбами, но и выступила перед журналистами с заявлением, в котором, в частности, сказала: «Я надеюсь, что пресса отнесется с уважением к моей частной жизни и жизни моих соседей. Я соглашусь с любым решением, которое правительство примет по этому делу».

Мы уже упоминали о ней, когда говорили о научно-технической разведке в 30-е годы. Расскажем о второй половине ее пути.

Первоначально Норвуд не входила в число основных агентов, хотя была личным секретарем директора Британской ассоциации по исследованию цветных металлов (БАИЦМ). Hо когда в сентябре 1946 года в Англии начались работы по созданию атомной бомбы (так называемый проект «Тьюб эллойз»), ее ценность для советской разведки значительно возросла. Дело в том, что ассоциация проводила в рамках программы «Тьюб эллойз» исследования свойств цветных металлов, в частности урана. При этом большая часть документов, касающихся атомного проекта, проходила через руки начальника Норвуд. В результате она могла передавать своему оператору (вероятно, это была Урсула Кучински (Соня), нелегальный резидент ГРУ в Англии с мая 1941 года) большое число секретных документов, относящихся к программе «Тьюб эллойз». Позднее, говоря о причинах, по которым она пошла на этот шаг, Норвуд заявила:

«Я хотела, чтобы Россия могла говорить с Западом на равных. Я делала все это, потому что ожидала, что на русских нападут, как только война с немцами закончится. Чемберлен же еще в 1939 году хотел, чтобы на них напали, это же он толкал Гитлера на восток. Я думала, что русские должны быть тоже способны защищаться, потому что весь мир был против них, против их замечательного эксперимента. И потом, они перенесли такие страдания от немцев. В войне они воевали на нашей стороне, и было бы нечестно не дать им возможности создать собственное атомное оружие».

Сейчас на Западе утверждают, что с помощью Норвуд советская разведка знала то, чего не знали даже члены тогдашнего британского кабинета министров, и что с ее помощью СССР создал свою атомную бомбу на пять лет раньше, чем предполагалось. Однако такие заявления не соответствуют истине. Ведь кроме Норвуд советская разведка имела других, более информированных в английской и американской ядерных программах агентов – таких как Клаус Фукс и другие ученые. Но это обстоятельство нисколько не умаляет заслуг Норвуд. Недаром Зоя Зарубина, дочь известного советского разведчика Василия Зарубина, сама долгое время работавшая в разведке, считает, что личное мужество Норвуд достойно всяческой похвалы. «Это была трудная и опасная задача, – сказала она в интервью корреспонденту английской газеты «Обсервер». – Мелита чувствовала, что поступает правильно, когда делилась информацией о британских ядерных секретах с пролетарским государством».

Информацию об английском ядерном проекте Норвуд продолжала передавать и после войны. Это было особенно важно в связи с тем, что из-за предательства шифровальщика канадской резидентуры ГРУ И. Гузенко английской контрразведкой МИ-5 были арестованы А. Мей (в марте 1946 года) и К. Фукс (в январе года). В это же время, между ГРУ и внешней разведкой МГБ развернулось соперничество за контроль над Норвуд. При поддержке Л. Берии победило МГБ, после чего оператором Холы (псевдоним Норвуд) стал сотрудник лондонской резидентуры ПГУ МГБ Николай Павлович Островский. Когда же в мае 1947 года ГРУ и ПГУ МГБ были объединены в Комитет информации (КИ), военная разведка вернула себе контроль над Норвуд и ее операторами стали сотрудники ГРУ Галина Константиновна Турсевич и Евгений Александрович Олейник.

Однако в апреле 1950 года, после осуждения К. Фукса и расследования МИ-5 по делу успевшей уехать в ГДР Сони, оператора Фукса и Норвуд во время войны, Хола в целях ее безопасности была временно законсервирована. Контакт с ней бый возобновлен только в ноябре года, после расформирования КИ. Тогда же Норвуд вновь была передана на связь легальной лондонской резидентуре ПГУ МГБ.

В октябре 1952 года на островах Монте-Белло возле северо-западного побережья Австралии прошли успешные испытания первой английской атомной бомбы. Но во многом благодаря усилиям Норвуд в СССР были осведомлены как о ее конструкции, так и о ходе и результате самих испытаний. Разумеется, информация, передаваемая Холой, не ограничивалась атомными секретами. Документальные материалы, добываемые Норвуд в БАИЦМ, практически всегда находили применение в советской промышленности. Недаром в 1958 году ее наградили орденом Красного Знамени.

Норвуд также действовала и как агент-вербовщик. Так, в 1965 году она начала разработку некоего гражданского служащего, проходившего в ПГУ КГБ под псевдонимом Хант. Его вербовка состоялась в 1967 году, после чего он в течение 14 лет передавал в Москву научно-техническую документацию и сведения о продажах Великобританией оружия. В конце 70-х годов лондонская резидентура выплатила Ханту 9000 фунтов стерлингов, для того чтобы он смог основать собственный бизнес. При этом расчет делался на то, что он сможет использовать открывшиеся в результате этого возможности для передачи советской разведке подпадающих под эмбарго западных технологий.

Из соображений безопасности Норвуд встречалась со своими операторами для передачи материалов только четыре-пять раз в году, обычно на юго-восточных окраинах Лондона. В период с 1952 по 1972 год связь с ней поддерживали следующие сотрудники лондонской легальной резидентуры: Евгений Александрович Белов, Георгий Леонидович Трусевич, Николай Николаевич Асимов, Виталий Евгеньевич Цейров, Геннадий Борисович Мякинков и Лев Николаевич Шерстнев. Однако в конце 1958 – начале 1959 года оператором Холы некоторое время был известный впоследствии разведчик-нелегал Конон Трофимович Молодый (Бен).

В 1962 году Норвуд получила от ПГУ КГБ пожизненную пенсию в размере 20 фунтов стерлингов в месяц. Но, как уже говорилось, она работала не ради денег, а из идейных соображений. Поэтому в 1972 году, после выхода на пенсию, она отказалась получать деньги, заявив, что у нее достаточно средств и она не нуждается в пенсии. Когда после подписания в 1975 году Хельсинкского соглашения между Востоком и Западом наступил период «разрядки», Норвуд дважды посетила СССР в качестве туриста. В 1979 году, во время второй поездки, ей вручили орден Красного Знамени, которым она была награждена еще в 1958 году.

Прекратив в 1972 году отношения с советской разведкой, Норвуд продолжала оставаться убежденной коммунисткой. Живя одна после смерти мужа в 1986 году, она по-прежнему активно участвовала в левом движении, а также каждую субботу покупала три десятка экземпляров коммунистической газеты «Морнинг стар» и раздавала знакомым. Все соседи считали ее милой пожилой леди, имеющий небольшой коммунистический «пунктик». Но в субботу 11 сентября 1999 года эта идиллия рухнула. В этот день лондонская «Таймс» вышла с огромной фотографией Норвуд на первой полосе и статьей, в которой говорилось о ее работе на советскую разведку. А узнали журналисты об этом из только что опубликованной книги «Архив Митрохина: КГБ в Европе и на Западе», авторами которой были профессор Кембриджского университета Кристофер Эндрю и бывший сотрудник ПГУ КГБ Василий Митрохин

Как уже говорилось, Норвуд достойно встретила разоблачения перебежчика. В тот же день она вышла к журналистам, осаждавшим ее дом» и зачитала заявление, в котором говорилось:

«Я уже стара, поэтому не могу полагаться на свою память, я была всего лишь клерком, а не специалистом; я хотела предотвратить поражение той системы, которая дала простым людям хлеб, образование и медицинскую помощь. Я считала, что документы, к которым я имела доступ, могут быть полезны для России и она сможет быть наравне с Великобританией, США и Германией. Вообще я не одобряю шпионаж против собственной страны; я делала то, что делала, из лучших побуждений, хотя многим трудно это понять».

После этого в Англии разразился скандал. «Теневой» министр внутренних дел консерватор Энн Виддекомб потребовала от правительства немедленно представить разъяснения по делу Норвуд. В результате министр внутренних дел Джек Стро был вынужден признать, что британская разведка еще в 1992 году узнала имена, адреса и послужные списки бывших советских агентов, но не сообщала о них, так как ее руководству очень не хотелось признавать, что под носом у английских спецслужб работали шпионы, о которых они ничего не знали. Что же касается Мелиты Норвуд, то власти решили не привлекать ее к суду, учитывая ее преклонный возраст.

Осенью 1951 года свои услуги Москве предложил находящийся в плену у северокорейских войск сотрудник британской разведки Джордж Блейк. О жизни и деятельности этого человека написано достаточно много[133], поэтому мы кратко расскажем о главных событиях в биографии этого ценного советского агента. В 1949 году СИС отправила его в Южную Корею работать под дипломатическим прикрытием в качестве вице-консула в Сеуле. Год спустя, вскоре после начала Корейской войны, он был интернирован вторгшимися войсками Северной Кореи.

На встрече с сотрудником КГБ Василием Алексеевичем Дождалевым он представился как офицер СИС и вызвался работать в качестве советского агента. После получения положительной оценки Дождалева резидент в Лондоне Николай Борисович Родин («Коровин») приехал в Корею, чтобы завершить вербовку Блейка – теперь уже агента «Диомид», и назначить ему встречу в Нидерландах после окончания Корейской войны.

Кратко перечислим основные достижения «Диомида». Он, например, сообщил установочные данные на 400 агентов британской разведки. Большинство из них было нейтрализовано.

Второе крупное достижение Джорджа Блейка в качестве агента советской разведки было предупреждение Центра об одной из наиболее выдающихся разведывательных операций Запада времен «холодной войны» – секретном строительстве подземного туннеля из Западного в Восточный Берлин, предназначенного для прослушивания линий связи, идущих из военно-разведывательного штаба в Карлсхорсте.

В январе 1954 года на встрече со своим куратором на втором этаже лондонского автобуса «Диомид» передал сделанную через копирку копию протокола совместного заседания СИС и ЦРУ по вопросу о проекте строительства туннеля, операции под кодовым названием «Голд». Блейк был направлен в берлинскую резидентуру СИС в апреле 1955 года, за месяц перед тем, как туннель был введен в эксплуатацию. Однако в Центре не стали вмешиваться ни в строительство туннеля, ни в процесс его функционирования на ранних этапах из-за опасений засветить «Диомида», который зарекомендовал себя как самый ценный британский агент советской разведки.

К тому времени, когда КГБ инсценировал «случайное» обнаружение туннеля в апреле 1956 года, в ходе операции «Голд» было записано свыше 50 000 катушек магнитной ленты с записями перехваченных советских и восточногерманских разговоров. Объем перехваченной информации был настолько велик, что после окончания операции потребовалось еще более двух лет, чтобы обработать все данные перехватов. Несмотря на то, что КГБ был в состоянии защитить свою собственную связь, он проявил странное безразличие к перехвату сообщений своих конкурентов – ГРУ и советских вооруженных сил. Нет никаких доказательств в поддержку последовавших утверждений о том, что сведения, полученные в ходе операции «Голд» содержали значительное количество подготовленной в КГБ дезинформации. Разведывательные донесения ЦРУ и СИС по этой операции содержали важную и новую информацию о повышении ядерных возможностей советских ВВС в Восточной Германии; о новой эскадрилье бомбардировщиков и оборудованных радаром перехватчиках с двумя реактивными двигателями; удвоении потенциала советской бомбардировочной авиации и создании новой истребительной авиационной дивизии в Польше; более ста объектах ВВС в СССР, ГДР и Польше; организации, базах и личном составе советского Балтийского флота; оборудовании и персонале, задействованных в советской программе по атомной энергетике. В тот период, когда еще не появились самолеты-разведчики и спутники-шпионы (первый полет У–2 над Советским Союзом произошел только в июле 1956 года), эта информация представляла особенную ценность для Запада, все еще неосведомленного относительно многих возможностей советских вооруженных сил.

Джордж Блейк был разоблачен в 1961 году. Суд приговорил его к 42 годам тюремного заключения. Однако отсидел в тюрьме лишь пять лет перед тем, как совершить побег с помощью трех бывших сокамерников, с которыми он подружился, ирландского террориста Сеана Боурка и активистов движения за мир Майкла Рэндла и Пэта Поттла.

22 октября 1966 года Джордж Блейк вышиб ослабленную железную решетку из окна своей камеры, скользнул наружу вниз по крыше и спрыгнул на землю, затем преодолел по лестнице из нейлоновой веревки, которую бросил ему Боурк, внешнюю стену. Спрятав в автофургоне семьи Рэндлов, Блейка привезли в Восточный Берлин, где через две недели к нему присоединился Боурк. Оказавшись в Москве, Блейк и Боурк быстро расстались. Блейк пишет в своих мемуарах. «Все было приготовлено к возвращению (Боурка) в Ирландию».

Среди высокопоставленных агентов советской разведки можно назвать члена парламента от лейбористской партии, журналиста, члена Национального исполнительного комитета лейбористской партии с 1949 по 1974 год и председателя партии в 1957–1958 годах Тома Драйберга («Лепаж»).

В течение двенадцати лет «Лепаж» играл роль источника внутренней информации из Национального исполнительного комитета лейбористов, а также для оказания содействия активным мероприятиям. Важность роли, которую он играл в лейбористской партии, по всей вероятности, была преувеличена Центром, особенно после того, как он стал ее председателем в 1957 году. Политический комментатор Алан Уоткинс написал по этому поводу следующее: «Даже перед тем, как он занял этот пост, характер которого часто вводит в заблуждение иностранных наблюдателей, отдельные советские политики полагали, что Драйберг является лидером партии лейбористов. Это происходило отчасти за счет его епископальных манер, а отчасти его способности ладить с русскими». Тем не менее «Лепаж» занимал прекрасное положение для того, чтобы сообщать своему куратору как об изменениях политики лейбористов, так и о соперничестве среди руководства партии. Смесь политической информации и слухов получала настолько высокую оценку в КГБ, что ее даже направляли в Политбюро[134].

В 1968 году «Лепаж» по собственной инициативе отказался от контактов с советской внешней разведкой. Одна из причин – ухудшение здоровья.

Одним из самых ценных агентов в сфере политической разведки в семидесятые годы прошлого века был «Вильям» – деятель профсоюзного движения и бывший коммунист. Агент был завербован во время визита в Советский Союз Борисом Васильевичем Денисовым, офицером КГБ, который работал под прикрытием как деятель советских профсоюзов (ВЦСПС). Он согласился поставлять внутреннюю информацию по Конгрессу британских профсоюзов и Лейбористской партии. Тем не менее, после встречи с «Вильямом» в Лондоне в декабре 1975 года оперативный работник, на связи с которым он состоял, сообщил, что тот начал тревожиться по поводу своей роли в качестве советского агента. Несмотря на то что он вновь подтвердил свое желание помогать своим советским товарищам, «Вильям» сказал, что менее прогрессивные деятели профсоюзов не доверяют ему из-за его марксистских взглядов, и выразил обеспокоенность тем, что информация о его советских контактах просочится и лишит его шансов стать лидером своего союза[135].

Советская легальная резидентура начала работать в Париже почти сразу же после освобождения страны от оккупации. Первые итоги ее работы можно оценить по данным из официальных отчетов. Так, в 1945 году она направила в Москву 1123 сообщения, подготовленных на основе разведывательной информации из 70 источников.

В период с 1 июля 1946 года по 30 июня 1947 года резидентура передала 2627 сообщений и документов, что в два с лишним раза больше, чем в 1945 году.

На следующий год вплоть до 30 июня 1948 года парижская резидентура направила в Центр 1147 документов по французским разведывательным службам, 92 документа об операциях французской разведки против Советского Союза и 50 документов по другим разведывательным ведомствам.

В период с 1 сентября по 1 февраля 1949 года парижская резидентура направила 923 сообщения, 20 % которых посчитали достаточно важными для передачи в Центральный Комитет. Однако Центр отметил, что «задачи, поставленные руководством в отношении политической разведки, выполнены все еще неудовлетворительно».

С 1 февраля по 31 декабря 1949 года резидентура передала 1567 сообщений. Из них 21 % был направлен в Центральный Комитет.

Расскажем теперь о том, что скрывалось за сухими и лаконичными строками отчетов. В 1944 году «Уэст», завербованный годом ранее «Анри» (в годы войны последний руководил группой советских агентов из числа коммунистов и сочувствующих), попал в только что созданную службу внешней разведки DGER (с января 1946 года SDECE (Служба разведки и контрразведки), где работал сначала в британском, а затем в итальянском отделе. Передал в Центр огромный объем «ценной информации по французской, итальянской и английской разведывательным службам». Несмотря на то, что в 1945 году его уволили из DGER, он сохранил дружбу со своими бывшими коллегами. Кое-кого из них он сумел завербовать. Например, «Ратьена» (был уволен из SDECE в 1946 году). В 1947 году он завербовал двух более ценных сотрудников SDECE, которые в оперативной переписке резидентуры с Центром фигурировали под псевдонимами «Шуан» («Торма») и «Нор». Первый некоторое время работал в американском управлении SDECE, но к 1949 году работал уже по советскому блоку. Второй специализировался на сборе разведывательной информации по Италии. На связи у «Уэста» находился третий сотрудник итальянского и испанского отделов DGER/SDECE – «Паскаль». Связь с ним прервалась в 1946 году, когда он уехал в командировку за границу. Парижская резидентура платила «Уэсту» 30 000 франков в месяц, а в 1957 году он получил 360 000 франков на приобретение квартиры.

Руководивший с 1946 по 1948 год работой легальной резидентуры Иван Иванович Агаянц гордился достигнутыми его подчиненными успехами в сфере проникновения в SDECE.

Зато узнать секреты французского МИДа оказалось сложнее. Так, во время поездки в Москву в июне 1946 года профсоюзный лидер коммунист Бенуа Фрашон сообщил пессимистически:

«Официальные лица Министерства иностранных дел представляют собой очень замкнутую касту людей, хорошо известных своими реакционными взглядами. Наше положение в министерстве весьма шаткое. Там у нас только один член партии. Это личный секретарь (Жоржа) Бидо (министра иностранных дел), и он знает, что она коммунистка – поэтому мы не совсем уверены в ней. Среди дипломатов, работающих за границей, только секретарь посольства в Праге коммунист».

Скорее всего, речь идет об Этьене Манакахе, который с 1969 года по 1975 год был послом Франции в Китае. Этот человек установил контакт с советской разведкой в 1942 году в Турции. До 1971 года «Таксим» время от времени поставлял информацию на «идейно-политической основе». Его информация явно ценилась Центром. За 29 лет его связи с КГБ у него было шесть кураторов: М. М. Бакланов, Тихонов, Киселев, Нагорнов, С. И. Гаврилов и М. С. Цымбал. Последний был начальником 5-го отдела ПГУ, занимавшегося операциями во Франции.

Наиболее ценными агентами советской разведки во французском МИДе во время «холодной войны» были не дипломаты, а шифровальщики. В конечном итоге наиболее ценным агентом, завербованным парижской резидентурой в начале 1945 года и проработавшим много лет, был 23-летний шифровальщик «Жур». В 1957 году его наградили орденом Красной Звезды. «Жур» продолжал работать и четверть века спустя, и в 1982 году он был награжден орденом «Дружба народов» за «долгое и плодотворное сотрудничество».

Парижская легальная резидентура в первые послевоенные годы испытывала острый дефицит не в потенциальных агентах, а в тех, кто будет их вербовать и поддерживать связь. До февраля 1945 года в резидентуре работало только три оперативных работника.

В мае 1945 года «Марселю» (во время войны работал в группе «Анри») приказали организовать новую группу, которая помогла бы в проникновении в послевоенные службы внешней разведки и контрразведки, Министерство иностранных дел и политические партии и в восстановлении контроля над агентурой в провинциях. Возможно, в Центре считали, что именно «Марсель» взвалит на себя вербовку и поддержание связи с членами группы.

К ноябрю 1945 года количество оперативных работников в парижской резидентуре выросло до семи, помогали им шестеро технических работников, но в последующие несколько лет количество сотрудников резидентуры не увеличивалось. В дополнение к задаче по вербовке новых агентов резидентуре приказали проверить каждого агента, завербованного перед войной.

В 1949 году сотрудники резидентуры столкнулись с новой «проблемой» – активизировалась деятельность службы контрразведки DST и полиции. Это внесло свои коррективы в организацию повседневной работы советской разведки на территории Франции. Так, 12 марта 1949 года Центр предупредил парижскую резидентуру о том, что опасно продолжать встречаться с агентами на улицах или в кафе и ресторанах, и посоветовал чаще использовать тайники, написанные симпатическими чернилами сообщения и радиосвязь. Говоря другими словами, перейти на безличную связь. Резидентуре также приказали обучить своих агентов способам выявления наружного наблюдения и ухода от него и как вести себя в случае допроса или ареста. Через месяц резидентура сообщила в Центр, что безопасность намного повысилась, хотя невозможно полностью отказаться от встреч с агентами на улицах. Оперативным работникам теперь запрещалось идти на встречу с агентом прямо из посольства или других зданий, принадлежащих советским организациям. Перед каждой встречей оперативный работник в условленном месте садился в машину посольства и после проведения сложных проверок, направленных на выявление наблюдения, ехал на место встречи. После проведения встречи оперативный работник передавал полученные от агента материалы другому работнику резидентуры в ходе «моментальной встречи», когда они проходили мимо друг друга. Время и место встречи с агентами регулярно менялись, и все больше встреч проводилось в церквях, театрах, на выставках и в пригородах Парижа[136].

В начале пятидесятых годов прошлого века советская внешняя разведка продолжала активно и успешно внедрять свою агентуру во французские спецслужбы. Так, в 1954 году 30 % всех сообщений в Центр из парижской резидентуры содержали информацию, добытую ее агентами из французского разведывательного сообщества. Среди ценных агентов можно выделить четверых сотрудников SDECE («Носенко», «Широков», «Кораблев» и «Дубравин») и по одному сотруднику из службы внутренней безопасности DST («Горячев»), службы общей информации (Renseignements Generaux) («Гиз»), Министерства обороны («Лавров»), Министерства ВМС («Пижо») – Жорж Пак (с 1958 по 1962 год служил в Генеральном штабе Франции), посольства Новой Зеландии («Лонг») – Пэдди Костелло и прессы («Жигалов»).

После «провала» в Великобритании членов «Кембриджской пятерки» и усиления в стране контрразведывательного режима (началась «холодная война») Франция оказалась самой благоприятной и привлекательной из западноевропейских стран для советской внешней разведки. С одной стороны, французская контрразведка работала недостаточно эффективно и находилась в стадии формирования. С другой стороны – психологические особенности самих французов. Согласно выводам британского Объединенного комитета по разведке, датированным 1948 годом, которые пронизаны несколько абсурдным чувством превосходства, успех советского внедрения объяснялся «присущими французскому характеру недостатками», а также «широкой привлекательностью коммунизма во Франции». В соответствии с выводами комитета советская разведка могла использовать в своих интересах:

«(а) Естественную склонность к болтливости, свойственную французскому характеру, вследствие которой искушение передать „горячую» информацию, хотя бы и „строго доверительно», почти непреодолимо.

(b) Отсутствие „осознания необходимости обеспечения безопасности», что ведет к беспечности и недостаточным мерам по охране секретных документов.

(с) Определенное падение моральных принципов во Франции, которое, наряду с чрезвычайно низкой оплатой труда, может способствовать искушению „продать» информацию».

После окончания Второй мировой войны внешней разведкой была возобновлена связь с агентом Джорджо Конфорто «Дарио», который начал сотрудничать с советской военной разведкой в 1932 году. Почти в течение четверти века (за это время он поочередно был «Баск», «Спартак», «Гау», «Честный» и «Гаудемус») он играл важную роль в получении огромного количества секретных материалов Министерства иностранных дел. Среди его помощников можно назвать машинисток «Дарью» и «Марту», которые начали помогать ему еще до начала Великой Отечественной войны. Других женщин он завербовал в годы «холодной войны»: «Топо» (позднее переименованная в «Леду»), которая в течение пятнадцати лет обеспечивала Центр тем, что он считал «ценными документами»; сотрудница отдела печати МИДа «Магда» (завербована в 1956 году); «Николь» (позднее «Инга»), которая также поставляла «непротиворечивую ценную» информацию; сотрудница итальянского посольства в Париже «Венецианка» (завербована в середине пятидесятых годов прошлого века); «Овод» (итальянская контрразведка так и не смогла установить место ее работы, известно лишь время вербовки – середина пятидесятых годов прошлого века); «Суза» – работала у советника по дипломатическим вопросам президента Джованни Гронки и имела доступ к широкому кругу отчетов послов и другим секретным документам Министерства иностранных дел.

В 1968 году Центр принял решение «заморозить» «Дарио» и предоставить ему пожизненную пенсию. В 1974 году агент участвовал к разработке женщины-шифровальщика, работавшей в иностранном посольстве, и еще одной машинистки в Министерстве иностранных дел Италии, которой был присвоен оперативный псевдоним «Мара»[141].

Вскоре после вербовки «Топо» она вышла замуж за «Дарио». В марте 1975 года супруги были награждены орденом Красной Звезды. В конце концов агент вышел в отставку в мае 1979 года после одной из длиннейших карьер в качестве советского агента.

В конце Второй мировой войны в МИДе начал трудиться советский агент «Демид». Он не только добывал ценную информацию, но и выступал в роли вербовщика, а также способствовал проникновению других «тайных информаторов Москвы». Так, в начале пятидесятых годов прошлого века он трудоустроил в шифровальный отдел «Квестора»[142].

После Второй мировой войны римская резидентура также успешно внедрилась в Министерство внутренних дел, прежде всего благодаря «Демиду», сотруднику министерства, завербованному в 1945 году, который действовал в качестве агента-вербовщика.

Первой крупной разработкой «Демида» внутри министерства была разработка шифровальщика «Квестора», который согласился поставлять информацию о содержании секретных телеграмм, которые он зашифровывал и расшифровывал.

Шифровальщик в течение нескольких лет считал, что «Демид» передавал его информацию не советской разведке, а итальянской компартии, и отказывался передавать сами шифры. Позднее, в 1953 году, римская резидентура решила форсировать события и проинструктировала «Демида» предложить агенту 100 000 лир за предоставление «на несколько часов» кодов и шифровальных книг, использовавшихся и министерстве. Шифровальщик согласился.3 марта 1954 года «Демид» наконец сообщил ему, что он работает не на итальянскую компартию, а на советскую разведку и получил от него расписку на 100 000 лир. Вскоре после этого шифровальщик был передан под руководство «Степана», оперативного сотрудника римской резидентуры, которому он предоставил огромное количество шифров, к которым ему удалось получить доступ. Среди них были шифры префектур, Министерства финансов, центральных и региональных штаб-квартир карабинеров, итальянских дипломатических представительств за границей, итальянского Генерального штаба и внешней разведки вооруженных сил SIFAR (Информационная служба вооруженных сил). Агент также получил хранившиеся в Министерстве внутренних дел списки итальянских коммунистов, иностранных граждан и других лиц, которые находились под наблюдением службы безопасности полиции[143].

3 сентября 1945 года подписанием на борту американского линкора «Миссури» акта о капитуляции Японии закончилась Вторая мировая война. Но противостояние Гоминьдана и КПК в Китае неизбежно должно было привести к новой, третьей по счету гражданской войне. Понимая это, руководство советской внешней разведки, пользуясь тем, что на территории Маньчжурии находятся советские войска, дало указание китайским резидентурам об активной вербовке проживающих там китайцев и японцев. Для связи со вновь приобретенной агентурой большое число сотрудников 1-го управления НКГБ было направлено в Маньчжурию под видом советских служащих на КВЖД.

Временное присутствие советских войск в Маньчжурии (они были полностью выведены по договоренности с гоминьдановским правительством к 3 мая 1946 года) позволило китайским коммунистам организовать так называемую маньчжурскую революционную базу и привести в порядок потрепанные гоминьдановцами воинские части, из которых в начале 1946 года была образована Народно-освободительная армия Китая (НОАК). Ей было передано практически все захваченное советской армией у японцев трофейное оружие и снаряжение: более 3700 орудий, минометов и гранатометов, 600 танков, 861 самолет, около 1200 пулеметов, 680 различных складов, а также корабли Сунгарийской военной флотилии. Помимо этого для частей НОАК из СССР поставлялось также советское вооружение, горючее, автомашины, обувь, медикаменты, продовольствие и т. д. [144]

Благодаря поддержке Советского Союза КПК и ее НОАК удалось в ходе 3-й гражданской войны, начавшейся в 1946 году, одержать победу над режимом Чан Кайши. К концу июня 1949 года гоминьдановский фронт распался на отдельные изолированные группировки, а в сентябре правительство Чан Кайши и значительная часть его войск эвакуировались на остров Тайвань. В результате 1 октября 1949 года была провозглашена Китайская Народная Республика (КНР), а уже 2 октября СССР первым признал КНР.

После победы в гражданской войне КПК во главе с Мао Цзэдуном и образования КНР по указанию советского руководства вся разведывательная работа в Китае была прекращена. Более того, позднее по просьбе Мао Цзэдуна китайским органам безопасности была передана вся агентура как внешнеполитической, так и военной разведки. Этот необдуманный шаг привел к печальным результатам. Позднее все китайцы, сотрудничавшие с советской разведкой, были приглашены в местные органы власти якобы для получения советских орденов и там арестованы. Однако в первое время после образования КНР отношения между советскими и китайскими спецслужбами были партнерскими. Так, для координации деятельности советских и китайских разведслужб в Пекин в 1949 году был направлен Андрей Иванович Раина, занявший пост советника по разведке при Министерстве общественной безопасности (МОБ).

Между тем начиная с 50-х годов советско-китайские отношения стали постепенно охлаждаться. Начало этому процессу положил, как ни странно, И. В. Сталин, который встретил приехавшего в декабре 1949 года в Москву Мао Цзэдуна не как лидера крупнейшего государства, в котором только что свершилась революция, а как вассала, которого можно заставить ждать в передней. Еще больше обострились советско-китайские отношения в 1956 году, после XX съезда КПСС, на котором первый секретарь ЦК КПСС Н. Хрущев выступил с разоблачением культа личности Сталина. Все это значительно осложняло взаимодействие между советскими и китайскими спецслужбами. Так, прибывший в Пекин в 1957 году, старший советник КГБ по вопросам безопасности при МОБ КНР Владимир Иванович Вертипорох по заданию Центра внимательно отслеживал складывающуюся в Китае политическую ситуацию и регулярно информировал Москву об изменениях в политике в отношении СССР, проводимой китайским руководством. К сожалению, в январе 1960 года, находясь в Пекине, он внезапно умер от сердечного приступа.

Сменивший Вертипороха новый руководитель аппарата представительства КГБ СССР в Китае Евгений Петрович Питовранов, прибывший в Пекин в марте 1960 года, стал свидетелем дальнейшего ухудшения советско-китайских отношений. В своих донесениях в Центр он сообщал, что лидеры КНР отвергают советскую политику мирного сосуществования с капиталистическими странами, считая ее уступкой империализму. Отвергалась китайской стороной и советская концепция «мирного перехода к социализму» в экономически развитых странах. Кроме того, руководство КНР после начала в 1958 году политики «большого скачка» стало критиковать работавших в Китае советских специалистов за «техническую отсталость и ретроградство». В Москве на критику реагировали весьма болезненно, и в 1960 году все работавшие в Китае специалисты были отозваны в СССР.

В результате в начале 60-х годов отношения между СССР и КНР приобрели характер открытого противостояния. Более того, в 1963–1964 годах участились нарушения советско-китайской границы со стороны Китая.

Так, только в 1963 году было зарегистрировано более 4 тыс. таких нарушений, а число гражданских лиц и военнослужащих КНР, принимавших в них участие, превысило 100 тыс. человек. Еще больше подлил масла в огонь взрыв 16 октября 1964 года первой китайской атомной бомбы мощностью 20 кт.

В этой обстановке руководство ПГУ КГБ приняло решение возобновить разведывательную работу в Китае. Выполнять это решение было поручено Юрию Ивановичу Дроздову, прибывшему в Пекин в августе 1964 года. Несмотря на огромные трудности, немногочисленным сотрудникам вновь образованной пекинской легальной резидентуры удалось сделать достаточно много. Так, от представителя Швейцарской партии труда, работавшего в партийной школе в Шанхае, была получена информация о готовящейся большой чистке КПК и всего населения Китая. А представитель германской фирмы «Крупп», работавший в Пекине, поделился с Дроздовым информацией о том, что Китай увеличил закупки стали на Западе и усиливает группировку своих войск на границе с СССР. В 1967 году сотрудникам резидентуры удалось побывать в провинции Хэйлунцзян и в Харбине, где они встретились с русскими эмигрантами. Один из них, старый казачий офицер, сообщил, что китайские власти выселили его с принадлежавшей ему пасеки и превратили ее в огромный ящик с песком, какие бывают в классах тактики военных академий. Изображенная же местность представляет собой сопредельную советскую территорию. Обо всем этом Дроздов доложил в Москву. Но ни к каким конкретным действиям со стороны советского руководства эта информация не привела. Вот что вспоминает об этом сам Дроздов:

«Осенью 1967 г. я прилетел в Центр в отпуск, где мой прямой начальник заявил, что мои шифровки вгонят его в очередной инфаркт. Я промолчал. В нашем подразделении мне сказали, что тревожная шифровка была направлена в инстанции, откуда вернулась с грозной резолюцией: «Проверить, если не подтвердится, резидента наказать».

Проверили. Все подтвердилось. Не извинились. Не принято.

В 1969 г. в районе/близком к пасеке, произошел известный вооруженный конфликт»[145].

Впрочем, наладить действительно эффективную агентурную работу в Китае ПГУ КГБ так и не удалось. Это прежде всего было связано со спецификой местных условий и развернувшейся с 1966 года так называемой «культурной революцией». Достаточно сказать, что из-за шпиономании и ксенофобии хунвейбинов даже дипломатам было трудно передвигаться по Пекину. Так, например, в 1967 году Юрий Дроздов почти всю ночь провел недалеко от советского торгпредства в «Москвиче», оклеенном дацзыбао (листовками) и с выхлопной трубой, обмотанной соломой. Кроме того, сами китайцы старались избегать иностранцев, поскольку тех из них, у кого находили заграничные книги, заставляли ползать на коленях в знак раскаяния, а тех, кого заставали за прослушиванием передач иностранного радио, сажали в тюрьму. Не менее жестко действовала и китайская контрразведка. Так, только за два года из Китая были высланы четыре сотрудника резидентуры, работавшие под «легальным» прикрытием: в 1966 году – Юрий Леонидович Косюков, а в 1967 году – Николай Гаврилович Наташин, Валентин Михайлович Пасенчук и Олег Александрович Еданов.

Напряженность между СССР и Китаем не спадала и в 70-х годах. В связи с этим ПГУ КГБ усилило свою работу по Китаю. К 1976 году, когда резидентом в Пекине был назначен Михаил Михайлович Турчак, пекинская резидентура стала одной из самых мощных разведывательных точек за рубежом. Поскольку иностранцам по-прежнему было невозможно спокойно передвигаться по Пекину, значительное число сотрудников резидентуры составляли лица среднеазиатского и монгольского происхождения, которые в соответствующей одежде вполне могли выдать себя за китайцев. Ночью их скрытно вывозили из посольства и оставляли в безлюдном месте. А утром они смешивались с толпой, читали дацзыбао и покупали так называемые «маленькие газеты», в которых печатались новости из Шанхая, Чунцина и Синьцзяна.

Активно работали по Китаю и разведцентры, расположенные в Хабаровске, Иркутске и Алма-Ате. В них готовились и перебрасывались через советско-китайскую границу разведчики-нелегалы среднеазиатского и монгольского происхождения. Однако ни они, ни работники пекинской и других резидентур не смогли получить доступ к источникам, которые имели информацию о принимаемых китайским руководством политических решениях. Поэтому главный упор в работе по Китаю был сделан на разведку с территории других стран, прежде всего Японии и Гонконга, а также на радио-и космическую разведки.

Улучшение советско-китайских отношений началось в 1985 году, после прихода к власти в Москве М. С. Горбачева. А после 1991 года отношения между Москвой и Пекином окончательно нормализовались. Это не могло не отразиться и на деятельности российской внешней разведки. В результате в 1993 году между СВР России и Министерством государственной безопасности (Гоань-бу) Китая был подписан протокол о сотрудничестве.

Конечно же перечисленными странами деятельность советской разведки не исчерпывается. К сожалению, ни одна, ни десяток книг не могут вместить всю известную информацию. К примеру, мы сознательно оставили в стороне афганскую эпопею – ее невозможно, да и попросту кощунственно было бы пытаться изложить в нескольких абзацах. Различные ее эпизоды описаны во множестве мемуаров, в том числе офицеров ПГУ КГБ – в частности мы можем порекомендовать воспоминания первого руководителя представительства КГБ Л. П. Богданова «Афганская тетрадь», а также исследование В. С. Христофорова «Советские спецслужбы открывают Восток».

История берлинского театра «тайной войны» раскрыта с обоих сторон в книге советского разведчика С. Кондрашева, его американского визави Д. Мерфи и журналиста Дж. Бейли «Поле битвы – Берлин. ЦРУ против КГБ в холодной войне». Добавить к ней что-либо трудно. О работе в Японии и в Израиле немало сказано в других работах А. И. Колпакиди. Немало интересного о своем пребывании в странах Востока вспоминают такие известные разведчики как Л. В. Шебаршин, Л. П. Костромин, В. Н. Сопряков, Л. А. Баусин и многие другие.

28 января 2020 года директор Службы внешней разведки России Сергей Нарышкин сделал беспрецедентное заявление, назвав имена сразу семи ранее засекреченных разведчиков нелегалов. Это были Герои России Юрий Анатольевич Шевченко, Виталий Вячеславович Нетыкса и его супруга Тамара Ивановна, Герои Советского Союза Евгений Иванович Ким, Михаил Анатольевич Васенков, а также Владимир Иосифович Лохов и Виталий Алексеевич Нуйкин[146]. До этого, в 2017 году была рассекречена супруга В. А. Нуйкина Людмила Ивановна.6 ноября 2020 года Юрий Анатольевич Шевченко скончался.

Супруги Нетыкса «в особых условиях». Южная Америка, 80-е годы

Нелегальная разведка, именовавшаяся в 1954–1991 годах Управлением «С» ПГУ КГБ является наиболее закрытым звеном системы органов госбезопасности и внешней разведки. Ее существовангие ни в коем случае не замалчивается, однако зачастую даже география работы нелегалов известна только с точностью до конитнента. Несомненно, многие имена до сих пор скрываются под грифом секретности – не из какой-то болезненной тяги «кровавой гэбни» к утаиванию тайн от общества, а потому, что книги об истории разведки читают и в ФБР и далеко не все секреты прошлого века утратили актуальность к нынешнему дню.

В 20-е – 40-е годы прошлого века самостоятельное подразделение нелегальной разведки несколько раз создавалось и вновь ликвидировалось. В качестве предшественников Управления «С» можно назвать 1-е отделение ИНО ОГПУ и «Группу Яши» (Якова Исааковича Серебрянского). В начале войны самостоятельного подразделения нелегальной разведки не существовало. Нелегалы в то время подчинялись непосредственно географическим отделам 1-го Управления НКВД. Лишь в 1942 году такой отдел был воссоздан и в дальнейшем нелегальная разведка существовала постоянно, опять-таки меняя организационные формы.

Управление «С» было создано в июле 1954 года по инициативе первого начальника ПГУ А. С. Панюшкина. Его начальниками были, как уже упоминалось, А. М. Коротков (16.7.54 – 6.9.55 и. о., 6.9.55–23.3.57), А. А. Крохин (3.57–58 г.), В. Г. Павлов (58–61), М. С. Цымбал (61–66), А. И. Лазарев (66–74 г.), В. А. Кирпиченко (5.74 – 8.79), Ю. И. Дроздов (14.11.79 – 3.8.91)[147].

Начальник Управления «С» являлся по должности заместителем начальника ПГУ.

Известны имена некоторых заместителей начальника Управления: В. Г. Павлов (7.54–58), Рубен Амбарцумович Агамалов, Георгий Александрович Соколов, В. Я. Барышников (6.58 – на 1.61), Н. А. Корзников (9.67–82), Н. В. Стацкевич, Геннадий Федорович Борзов (на 68), Ю. И. Дроздов (70–75), М. А. Юзбашян (72–78), П. Н. Лукьянов (на 76).

В 1976 г. в состав Управления «C» вошел диверсионный отдел «В» ПГУ, получивший обозначение 8-й отдел. Его начальники стали заместителями начальника Управления: В. Г. Красовский (76–81), Н. В. Ефимов (81–84), В. К. Толстиков (84–91).

Структуру Управления «С» частично раскрыли перебежчики Олег Гордиевский и Василий Митрохин. Суммируя всю доступную информацию, мы можем воссоздать ее в следующем виде:

В 60-е гг.:

1-й отдел

2-й отдел (документация и легенды по региональным вопросам)

3-й отдел (подбор и подготовка нелегалов)

4-й отдел

5-й отдел (безопасность)

В 1969 г. был создан Отдел «Ф» (финансовая разведка, использование Торгово-промышленной палаты).

Приказом КГБ № 0046 от 12 апреля 1976 г. была объявлена новая структура, в состав управления вошел Отдел «В» ПГУ КГБ:

Руководство (начальник, заместители начальника, партком)

1-й отдел (нелегалы центра)

2-й отдел (документация и легенды по региональным вопросам)

3-й отдел (подбор и подготовка нелегалов)

4-й отдел (Северная и Южная Америка)

5-й отдел (Западная Европа и страны Британского содружества)

6-й отдел (Дальний Восток)

7-й отдел (Северная Африка, Средний Восток, Индостан)

8-й отдел (прямые действия)

9-й отдел (безопасность)

10-й отдел (работа на советской территории, вывод нелегалов из СССР по легальным каналам)

Отдел «Ф» (финансовая разведка, использование Торгово-промышленной палаты)

1-е отделение (языковое)

2-е отделение

3-е отделение (оперативно-хозяйственное)

В 1982 г. были созданы 11-й (стратегическая связь) и 12-й отделы.

2 августа 1954 года отдел нелегальной разведки был создан также в составе Представительства КГБ при МГБ ГДР. Первоначально он обозначался как 7-й отдел, а к 70-м гг. сменил номер на 3-й. Его начальниками были Иван Федорович Ширяев (2.8.54 – на 1.56), Н. М. Горшков (57–59), Н. А. Корзников (12.59–11.62), Б. Я. Наливайко (65–67), М. А. Юзбашян (67–70), Б. Я. Наливайко (70–74), В. И. Завершинский (89–92).

Для обеспечения действий нелегалов на враждебной территории в составе легальных резидентур действовали линии «Н».

* * *

В годы «холодной войны» большинство советских разведчиков-нелегалов, которые должны были действовать в США, в течение нескольких лет жили в Канаде или странах Латинской Америки.

Первым советским разведчиком-нелегалом, который использовал Канаду в качестве отправной точки для работы в Соединенных Штатах, был тридцатилетний Евгений Владимирович Брик («Харт»), который обосновался в Галифаксе (Новая Шотландия – провинция Канады) в ноябре 1951 года, предварительно получив указание открыть резидентуру в Монреале.

Брик имел прекрасную возможность получить великолепную языковую подготовку. С 1932 по 1937 год он учился в англо-американской школе в Москве, затем провел несколько лет в Нью-Йорке, где его отец работал в «Амторге», советской торговой миссии в Соединенных Штатах, перед тем как уйти служить в Красную Армию во время Великой Отечественной войны.

С 1949 по 1951 год «Харт» прошел спецподготовку. Опытные инструктора обучили его тайнописи, шифрованию, использованию коротковолновой радиосвязи, подбору и использованию тайников, выявлению наружного наблюдения и методам сбора разведывательной информации. Он также освоил специальность часовщика для того, чтобы быть готовым открыть небольшой бизнес в Канаде.

Для поездки в Канаду он использовал документы и «биографию» канадского «живого двойника» Ивана Васильевича Гладыша («Фред»), завербованного в июле 1951 года специально для предоставления «личины» «Харту». По указаниям Центра «Фред» пересек Атлантический океан и оказался в Великобритании, затем проехал по территории Франции и Западной Германии и очутился в Вене, где и встретился с «Хартом». В Вене Гладыш рассказал Брику о подробностях своей жизни в Канаде и о своем путешествии в Европу, затем отдал собеседнику свой канадский паспорт. Последний заменил в документе фотографию и благополучно пересек Атлантику. По прибытии в Галифакс «Харт» взял билет на поезд до Монреаля и зашел в туалет на станции. Там, в специально оборудованном тайнике, его ожидал другой комплект документов, ранее принадлежавший другому «живому двойнику», Давиду Семеновичу Соболеву («Соколу»). Последний родился в Торонто в 1919 году, однако в возрасте шестнадцати лет эмигрировал вместе с семьей в Советский Союз. В 1951 году он работал преподавателем в Горно-металлургическом институте в Магнитогорске. Вот так Брик стал Соколовым.

«Харту» удалось убедить Центр в том, что не было реальной возможности открыть свое дело часовщика в Монреале и что он вместо этого должен открыть студию фотографии, где, кроме него, никто больше не будет работать. Находясь в Монреале, он получил инструкции о проработке планов своей эмиграции в Соединенные Штаты. Вместо этого он занялся обустройством личной жизни.

В октябре 1953 года начался его роман с женой одного канадского военнослужащего, проживавшего в Кингстоне (провинция Онтарио). Чтобы не прерывать связь с этой женщиной, «Харт» убедил Центр в том, что еще преждевременно отправлять его в Соединенные Штаты.

Задолго до этого он признался своей любовнице, что является русским шпионом, проживающим под чужим именем, и пытался убедить ее оставить мужа. Она отказалась, но просила его обратиться в канадскую конную полицию и сделать добровольное признание.

Через месяц после начала знакомства, в ноябре 1953 года, он последовал совету своей любовницы и позвонил в главное управление канадской конной полиции в Оттаве. Начальник отдела «В» (контрразведка) службы безопасности канадской конной полиции принял решение об использовании Брика (псевдоним «Гидеон» в материалах отдела «В») в качестве агента-двойника для того, чтобы узнать как можно больше о советских разведывательных операциях на территории Канады.

Вплоть до лета 1955 года Центр даже не подозревал, что «Харт» мог быть агентом-двойником. Поскольку Брик уже успешно обосновался по поддельным документам в Монреале и открыл свою деятельность под «крышей», Центр начал переход к следующей стадии его продвижения в качестве резидента-нелегала, главная роль которого заключалась в том, чтобы стать руководителем агентуры.

Между 1951 и 1953 годами легальная резидентура в Оттаве, подхлестываемая после предательства Гузенко критикой со стороны Москвы за свое бездействие, завербовала одиннадцать агентов. Большинство из них поставляло информацию научно-технического характера. Передавая некоторых из этих агентов на связь нелегалу, Центр надеялся разрешить проблемы, связанные с наблюдением сотрудников службы безопасности канадской конной полиции за посольством в Оттаве.

Этими агентами были:

«Листер» – коммунист из Торонто украинского происхождения, родился в 1919 году;

«Линд» – ирландско-канадский коммунист, служащий авиакомпании (среди добытой им разведывательной информации – планы по разработке самолета Avro Canada CF–105 Arrow (его планировалось использовать для перехвата советских бомбардировщиков, несущих ядерное оружие);

«Помощник» – коммунист, предприниматель по продаже телерадиоаппаратуры и оказанию ремонтных услуг в Оттаве;

«Эмма» – «живой почтовый ящик», была завербована в 1951 году во время учебы в Сорбонне, сдавала вступительные экзамены в Министерство иностранных дел Канады, но неудачно. В 1954 году она открыла магазин по продаже произведений художественных ремесел в Квебеке;

«Мара» – «живой почтовый ящик», французский модельер – дизайнер, совладелец мебельного магазина в Париже.

Позднее Центр пришел к выводу о том, что «Харт» выдал всех пятерых агентов, с которыми он поддерживал связь. Он, однако, не знал о ценном советском агенте Хью Хамблтоне, которого в начале пятидесятых годов прошлого века завербовали сотрудники легальной резидентуры. Этот человек родился в Оттаве в 1922 году и провел часть детства во Франции, где его отец работал канадским журналистом. В течение Второй мировой войны он служил в качестве офицера разведки в составе движения «Свободная Франция» в Алжире, а после освобождения – в Париже, перед тем как стать французским офицером связи при 103-м отделе армии США в Европе. В 1945 году он перешел в канадскую армию и провел год в Страсбурге, занимаясь анализом разведывательной информации по оккупированной Германии и допрашивая военных преступников.

В 1952 году Хью Хамблтон был завербован в качестве советского агента сотрудником резидентуры в Оттаве, Владимиром Павлович Бурдиным, и получил псевдоним «Римен» (позднее изменен на «Радов»). Два года спустя он переехал в Париж, где начал в качестве аспиранта проводить исследования в области экономики в Сорбонне. В 1956 году «Римен» получил работу в экономическом директорате в НАТО, главное управление которого тогда находилось на окраине Парижа. Примерно в последующие пять лет Хью Хамблтон передал «огромное количество документов», большинство из которых было оценено Центром как «ценные или весьма ценные по содержанию». Хотя «Харт» не знал о его существовании, но, по злой иронии судьбы, «Радов» был в итоге предан двадцать лет спустя другим советским нелегалом.

В начале 1955 года, вероятно, в качестве начальной стадии подготовки переброски «Харта» в США, Центр разработал планы по переводу супружеской пары разведчиков-нелегалов Михаила Ивановича («Жанго») и Анны Федоровны («Марта») Филоненко в Канаду.

«Жанго» имел подлинное свидетельство о рождении, которое было оформлено на имя Иосифа Ивановича Кульды. Родившийся 7 июля 1914 года в Альянсе, штат Огайо, Кульда эмигрировал в Чехословакию вместе с родителями в 1922 году. Жена Филоненко, «Марта» получила документы на имя Марии Навотной, чешки, рожденной 10 октября 1920 года в Маньчжурии. Анна была чешкой по отцовской линии; до замужества за Филоненко она провела два года в Чехословакии, совершенствуя свои языковые навыки и улучшая свою легенду.

Имея статус чехословацких беженцев, супруги Филоненко первоначально потерпели неудачу в получении канадской визы, однако, благодаря помощи Комиссии по проблемам беженцев при ООН, они получили право на въезд на территорию Бразилии в 1954 году.

В 1955 году Центр разработал планы по их переброске в Канаду, где «Жанго» получил новый псевдоним «Гектор», а «Марта» стала «Еленой». Понятно, что «Харт» проинформировал канадскую конную полицию о запланированном прибытии «Гектора».

От «провала» супругов Филоненко спас инициативник – сотрудник канадских правоохранительных органов.21 июля 1955 года капрал канадской конной полиции Джеймс Моррисон, который в течение нескольких лет принимал участие в наблюдении за советским посольством в Оттаве предложил свои услуги в Москве. Он пытался покрыть растрату денег канадской конной полиции, с помощью которых он пытался оплатить долги, появившиеся у него из-за пристрастия к красивой жизни. Свое материальное положение он решил поправить за счет Москвы, оценив свою информацию о «Харте» в 5000 долларов США.

Первоначально у Центра возникли подозрения в том, что разведывательные сведения Моррисона («Друг») являются тщательно разработанной канадской конной полицией «провокацией», однако было принято решение допросить «Харта» в Москве. Сделать это было несложно, так как по заранее утвержденному плану в августе 1955 года «Харт» должен был приехать в командировку в Москву.

Перед тем, как покинуть Канаду, Брик получил короткий инструктаж от сотрудника канадской конной полиции Чарльза Суини и офицера связи британской разведки в Вашингтоне Лесли Митчелла. Последний поручил ему выяснить судьбу двух членов «Кембриджской пятерки», которые сбежали в Советский Союз и их дальнейшие следы были потеряны, а также выявить по возможности большее число сотрудников КГБ во время визита в Москву. Ему также было заявлено, что, если понадобится помощь в Москве, она может быть оказана британской разведкой, поскольку у Канады нет службы внешней разведки. Он получил подробное описание одного из мест встречи с сотрудником СИС в Москве, местонахождение двух «мертвых почтовых ящиков» (тайников), а также были указаны места для сообщения, что в тайниках есть закладка. Если понадобится договориться о побеге, СИС оставит в тайнике коротковолновую радиоаппаратуру, деньги, пистолет с глушителем, фальшивые советские паспорта для Брика и его жены, документы для проезда до города Печенга рядом с советско-норвежской границей и карту с обозначением, где можно будет пересечь границу.

Центр предпринял все меры предосторожности, чтобы не вызвать у «Харта» никаких подозрений накануне его отъезда, но в то же время еще раз проверил сообщенные «Другом» сведения. На заранее назначенную встречу в Бразилии 7 августа вместо «Гектора» приехало несколько сотрудников легальной резидентуры. Они зафиксировали появление «Харта» с двумя компаньонами. После этого Брик фактически подписал себе смертный приговор. Никто больше в Центре не сомневался, что он стал предателем.

Путь в Москву «Харта» проходил через Париж и Хельсинки. Сотрудникам легальных резидентур было приказано оказать ему теплый прием. Это окончательно притупило бдительность предателя.

19 августа 1955 года Брик прибыл в московский аэропорт и сразу же был задержан. На первых допросах он отрицал свою вину, но затем во всем признался.4 сентября 1956 года на закрытом заседании военной коллегии Верховного суда Брик был приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения. Суд учел его добровольное сотрудничество со следствием. Так, он сообщил способ связи с британской разведкой в Москве. В указанный им тайник был заложен контейнер, и за этим местом организовано круглосуточное наружное наблюдение. В результате удалось задержать сотрудницу британского посольства Парк.

«Друг» продолжал еще три года работать в качестве советского агента и заработал, кроме 5000 долларов за информацию о «Харте» еще 9000 долларов. Центр, однако, все более и более не устраивало качество передаваемой им информации. В сентябре 1955 года агент был направлен в Виннипег (город на северо-западе Канады, в 60 км от границы с США) в составе подразделения, занимающегося расследованием процесса контрабанды наркотиков из США, и он уже не имел такого свободного доступа к разведывательным сведениям канадской конной полиции, как прежде. Его последняя встреча с советским руководителем состоялась 7 декабря 1957 года. Агент просил помочь ему рассчитаться с долгом на сумму в 4800 долларов. Однако заместитель резидента в Оттаве Рэм Сергеевич Красильников («Артур») заплатил ему всего 150 долларов и посоветовал добиться перевода по службе в Оттаву и получить больший доступ к разведывательным материалам канадской конной полиции, если он хочет заработать больше денег. После этого «Друг» на связь с «Артуром» больше не выходил. В 1958 году сотрудники резидентуры в Оттаве обнаружили из сообщений в прессе, что Моррисон освобожден от службы в канадской конной полиции и приговорен к двум годам условного заключения за мошенничество[148]. На протяжении всей «холодной войны» Центр регулярно предпринимал попытки восстановить связь с «Другом», но все они закончились неудачно. В мае 1986 года Моррисон был приговорен к восемнадцати месяцам тюремного заключения за нарушение официального закона о соблюдении секретности.

В середине пятидесятых годов прошлого века в Риме обосновался советский разведчик-нелегал Ашот Абгарович Акопян («Евфрат»), который пользовался «личиной» живого двойника Оганеса Сарадзяна, ливанского армянина, проживавшего в Советском Союзе. Как многие советские разведчики-нелегалы, он был одаренным лингвистом (свободно владел арабским, армянским, болгарским, французским, итальянским, румынским и турецким языками). Его жена Кира Викторовна Чертенко («Таня») также была разведчиком-нелегалом.

Супруги начали свою разведывательную деятельность в 1948 году в Румынии с помощью взятки они получили итальянские визы и переехали в Рим, где в ливанском посольстве получили паспорта на имя Сарадзянов.

Первоначально задача «Евфрата» заключалась в подготовке создания новой нелегальной резидентуры в Иране, но в 1952 году он и его жена вместо этого были направлены в Египет. В 1954 году они были отозваны в Рим, где «Евфрату» было дано 19 500 долларов на покупку предприятия, которое должно было обеспечить прикрытие для нелегальной резидентуры. Однако он не был удачливым бизнесменом; итальянская фирма, с которой он имел дела, потерпела банкротство. Также ему в качестве помощника Центр назначил разведчика-нелегала Александра Васильевича Субботина («Пик»), который приобрел итальянский паспорт на имя Адольфо Толмера.

Под руководство резидентуры «Евфрата» были переданы «Демид», «Квестор» и третий агент в министерстве внутренних дел, «Цензор», который, вероятно, был завербован «Демидом». Главным успехом «Цензора» было извлечение совершенно секретных документов из сейфа генерального директора службы безопасности министерства[149].

С 1948 года по 1954 год в Буэнос-Айресе жили двое разведчиков-нелегалов – супруги Владимир Васильевич Гринченко («Рон», «Клод») и Симона Исааковна Кримкер («Мира»). В 1951 году они получили аргентинское гражданство. В 1954 году Центр запланировал переправить их в США, где «Рон» должен был возглавить нелегальную резидентуру. Однако в последний момент было обнаружено, что у ФБР имеются его отпечатки пальцев, которые были сняты в то время, когда он работал в качестве агента на советском судне, которое останавливалось в США. «Клод» был спешно переправлен во Францию, где пару месяцев спустя его карьера в качестве разведчика-нелегала закончилась тем, что, как следует из его личного дела, в Центре было квалифицировано как «грубое нарушение требований безопасности». В августе 1955 года его аргентинский паспорт, разрешение на проживание во Франции, студенческий билет и счет о финансовых расходах были похищены из гостиничного номера в Париже. А также фотография другого советского разведчика-нелегала, «Бориса», и письмо от него на русском языке. Оба были срочно отозваны в Москву[150]. Судьба Симоны Исааковны Кримкер, вероятно, сложилась по-другому. По некоторым данным, она умерла в 1964 году в Аргентине, продолжая руководить работой нелегальной резидентуры.

* * *

Когда началась «холодная война», то выяснилось, что на территории Главного противника – США нет ни одного надежного «информатора Москвы». Выше мы писали о том, что в 1946 году уехал «нелегал» Ицхак Ахмеров, а его место осталось вакантным. В Центре приняли решение направить в Соединенные Штаты в качестве резидента – нелегала Вильяма Генриховича Фишера («Марк»). Этот человек был идеальным кандидатом для такой работы. Он родился в 1903 году в Великобритании в семье русских революционеров-политэмигрантов. Поэтому его английский язык был идеальным. В 1921 году вернулся в Советскую Россию, где служил сначала переводчиком в Коминтерне, а затем, в 1927 году, перешел на службу в ИНО. До 1936 года он исполнял обязанности радиста в нелегальных резидентурах в Норвегии, Турции, Великобритании и Франции, а затем занимался обучением радистов. В 1938 году его уволили из органов, но не репрессировали. Когда началась Великая Отечественная война, он снова в боевом строю – сотрудник Четвертого управления НКВД-НКГБ СССР.

Подготовка Вильяма Фишера в качестве «нелегала» началась в 1946 году и заняла почти два года. Его легенда была необычно сложной. «Марк» приехал в Соединенные Штаты в 1948 году по одним документам, а вскоре после приезда поменял их на другие. По первым документам он стал Андреем Юргесовичем Кайотисом, литовцем, родившимся в 1895 году, эмигрировавшим в Соединенные Штаты и получившим американское гражданство. В ноябре 1947 года реальный Кайотис пересек Атлантику для того, чтобы повидаться со своими родственниками в Европе. Когда он находился в Дании, советское посольство выдало ему проездные документы, которые позволяли ему посетить Россию, и забрало его паспорт для использования его Фишером.

В октябре 1948 года «Марк» приехал в Варшаву с советским паспортом, далее по паспорту Кайотиса через Чехословакию и Швейцарию он приехал в Париж и купил билет на совершавший трансатлантические рейсы пароход «Scythia».6 ноября 1948 года он отплыл из Гавра в Квебек, потом поехал в Монреаль и 17 ноября того же года – все еще по паспорту Кайотиса – приехал в Соединенные Штаты.

26 ноября 1948 года «Марк» встретился в Нью-Йорке с другим легендарным советским разведчиком-нелегалом, «Максом» (И. Р. Григулевич). Последний в годы Великой Отечественной войны руководил разведывательно-диверсионной резидентурой в Аргентине.

Григулевич дал Фишеру 1000 долларов и три документа на имя Эмиля Роберта Голдфуса: подлинное свидетельство о рождении; изготовленное в Центре приписное свидетельство и налоговый сертификат (тоже поддельный). Фишер вернул документы Кайотиса и стал Голдфусом.

Настоящий Голдфус, родившийся в Нью-Йорке 2 августа 1902 года, умер в возрасте всего 14 месяцев. По разработанной Центром легенде Голдфус родился в Нью-Йорке в семье немца – художника по интерьерам, детство прожил в доме № 120 на 87-й Ист-Cтрит, окончил школу в 1916 году, и до 1926 года работал в Детройте. Потом он жил в Гранд-Рапидс, Детройте и Чикаго, а в 1947 году внезапно вернулся в Нью-Йорк.

В. Г. Фишер

На самом деле данная легенда была неидеальной, так как любая попытка работодателя, знакомых или полиции выяснить, чем же занимался Голдфус до 1948 года, в конечном итоге приведет к «провалу» разведчика. Поэтому ему приказали открыть художественную мастерскую и заниматься частным бизнесом.

В 1949 году «Марку» на связь была передана группа агентов, которая составила основу его нелегальной резидентуры; Моррис Коэн («Луис», «Доброволец») – руководитель, его жена Лона Коэн («Лесли»), физик Теодор Холл («Млад») и трое других ученых-атомщиков, чьи настоящие имена до сих пор не установлены американской контрразведкой; «Аден», «Серб» и «Сильвер».

Справедливости ради отметим, что «звездный час» советского агента Теодора Холла длился с осени 1944 года по 1946 год, когда он участвовал в американской программе создания атомной бомбы. Затем его лишили допуска к секретной работе, и он продолжил учебу в Чикагском университете. Дело в том, что в 1942 году в шестнадцатилетнем возрасте он поступил в Гарвардский университет, упоенно изучал квантовую механику, теорию относительности и, конечно, марксизм. В 1944 году на талантливого студента обратили внимание научные руководители американского атомного проекта и пригласили на работу. Вот так студент стал ученым-ядерщиком.

В 1950 году работа нелегальной резидентуры «Добровольца» была прервана из-за ареста супругов Юлиуса и Этель Розенбергов, у которых курьером была Лона Коэн. Обоих Коэнов срочно отправили в Мексику, где их перед отправкой в Москву несколько месяцев укрывали советские агенты Систо Фернандес Донсель «Орел» и Антонио Архонилья Торибло «Рыба» – члены коммунистической партии Испании в изгнании. Из четырех агентов группы «Добровольца» только Тед Холл в начале 1951 года попал под подозрение ФБР. Его несколько раз допрашивали, но прямых доказательств сотрудничества с советской разведкой контрразведчики не смогли представить. Поэтому «Млад» не пострадал. В шестидесятые годы прошлого века он перебрался в Великобританию, где прославился в качестве авторитетного биофизика, крупного исследователя, автора «метода Холла» в биологии, многих статей и монографий[151].

Весной 1950 года в США прибыл новый разведчик-нелегал Валерий Михайлович Макаев («Гарри»), Его основная задача – поддерживать связь с находящимися в стране двумя членами «Кембриджской пятерки» – Берджесом и Кимом Филби. В Соединенных Штатах «Гарри» легализовался под именем Джона Михайловича Ковалика, который родился в Чикаго в украинской семье в 1917 году, а затем вместе с родителями в 1930 году переехал в Польшу. Дальше пути настоящего и «фальшивого» Ковалика расходятся. Первый затем обосновался в Советском Союзе, где и умер в 1957 году в Челябинской области. А его «двойник» все эти годы «прожил» в Польше, пока в 1949 году не решил вернуться на «родину».

По аналогии с «Марком» в Центре решили, что оптимальная профессия для «Гарри» – что-нибудь в творческой сфере, например, музыкант. Разведчик-нелегал преуспел в этой сфере деятельности. Через несколько месяцев он преподавал в одном из университетов Нью-Йорка. Одновременно он занялся обустройством личной жизни. Роман с балериной – полькой «Эллис», владелицей балетной студии в Манхэттене, был одобрен Центром.

Москва возлагала на разведчика большие надежды. Он получил 25 000 долларов на создание новой нелегальной резидентуры в США, которая должна была работать параллельно с резидентурой Вильяма Фишера. Для работы под его руководством были выбраны два нелегала: финн Рейно Хейханен («Вик») и Виталий Иванович Лямин («Дима») с легендой гражданина Австрии. Для новой резидентуры были подготовлены специальные каналы связи: почтовая связь между агентами «Мей» в Нью-Йорке и «Джерри» в Лондоне, и курьерская через «Аско»-финский моряк с судна, совершавшего рейсы между Финляндией и Нью-Йорком.

Среди контактов «Гарри» следует отметить знакомство с семейством сенатора-республиканца от штата Вермонт Ральфа Фландерса. Однако его основная задача заключалась в работе с наиболее ценным британским агентом Москвы Кимом Филби. Как показали дальнейшие события, разведчик-нелегал не справился с возложенной на него задачей. После побега Маклейна и Берджесса легальная резидентура КИ в Нью-Йорке оставила в тайнике для «Гарри» для передачи агенту сообщение и 2000 долларов. Разведчик-нелегал не нашел тайник, и Филби так и не получил сообщение и деньги.

После проведенного Центром расследования «Гарри» перевели в резидентуру «Марка» для того, чтобы он оказался под присмотром опытного руководителя. Однако это не помогло. Возвращаясь в Нью-Йорк после отпуска в Москве, он потерял поддельную швейцарскую монету, внутри которой находились секретные инструкции на микропленке. После еще одного расследования Центра «Гарри» отозвали на родину и на его карьере разведчика-нелегала поставили крест. Попытки вернуть выделенные ему в Нью-Йорке 9000 долларов (2000 долларов на банковских счетах и 7000 долларов в акциях) не увенчались успехом, и всю сумму пришлось списать.

Проблемы у «Марка» на этом не закончились. Его новый сотрудник – советский разведчик-нелегал Рейно Хейханен («Вик») оказался менее надежным, чем «Гарри». В США «Вик» использовал «личину» реального человека Юджина Маки. Он родился в США в 1919 году в семье финна и американки из Нью-Йорка. В возрасте восьми лет мальчик вместе с родителями эмигрировал в советскую республику: Карелия, где большинство населения говорило на финском языке. В 1949 году Юджин Маки передал свои документы Рейно Хейханену, а также рассказал о своей жизни в США. Затем в течение трех лет «Вик» прожил в Финляндии, где с помощью агента советской разведки финской коммунистки Олави Ахман («Виртанен») отрабатывал детали своей новой биографии.

20 октября 1952 года Хейханен прибыл в Нью-Йорк на борту океанского лайнера и начал адаптацию к жизни в США. Проходила она специфично – постоянные запои и избиение собственной жены Ханны. В Центре ничего не подозревали и регулярно через тайники передавали агенту деньги.

Летом 1953 года «Вик» расплатился пятицентовой монетой, в которой был сделан тайник, с продавцом газет в Бруклине. Последний случайно выронил монету на ступени лестницы. Продавец был очень удивлен, когда увидел, что она полая внутри и развалилась на две половинки. Учитывая высокий уровень шпиономании – «агенты Москвы были везде», который в те годы был в США, паренек не растерялся, а сообщил о странной монете куда следует. Справедливости ради отметим, что сотрудники ФБР не смогли расшифровать текст сообщения, но они поняли, что где-то в Нью-Йорке действует советский разведчик-нелегал. Разумеется, «Вик» ничего не сообщил в Центр о своей потере.

Летом 1954 года Хейханен наконец-то начал работать в качестве помощника Фишера. Одно из его первых заданий состояло в том, чтобы доставить сообщение от советского агента в секретариате ООН в Нью-Йорке – французского экономиста «Оризо» (работал на советскую разведку до 1980 года, так и не был разоблачен), заложив его в тайник, выемку из которого проводила легальная резидентура в Нью-Йорке. Сообщение агента, вероятно, касалось двух американских физиков-атомщиков, с которыми он, согласно указаниям, должен был закреплять знакомство. Центр так и не получил это сообщение. По непонятной причине в Москве этому инциденту не придали значения.

Да и сам Фишер даже не догадывался, что его помощник не только хронический алкоголик, дебошир и неаккуратный человек (эпизоды с монетой и сообщением), но и еще вор и обманщик. Так, во время посещения национального парка «Медвежья гора» весной 1955 года Фишер и Хейханен спрятали 5000 долларов, которые «Вик», как предполагалось, позднее должен был доставить жене Мортона Собелла, осужденного советского агента и члена группы Розенберга, который был приговорен к тридцати годам тюремного заключения. Хейханен позднее сообщил: «Я встретился с Хелен Собелл, передал ей деньги и сказал, чтобы она тратила их осторожно». А в действительности он забрал их себе.

В начале 1956 года полиция была вызвана в дом, где проживали супруги Хейханены. Оба были очень пьяны. А у мужа на ноге зияла глубокая ножевая рана, которая, по его словам, явилась результатом несчастного случая. Позднее в этом же году он был задержан за рулем в пьяном виде, и его водительское удостоверение забрали.

В январе 1957 года «Вик» должен был выехать в отпуск в Москву. Вначале он не мог никак себя заставить поехать, придумывая целый ряд историй для оправдания отсрочки его поездки. Сначала он сказал «Марку», что за ним по пятам ходят три человека, затем утверждал, что ФБР «сняло» его с борта лайнера, куда он заказал билет. На самом деле ФБР даже не подозревало его в работе на советскую разведку.

Ничего не подозревающий «Марк» попросил его выехать из страны как можно скорее, чтобы избежать наблюдения со стороны ФБР, и дал ему 200 долларов на расходы во время поездки.

24 апреля 1957 года Хейханен отплыл на борту лайнера во Францию. Прибыв в Париж на майские праздники, он установил контакт с легальной резидентурой и получил еще 200 долларов для завершения поездки в Москву. Через четыре дня, вместо возвращения в СССР, он пришел в американское посольство в Париже, заявив, что является офицером КГБ, и начал излагать свою историю.

Хотя в Центре до августа 1957 года не знали о предательстве «Вика», но все же в конце мая-начале июня 1957 года сообщили «Mapку», что его коллега исчез во Франции, и приказали ему на всякий случай покинуть территорию США, воспользовавшись новым комплектом документов, удостоверяющих личность. Разведчик-нелегал по непонятной причине проигнорировал указание Москвы или просто не успел его выполнить. Произошедшие затем события достаточно подробно описаны в литературе. Фишер был арестован рано утром 21 июня 1957 года в отеле Нью-Йорка на 28-й Ист-Стрит. Спустя два дня, в течение которых «Марк» всячески сопротивлялся следователям, он в конце концов сознался в том, что является русским, который проживает под фальшивым именем в Соединенных Штатах, и назвал в качестве своего настоящего имени имя покойного друга и коллеги по службе в органах госбезопасности Рудольфа Ивановича Абеля. Разведчик-нелегал справедливо решил, что в Центре, прочтя в американских СМИ имя умершего чекиста, сразу поймут, кого именно арестовало ФБР.

Пока американская контрразведка занималась расследованием деятельности «Марка», в Москве тщательно анализировали причины «провала» нелегальной резидентуры в США. По данным западных авторов, в середине пятидесятых годов прошлого века на территории главного противника у Советского Союза не было ни одного разведчика-нелегала. К тому же трое подготовленных сотрудников («Гарри», «Харт» и «Вик») по своим профессиональным и психологическим качествам изначально не были пригодны для такой работы. Так, в личном деле «Вика» содержится огромное количество записей, где указывается на его многочисленные долги во время жизни в Советском Союзе и Финляндии. Также неоднократно отмечались его многочисленные любовные похождения и алкоголизм. С таким «букетом» нарушений его вообще было нельзя выпускать за границу.

15 ноября 1957 года 55-летний «Рудольф Абель» был приговорен к тридцати годам тюремного заключения. Его американский адвокат, Джеймс Донован, был поражен «сверхъестественным спокойствием» подзащитного в тот момент, когда он услышал, что, собственно говоря, приговорен к пожизненному заключению: «Этот невозмутимый профессиональный самоконтроль слишком много для меня значил».

В тюрьме в Атланте, штат Джорджия, где «Рудольф Абель» отбывал срок тюремного заключения, он подружился с двумя другими осужденными советскими шпионами. Он играл в шахматы с Мортоном Собеллом, жена которого так и не получила 5000 долларов, присвоенных себе «Виком». Иногда «Марк» общался с Куртом Понгером (агент советской разведки с 1936 года, в 1953 году осужден «за организацию заговора с целью шпионажа во время службы в армии США в Австрии», вышел на свободу в сентябре 1962 года).

Вильям Фишер отбыл чуть более четырех лет своего срока.10 февраля 1962 года его обменяли на мосту Глинике, который соединяет Западный Берлин с Потсдамом, на сбитого американского пилота «У–2» Гэри Пауэрса. Операцию в КГБ назвали «Лютенция». Руководил ею Владимир Павлович Бурдин – бывший резидент в Оттаве. После обмена «Абеля» на Пауэрса мост Глинике стал известен во времена «холодной войны» как «мост шпионов».

Мост Глинике, 1962 год

* * *

Несмотря на то, что советские разведчики-нелегалы регулярно посещали США, новую нелегальную резидентуру (после «провала» Фишера-Абеля) в этой стране удалось создать только в 1963 году. Ее возглавил «Конов». Об этом человеке на Западе известно очень мало. Грек по национальности, родился в 1912 году, в качестве «личины» использовал биографию Герхарда Колера, судетского немца, родившегося в Райхенберге (теперь это часть Чешской Республики) в 1917 году. «Конов» был ветераном Великой Отечественной войны, специалистом по радиотехнике, возглавлявшим лабораторию в Ленинграде, пока он не был завербован в КГБ в апреле 1955 года. Следующие четыре года он провел в Восточной Германии, работая в качестве инженера, отрабатывая свою немецкую легенду прикрытия и изучая как свое следующее место назначения, Западную Германию, так и свою конечную цель – Соединенные Штаты. Советская разведка подобрала ему немецкую жену и помощника, ранее работавшую на Штази, которая в оперативной переписке фигурировала под псевдонимом «Эмма». В качестве «личины» она использовала биографию Эрны Декер, родившейся 2 сентября 1928 года недалеко от Бреслау (теперь это Польша).

В октябре 1959 года под видом восточногерманских беженцев супруги перебрались в ФРГ, где муж нашел работу в качестве радиоинженера. В 1962 году он начал переписываться с американскими компаниями по радио и электронике и получил несколько предложений работы. После посещения Соединенных Штатов в качестве туриста он поступил на работу в одну из компаний, что позволило ему и супруге получить в 1963 году иммигрантские визы. По мнению отдельных западных авторов, «Конов» был первым послевоенным разведчиком-нелегалом, направленным в США для ведения научно-технической разведки. Занимаясь электронными измерительными приборами, он принимал участие в ряде международных выставок и сделал несколько изобретений.20 июня 1970 года, прожив в США в течение семи лет как Герхард и Эрна Колер, разведчики-нелегалы стали американскими гражданами.

Соседи семьи Колер считали их образцовой супружеской парой. В действительности же растущие трения между ними начали влиять на эффективность их оперативной работы. В 1971 году они улетели на Гаити, чтобы развестись, однако проинформировали об этом только Центр и своего адвоката в Нью-Йорке. По возвращении они все еще ухитрялись создавать видимость супружеской пары, живя вместе в своей квартире в Нью-Джерси. «Эмма» тем не менее попросила Центр подыскать ей нового партнера. В октябре 1972 года «Конов» был отозван в Москву, где умер через три года. «Эмма» уволена из КГБ[152].

В феврале 1962 года в аэропорту Монреаля с женой и четырехлетним сыном появился другой разведчик-нелегал, Далибар Валоушек («Дуглас»). Он родился в 1929 году. Служил в пограничных войсках Чехословакии и был завербован местными органами госбезопасности. Он взял в качестве легенды имя судетского немца Рудольфа Херрмана, умершего в Советском Союзе во время Второй мировой войны. По легенде «Дугласа» судетский немец пережил войну и поселился в Восточной Германии, а затем бежал на Запад, спасаясь от коммунистического режима. Его жена Инга («Герда») – судетская немка, чья семья переехала в ГДР, взяла в качестве легенды имя Ингалоры Нерке, мертвого двойника, которая погибла в войну во время бомбежки Штеттина. В конце 1957 года супруги сбежали на Запад, громогласно заявляя о своей ненависти к режиму Восточной Германии. Следующие четыре года они провели, укрепляя свою легенду беженцев от коммунизма, в то время как Валоушек учился тому, как вести небольшой бизнес.

Попав в Канаду, «Дуглас» оказался гораздо лучшим бизнесменом, нежели «Альберт» – хотя и не столь преуспевающим, как следует из опубликованных рассказов о его карьере (в которых не говорится о его настоящем имени). Вскоре после прибытия в Канаду он купил кулинарию «Знаменитые деликатесы Гарольда» в Торонто, которую он и Инга под именами «Руди» и «Инги Херрманн» превратили в популярное место встреч сотрудников расположенных неподалеку студий «Канадиэн бродкастинг компани» (СВС). Через два года «Дуглас» продал кулинарию, получил место звукоинженера на СВС и поступил на курсы киноискусства. Его первым крупным заданием был фильм, рекламирующий предвыборную кампанию Либеральной партии Канады. К середине шестидесятых годов прошлого века у него была репутация популярного и преуспевающего продюсера фильмов. На самом деле Центру пришлось потратить 10 000 долларов на покрытие торговых потерь.

В 1967 году «Дуглас» стал руководителем наиболее важного канадского агента советской разведки – Хью Хэмблтона («Радов»). Потеряв в 1961 году работу в НАТО по соображениям безопасности (хотя ему не было предъявлено каких-либо обвинений), Хэмблтон провел следующие три года в стенах Лондонской школы экономики, получая степень доктора философии; и в 1967 году по возвращении в Канаду он получил место профессора на экономическом факультете Университета Лаваля в Квебеке. После возвращения в Квебек контакт Хэмблтона с советской разведкой ухудшился. Он встречался с сотрудником легальной резидентуры трижды в Оттаве, каждый раз беседуя с ним в машине, припаркованной около главного почтового отделения. Хэмблтон, однако, невзлюбил своего нового руководителя, который безуспешно пытался убедить его попробовать поступить на работу в Министерство иностранных дел. После перерыва во времени, в течение которого «Радов» не являлся на встречи в Оттаве, «Дуглас» был направлен в Квебек для возобновления контакта с ним. Во время прошедшего в дружеской атмосфере обеда в «Шато Фронтенак» с видом на реку Сен-Лоренс между этими двумя людьми установилось взаимопонимание, и Хэмблтон согласился возобновить свою карьеру советского агента. В течение следующих нескольких лет он совершал поездки в самые различные места, совмещая научные исследования с работой на советскую разведку. Он поддерживал связь с «Дугласом» до 1975 года, встречаясь с ним в Тринидаде и Гаити, а также в Канаде и США. Но разброс поездок Хэмблтона был столь широк, что для поддержания контакта с ним требовалось значительное число сотрудников советской внешней разведки[153].

В 1968 году, через год после получения канадского гражданства, «Дуглас» и его семья были переведены в США для создания новой нелегальной резидентуры в районе Нью-Йорка. Центр выделил на обустройство на новом месте 15 000 долларов. Из них 12 000 долларов было потрачено в качестве первоначального взноса за уединенно расположенный дом в одном из пригородов Нью-Йорка. Разведчик-нелегал вступил в клуб прессы Нью-Йорка и начал работать как свободный оператор и коммерческий фотограф. Его первое крупное задание от Центра состояло в том, чтобы проникнуть в Гудзоновский институт, один из интеллектуальных центров Нью-Йорка. В Москве полагали, что это крупный потенциальный источник разведывательной информации о глобальной американской стратегии и оборонной политике. Реализовать эту идею оказалось очень сложно. Непонятно, что общего между профессиональным фотографом со средним образованием и учеными с научными степенями. Поэтому вскоре Центр был вынужден отменить этот приказ.

Старший сын Валоушека, Питер Херрман, 1957 года рождения, прекрасно учился в школе, и ожидалось, что у него будут возможности осуществлять вербовку в американских университетах, каких не было у его родителей. В 1972 году «Дуглас» признался сыну, что он разведчик-нелегал, и завербовал его. Москва согласилась оплачивать обучение Питера в университете. Летом 1975 года, вскоре после поступления в Университет Макгилл в Монреале, Питер на непродолжительное время тайно приехал в Советский Союз, где прошел спецподготовку. Отныне он стал разведчиком-нелегалом «Наследник». В 1976 году он перешел из Университета Макгилл в Джорджтаунский университет, где ему было поручено сообщать о студентах, чьи отцы работали в правительстве (особенно если имели пороки в характере, которые можно было использовать), а также о «прогрессивных» студентах и преподавателях, настроенных оппозиционно по отношению к империалистической политике Соединенных Штатов. Ему также было приказано попытаться найти почасовую работу в Джорджтаунском центре стратегических и международных исследований, подружиться с китайскими студентами и собрать о них максимум информации.

К концу учебного года короткая карьера Питера Херрмана в качестве разведчика-нелегала внезапно закончилась. В начале мая 1977 года «Дуглас» был арестован ФБР и поставлен перед выбором: быть обвиненным в шпионаже вместе со своей женой и сыном или работать в качестве двойного агента. Он выбрал второй вариант и в течение двух лет «активно» сотрудничал с американскими спецслужбами, не забыв предупредить Центр о смене своего статуса.

В течение более чем одного года после своего ареста «Дуглас» регулярно и специально делал ошибки и помещал предупреждающие знаки в свои сообщения в Центр в качестве указания на то, что он работает под контролем ФБР. По непонятной причине в Москве не замечали или игнорировали эти сигналы. В начале октября 1978 года советский агент не сообщил, что «Дуглас» перевербован. Вскоре после этого Центр вызвал его на встречу в Мехико с заместителем резидента в Вашингтоне, Юрием Константиновичем Линьковым («Буров»). ФБР приказало «Дугласу» пойти на встречу, чтобы продолжать работу двойного агента. Разведчик-нелегал сразу же сообщил «Бурову», что он и его семья находились под контролем ФБР с весны предыдущего года. Он подозревал, что его предал «Лютцен», сбежавший в Западную Германию в 1969 году. Вероятно, что под этим псевдонимом скрывался перебежчик Руперт Сиглом, который сотрудничал с советской разведкой с 1957 по 1969 год.

«Дуглас» жаловался, что приложил все усилия, чтобы предупредить Центр, но никто не обратил внимания на его предупреждения. Последовавшее расследование обнаружило поразительную историю некомпетентности. Целый ряд предупреждений и намеренных ошибок в сообщениях Валоушека начиная с мая 1977 года остался незамеченным, а сообщения, которые он отправлял в резидентуры в Вене и Мехико, были просто проигнорированы.

В конце сентября 1979 года «Дуглас» вместе с семьей исчез. ФБР помогло им начать новую жизнь где-то под новыми именами простых американских граждан[154].

В 1967 году в США прибыл разведчик-нелегал Анатолий Иванович Руденко («Рыбаков»). Он родился в 1924 году, жил в Москве. В процессе подготовки он прожил несколько лет в Восточной Европе. «Рыбакову» были оформлены документы на имя Хайнца Федора, родившегося в Калише 6 ноября 1927 года. Находясь в Восточной Германии, он прошел обучение как настройщик и наладчик пианино. Перебравшись в Западную Германию в апреле 1961 года, выдавая себя за беженца от коммунизма, он нашел работу во всемирно известной фирме по производству пианино «Стейнвей» в Гамбурге. Хотя Руденко говорили, что его конечной целью являются Соединенные Штаты, в 1964 году он был направлен на работу в компанию по производству музыкальных инструментов в Лондоне, вероятно, для того чтобы освоиться в англоязычной обстановке.

Пребывание «Рыбакова» в Лондоне едва не закончилось крахом. Однажды, возвращаясь из Брюсселя, где он получил свое денежное содержание от сотрудника легальной резидентуры, он был задержан в Хитроу, и у него было обнаружено 500 фунтов стерлингов, которые он не продекларировал. К счастью для разведчика-нелегала, ему попался сочувственно отнесшийся к нему таможенник. Деньги, как он клялся, были его кровными накоплениями, результатом множества лишений в течение многих лет. Ему было позволено оставить у себя 500 фунтов, и против него не было предпринято никаких санкций.

В 1966 году он отправился в Нью-Йорк по туристической визе, и посетил там манхэттенские салоны «Стейнвей энд санз» на 57-й западной улице, где ему была предложена работа с окладом в 80 долларов в неделю. С помощью фирмы «Стейнвей» он получил разрешение на работу и отправился в США по своему немецкому паспорту в июле 1967 года. В Нью-Йорке Руденко стал настройщиком пианино у ряда знаменитостей – среди них был Нельсон Рокфеллер, губернатор Нью-Йорка, потерпевший неудачу кандидат на пост главы Республиканской партии в 1964 году, и будущий вице-президент США.

Проникновение в дома сильных мира сего, кажется, стало для Руденко почти самоцелью. При этом доступ к некоторым из наиболее выдающихся фортепиано Нью-Йорка не давал ему доступа к разведывательной информации.

Находясь под чрезмерным впечатлением от доступа «Рыбакова» к музыкальным инструментам знаменитостей Нью-Йорка, Центр строил подробные планы о назначении его главой новой нелегальной резидентуры, главными целями которой должны были стать миссия США при ООН и интеллектуальный центр Нью-Йорка, делая акцент на сотрудниках, занимающих относительно небольшие должности и имеющих доступ к секретной информации – особенно на одиноких женщинах, чье одиночество делало их уязвимыми в сексуальном плане, и на низкооплачиваемых служащих с большими семьями, открытых для финансового соблазна.

Как раз в тот момент, когда создание новой резидентуры в Нью-Йорке должно было состояться, Центр заметил что-то неладное в его деятельности и поспешил вызвать на родину. В апреле 1970 года разведчик-нелегал прибыл в Москву. В ходе бесед выяснилось следующее. Вскоре после прибытия в Гамбург в 1961 году Руденко познакомился с 32-летней парикмахершей Бертой, которую он предложил завербовать как советского агента. Центр отказался и приказал ему прекратить с ней всякие отношения.

В 1970 году разведчик-нелегал признался, что он не только тайно нарушил инструкции, женился на Берте и взял ее с собой в Нью-Йорк, но и… записывал радиосообщения Центра и занимался их расшифровкой в ее присутствии. Ее родители обнаружили, что он шпион, но считали, что он работает на Восточную Германию. Руденко также признался, что у него была любовная связь с кассиршей Мирой в Пенсильвании.

В качестве составной части операций Центра по ликвидации нанесенного ущерба, Центр приказал ему написать письма Берте и Мире, целью которых было убедить обеих, и в случае необходимости ФБР, что он покинул США из-за краха своего брака. Он сообщал Берте, что считает более невозможным жить с ней вместе, и призывал ее не тратить попусту время, разыскивая его, потому что она никогда его не найдет. В письме к Мире Руденко было разрешено выразить свою любовь к ней и боль от их расставания. Но он объяснил весьма неубедительно, что его неожиданный отъезд из США был единственным способом сбежать от своей жены. Оба письма были опущены в почтовые ящики на территории Австрии, что не давало никаких указаний на то, где находится написавший их человек[155].

С 1961 году в Канаде работал Николай Николаевич Битнов («Альберт»). В качестве «личины» он использовал сфабрикованную версию биографии Леопольда Делбрука, родившегося в Бельгии в 1899 году, эмигрировавшего в Россию вместе со своей семьей в возрасте восьми лет и умершего там в 1946 году. Однако по выдуманной версии карьеры Делбрука, разработанной Центром, он женился на румынке, поселился с ней в Гляйвице в Германии (теперь – Гливице на территории Польши), а затем переехал в Румынию, где умер в 1931 году. Предполагалось, что в Гляйвице у супружеской пары родился сын, Жан Делбрук, чье имя и взял «Альберт». Его супруга Нина Битнова («Гера») взяла в качестве легенды имя мертвого двойника Янины Батаровской, родившейся во Франции в 1928 году и умершей в Литве в 1956 году. В начале 1956 года супруги переехали в Румынию, чтобы легализоваться с помощью разведслужбы Румынии – Главного департамента общественной безопасности (DGSP). В апреле 1957 года, используя удостоверяющие личность документы, сфабрикованные Центром, им удалось получить паспорта в бельгийском дипломатическом представительстве в Бухаресте. Через шесть месяцев они переехали в Женеву, чтобы «Альберт» смог поступить в школу бизнеса и научиться, как действовать в качестве бизнесмена на Западе. С конца 1958 года до лета 1961 года супружеская пара жила в Льеже, легализуя свое бельгийское происхождение, получая новые паспорта, в которых, в отличие от паспортов, полученных в Бухаресте, не было отметки об их проживании в Румынии и которые, соответственно, должны были вызвать меньше подозрений в Северной Америке. В июле 1961 года вместе со своим малолетним сыном, родившимся в Льеже в марте 1960 года, супруги эмигрировали в Канаду.

Центр, вероятно, планировал, что «Альберт» всего через несколько лет должен переехать на территорию Главного противника. Первоначально, однако, ему было приказано, так же как «Харту» десятью годами ранее, закрепиться в Канаде под прикрытием бизнесмена. Несмотря на свою учебу в Женеве, разведчик-нелегал, тем не менее, оказался бизнесменом-неудачником. Вначале он вложил 2000 долларов в предприятие по покупке земель с правом разработки их полезных ископаемых и продавал их горнодобывающим компаниям. Через два года предприятие обанкротилось. Затем он потратил еще 2000 долларов на приобретение директорских прав в автомобильной дилерской сети, ликвидация которой была произведена уже через два месяца. Не желая больше бессмысленно тратить деньги на его планы инвестиций, Центр приказал ему искать место наемного служащего. Просуществовав определенный период времени на пособие по безработице, «Альберт» нашел низкооплачиваемую работу в качестве бухгалтера, которая, как он жаловался, почти не оставляла ему времени для разведывательной работы. Так и не сделав ничего существенного в качестве разведчика-нелегала, он был отозван в Москву в 1969 году. На этом его карьера в советской разведке закончилась.

В мае 1962 года в Канаду прибыл третий советский разведчик-нелегал, Геннадий Петрович Бляблин («Богун»).38-летний москвич, взявший в качестве легенды имя Питера Фишера, родившегося в Софии в 1929 году, отцом которого был немец, а мать – болгаркой. Подобно «Дугласу», он отшлифовывал свою немецкую легенду, живя в Восточной Германии, затем перебрался на Запад в 1959 году, выступая в роли беженца. Центр дал ему три года, чтобы закрепиться, легализовать свой статус и найти работу в Западной Германии, прежде чем отправить его в Канаду.9 марта 1961 года в Ганновере «Богун» женился. Имя супруги и ее оперативный псевдоним неизвестны.

Разведчик-нелегал легализовался как свободный фотокорреспондент – это профессия, которая предоставляла многочисленные возможности и поводы для поездок по всей Канаде и в соседние страны. В феврале 1965 года, следуя инструкциям Центра, супруги переехали в США по иммиграционным визам. Его главной задачей в течение следующих трех лет было фотографирование и добывание разведывательной информации в отношении крупных военных, научных и промышленных объектов на всей территории США.

Однако в 1968 году «Богун» привлек внимание ФБР, и Центр был вынужден спешно отозвать его вместе с женой в Москву. Позднее было обнаружено, что часть его переписки с Центром, переправлявшейся через агента Каро Хусейнджана («Скифа»), была несанкционированно прочитана последним. Этот человек жил в Бейруте, владел ювелирным магазином и выступал в качестве «почтового ящика». В результате проведенного Центром расследования было обнаружено, что письма от «Богуна», датированные 7 апреля и 27 июля 1968 года и направленные через «Скифа», были вскрыты с помощью пара[156].

Одна из причин «провала» советских разведчиков-нелегалов в годы «холодной войны» была связана с переходом на сторону противника их коллег из Центра. Так, предательство Олега Гордиевского стало причиной задержания как минимум трех разведчиков-нелегалов. Супругов Вадима Михайловича и Ларисы Васильевны Мартыновых («Вест» и «Веста») и будущего Героя РФ Алексея Михайловича Козлова.

В 1960 году в Аргентину прибыл «Вест». Предполагалось, что через несколько лет он вместе с супругой сможет перебраться в США и создать там нелегальную резидентуру. В 1963 году он на несколько месяцев уехал в Западную Европу, где к нему присоединилась «Веста». Новый, 1964 год они встретили в Уругвае. Оттуда перебрались в Аргентину, где и проработали до 9 октября 1970 года – времени своего ареста местной контрразведкой. Через какое-то время власти Аргентины передали их представителям ЦРУ – советские разведчики-нелегалы «согласились» на сотрудничество. На самом деле они готовили свой побег. В январе 1971 года им удалось сбежать и благополучно добраться до советского посольства. В феврале 1972 года они вылетели в Москву. Правда, на родине их ждал неприятный сюрприз. В Центре были уверены, что провал произошел по вине разведчиков-нелегалов. Они же доказывали, что их кто-то предал. Финал этой истории такой. Супругов Мартыновых исключили из партии (по тем временам очень суровое наказание), лишили наград и направили на постоянное место жительства в Калугу. Фактически в ссылку. И только в 1990 году все обвинения с них были сняты[157].

В 2014 году в серии «Жизнь замечательных людей» вышла книга известного российского журналиста и исследователя истории спецслужб Николая Михайловича Долгополова «Вартанян». Жизнеописание знаменитых разведчиков Вартанянов по понятным причинам рассказано без лишних подробностей – не обо всем еще можно рассказать. Однако в ней приводится очень интересное интервью с генерал-майором Юрием Ивановичем Дроздовым, многолетним начальником нелегальной разведки.

«– После того как Геворку Андреевичу присвоили звание героя, мне стоило большого труда уговорить нашего руководителя разрешить ему и супруге продолжить работу в особых условиях, – продолжает рассказ Юрий Иванович. – Обычно сотрудников разведки, имевших звание героев, – как мы говорили, за военные подвиги, за кордоном старались не использовать. Просто-напросто сознательно берегли, потому что понимали все превратности жизни нелегала.

К тому времени Вартаняны находились в одной стране, где вели большую работу. Подготовили там очередное вербовочное мероприятие по приобретению агентуры. Но мы сказали: завершаешь эту операцию, сворачиваешь потихоньку всё дело и возвращайся домой. Хватит! Уже сколько лет в таком напряжении. И можете, собственно говоря, на активной нелегальной работе поставить точку, для того чтобы передать весь опыт, который есть, своим товарищам.

Тогда, во время их отпуска, мы встретились – Вартанян, Гоар, я и начальник их отдела, который, жаль, рано ушел из жизни…

Супруги Гоар и Геворк Вартанян

– А фамилия начальника?

– Фамилия его К. – он не рассекречен и вряд ли его имя когда-нибудь станет известно, открытым – мы его никогда не называли. Однако о некоторых мероприятиях, в которых он принимал участие, рассказывалось. В этих материалах К. проходит как «полковник». Вот кто по-настоящему понимал Вартанянов!

– И что – о нем ничего?

– К. сам испытал то, что пришлось преодолеть Вартанянам. Он был и документирован соответствующим образом… Однажды было сделано немыслимое: слепая женщина из чужого и далекого высокогорного селения признала его своим сыном. Теперь у него была «настоящая мать» с арабского Востока.

– А как это получилось? Ведь, судя по фамилии, полковник К. был русским – или наполовину русским?

– Нет, не был он русским. Осетин. Жалко, что таких теперь нет! Когда у К. возникли трудности с проверкой некоторых моментов его легенды, он вступил в переписку со своими легендированными родственниками. Тут учитывался промежуток времени, который был заложен в его истории: больше полутора десятков лет К. не приезжал домой. Выяснили, что «мать» его ослепла. К. убеждал: не будет большого риска, если он встретится с «родственниками», чтобы подкрепить свою легенду…»

Юрий Иванович Дроздов уже ушел из жизни, когда имя «полковника К» все-таки стало достоянием общественности. Это был Владимир Иосифович Лохов, который в 1979–1991 годах занимал должность начальника 1-го отдела Управления «С», руководившего нелегалами Центра.

– Ну хоть намекните, что он успел.

– Боюсь, никто и никогда деталей не приведет. А намекнуть… К. первым из наших, задолго до других, сообщил в Центр о проекте «звездных войн».

– Вы имеете в виду «стратегическую оборонную инициативу» президента Рейгана?

– Именно.

– Полковник К. был начальником Вартаняна?

– Да. Потом, когда «Анри» вернулся окончательно, то работал у него. Готовил, к примеру, нелегала А. Собственно говоря, даже был в определенном смысле руководителем А., решал большую часть задач. Все вопросы, которые надо было решать, они обсуждали. У нелегала А. в то время уже была закончена подготовительная работа, он создал серьезные заделы, участвовал в очень серьезных мероприятиях, был у него хороший багаж…

– Чем же они с Геворком Андреевичем занимались?

– Вам опять подробности? Это была очень серьезная работа, связанная с четким знанием особенностей своего прикрытия. Потому что выбрать в разведке прикрытие – не так просто. Вартанянам это удалось. Именно такая армянская пара в очень трудное время вжилась в среду, где пустили свои корни еще их родители. Они своей работой смогли завести большие, реальные связи. А заведение круга связей еще сложнее, чем кажется. Те выходки авантюрного характера, которыми иногда я занимался, не для них…

– Вот, Вартанян приехал сюда, у него богатейший опыт, огромный. Люди, которые с ним «там» общались, могли массу всего приобрести… Его общение с А. – это было обучение? Или просто такие встречи, с передачей опыта, так сказать?

– Знаете, разведчик-нелегал – это штучная работа, и это человек очень яркой индивидуальности. То, что они сошлись с А. и поняли друг друга, в этом очень большая заслуга Геворка Андреевича. А. уже работал, делал свои шаги, так что Вартанян стал наставником действующего нелегала. У нас таких случаев было за всю нашу историю, насколько я знаю, еще два. Это жена Зарубина…

– Елизавета Горская? Потом получилась знаменитая ныне семейная пара нелегалов.

– Да. И вторая – Африка де Лас Эрас.

– Полковник внешней разведки. Была еще радисткой у Николая Кузнецова в отряде Дмитрия Медведева. Об Африке очень трогательно рассказывала ее ученица – Тамара Ивановна.

– Полковник Африка де Лас Эрас большую часть жизни провела за границей. Ей туда подсылали людей, она их готовила там.

– Юрий Иванович, а еще можно чего-то о Вартанянах, какие-то мелкие детали?

– Стараюсь рассказывать то, что можно, а вот в мелких деталях очень уж много подробностей. Нет, оставим их на потом. Это пускай попозже!

.

– Вы пишете, что Вартаняны общались с адмиралом Тернером, будущим начальником ЦРУ, тогда командующим американскими войсками. Они были близко знакомы?

Еще одна семья нелегалов: Африка де лас Эрас Гавилан и Джованни Бертони

– Однажды, когда мы решали сложную комбинацию, то за сутки «Анри» вылетел на самолете адмирала в США.

– На самолете Тернера?

– Было такое. Командующий американской группировкой на юге Европы в кратчайшие сроки обеспечивал визовыми документами. Надо же было это делать каким-то образом.

Или если у нас кто-то пропадал, или серьезный разведчик оказывался в трудных обстоятельствах, мы иногда обращались к «Анри» для того, чтобы помочь найти этого человека. Например, тех, кто уходил из нашего поля деятельности, из числа американцев. Просили «Анри»: давайте, найдите. И была пара случаев, когда он ставил в тупик скрывавшегося завербованного американца…

– Завербованные не хотели работать, а он их возвращал?

– Несколько по-иному Мы находили человека, выясняли всё, что с ним происходило и как происходило. В результате ставили точки над «i». У нас был случай, когда в одной стране проходила серьезная операция по пресечению вербовки американцами нашего сотрудника путем оказания давления на американца, его разрабатывавшего. Этого американца мы убедили, что он – нужный нам человек. Тот согласился, но потом не выдержал и сбежал. Мы убедились: вилла, на который жил американец, заросла травой. Ясно стало, что он раскрылся перед своими… Начали искать и нашли. Ему нужно было просто сказать, что раз уж ты согласился, то не надо уходить от взаимодействия. Ничего тогда, конечно, не получилось.

– Почему?

– Потому что вся дальнейшая работа должны была проводиться на глазах у американцев, непосредственно там, в Штатах. Но не стал он работать и на американцев, хотя сам был американским гражданином. Скоро нам пришлось это дело закрыть. Но мы всё равно отыскали, где он находился. Мелочь, собственно говоря. Вы о ней сейчас напишете, и там, далеко, конечно, заволнуются, им придется всё это искать, думать, как всё было. Так что страну указывать не надо. Но это была красивая, интересная операция. Наш сотрудник, с которым всё это дело происходило, на пенсии сейчас. Фамилию уж, допустим, не припоминаю.

– Он действовал, как и Вартанян, с женой?

– Нет, здесь пары не было – один. А у Вартаняна потом в основном были разного рода разовые задания. При этом менялись страны, в которых им приходилось бывать. Хотя они очень трудно расставались с обжитым местом…

– Трудно? Но Геворк Андреевич говорил мне о почти ста странах.

– Это неудивительно, ибо иногда для того, чтобы оказаться в нужном месте, надо было улететь совсем в противоположную сторону, а потом оттуда прилететь к месту выполнения задания. Так бывало. Я вспоминаю последнюю такую рабочую встречу, мы сидели на даче, разговаривали.

– У них на даче?

– Нет, не у них, у нас на объекте, где мы с ними всегда встречались.

– В России?

– В России. Обсуждали все эти вопросы. Потом он на меня посмотрел и говорит: «Да, мы должны хорошо всё это обдумать». И Гоар включилась в беседу: «Мы подумаем, проработаем этот вопрос». Они советовались – всегда…

– Может, вопрос несколько смелый: вопросы немирного атома в их интересы входили?

– Ядерной тематикой они непосредственно не занимались, это делали другие. Больше они были привязаны к своей реальной профессии – коммерческой торговле коврами. На этих, собственно, коврах и связи с этими высокими американскими личностями у них и завелись.

…Есть еще один человек, который, может быть, с ними встречался. Это В.

– Человек известный и интересный.

– Он был начальником этого отдела до полковника К. Потом работал в Германии. А сейчас где-то…

– Юрий Иванович, позвольте, так он же был связан с Героем России Козловым?

– Был. Он Козлова из плена выручал. Козлов его хорошо знал, он когда-то его туда провожал. Летал за ним в Германию, чтобы отсидевший несколько лет в юаровской тюрьме Козлов не оказался в трудном положении.

А когда Вартаняны уезжали в последнюю командировку, сказал им, что разработку… ну, определенного объекта… надо завершить и постараться сделать так, чтобы этот завербованный, приобретенный человек продолжил ваши дела.

Через некоторое время я ушел на пенсию. Они вернулись оттуда, хорошо закончили дело. Смогли свернуть большую работу за рубежом, которая до сегодняшнего дня никем не раскрыта. «Анри» исчез. И все те лица, которые проходят у него из числа американцев, других предпринимателей, не могут сказать о том, что они его знали. В душе-то они понимают, а раскрыть то, что они с ним знакомы, не в состоянии. Ведь это повлечет за собой серьезное расследование.

Ну а Вартанянов, как мы знаем, стали активно использовать в работе с молодежью, которая к нам приходила на службу…».

Алексея Михайловича Козлова вместе с супругой Центр предполагал использовать в Алжире. По крайней мере, в этой стране они жили в шестидесятые годы прошлого века. Затем они работали какое-то время в ФРГ, а потом поселились в одной из стран Западной Европы. Возможно, что это Бельгия. Супруга преподавала немецкий язык в школе, которая была аккредитована при НАТО, там учились дети натовских сотрудников. А сам разведчик стал генеральным директором одной крупной химчистки. В 1970 году его жена тяжело заболела и была отозвана на Родину. Через несколько лет она умерла. А он стал работать в одиночку. Ездил по тем странам, с которыми у Советского Союза не было дипломатических отношений и где регулярно возникали кризисные ситуации – в семидесятые годы прошлого века – Ближний и Средний Восток, Израиль и арабские государства. Легализовался он в Италии, где договорился с одной из фирм, что он будет продавать ее продукцию – оборудование для химчисток – по всему миру. За достигнутые успехи был награжден орденом Красной Звезды.

С 1974 года регулярно посещал Иран. В 1977 году он впервые посетил ЮАР. Тогда страна вела работы по созданию атомной бомбы, и Москву очень интересовали достигнутые Кейптауном результаты. Когда разведчик-нелегал сообщил в Центр, что в декабре 1976 года в ЮАР был произведен ядерный взрыв, то ему сначала не поверили. Потом информация была подтверждена.

В 1980 году Алексей Козлов снова посетил ЮАР. И был задержан местными контрразведчиками. Два года он провел в тюрьме, пока его не обменяли на десятерых немцев и одного офицера армии ЮАР, попавшего в плен во время рейда в Анголу[158].

По линии 1-го отдела работали и Юрий Анатольевич Шевченко, в будущем Герой России и его жена. Впервые они вышли «в поле» в 1969 году. По легенде Шевченко был художником, проживающим в Париже, но часто путешествующим по всей Европе. В первой половине 70-х его заданием было изучение обстановки в Испании и Португалии. В этих странах в то время царили тоталитарные режимы, не поддерживающие дипломатических отношений с СССР, поэтому разведка с легальных позиций была бессильной. Вот как об этом этапе своей работы рассказывает сам разведчик:

«…Поездки в Испанию и Португалию были по сути боевыми, ведь в начале 1970-х годов у нас с этими странами, где доживали свой век диктаторские режимы, не было дипломатических отношений. Что будет после Франко? Над этой темой я и работал по заданию из Москвы. Информация была крайне нужна, а нужных людей для работы на легальных основаниях там не было.

Как взяться за дело? Ведь я – художник, с чего мне задавать кому бы то ни было вопросы о политической, экономической ситуации? Ответ пришёл сам собой: любой иностранец, приезжающий в новое место, оценивает, прежде всего, можно ли здесь сделать деньги, открыть своё архитектурное бюро, к примеру. И при этом, вкладывая деньги, как обезопасить свой капитал. А у меня – по легенде – был печальный юношеский опыт: ведь я же начинал свою профессиональную деятельность в Бельгийском Конго и застал период революции, а мой отчим, опять же по легенде, открыв там предприятие, потерял из-за политических катаклизмов почти весь наш капитал. И эту историю я с горечью, проникновенно рассказывал своим тамошним коллегам. Поэтому-то и просил сведения о том, как будут развиваться события после ухода Франко. А для этого надо было посещать министерства финансов, экономики, торгово-промышленные палаты, заводить связи среди архитекторов.

Вообще-то разведчик силён не столько своими знаниями, сколько своими связями. Нужно всё время работать над приобретением и развитием связей с носителями секретной информации. И это особый труд. Ты пропускаешь «через себя» сотни людей, а обнаруживаешь при этом только одного более или менее пригодного для своих целей человека. Вот и тогда информация добывалась с трудом. Я задался вопросом: где проводят досуг, где отдыхают носители информации? Решение пришло: надо было записаться в элитный клуб, что не просто. Я выбрал клуб с шахматной секцией, поскольку неплохо играю в шахматы. Для этого требовались две рекомендации от членов клуба со стажем не менее года. Потом эти рекомендации ещё должны были рассматриваться клубом. Но мне такой долгий путь не подходил. И тут – везение! Человек, с которым велись переговоры о вступлении в клуб, оказался руководителем именно шахматной секции, и мы сразу сели играть. Полтора часа пролетели, как пять минут. Я ему понравился, и он принял меня в клуб, а для соблюдения формальностей подписал две рекомендации у случайно оказавшихся рядом членов клуба.

И тут – снова крупное везение: в шахматной секции состояли посол Испании в ООН, крупнейший журналист-международник, отставной генерал, личный друг Франко, который чуть ли не каждую неделю пил у него чай. Я стал постепенно расспрашивать об интересующих меня вопросах, то есть занимался получением информации «втёмную». Центр это одобрял.

Прояснением ситуации в Испании я занимался и на натовской военной базе на одной из тогдашних испанских территорий. Для выполнения задания нужно было познакомиться с военными, служившими на базе. По традиции стал выходить с мольбертом на улицу, по которой шли на службу военные. С двумя из них завязался разговор. Пригласили выпить вина, хорошо провели время, подружились, выходные начали проводить вместе.

А я всё ждал, когда поступит приглашение поехать на саму базу, где точно состоялся бы доверительный разговор. Так и случилось! У меня уже была заготовлена тема: мол, все газеты пишут, что продления срока присутствия базы не будет, Франко против этого. Военные с базы рассказали, что за пять дней перед моим визитом приезжал сам Александр Хэйг и проводил секретное заседание о будущем базы. Я начал задавать уточняющие вопросы и получил совершенно секретную информацию из первых рук, противоречащую публикуемой в СМИ. Мне рассказали об условиях аренды, на сколько лет будет её продление, как предполагается задействовать эту базу. Узнал всё, что говорил Хэйг на секретном совещании о продлении американского присутствия, о том, как планируется ситуация «после Франко». Эту информацию я быстро направил в Центр, после чего сам отправился в Москву – мне объявили благодарность и вручили личный подарок от Юрия Владимировича Андропова, председателя КГБ СССР, за хорошо проведённую работу. И. выговор в личное дело за проникновение на базу. (Надо сказать, что у меня за годы службы было два выговора, каждый из которых сопровождался подарком от Андропова.)

После этого задания было следующее, на этот раз в – Португалии.

. Лиссабон. Фашистский режим. Тоже в стадии глубокого кризиса. Здесь я работал по уже отработанной схеме «обеспечения безопасности капиталовложений». А в свободное время, как водится, стоял с мольбертом на улице.

…

Центр прислал мне запрос, могу ли я выехать в Гвинею-Бисау. Там шла война, иностранцы въехать не могли. С помощью своих знакомств я получил возможность туда попасть, причём по министерской линии. Прилетел туда с целой пачкой писем для служивших там португальских военных, как правило, в чине капитанов, которым через месяц, как потом стало известно, доведётся делать революцию в Лиссабоне. (Письма были от родственников, тогда связь по почте с этой страной была проблемной.)

Я познакомился с этими капитанами и сразу почувствовал их особое состояние: все они были возбуждённые, взволнованные, повторяли, что скоро все будут дома. Я стал расспрашивать других людей и нашёл ценный источник – местного архивариуса. Мы с ним подружились, я, как водится, стал спрашивать о возможностях капиталовложения. Не сразу, но он всё-таки «раскололся», излил душу, принёс все документы, из которых стало очевидно о близящихся переменах в Португалии. Информацию о ситуации, выполненную тайнописью, сразу же направил в Центр. Там были в восторге, но о том, что будет революция, я прямо не написал. Центр вызывал меня для консультаций, и я уже устно сообщил о скорой революции в Португалии. И она произошла.

Первые успехи показали Центру, что нелегалу Шевченко можно давать и более сложные задания. После Пиренейского полуострова ему была поручена операция, предусматривающая взятие под контроль администрации президента США, ЦРУ, Госдеп, ФБР и штаб-квартиру НАТО. Сразу скажем – с ФБР ему не повезло. Но только с ФБР… В те дни начинался Иранский кризис и разведчику удалось добыть около 300 томов секретных документов с высшими грифами секретности включая гриф Cosmic. А самая ценная добыча – два документа за подписями директора ЦРУ Джорджа Буша-старшего и госсекретаря Сайруса Венса, оказавшиеся в Ясенево прежде, чем их успел прочитать президент США Джимми Картер – принесли разведчику орден Боевого Красного Знамени.

В первое десятилетие после окончания Второй мировой войны особых проблем с исполнителями спецмероприятий у Лубянки не было. В органах госбезопасности (в центральном аппарате, регионах, а также за границей (в том числе и на нелегальной работе) служило множество фронтовиков, имевших специфичный боевой опыт. Все они, от нескольких месяцев до нескольких лет, воевали в тылу врага в качестве командиров разведывательно-диверсионных групп и партизанских отрядов.

Шло время, ветераны уходили на заслуженный отдых, а им на смену приходили те, кто о войне знал лишь по смутным воспоминаниям детства. Была и еще одна причина – за плечами молодежи не было той суровой школы подполья, что у их старших товарищей. Поэтому было принято решение начать подготовку спецрезерва.

В 1965 году началось восстановление системы кадровой подготовки резерва командного состава партизан и разведчиков-диверсантов. К сожалению, к этому времени учебная, материальная и иная база в Советском Союзе практически отсутствовала. Непосредственно подготовкой диверсантов занимались в индивидуальном порядке сотрудники 8-го отдела управления «С» Первого главного управления КГБ.

В 1966 году был создан внештатный специальный курс при 1-м факультете ВКШ КГБ в форме пятимесячных сборов. Этому спецкурсу и дали дополнительное наименование – КУОС. Первым и единственным начальником этого спецкурса был Харитон Игнатьевич Болотов, на его счету четыре выпуска слушателей.

Предполагалось готовить специалистов для действий в тылу противника с баз партизанских формирований и самостоятельно. Учебно-методические материалы были подготовлены из расчета на группу из десяти слушателей[164].

Начиная с 1968 года КУОС дислоцировался в Голицыно на базе пограничного училища.

Учебно-воспитательную функцию на спецкурсе выполняла кафедра оперативно-тактической подготовки (ОТП). Подавляющее число профессорско-преподавательского состава кафедры были участниками Великой Отечественной войны, не менее трети являлись кандидатами военных наук.

Возглавлял кафедру Иван Иванович Москвичев, а его заместителем был Анатолий Исаевич Цветков. Первый, как правило, читал установочную лекцию по основам партизанской и контрпартизанской борьбы, руководил посредническим аппаратом на командно-штабных учениях. К большой заслуге Ивана Москвичева следует отнести то, что он в полной мере предоставил материально-техническую базу кафедры в распоряжение спецкурса. Это позволило, хотя и усеченно, но все же проводить полевую выучку слушателей.

Анатолий Цветков был, по существу, начальником штаба. На спецкурсе участвовал в основном в групповых занятиях и на учениях. С образованием спецкурсов его роль значительно усилилась. Профессор, доктор военных наук, начальник факультета и специальной кафедры, он участвовал в разработке учебных материалов для нового подразделения, а также в заседаниях кафедры, читал лекции. Но основная заслуга его состояла в том, что все аспиранты и соискатели КУОС нашли в нем доброго и требовательного учителя, который помогал каждому: от выбора темы диссертации до защиты, часто выступая как официальный и неофициальный оппонент. Многие аспиранты с благодарностью вспоминают его помощь в публикации различных материалов, что было не простым делом в те времена.

А теперь вернемся к истокам возрождения и развития опыта в учебном процессе на спецкурсе. Уже после первых выпусков был наработан положительный опыт, но наряду с этим обнаружились и существенные недостатки. Основной из них заключался в том, что не было условий для проведения полномасштабных полевых занятий. Стало ясно, что нужна специализированная материальная база. Наконец, и это очень важно, преподавательский состав, привлекаемый к занятиям с разных кафедр, не был связан единством учебного процесса.

Боевая обкатка в кризисных ситуациях за рубежом позволила вскрыть недостатки, связанные, прежде всего, с несогласованностью различных видов подготовки, уязвимостью используемых прикрытий и легенд, недостаточной изученностью и применением средств связи, шаблонностью каналов переброски, дефицитом знаний местных языков и т. д. Уроки Чехословакии, а также других событий конца 60-х – начала 70-х годов (теракты в Израиле, на Мюнхенской олимпиаде и др.) ускорили разработку предложений о создании спецфакультета на базе ВКШ КГБ, возрождавшего подготовку командного состава спецназа госбезопасности.

В 1968 году активизировалась подготовка к преобразованию спецкурса в автономное подразделение: факультет-кафедру специальных дисциплин.

В 1969 году была сформирована новая структура подготовки кадров. Согласно Положению, подписанному председателем КГБ Юрием Андроповым, предписывалось иметь три названия: Специальные курсы КГБ СССР, КУОС и в/ч 93526.

Наименование «Специальные курсы» использовалось лишь в системе КГБ, когда решались кадровые и финансовые вопросы. В силу этого было малораспространенным.

Название КУОС было позаимствовано с Болотовского спецкурса. Оно хорошо прижилось как в ВКШ КГБ, так и среди слушателей. В течение всего периода функционирования специального учебного подразделения использовалось наиболее часто.

Наименование в/ч 93526 использовалось для почтовой переписки слушателей, солдат и даже преподавателей. Но наибольшее значение оно имело при подготовке слушателей на базах Советской армии: воздушно-десантной, горно-альпийской, легководолазной.

Все три наименования, надо отдать должное «отцам-разработчикам», наилучшим образом вписывались в учебно-воспитательный процесс на всем его протяжении.

Куратором КУОС по линии внешней разведки выступал отдел «В» Управления «С» ПГУ КГБ. Базой курсов стал так называемый старый городок в Балашихе-2 – территория бывшей 101-й разведшколы, созданной еще в 1936 году на 25-м километре Горьковского шоссе.

Долгое время бессменным начальником КУОС являлся Г. И. Бояринов. После его гибели в Афганистане при штурме дворца Х. Амина 27 декабря 1979 года Курсы возглавляли Э. Г. Козлов (1980–1981), Петр Иванович Нищев (1981–1983) и С. А. Голов (1983–1993).

Учебно-воспитательная работа на Спецкурсах возлагалась на ВКШ КГБ. Ее функционально обеспечивала 13-я кафедра спецдисциплин, входившая в структуру Спецкурсов, а также целый ряд вспомогательных служб обеспечения. Наиболее специфической их единицей был отдельный взвод учебного обеспечения, комплектовавшийся солдатами срочной службы. В их задачу входили действия за противника на учениях, обеспечение учебных занятий, деятельности посредников на учениях, обслуживание автотранспорта и т. д.

Хотя изменения коснулись не только места дислокации КУОС, но и увеличился срок обучения. Теперь на подготовку отводилось семь месяцев. За этот период слушатели проходили интенсивную специальную физическую, огневую, воздушно-десантную и горную подготовку. Осваивали специальную тактику, минно-подрывное дело, топографию, совершенствовали навыки разведывательной деятельности, изучали опыт партизанской борьбы и многое другое:

агентурная разведка, визуальное наблюдение, наружное наблюдение, оперативная установка, легендирование, документирование, нелегальные каналы переброски;

оперативное и физическое проникновение на объекты с особым режимом, особенности физической и технической защиты таких объектов и способы их преодоления;

минирование и организация диверсий, обезвреживание взрывных устройств иностранного производства, а также СВУ;

владение отечественным и иностранным стрелковым оружием, специальным вооружением;

рукопашный бой;

управление различными видами транспорта, в том числе в экстремальных условиях;

подбор и оборудование крупногабаритных тайников в городских и полевых условиях;

оперативная топография;

средства спецрадиосвязи, шифровальная работа и техника; полевое базирование, методы выживания в экстремальных условиях;

преодоление естественных и искусственных преград; морально-волевая и психологическая подготовка к действиям в экстремальных ситуациях;

подбор площадок для посадки и взлета вертолетов и самолетов малой авиации; силы, средства, методы и тактика действий спецслужб и полиции в особый период;

технические средства и способы обеспечения безопасности на территории боевых действий;

методы деятельности сил специальных операций, террористических и экстремистских группировок, антитеррористический курс.

Отдельные журналисты, рассказывая о спецоперациях Лубянки в годы «холодной войны», почему-то всегда в перечень отвечавших за такие акции подразделений органов госбезопасности включают легендарную «Альфу». Единственная боевая операция (освобождения заложников и миротворческие операции в зоне межнациональных и политических конфликтов на территории СССР в конце восьмидесятых – начале девяностых годов прошлого века – это полицейские операции), где были задействованы бойцы «Альфы» – смена руководителей страны в Афганистане в 1979 году.

Инициатором создания «Вымпела» выступил начальник Управления «С» (нелегальная разведка ПГУ) Юрий Дроздов. Официальная дата рождения «Вымпела» – 19 июля 1981 года, когда участники закрытого совместного заседания Совета Министров СССР и Политбюро ЦК КПСС утвердили предложенный Юрием Дроздовым проект. Во всех документах он проходил, как Отдельный учебный центр КГБ СССР[168] (в/ч 35690).

Первым командиром Группы специального назначения КГБ СССР «Вымпел» был назначен капитан 1-го ранга Эвальд Григорьевич Козлов, удостоенный Звезды Героя за участие в штурме дворца Амина. Заместитель командира – полковник Евгений Александрович Савинцев (до 1988 года), начальник штаба – подполковник Феликс Александрович Макиевский, офицер-пограничник.

Поскольку численность подразделения составляла первоначально около тысячи человек, то набирали офицеров из Погранвойск, ВДВ и других родов войск: через сито проходил один из десяти кандидатов. Помимо физических данных от них требовалось и знание оперативной работы. Хотя первоначально выпускники КУОСа составляли большинство. Средний возраст – около 30 лет, воинские звания от старшего лейтенанта до майора.

В 1983 году в составе «Вымпела» появляется подразделение боевых пловцов из числа сотрудников, прошедших стажировку в 17-й отдельной бригаде спецназа Черноморского флота. Важное место в их подготовке занимала работа с агентурой в приморских населенных пунктах стран вероятного противника. Цель – во взаимодействии с агентами захватить и уничтожить в день «Икс» стратегические объекты, либо удержать их до прибытия основных сил десанта с воздуха и с моря.

Занятия боевых пловцов ОУЦ

Огневой подготовкой с бойцами «Вымпела» занимался ветеран Великой Отечественной войны Федор Степанович Быстряков. Физическую подготовку преподавал Александр Иванович Долматов, мастер спорта, создатель уникальной методики физической подготовки спецназа КГБ, приучавший не бояться мордобоя. Он учил метать в цель ножи и топоры, пользоваться подручными средствами в рукопашном бою с более сильным противником и драться одновременно с шестью партнерами. Минно-взрывное дело преподавали Борис Андреевич Плешкунов и Петр Иванович Нищев[169].

В 1984 году президент Мозамбика Самора Машел лично направляет телеграмму председателю КГБ Юрию Андропову с просьбой командировать в эту страну «социалистической ориентации» советников по борьбе с бандитизмом и инструкторов для обучения оперативно-боевых отрядов. В Москве откликнулись на просьбу. В Мозамбик отправилась группа сотрудников «Вымпела».

С 1984 по 1989 год сотрудники «Вымпела» в самых различных горячих точках мира – на Кубе, во Вьетнаме, в Анголе, Никарагуа и других регионах.

Еще одно место, где пришлось сотрудникам «Вымпела» работать практически с нуля, – Ангола, опора Советской России на Юге Африки. Будучи переброшенным из Мозамбика в Анголу, бывший десантник и афганец П. Е. Суслов в течение трех лет создал здесь из небольшого отряда целое Управление специальных операций – с несколькими отделами и специальными группами. За напористость и смелость ангольские товарищи прозвали его Valiente (храбрый).

В Анголе активно работали сотрудники «Вымпела» А. Михайленко, В. Кикоть, К. Сивов, В. Уколов, а также преподаватели КУОСа Ю. Пеньков, Я. Семенов (руководитель группы «Зенит» во время штурма дворца Амина), В. Смыслов, А. Евглевский[170]. По данным из отдельных источников, в Анголе они находились с 1986 по февраль 1988 года.

Во Вьетнаме прошли стажировку тридцать пять сотрудников «Вымпела». Там они изучали тонкости «малой войны» применительно к условиям Юго-Восточной Азии. Учились работать в джунглях, преодолевать различные заграждения, изучали различные иностранные взрывные устройства, в том числе американские мины-ловушки, отрабатывали методы скрытого передвижения[171].

В 1989 году по просьбе лаосских партнеров им оказали большую помощь советники С. Голов и В. Кикоть. Они проанализировали обстановку в различных провинциях Лаоса и, с учетом опыта борьбы с вооруженной оппозицией в Афганистане, выдали практические рекомендации по тактическим и организационным вопросам, проведя соответствующие занятия на местах. Была разработана оптимальная модель лаосского спецназа[172]. Также из этой страны, по утверждению экс-командира группы «Вымпел» Героя Советского Союза Эвальда Козлова, «привезли особую культуру выживания в условиях Юго-Восточной Азии»[173].

На XX съезде КПСС Никита Хрущев, кроме того, что разоблачил «культ личности» Иосифа Сталина, в качестве положительных примеров развития советской науки и техники назвал три фундаментальных направления: решение проблемы получения атомной энергии, новые шаги в укреплении обороноспособности страны и создание электронно-вычислительной техники[174].

Тем самым советский лидер признал естественной ситуацию, когда активно использовались украденные чужие секреты. Наиболее ярко это проявилось в создании первой советской атомной бомбы. Можно долго спорить о величине вклада советской разведки, но то, что она сыграла значительную роль в развитии атомной сферы, подробного доказательства не требует.

С укреплением обороноспособности тоже все понятно. Вспомним многочисленные конструкторские бюро, работавшие в советской зоне оккупации Германии, и активную работу отечественной разведки в военно-технической сфере в военные и первые послевоенные годы.

Третье направление – электронно-вычислительная техника. Следует заметить, что, например, серийное производство ЭВМ первого поколения, построенных на электронно-вакуумных лампах, началось в СССР в 1954 году и отставало от США примерно на три года.

Это позволило советским конструкторам вычислительной техники регулярно посещать иностранные компании, часто с целью заимствования ноу-хау. Так, архитектура машины «Атлас» Манчестерского университета (Великобритания) была использована при проектировании отечественной БЭСМ–6. Успех этой модели был обеспечен благодаря использованию западных передовых идей[175].

Наступление эпохи научно-технической революции требовало совершенно другого подхода – международной кооперации в сфере научно-технического сотрудничества. Однако президент Академии наук СССР Александр Николаевич Несмеянов заявил на XX съезде КПСС прямо противоположное:

«Пока мы находились позади техники и науки передовых капиталистических стран, мы могли лишь заимствовать достижения зарубежной техники и осуществлять применение открытых иностранными учеными явлений и законов природы для развития своей техники. По мере выхода нашей науки и техники на передовые позиции мы сможем рассчитывать только на себя, на свой „научный задел».

Нам необходимо поэтому в шестой пятилетке усиленно развивать теоретическую науку и, я сказал бы, науку фундаментальную, в первую очередь физико-математический, химический, биологический комплексы наук. Они должны проложить дорогу в неизведанное будущее новой технике и производству в целом. В этом – основная задача науки и Академии наук»[176].

Среди основных направлений научно-технического развития Советского Союза в период 1956–1960 годов были названы:

• максимальное использование конструкторскими и проектными организациями достижений отечественной и зарубежной науки и техники;

• осуществление широкомасштабных мероприятий по повышению технического уровня производства во всех отраслях промышленности на основе дальнейшего развития электрификации, комплексной механизации и автоматизации, внедрение новейшего высокотехнологического оборудования и передовой технологии, широкая замена и модернизация оборудования[177].

Как видим, речь снова идет об использовании зарубежного опыта. Понятно, что «новейшее высокотехнологическое оборудование» можно было получить только на Западе. Каким путем – не столь важно в данном контексте. Главное, что в его разработке не будут участвовать отечественные ученые.

На XXII съезде КПСС Никита Хрущев в Отчетном докладе сформулировал задачи по овладению рубежами технического прогресса: быстрейшее и наиболее полное использование его результатов; учет и хранение зарубежного опыта; широкое развитие специализации и координации; ускорение темпов комплексной механизации и автоматизации производства. По мнению докладчика, передовая техника представляет собой неотъемлемое звено «коммунистической экономики»[178]. Подход сохранился. И даже смена вождей не смогла ничего изменить.

На XXIII съезде КПСС в своем докладе Председатель Совета Министров СССР А. Н. Косыгин констатировал наличие неоправданного разрыва между теоретическими исследованиями и конструкторской разработкой. А это, по мнению Центрального Комитета, вело к отставанию СССР в освоении мировой компьютерной революции, в технологии производства, в экономике, планировании, учете, проектно-конструкторских разработках, научных исследованиях[179].

В семидесятые годы прошлого века Советский Союз не только занимал лидирующие позиции по количеству украденных и успешно внедренных иностранных технологий, но и имел самую совершенную систему государственного промышленного шпионажа. Она функционировала по тем же законам, что и другие отрасли отечественного производства или науки. История ее формирования и эволюции – тема для отдельной книги.

Основные принципы функционирования системы были заложены еще в двадцатые годы прошлого века и оставались неизменными на протяжении всего периода существования СССР. Менялись правители и названия организаций, но постоянной оставалась сама схема. Может быть, она сохранилась бы и в современной России, но конверсия и рыночные реформы почти полностью разрушили отечественный военно-промышленный комплекс.

Первый принцип – добывается только заказанная информация. Если в царской России кража чужих технологий носила хаотичный характер, то большевики первым делом упорядочили этот процесс. Это позволило эффективно использовать скудные ресурсы – временные, материальные, людские. Был учтен неудачный опыт Германии во время Первой мировой войны. Несмотря на то что противник располагал великолепной многочисленной «пятой колонной» в царской России, он так и не смог воспользоваться этим преимуществом. Дело в том, что если бы все эти люди начали активно поставлять информацию, то в Берлине просто физически не смогли бы оперативно обрабатывать весь поток, а тем более на его основе принимать определенные решения.

Советская разведка с момента своего создания начала привлекать к составлению заданий для своих сотрудников и их агентов специалистов. Например, вопросник, составленный в начале двадцатых годов прошлого века для агентурной сети во Франции, продолжал использоваться лет десять. Ведь там были «вечные» вопросы, ответы на которые интересовали специалистов постоянно.

Второй принцип – целенаправленность. Задание должно быть выполнено любой ценой. Для большинства советских разведчиков эта догма стала одним из главных принципов. Поэтому искались любые, самые изощренные способы добычи секретной информации. Подкуп, шантаж, кража. Часто в роли «рыцарей плаща и кинжала» выступали обычные люди. В стране, где «государством может управлять даже кухарка», это не считалось необычным поступком. Особенно распространено это явление было в 30–40-е годы.

Третий принцип – многоликость. Профессиональный разведчик мог скрываться под маской дипломата, сотрудника аппарата международной организации (например, ООН), представителя одного из внешнеторговых объединений или просто гражданского специалиста или ученого. Его коллега без специальной подготовки мог работать кем угодно, а о его тайной жизни знало только два или три человека из КГБ, один из которых курировал работу «добровольного помощника».

Четвертый принцип – конспиративность и централизованность. Крайне редко представители «закрытых» НИИ или КБ общались с теми, кто добыл заказанную ими информацию. И дело не только в скромности «бойцов невидимого фронта», но и в оптимизации труда. Например, сразу три организации, КГБ, ГРУ и Министерство внешней торговли, занимались добычей оборудования, которое было запрещено к ввозу в страны Восточной Европы. К этому следует добавить еще несколько структур, которые добывали информацию легальными путями. Один из них – анализ иностранных технических журналов. По статистике эта процедура позволяет удовлетворить потребность в информации на 90 %. Поэтому все потребители заранее подавали заявки на необходимую информацию в свои министерства и ведомства. Затем военно-промышленная комиссия готовила сводный перечень вопросов и раздавала его всем органам добычи. Аналогичным путем происходило распределение.

Тем самым удавалось сохранить в тайне друг от друга имена потребителей и добытчиков. Это позволяло свести до минимума ущерб при предательстве представителя ВПК или разведки. С другой стороны, военно-промышленная комиссия могла контролировать все процессы в области государственного промышленного шпионажа, при этом и ей не были известны источники информации и результаты внедрения той или иной технологии.

30 июня 1954 года было принято решение ЦК КПСС «О мерах по усилению разведывательной работы органов государственной безопасности за границей». В соответствии с ним перед подразделениями научно-технической разведки ставилась задача добывания документальных материалов по важнейшим открытиям и военным изобретениям в области атомной энергии, реактивной техники, радиолокации и образцов новейшей техники.

В конце шестидесятых годов прошлого века у 10-го отдела (научно-техническая разведка) ПГУ КГБ было семь приоритетных направлений, которые определил его руководитель Л. Р. Квасников: ядерное, авиакосмическое, электронное, медицинское, химическое, по разной технике и информационно-аналитическое (выполнение заказов различных ведомств)[180]. Каждое направление в Центре курировали два-три сотрудника.

В начале семидесятых годов прошлого века по предложению председателя КГБ Юрия Андропова была разработана советская разведывательная доктрина. В этом документе говорилось о задачах научно-технической разведки:

«добывает секретную информацию о ракетно-ядерном вооружении стран – главных противников и их союзников по военно-политическим блокам, о других средствах массового уничтожения и средствах защиты от них, а также конкретные данные о перспективных направлениях в науке, технике и технологии производства в ведущих капиталистических государствах, использование которых могло бы способствовать усилению военно-экономического потенциала и научно-технического прогресса Советского Союза;

• своевременно выявляет и прогнозирует новые научные открытия и тенденции развития зарубежных науки и техники, могущие привести к существенному скачку научно-технического и военного потенциала или созданию новых видов оружия, способного радикально изменить сложившиеся взаимоотношения в мире;

• анализирует, обобщает и через соответствующие ведомства реализует добытые разведывательные материалы по теоретическим и прикладным исследованиям, созданным и действующим системам оружия и их элементам, новым технологическим процессам, вопросам военной экономики и систем управления».

Далее в доктрине говорилось о том, что научно-техническая разведка среди «активных операций проводит мероприятия, способствующие росту экономической и научно-технической мощи Советского Союза». А при

«проведении активных операций разведка, в зависимости от конкретных условий, использует не только свои силы, специфические методы и средства, но и возможности КГБ в целом, других советских учреждений, ведомств и организаций, а также вооруженных сил».

В области специальных операций, где «используются особо острые средства борьбы», применяются в качестве одного из средств

«захват и негласная доставка в СССР лиц, являющихся носителями важных государственных и иных секретов противника, образцов оружия, техники, секретной документации»[181].

В семидесятые годы прошлого века научно-техническая разведка продолжала оставаться одним из приоритетных направлений работы КГБ. Об этом свидетельствует такой факт. Американская легальная резидентура финансировалась крайне скудно. Поясним, что речь идет о расходах на содержание аппарата, а не на оплату услуг источников секретной информации. Одна из проблем – автотранспорт. Сотрудники были вынуждены покупать автомобили за свой счет. Машины из служебного автопарка в первую очередь использовались в мероприятиях политической и научно-технической разведки[182].

В начале восьмидесятых годов прошлого века в Управлении «Т» ПГУ КГБ служило около 1000 человек. Из них 300 работали за рубежом в легальных резидентурах, а остальные трудились в Центре[183].

Охота за западными технологическими секретами велась не хаотично, а по заранее разработанному плану. Существовал перечень вопросов, на которые советские специалисты хотели получить исчерпывающие ответы. Они охватывали все, начиная от технологий и заканчивая отдельными узлами определенной модели аппаратуры.

Разведывательный план хранился в помещениях, занимаемых легальными резидентурами за рубежом, в строгой секретности. Он представлял собой объемный альбом, выполненный на специальной толстой бумаге. Все листы сшивались, чтобы предотвратить пропажу той или иной страницы. Применялась также их двойная нумерация. Каждый офицер советской разведки, прежде чем воспользоваться планом, заполнял специальный формуляр, где указывал причину, по которой ему понадобился документ[184].

Кроме этого, существовал список западных компаний – объектов оперативного интереса советской разведки. Если офицеры, работающие по линии «КР» (внешняя контрразведка), обязаны были приложить максимум усилий для проникновения в спецслужбы стран вероятного противника, то для сотрудников НТР такими организациями были промышленные предприятия. Сотрудников этих компаний, которые имели доступ к секретным документам, нужно было вербовать вне зависимости от того, поможет или нет потенциальный источник секретной информации выполнить годовой разведывательный план.

В 1973 году по линии Управления «Т» ПГУ КГБ было получено 26 000 документов и 3700 «образцов». Несмотря на то что лишь часть из них носила секретный характер, там были и совершенно секретные материалы о ракете «Сатурн», космических миссиях «Аполлона», документация по широкофюзеляжному реактивному самолету «Боинг 747» и компьютерная технология, впоследствии скопированная при создании компьютера «Минск–32»[185].

Согласно данным, взятым из Отчета о работе Комитета госбезопасности за 1975 год (этот документ был подготовлен для ЦК КПСС), в министерства и ведомства было направлено около 29 000 материалов и 4287 типов образцов. В соответствии с заданиями Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам реализовано около 13 000 материалов и 2000 образцов. По заданиям Государственного Комитета Совета Министров СССР по науке и технике реализовано 857 материалов и более 30 типов образцов.

«Добытая разведкой информация по актуальным военно-стратегическим и научно-техническим вопросам способствовала принятию Инстанцией решения о проведении в нашей стране научных исследований по принципиально новым проблемам, выработке позиций Советского Союза на международных переговорах. Часть добытых материалов использована советской промышленностью и наукой для решения важных задач оборонного и народнохозяйственного значения, в результате чего сэкономлены значительные государственные средства»[186].

За период с 1972 по 1977 год Управление «Т» ПГУ КГБ СССР получило 140 000 документов научно-технического характера и свыше 20 000 «образцов» Добытая документация позволила сэкономить более миллиарда рублей для советской экономики и ускорила научные исследования в ряде областей науки и техники на период от двух до шести лет[187].

В 1975 году, по неполным данным, в странах Западной Европы имелось[188]:

В 1978 году:

«Научно-техническая разведка обеспечивала добывание информации об изменениях в военно-экономическом и научно-техническом потенциале ведущих капиталистических стран, прежде всего США, о военно-технических планах противника, состоянии и тенденциях развития за рубежом военно-прикладных и других отраслей науки и техники. Добыто значительное количество материалов о создании и совершенствовании стратегических систем оружия в США, других империалистических государствах и Китае, научных исследованиях в странах Запада в области новых видов оружия массового поражения, электроники, авиационной и ракетно-космической техники, энергетики и т. п.

В министерства и ведомства СССР направлено 33 500 материалов и около 3000 образцов. В соответствии с заданиями Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам реализовано свыше 18 000 материалов и 1600 образцов, в Министерство обороны направлено свыше 1400 материалов. По заданиям Государственного комитета СССР по науке и технике реализовано более 7300 материалов и 959 образцов…

По важным научно-техническим проблемам направлено 34 аналитических записки в ЦК КПСС. Доложено более 900 срочных сообщений оперативного характера»[189].

С 1974 года по 1979 год в операциях по линии НТР в странах Европы участвовало сотрудников легальных резидентур: Белград – 4; Берн – 6; Бонн – 9; Брюссель – 10; Кельн – 13; Копенгаген – 13; Женева – 7; Гаага – 6; Хельсинки – 10; Лиссабон – нет данных; Лондон – нет данных; Осло – нет данных; Париж-36; Рим – 17; Стокгольм – 19; Вена – 38[190].

В 1980 году были получены документальные материалы и образцы по важным проблемам экономики, науки, техники США, других ведущих капиталистических стран, а также КНР. Особое внимание было уделено освещению вопросов, касающихся состояния и тенденций развития военно-прикладных отраслей науки и техники, работ в области создания и совершенствования стратегических систем оружия, развития ядерной энергетики, ракетно-космической техники, радиоэлектроники.

«В соответствие с заданиями и главными задачами Комиссии Президиума Совета Министров СССР по военно-промышленным вопросам реализовано около 14 тысяч материалов и 2 тысячи типов образцов. Полностью выполнена 361 заявка ВПК. В Министерство обороны СССР направлено 1500 материалов»[191].

В 1980 году 61,5 % информации ВПК поступили из американских источников (некоторые из них находились за пределами США); 10,5 % – из Западной Германии; 8 % – из Франции; 7,5 % – из Британии 5 % – из Японии.

В 1980 году ВПК выдал ориентировки для 3617 «поисковых заданий», из которых 1085 были выполнены в течение года, что содействовало реализации 3396 советских проектов в области НИОКР. Управление «Т» ПГУ КГБ было главным поставщиком информации[192].

Польский исследователь Лешек Павликович в книге «Aparat centralny 1 Zarządu Głуwnego KGB jako instrument realizacji globalnej strategii Kremla 1954–1991» приводит такую информацию о наиболее примечательных случаях похищения военно-технической информации советской внешней разведкой:

Документация получена от ГУР МГБ ГДР в 1989 году, добыта неизвестным агентом. [193]

Конечно, это далеко не полный список. Кроме того, военной техникой интерес не исчерпывался. Управление «Т» добывало информацию и о компьютерах, и о методах промышленного производства, и обо многих других видах техники. Эта тема достаточно подробно освещена в книге Александра Колпакиди и Клима Дегтярева «Внешняя разведка СССР», поэтому мы не будем лишний раз перечислять все операции в этой области. Остановимся, однако, на личностях агентов.

Наиболее важным британским агентом НТР, завербованным за десятилетний период после операции «Фут», по мнению западных авторов, был, несомненно, инженер по электронной технике коммунист Майкл Смит («Борг»). Впервые он встретился с сотрудником легальной резидентуры Виктором Алексеевичем Ощенко («Озеров») в мае 1975 года.

В июле 1976 года он получил работу инженера по испытаниям в отделе контроля качества в Thorn-EMI Defence Electronics в Фелтаме, Мидлсекс. В течение года он работал над секретным проектом XN–715, разрабатывал и испытывал радиолокационные взрыватели для британской атомной бомбы свободного падения. На основе добытой агентом информации советские специалисты по ядерному оружию смогли создать копию британского радиолокационного взрывателя. Тем не менее, добытая Смитом информация казалась слишком хорошей, чтобы быть правдой. В Центре долго ломали голову над тем, как агенту удалось получить информацию о радиочастоте, на которой должен был работать детонатор. В Москве считали, что эта информация была настолько секретной, что она не могла появиться даже в совершенно секретных документах по конструкции и работе детонатора, к которым Смит имел доступ. Зная эту радиочастоту, советские силы могли бы создать помехи, которые могут помешать работе детонатора. У специалистов возникло предположение, что та частота, о которой сообщил Смит, могла быть просто испытательной частотой, которая не будет использоваться в настоящих военных операциях. Но они с подозрением относились к объему детальной совершенно секретной информации, которую Смит смог достать.

Подозрения Центра, что материалы агента по радиолокационным взрывателям, возможно, являются дезинформацией, еще больше укоренились, когда он в 1978 году сообщил своему куратору, что лишился доступа к секретной работе и в настоящее время не сможет предоставлять секретную информацию. (Хотя на тот момент Смит не подозревал, что британская контрразведка обнаружила, что до 1975 года он был коммунистическим функционером.)

Чтобы развеять свои сомнения, Центр разработал ряд проверочных мероприятий, чтобы удостовериться в надежности Смита. Первая проверка, которую агент успешно прошел, заключалась в том, чтобы забрать два пакета секретных материалов из тайника в Испании.

Второй, более сложный тест, который был лично одобрен председателем КГБ Юрием Андроповым и назывался на жаргоне Лубянки «психофизиологический тест с использованием бесконтактного полиграфа», был проведен в Вене в августе 1979 года Борисом Константиновичем Стальновым и двумя офицерами ОТ (оперативно-технической поддержки). Он его тоже прошел.

Тем не менее Центр решил дать Смиту третий (и, очевидно, последний) тест на его «искренность», поручив ему забрать контейнер, в котором находились две пленки, из тайника в пригороде Парижа и передать его сотруднику легальной резидентуры в Лиссабоне. КГБ, несомненно, смог бы засечь любую попытку Смита или другой разведывательной службы открыть контейнер. Он тоже его прошел успешно. Начиная с 1979 года, Центр платил агенту 300 фунтов в месяц. Кроме этого, Москва платила вознаграждение за особо ценные документы (1600, 750, 400 и 2000 фунтов)[194].

По утверждению западных авторов, в 1980 году 75 % всей советской научно-технической информации было получено от британских источников.

В первой половине восьмидесятых годов прошлого века советская научно-техническая разведка продолжала действовать результативно. Так, в период с 1980 по 1983 год Геннадий Федорович Котов («Деев»), который работал под прикрытием во внешнеторговом представительстве, курировал 12 агентов, от которых получил 600 различных научно-технических документов и образцов. Его коллега Анатолий Алексеевич Черняев («Грин»), с 1979 по 1983 год работавший под дипломатическим прикрытием, получил 800 единиц секретной информации. Успешная деятельность была прервана высылкой из страны в 1983 году[195].

В декабре 1985 года Майкл Смит был принят на работу в Исследовательский центр электротехнической компании «Дженерал электрик» (GEC Hirst Research. Centre), расположенный в Уэмбли, в северо-западном пригороде Лондона, в качестве инженера по гарантии качества. Через семь месяцев он получил ограниченный (на основе запроса) доступ к секретным материалам по оборонным контрактам. В 1990 году связь с Майклом Смитом была восстановлена. В течение двух лет, с 1990 по 1992 год, ему было передано в общей сложности более 20 000 фунтов стерлингов за материалы по оборонным проектам компании «Дженерал электрик». Агент стал слишком самонадеянным и неосторожным. Когда он был задержан в августе 1992 года, в хозяйственной сумке в багажнике его машины полиция обнаружила документы по ракетной системе «Рапира» «земля-воздух» и технологии производства военных радиолокаторов поверхностной акустической волны[196].

Манфред Рёч («Эмиль») возглавлял плановый отдел крупнейшего западногерманского предприятия по производству вооружений «Мессершмитт-Бельков-Блом» (МББ). Он был высококвалифицированным, хорошо обученным агентом, поддерживавшим связь со своими кураторами с помощью микроточек. Его прикрытие также было безупречным. Живя на первый взгляд обычной, тихой и почти монотонной семейной жизнью в пригороде Мюнхена, он присоединился к консервативному ХСС и выступил кандидатом от ХСС на местных выборах в Баварии.

Агент был завербован советской внешней разведкой еще до того, как в 1954 году покинул Восточную Германию под видом беженца.

С самого начала своей шпионской карьеры он старался попасть на предприятия, из которых позже сложится западногерманская авиационная промышленность.

В 1955 году он устраивается на фирму «Хейнкель» в Штутгарт-Цуф-Фенхаузене и участвует в модернизации французской машины «Фуга-магистер». В 1959 году его переводят на работу в так называемый исследовательский круг «Юга» в Мюнхене, где испытывается немецкая модель с вертикальным стартом ВИ–101.

В 1964 году он переходит в самолето– и моторостроительную компанию «Юнкерс». Здесь он принимает участие в создании исследовательских спутников «Геос» и «Диал», а также в конструкции солнечного зонда «Гелиос».

В 1969 году заводы фирмы «Юнкерс» сливаются с крупнейшим немецким концерном вооружений «Мессершмитт-Белков-Блом» (МББ). Сначала Рёч в течение года трудится в отделе, который занимается космической техникой. Затем он становится шефом отдела Е–285, разрабатывающего среднюю часть корпуса многоцелевого европейского боевого самолета «Торнадо». Первый полет этого самолета состоялся в 1974 году, а серийное производство началось в 1979 году.

Кроме этого, используя свой доступ к секретной информации, Рёч знакомится с техническими описаниями авиационных ракет «Корморан» AS–34 (приняты на вооружение в 1977 году), противотанковых ракет «Хот» (приняты на вооружение в 1976 году) и «Милан» (состоит на вооружении с 1972 года), вертолетов ВК–117 (1977 год) и ВО–105 (1967 год), транспортных самолетов «Торнадо», ракеты «Ариан» и космической лаборатории «Спейслаб».

Среди его трофеев секретный доклад «Технологии будущего боевого самолета», содержащий информацию об «Истребителе–90» и «самолете-невидимке», обнаружить который не может никакой радар. «Истребитель–90», продукт совместного европейского производства стоимостью 15 миллиардов марок, должен был в 90-е годы стать основой западной воздушной обороны и оттеснить на второй план «Торнадо». Суперистребитель мог взлетать с небольших полос, обнаруживать и подавлять различные цели с расстояния до 90 километров.

Арестовали М. Рёча в середине 1984 года по наводке перебежчика из управления «Т» ПГУ КГБ В. И. Ветрова, который сотрудничал с французской разведкой. При обыске в его письменном столе нашли множество секретных документов.

Рёч, по заключению экспертов, кроме перечисленных совершенно секретных документов по военной технике, выдал советской внешней разведке планы конструкции космической лаборатории «Спейслаб», а также секретные военно-технические исследования и документы о планах НАТО[197].

Его приговорили к восьми с половиной годам тюрьмы. Однако он отбыл лишь незначительную часть своего срока. В августе 1987 года его обменяли на агента ФРГ.

Говоря о разведывательных операциях МГБ – КГБ за рубежом обычно вспоминают Первое Главное управление. Однако структура органов госбезопасности была намного сложнее. В первую очередь нужно вспомнить, что территориальные органы представляли собой уменьшенную копию общесоюзного ведомства, а потому в их состав входили и подразделения «первой линии». Они подбирали кадры для Москвы, в том числе и для нелегальной разведки, работали против соответствующих национальных подрывных центров за границей, а если складывались удачные оперативные условия и сами добывали политическую и научно-техническую информацию. Во-вторых за кордоном действовала разведка военной контрразведки. И наконец, пограничные войска, как и любой другой род войск также нуждался в своих «глазах и ушах».

Существует устойчивое мнение, что разведывательными операциями за рубежом занималось исключительно Первое Главное управление КГБ СССР, а республиканские и областные «Комитеты» лишь обеспечивали кадры для Москвы. На самом деле победы на полях «тайной войны» были и у сотрудников региональных управлений КГБ. В качестве примера кратко расскажем об одной из таких операций.

В середине шестидесятых годов прошлого века в результате тщательно спланированной операции разведотделу КГБ Азербайджана удалось получить пакет секретной технической документации на плавучую полупогружную буровую платформу (ППБП) «Могол», разработанную в Техасе (США). С помощью ее американцы пробурили первые разведочные скважины в Мексиканском заливе. Благодаря технической документации на «Могол», добытой по линии КГБ, в Советском Союзе вскоре были созданы аналогичные ППБП, и по сей день успешно работающие на шельфах Каспия и Сахалина. С одной из них – «Деде Горгуда» – были пробурены первые разведочные скважины «проекта века» (освоение нефтяных месторождений Азери, Чираг и Гюнешли).

Вот как об этой операции рассказал один из ее активных разработчиков и участников – ветеран КГБ Шамиль Сулейманов:

«Все началось с информации, полученной КГБ Азербайджана от одного из азербайджанских ученых-нефтяников, побывавших в США в научной командировке. Он же, в свою очередь, услышал о плавучей полупогружной буровой платформе „Могол» от своего американского коллеги, который в частной беседе, как мы говорим, допустил утечку секретной информации.

Разработка же операции „Могол» была выполнена разведотделом КГБ Азербайджана, который в те годы возглавлял И. П. Гусейнов, но, конечно, значительную роль в ее проведении сыграло разведуправление КГБ СССР. Отмечу, что „Могол» была первой крупной самостоятельной операцией созданной в ноябре 1963 г. группы научно-технической разведки разведотдела КГБ Азербайджана, возглавляемой С. Б. Эфендиевым…

Об опытном образце ППБП, проходившем испытания в Мексиканском заливе, мы сообщили нашим нефтяникам из азербайджанской „Гипроморнефти» (сейчас НИПИ „Гипроморнефтегаз») – головного в СССР научно-исследовательского и проектного института, занимавшегося разработкой технических сооружений для разведки и добычи нефти и газа на море. Для них эта информация стала подлинным техническим откровением. Это, в общем-то, неудивительно, так как, кроме трудо– и капиталоемких стационарных платформ, устанавливаемых в Каспийском море на сваях, ничего другого в их арсенале разведочного бурения тогда еще не было. Естественно, они проявили к американской технической новинке огромный интерес и очень настоятельно попросили нас помочь им в получении информации об этих ППБП…

Вторым этапом операции стала перепроверка полученной информации. Учитывая, что плавучая буровая платформа имеет значительные, до 100 м², габаритные размеры, убедиться в фактическом наличии у американцев ППБП было уже не очень сложно. Ведь мы знали место поиска – Мексиканский залив, побережье Техаса – и понимали, что нам следует искать на тамошнем шельфе. Вслед за этим разведуправление КГБ СССР начало проводить активные действия, целью которых было определение места, где создавался проект „MOHOL», и установление конкретных лиц, причастных к разработке ППБП».

В результате серии разведывательных мероприятий удалось «выйти» на европейца, имевшего доступ к секретным сведениям: расчетам, схемам и чертежам ППБП. Даже спустя сорок лет подробности вербовки этого человека остаются секретными. Мы лишь можем сообщить, что на сотрудничество с Москвой он пошел по идеологическим мотивам. В течение месяца он передал два тома технической документации.

«Всего же в общей сложности в „Гипроморнефть» мы передали около 1 тыс. страниц технической документации на американскую ППБП. Вся операция заняла около 7 месяцев, и в результате научно-техническая разведка КГБ СССР сэкономила стране сотни миллионов долларов и годы напряженного труда тысяч специалистов»[198].

Секретное досье на «Могол», кстати, по сей день хранится в архивах Министерства национальной безопасности Азербайджана.

Это не единственный эпизод деятельности чекистов из провинции за пределами Советского Союза. Например, в годы «холодной войны» украинская разведка «обладала довольно большой самостоятельностью и выполняла практически все функции полноценной государственной разведывательной структуры – разумеется, с некоторыми специфическими особенностями».

Вот что рассказал об этой малоизвестной странице истории генерал-майор госбезопасности, доктор юридических наук Георгий Ковтун. С 1972 по 1979 год он работал помощником и начальником секретариата главы КГБ СССР Юрия Андропова, а с 1982 года по 1991 год зампредом КГБ Украины.

«Украинская разведка создавалась в годы Великой Отечественной войны на основе партизанского движения. После войны она утратила свою актуальность. А затем, начиная с 60-х годов, украинская разведка вновь стала набирать обороты. В ее системе формировались новые подразделения. И она стала не только выполнять поручения ПГУ КГБ СССР, но и получила задачи, которые решала самостоятельно, лишь согласовывая их с Центром. К началу 70-х небольшой разведотдел КГБ УССР превратился в полноценную разведслужбу, которая решала такие же задачи, как и Центр. Хотя, разумеется, меньшие по объему. ПГУ СССР никогда жестко не указывало – делайте то, не делайте этого. Оно координировало нашу работу, а иногда и просило – мы хотели бы через ваши возможности решить ту или иную задачу. В общем, не просто ставилась жесткая задача, а давались рекомендации. И разведка УССР решала эти задачи и весьма успешно.

Центр делегировал украинской разведке много функций. И прежде всего разведку, связанную с использованием украинской диаспоры за рубежом. Наша разведка стала даже монополистом в этой области и работала во всех странах, где находилась украинская диаспора. Мы справлялись абсолютно со всеми задачами, буквально по всем направлениям деятельности, какие только существуют в любой разведке. Информация добывалась исключительно ценная, которой в ряде случаев даже в центре, в ПГУ, не было, причем не только в политической области, но и по другим направлениям. Поэтому ценность украинской разведки значительно возросла, и она получила всеобщее признание среди профессионалов. Мы систематически посылали своих представителей за рубеж на работу в различные дипломатические и иные заграничные представительства. Буквально во всех странах, где существовали резидентуры советской разведки, были представители Украины. Мы решали задачи не только для правительства СССР, но и для руководства нашей республики – ведь Украина как член ООН играла очень важную роль на международной арене. Поэтому украинскому руководству тоже было важно располагать соответствующей информацией. Добывала ее прежде всего агентура и другие источники – хорошие контакты разведчиков, которые работали за границей или периодически туда выезжали, чтобы встречаться с наиболее ценными источниками.

Украинская разведка участвовала и в отборе кадров и подготовке разведчиков-нелегалов. Правда, потом они переходили в распоряжение Центра – управление „Н» подчинялось исключительно ПГУ КГБ СССР. Это была сверхответственная задача, и не все к ней допускались. Но мы пользовались особым доверием Центра.

В разведку брали людей, имевших высшее образование, опыт оперативной работы и владеющих как минимум одним иностранным языком. Их направляли на учебу, где они получали второе высшее специальное-разведывательное-образование…»

Вопросами разведывательной деятельности занималось не только республиканское управление КГБ, но и подчиненные ему подразделения. Снова процитируем Георгия Ковтуна:

«Разведотделы создавались и в областных управлениях КГБ. Но только там, где были возможности выхода на зарубеж, и прежде всего – на страны главного противника, то бишь США и их союзников. В Украине такие подразделения были во всех областях, но наиболее крупные – в Одесской, Львовской, Тернопольской и Ивано-Франковской. Там были очень широкие связи с заграницей и, соответственно, возможности добывать разведывательную информацию в интересах государства по всем направлениям: политическому, экономическому и научно-техническому. Последнее, кстати, в то время велось очень активно, это сейчас условия изменились, поскольку широкие научные связи позволяют решать эти вопросы и без участия разведки. Потому сейчас подразделений по добыче научно-технической информации у нас вообще нет. А раньше они входили в состав разведки и очень помогали в развитии отечественной научно-технической мысли.

Областные управления участвовали в решении задач по поручению центральной украинской разведки. Часть задач ставилась по поручению или согласованию с ПГУ, а часть делегировалась из областных управлений. Они участвовали и в добывании информации по всем направлениям разведки, в том числе принимали посильное участие в подготовке кандидатов для дальнейшего обучения на нелегалов, которых можно было направлять за рубеж. Областные управления осуществляли их первичное обучение и подготовку. Они также готовили кадры для решения специальных задач за рубежом в случае обострения обстановки, угрожающего безопасности Советского Союза в целом или гражданам Украины, которые находились в это время за границей.

Кстати, тогда очень много граждан Украины находилось за рубежом, это были высококвалифицированные специалисты в различных областях. Координировала работу по подготовке кадров для обеспечения безопасности этих людей украинская разведка»[199].

О масштабах и направлениях деятельности украинской разведки в начале восьмидесятых годов прошлого века рассказали Сергей и Эллина Нестеренко и отставной генерал-майор Службы безопасности Украины (аналог Российской ФСБ) Александр Невздоля в книге «Досье генерала госбезопасности Александра Невздоли». В начале восьмидесятых годов прошлого века последний возглавил «разведподразделение во Львовском КГБ». Вот что он рассказал:

«В моем подразделении было 15 человек – прекрасные люди с незаурядными способностями и высокой подготовкой. Потому что все стремились попасть в это подразделение, а отбирали самых лучших отовсюду – из контрразведки, из оперативно-технических отделов и других подразделений. Это были люди, обладающие способностью прогнозировать, анализировать, сопоставлять факты, словом, грамотно работать с информацией, создавая из разрозненных мельчайших фрагментов целую картину. Далеко не каждый человек подходит для такой работы…

Кто в советское время мог выехать за границу? Как правило, творческая и научно-техническая интеллигенция, люди с учеными степенями – академики, профессура, руководители учебных и научно-исследовательских институтов… Разведывательная агентура – это люди, состоявшиеся в жизни, умеющие и без посторонней поддержки добиваться своих целей и сотрудничающие с Комитетом в силу патриотических убеждений.

Работать с такой элитной агентурой очень приятно. Ты встречаешься с очень интересными людьми, свободными и независимыми, уверенными в себе и своей значимости, сознательно и добровольно оказывающими помощь государству. Они понимали, что добытая ими информация сыграет важную роль в развитии страны, и потому почти всегда приносили какие-то новые ценные сведения.

…На такую встречу идешь минимум часа на четыре, и начальство не спрашивает: а когда ты вернешься?… время не ограничивалось: я должен был очень внимательно выслушать человека, глубоко вникнуть в то, что он рассказывает. Потом я еще просил его изложить все на бумаге, чтобы случайно не исказить информацию. А позже, когда я готовил аналитический доклад, то еще и советовался, правильно ли я обобщил полученную информацию.

Особенно это касалось научно-технической информации. Нужно признаться честно и прямо: КГБ – соавтор огромного количества советских научных открытий и изобретений.

Мы получали задания из научных центров и ориентировали своих агентов на добычу той или иной научно-технической информации. И вот один агент привезет какие-то данные из одной страны, другой – из другой, третий – из третьей и так далее. А потом глядишь – и научное открытие, и технологический прорыв советских ученых! Вот так у нас рождались передовые технологии. Тащили по ниточке со всего мира. Вообще-то, в этом направлении работают все разведки мира. Потому что можно сотни миллионов вкладывать в какие-то разработки, а можно почти бесплатно утащить готовое. Во имя интересов государства.

Мы активно работали и в области политической разведки. Специфической особенностью работы западноукраинского подразделения разведки было проникновение в зарубежные националистические центры и получение упреждающей информации об их планах. В этом особенно преуспело Львовское управление. Мы заранее получали почти всю информацию об отправках зарубежным центром ОУН на территорию Западной Украины эмиссаров и „поставках» литературы, материальной помощи диссидентам и националистам.

Ежегодно только по Львовской области за рубеж выезжало солидное количество агентов украинской разведки. Это были высокоподготовленные в научном и оперативном плане специалисты, которые приносили огромную пользу государству»[200].

В качестве иллюстрации деятельности этих людей на Западе процитируем другой фрагмент книги Александра Невздоли:

«Было у меня одно дело, условно назовем его „Эльза». До меня им занимался другой сотрудник. В центре изучения был очень интересный объект, который имел возможность выезда за границу на постоянное место жительства. А значит, представлял потенциальную ценность для разведки. С ним очень кропотливо работали, дело насчитывало уже несколько томов. Ведь нужно было убедиться, что, оказавшись за границей, человек не передумает сотрудничать с КГБ. Но когда он уехал, сложилось так, что долгое время в Комитете считали, что объект не оправдал ни надежд, ни вложенных средств, ни усилий.

Поскольку дело было очень серьезное, то я как руководитель подразделения вел его лично. Я мог его кому-то передать, но какое-то интуитивное ощущение, профессиональное чутье, что ли, подсказывало мне: здесь не все так просто, как кажется на первый взгляд. И вот к нам с инспекторской проверкой приехал генерал П., он был тогда руководителем подразделения украинской разведки. Очень опытный работник, прошел очень серьезную подготовку, работал в Вашингтоне и Нью-Йорке, но попал в серьезный переплет, его едва оттуда вывезли. И вот он приехал к нам проверять дела, оперативные подборки. Долго читал дело „Эльза», несмотря на то что и раньше был с ним знаком, изучал последние материалы. Потом наклонился, поискал под столом корзину для бумаги и по-дружески посоветовал: „Сожги это дело, чтоб никто его не читал, и выкинь пепел. Это мой тебе совет».

Понятное дело, мне этот совет пришелся не по душе. И не только потому, что было обидно, что вся работа, которую мы с моим предшественником проделали, пойдет насмарку. Я просто почувствовал: советы сверху – это, конечно, хорошо и полезно, но генерал судил о деле по бумагам. А я знал душу этого человека. И потому, вопреки рекомендациям, дело в архив не сдал. А потом наш объект так устроил свою жизнь за границей, что этим делом заинтересовались не только в Киеве, но и в ПГУ СССР. Дело затребовали в Москву. Так и не знаю, чем все закончилось, но это была редчайшая удача для разведки»[201].

Еще с начала войны Особые отделы НКВД вели зафронтовую разведку, забрасывая агентуру в тыл противника. В 1943 г. в составе ГУКР СМЕРШ было создано специализированное подразделение – 4-й отдел ГУКР СМЕРШ. Однако в 1948 г. из-за межведомственных разногласий он был расформирован, личный состав был разбросан по другим подразделениям.

После событий 1953 г. в Германии и ареста Берия и его сподвижников, новое руководство страны поручило КГБ усилить работу на немецком направлении. Необходимо отметить, что хотя в этот момент граница двух Германий являлась ареной наиболее острого противостояния двух систем, позиции советских спецслужб в Западной Германии были, пожалуй, наиболее слабыми за всю историю «Холодной войны»: из-за отсутствия дипломатических отношений между двумя странами в Бонне невозможно было создать легальную резидентуру политической разведки, а разведки союзников – в первую очередь Министерства госбезопасности ГДР, которому в будущем предстояло играть основную роль в проникновении в западногерманские структуры – находилась в стадии формирования. Вся работа велась с территории дружественной ГДР – аппаратом Уполномоченного МВД – КГБ в Германии и сотрудниками ГРУ при союзной военной миссии. В то же время в дополнение к американским, английским и французским спецслужбам в американской оккупационной зоне уже в июне 1946 г. (то есть еще до основания новой западногерманской государственности) командование Армии США сформировало первую спецслужбу – «Организацию Гелена», нацеленную на разведывательную и подрывную работу против Советской зоны. Сам начальник новой службы бывший генерал-майор вермахта Рейнхард Гелен был одним из главных экспертов по Советской Армии, в прошлом возглавляя один из главных аналитических центров отдел «Иностранные армии – Восток» Генштаба ОКХ, при этом сама организация формировалась не только из сотрудников этого органа, но и профессионалами из абвера и РСХА.

Мощное Управление особых отделов КГБ по ГСВГ располагало значительным кадровым потенциалом и прочными агентурно-оперативными позициями в Восточной Германии, которые могли быть обращены на развертывание закордонной деятельности на Западе. Руководители только что сформированного КГБ – председатель И. А. Серов и его заместитель – куратор военной контрразведки П. И. Ивашутин – были хорошо знакомы с немецкими реалиями по прежней службе. Поэтому в 1954 г. в штат УОО было включено подразделение внешней контрразведки, получившее название 3-й отдел. Его первым начальником был назначен кадровый военный контрразведчик М. М. Зимбулатов. В декабре того же года его сменил секретарь парткома Управления И. Л. Устинов – также опытный профессионал с 13-летним чекистским стажем в Особых отделах, а Зимбулатов был перемещен на должность его заместителя. Под руководством Устинова был разработан штат отдела в количестве 47 человек, сформированы его структурные отделения и аналогичные 3-е отделения Особых отделов КГБ по армиям ГСВГ. Для работы в отделе со всей страны привлекались сотрудники со знанием английского и немецкого языков, были созданы языковые курсы. Для оказания помощи к отделу была прикомандирована группа опытных работников Центра во главе с заместителем начальника 3-го Главного управления КГБ полковником Н. Р. Мироновым.

И. Л. Устинов руководил отделом до января 1957 г.

Деятельность отдела быстро начала приносить практические результаты.5-му отделению отдела, ведавшему работой с перебежчиками и проникновением в эмигрантские центры, удалось завербовать бывшего офицера Советской Армии бежавшего на Запад. Этот офицер по заданию военных контрразведчиков устроился на работу в закрытый сектор антисоветского Народно-трудового союза (НТС), под прикрытием которого действовала разведшкола ЦРУ. Он снабжал КГБ словесными портретами, биографическими и установочными данными на забрасываемых боевиков, информацией о времени и месте заброски. Его успешная деятельность продлилась несколько лет, пока в результате предательства связника он не был арестован западногерманской контрразведкой БФФ.

Еще одному агенту удалось сфотографировать и передать в Потсдам шифрованный документ с секретного американского объекта в Баварии, ФРГ. Первоначально этот шифр не вызвал в отделе интереса и был признан дезинформацией. Однако в октябре 1956 года чекисты вынуждены были пересмотреть эту оценку. Дело в том, что агенту посчастливилось добыть не один из рутинных шифров, а код, предназначенный для связи с агентурой в предвоенный и военный период. Вспыхнувшее в эти дни в Венгрии антисоветское восстание положило начало именно такому периоду и ЦРУ перешло на пользование этим шифром. Разумеется, важнейшая переписка немедленно стала доступной радиоконтрразведывательному 4-му спецотделу КГБ.

В эти дни спецслужбы НАТО планировали повторить беспорядки, произошедшие 17 июня 1953 г. В лагерях беженцев из ГДР в Западном Берлине формировались крупные группы погромщиков, которым предстояло перейти границу и, попутно вовлекая граждан ГДР, организовать стихийные массовые беспорядки «в поддержку событий в Венгрии». Колоннам этих «беженцев» придавались фотокорреспонденты западных изданий, которым предстояло фиксировать картины «бесчинств на Востоке». Однако, благодаря перехваченным сообщениям, вся подготовка провокации изначально находилась под контролем КГБ. В день готовящегося выступления 6 ноября 1956 г. маршруты выдвижения боевиков были заблаговременно блокированы Советской Армией и Немецкой народной полицией ГДР, а сенату Западного Берлина и военным комендантам западных держав был предъявлен ультиматум: в течение двух часов принять все зависящие от них меры для предотвращения беспорядков. В противном случае советская сторона оставляла за собой право применить силу. В результате западные командования и полиция ФРГ были вынуждены самостоятельно выставить заслоны на пути уже выступивших провокаторов, чтобы не допустить их соприкосновения с советскими войсками.

К 60-м гг.3-й отдел был значительно укреплен. Теперь весь его оперативный и руководящий состав комплектовался только офицерами со знанием немецкого языка. Однако ход «холодной войны» вносил свои коррективы. Передний край противостояния переместился из Германии на Кубу. Как следствие, наиболее подготовленные сотрудники были переведены для помощи в формировании военной контрразведки Острова Свободы и прохождения службы в Особом отделе КГБ по Группе советских войск на Кубе. Добавило сложностей в связи с агентурой на Западе и возведение Берлинской стены.

Тем не менее, работа продолжалась. В центре внимания разведчиков УОО оставались западные спецслужбы в ФРГ. Осенью 1962 г. удалось выявить среди личного состава американского гарнизона Западного Берлина ряд русскоговорящих военнослужащих – предположительно эмигрантов или перебежчиков. В результате детальной проверки они были идентифицированы как сотрудники ЦРУ, которое неустанно занималось «стимуляцией дезертирства» среди солдат и офицеров ГСВГ.

Еще одним примером успешной работы военной контрразведки «за кордоном» стало разоблачение агента-двойника, работавшего на ГРУ в штаб-квартире 7-й американской армии в Штутгарте, западного немца по национальности.3-й отдел совместно с Разведуправлением штаба ГСВГ провел оперативную игру. Подозреваемый в предательстве агент был вызван в восточный Берлин на внеплановую встречу и поселен на охраняемой конспиративной квартире. По легенде, его куратор из военной разведки возвращался по замене на родину и должен был познакомить подопечного со своим сменщиком. В роли сменщика выступил оперативник 3-го отдела УОО А. Г. Савин, предложивший агенту написать детальный отчет о своем пятилетнем сотрудничестве с ГРУ. Такой завуалированный допрос продлился двое суток, однако принес свои плоды: агент запутался в противоречиях и вынужден был сделать чистосердечное признание. ГРУ удалось своевременно вывести связанных с ним сотрудников из-под удара, а предатель был передан в руки правосудия ГДР.

Самая крупная операция 3-го отдела УОО по ГСВГ началась в конце 60-х и продлилась 12 лет, ее результаты быстро переросли масштабы Германии. В январе 1968 г. [202] отделом был завербован агент-инициативник – 30-летний капрал британских Королевских ВВС Джеффри Прайм (агентурный псевдоним в КГБ – «Роулэндс»), служивший на базе электронной разведки в Гатове, Западный Берлин. Добыча была достаточно ценной, однако недолговечной – уже в августе 1968 г. Прайму предстояло увольнение из ВВС.

По-видимому, для западных спецслужб, в изложении которых нам известна история Прайма, имена кураторов «Роулэндса» и порядок принятия решений в 3-м отделе УОО по сей день остаются загадкой. Тем не менее, можно предположить, что советские контрразведчики обратили внимание на способности Прайма к языкам (он владел русским и суахили) и его техническую грамотность и предложили ему после увольнения в отставку попытаться устроиться на работу на еще более интересный для КГБ объект – штаб-квартиру правительственной связи (Government Communications Headquarters), главный шифровальный и радиоразведывательный орган Великобритании. Этот план увенчался успехом. Прайм успешно сдал экзамен по языку и 9 сентября 1968 г. приступил к работе в Лондонской группе обработки ШКПС.

Проникновение на столь ценный и в то же время удаленный от Германии объект было неслыханной удачей военной контрразведки. По логике вещей, Прайм должен был быть передан на связь ПГУ, однако 3-му Управлению удалось сохранить над ним контроль. Это и спасло Прайма от преждевременного разоблачения, поскольку, как выяснилось намного позже, в этот период англо-скандинавский отдел ПГУ был скомпрометирован предательством подполковника Олега Гордиевского, который передавал английской СИС информацию о всей агентуре советской внешней разведки в этих странах.

Тем не менее, деятельность любого агента имеет свой конец. В марте 1976 г. Прайм перевелся из Лондона в филиал ШКПС в Челтенхеме, а в сентябре 1977 г. уволился из организации и прервал связь с КГБ. Лишь в 1980 г. связь возобновилась. Прайм передал некоторые сохранившиеся у него материалы, однако в дальнейшем он уже не имел доступа к секретной информации. После нескольких безуспешных попыток устроится на интересующие КГБ объекты он был арестован за половые преступления и впоследствии разоблачен контрразведкой как советский агент.

По оценкам Пентагона, ущерб, нанесенный Праймом англо-американскому разведывательному сообществу, составил миллиард долларов. Он передавал подробные сведения о деятельности ШКПС, личном составе и базах внутри страны и за рубежом, о ходе расшифровки советских сообщений, а также к материалам о секретных американских разведывательных ИСЗ типов «Гексагон» и «Риолайт».

В 1961–1963 гг. отделом руководил полковник С. В. Захаров, с 1963 г. – Борис Владимирович Теплов, в 1967–1970 гг. – один из отцов-основателей подразделения М. М. Зимбулатов.

Долгое время 3-й отдел УОО КГБ по ГСВГ оставался единственным закордонным органом в системе военной контрразведки, поэтому не было необходимости в создании соответствующего подразделения в центральном аппарате КГБ. Однако в начале 70-х годов началось развертывание аналогичных 3-х отделений в Особых отделах КГБ по внутренним военным округам. Несомненно, это следует отнести к заслуге бывшего начальника отдела И. Л. Устинова, который в сентябре 1970 г. возглавил всю военную контрразведку. В связи с этим в составе 3-го Управления наконец был создан 3-й (разведывательный) отдел[203]. Его начальником в феврале 1972 г. был назначен М. М. Зимбулатов. После его отставки в сентябре 1980 г. отдел возглавил полковник (затем генерал-майор) В. А. Широков, которого в свою очередь сменил в 1988 г. полковник Ю. И. Яровенко.

Подробности большинства закордонных операций военной контрразведки по сей день не могут быть раскрыты. Назовем лишь одного из агентов – капитан-лейтенанта бундесмарине (ВМС ФРГ) Мюллера (агентурный псевдоним «Техник»). «Техник» неохотно пошел на вербовку, однако результат превзошел все ожидания, т. к. он являлся членом объединенной американо-западногерманской группы по обработке и обобщению разведданных, «Техник» обладал исключительно ценной информацией. Проработав с ним некоторое время, 3-й отдел передал его на связь МГБ ГДР, а в 1978 г. помог организовать его бегство на Восток.

Оперативная обстановка, которая складывалась в освобожденных от фашистов районах, а также нахождение пограничных войск в системе МВД наложили свой отпечаток на развитие оперативных органов пограничных войск. В послевоенный период был проведен ряд мероприятий, направленных на улучшение охраны границы, повышение бдительности и боевой готовности войск. Перед оперативными органами была поставлена задача внедрения в оуновское и аковское подполье, банды и группы контрабандистов.

15 января 1947 года согласно приказу МВД СССР ГУПВ переходит на новые штаты. В его состав вошли оперативно-разведывательное, организационно-строевое, политическое управления, морской отдел. В составе оперативно-разведывательного управления были образованы четыре отдела: 1-й отдел (Западный), 2-й отдел (Ближневосточный), 3-й отдел (Дальневосточный), 4-й отдел (контрольно-пропускных пунктов). За исключением последнего, состояли они из двух отделений: службы и разведки.

13 октября 1949 года Совет министров СССР принял постановление о передаче Главного управления пограничных войск из МВД в МГБ со всеми органами управления, личным составом, материальной частью, вооружением и снаряжением. Таким образом, на Министерство государственной безопасности вновь была возложена охрана Государственной границы СССР. Данная мера была направлена на дальнейшее улучшение уровня оперативного обеспечения охраны границы. В августе 1950 года разведывательные отделы в пограничных округах и разведывательные отделения в пограничных отрядах были введены в состав соответствующих штабов.

5 марта 1953 года ГУПВ оказалось в составе МВД, где и осталось год спустя, когда бывшие подразделения госбезопасности выделились в КГБ.9 июня 1956 года пограничные и внутренние войска были объединены в Главное управление пограничных и внутренних войск. При этом разведка была преобразована в оперативный отдел 1-го Управления штаба ГУПВВ. Однако вскоре, 28 марта 1957 года, в целях укрепления охраны границы СССР постановлением Совета министров СССР охрана границы была возложена на Комитет госбезопасности и пограничные войска из МВД СССР были переданы в КГБ при СМ СССР. Разведкой занимался 2-й отдел штаба ГУПВ, аналогично создавались 2-е отделы штабов округов и 2-е отделения штабов отрядов.

2-й отдел штаба возглавляли В. А. Матросов (10.61 – 1.4.63) и Н. А. Киженцев (1.4.63 – 9.64).

В период «хрущевской оттепели» (1957–1964 гг.) происходила и перестройка оперативных органов пограничных войск. В 1958–1959 годах проводится значительное сокращение численности Вооруженных сил СССР, в том числе и пограничных войск. Упраздняются некоторые пограничные округа, вместо них создаются оперативные группы, сокращаются отдельные пограничные отряды. Перемены затронули и оперативные органы пограничных войск. В 1959 году 2-е отделы штаба УПВ Юго-Западного округа и штабов оперативных групп погранвойск КГБ при СМ Белорусской и Казахской ССР и УКГБ по Хабаровскому краю, а также 2-е отделения штабов входивших в них погранотрядов были объединены с соответствующими Особыми отделами в оперативные отделы и отделения, подчиненные непосредственно начальникам войск (минуя штабы).

В начале 60-х годов в интересах улучшения руководства оперативной деятельностью разведывательные отделы (отделения) выводятся из состава штабов пограничных войск, устраняется многоступенчатость в управлении их деятельностью, вводится институт помощников начальника ГУПВ КГБ СССР, начальников войск пограничных округов, пограничных отрядов и ОКПП по разведке. В 1962 году в связи с заметной активизацией разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб на каналах международных транспортных сообщений в соответствии с решением Коллегии КГБ при Совете министров СССР по улучшению деятельности контрольно-пропускных пунктов и усилению контроля пропуска иностранцев через границу на оперативно-важных направлениях создаются контрразведывательные органы и вводится должность заместителя начальника ОКПП по контрразведывательной работе.

В 1964 году функции контрразведки были возвращены в 3-е Управление КГБ.2-й отдел был выведен из состава штаба и преобразован в Разведывательное управление ГУПВ, его начальник стал помощником начальника погранвойск по разведке. В округах и отрядах разведывательные отделы также были выведены из состава штабов.

Во второй половине 60-х годов в связи с резким обострением обстановки на советско-китайском участке границы по решению ЦК КПСС и советского правительства проводятся мероприятия по совершенствованию организации и деятельности разведывательных аппаратов. После событий на острове Даманском и в районе озера Жаланашколь Коллегия КГБ при Совете министров СССР определила меры по повышению эффективности их деятельности. В соответствии с указанными решениями разведывательные аппараты на советско-китайской границе усиливаются опытными и подготовленными кадрами за счет территориальных органов КГБ. В 70-е годы и на других участках государственной границы разведывательные отделения пограничных отрядов и ОКПП переформировываются в разведывательные отделы.

В следующем десятилетии в связи с обострением обстановки на советско-афганской границе усиливаются оперативным составом некоторые разведывательные отделы Среднеазиатского и Восточного пограничных округов.27 декабря 1990 года разведывательные органы (управление в Центре и отделы в войсках) были вновь переименованы в оперативные.

Начальниками разведывательного (оперативного) управления ГУПВ являлись Н. А. Киженцев (9.64–69), Ф. А. Кузьмичев (1969–1973 г.), С. А. Кондрашев (73–81), В. И. Шишлов (81–91), Б. Н. Агапов (91).

3 декабря 1991 года Указом Президента СССР создается межреспубликанский орган государственного управления в сфере защиты интересов СССР и входящих в него суверенных республик на государственной границе и в экономической зоне – Комитет по охране Государственной границы СССР. Пограничные войска становятся самостоятельной структурой. Начинается их новая, теперь уже российская, история.

С формальной точки зрения история международных связей советских органов государственной безопасности уходит корнями во времена Гражданской войны, когда «тесно сотрудничали» ВЧК, Всеукраинская ЧК, ЧК Литбел (Литвы и Белоруссии), Госполитохрана Дальневосточной Республики и ЧК других осколков Российской Империи. Разумеется, de facto они не являлись полноценными государствами и их ЧК практически официально являлись структурными единицами ВЧК.

К числу старейших партнеров ОГПУ – НКВД за границей относились внутренняя охрана Монголии и МВД Тувы. Также в первом томе данной работы мы вкратце рассказали о официальных связях НКВД со спецслужбами Китая, революционной Испании, Англии и США.

У читателя может возникнуть вопрос – а как насчет сотрудничества с фашистской Германией в 1939–1941 годах? С подачи охочих до сенсаций западных историков, очень смутно представляющих себе как советские, так и немецкие реалии, в публичном пространстве появилось огромное количество мифов о предвоенных контактах НКВД и гестапо. В 90-е годы прошлого века и отечественная «желтая пресса» любила распространять фотокопии некоего «генерального соглашения между НКВД и гестапо» – фальшивки очень смешной как по форме, так и по содержанию.

А ответ на вопрос о сотрудничестве очень прост. Дело в том, что механизм сотрудничества нацистской полиции безопасности с иностранными карательными органами прекрасно известен. Это предшественник нынешнего Интерпола – Международная организация уголовной полиции, контролируемая Гиммлером и Гейдрихом с 1938 года. Разумеется, НКВД в нее не входил.

После войны три державы-победителя получили возможность контролировать восстановление государственности (а значит и создание спецслужб) в странах, находившихся под оккупацией Третьим Рейхом и его сателлитах. Советскому Союзу достались Албания, Болгария, Венгрия, Польша, Румыния и Чехословакия. Спорной оставалась судьба разделенных Австрии и самой Германии.

До конца 40-х годов в органы безопасности этих стран были направлены советники МГБ. Их деятельность касалась главным образом помощи в создании контрразведки и политической полиции. Разведки, как правило, формировалась во вторую очередь и первоначально без прямого советского надзора. Однако в июне 1950 года при всех восточноевропейских разведывательных службах были введены должности представителей Комитеа информации (с ноября 1951 года – 1-го Главного управления МГБ).

После смерти И. В. Сталина и ареста Л. П. Берия автономность союзных органов безопасности начала расти. Штаты аппаратов советских советников сокращались, их полномочия были ограничены.

14 мая 1955 года в Варшаве был подписан Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между СССР, Албанией, Болгарией, Венгрией, ГДР, Польшей, Румынией и Чехословакией, вошедший в историю как Варшавский договор. На следующий день была принята декларация о независимости Австрии, в которой, в частности, провозглашался нейтральный статус этой страны.

Вместе с политическим, военным и экономическим союзом образовалось и сообщество «братских органов безопасности». Оно не вполне соответствовало собственно договору – так, Албания, формально вышедшая из ОВД в 1968 году прекратила сотрудничество по линии спецслужб уже в 1960 году, а состоящая в ОВД до самого его распада Румыния – во второй половине 60-х. Зато к «братским органам» относились спецслужбы Монголии, а впоследствии и Кубы и Вьетнама.

Кроме того, спецслужбы развивающихся стран, придерживающихся просоветской ориентации также пользовались поддержкой «старших братьев» – в первую очередь КГБ СССР и МГБ ГДР.

Вкратце расскажем о том, что представляли собой эти разведслужбы.

Царство Болгария, бывшее в ходе войны союзником гитлеровской Германии, в 1944 г. сменило сторону и после прихода советских войск смогло избежать полного демонтажа государственности. Сохранился даже организационный костяк основной политической спецслужбы – отдела госбезопасности МВД, хотя отделение «А», занимавшееся разработкой коммунистического подполья, разумеется, подверглось чистке. Также в новом МВД, возглавляемом коммунистами, не нашлось места для отделения «Б».

Только 23 мая 1947 г. в составе Дирекции госбезопасности Главной дирекции милиции МВД Народной Республики Болгария был создан III (разведывательный) отдел. К этому времени в СССР было подготовлено несколько десятков болгарских разведчиков. Первоначально не было даже резидентур – за границей действовали отдельные офицеры, занимавшиеся, главным образом, контрразведывательным обслуживанием болгарских дипломатических представительств.

Первым начальником отдела был назначен Б. Н. Николчев – ветеран Гражданской войны в Испании, после войны работавший в системе Министерства внешней торговли. Два года спустя, когда в Болгарии начался процесс по делу секретаря ЦК БКП Трайчо Костова он был отстранен от должности и вскоре арестован по обвинению в шпионаже. Его сменил Х. П. Боев – также старый коммунист и подпольщик, в 20-е и 30-е годы работавший нелегалом по линии Разведупра РККА в Европе и Китае, а в годы войны воевавший в составе ОМСБОН.

Характерной чертой этапа становления политической разведки НРБ было то, что оно происходило практически без прямого влияния советского опыта, поскольку в этот момент здесь не было советников от разведки. Лишь 6 июня 1950 года Комитет информации наконец направил в страны народной демократии своих представителей. Перед этим, в конце мая, в Москве побывала болгарская делегация во главе с Боевым. С советской стороны их приняли 1-й зампред КИ С. Р. Савченко и П. В. Федотов. Болгарам был предложен проект реорганизации центрального аппарата и развертывания операций за рубежом.

Планировалось создание 15 легальных резидентур в дипломатических представительствах Болгарии – в Югославии, Турции (резидент в Стамбуле и один из его помощников в Анкаре), Израиле, Австрии, Берлине, Франции, Италии, Египте, Швейцарии, Бельгии, Англии, Аргентине, Швеции, Чехословакии и Венгрии. Также был намечен план поэтапного создания нелегальных резидентур:

На 1-м этапе – в Югославии (2 резидентуры – в Белграде и столице Македонии Скопье), Турции (резидент в Стамбуле с одним из помощников в Анаре), Греции (2 резидентуры – в Афинах и Салониках) и Израиле.

На 2-м этапе – в Австрии, ФРГ, Франции, Италии и Египте (предполагалось иметь на нелегальном положении двух помощников легального резидента в Каире и Александрии).

На 3-м этапе – в Швейцарии и США (2 нелегальные резидентуры).

Для подготовки кадров указывалось на необходимость создать при школе МВД разведывательного отделения.

Представителем КИ был назначен майор Л. П. Александров.

1 января 1951 года III отдел был преобразован в I Управление. К концу 1953 года его структура имела вид:

1-й отдел (Югославия)

2-й отдел (Греция, Турция, Ближний Восток)

3-й отдел (Западная Европа)

4-й отдел (США, Канада, Англия, Латинская Америка)

1-е отделение (кадры)

2-е отделение (радиосвязь)

3-е отделение (материально-техническое обеспечение)

4-е отделение (картотека, архив, контроль за выдачей виз и загранпаспортов)

5-е отделение (шифровальное)

6-е отделение (фотослужба)

7-е отделение (библиотека)

Общая численность составляла 246 чел., в том числе 182 оперработника и 64 чел. техперсонала.

Управление располагало легальными резидентурами в Белграде, Стамбуле, Анкаре, Тель-Авиве, Каире, Вене, Берлине, Брюсселе, Париже, Риме, Берне, Лондоне и Буэнос-Айресе и подрезидентурой в ФРГ. По Греции работали опергруппы венской, стамбульской и римской резидентур.

В дальнейшем структура менялась. Так, в 1959 году был создан отдел научно-технической разведки.

По-видимому, к середине 50-х годов как само болгарское руководство, так и ПГУ КГБ осознали ограниченность возможностей болгарской разведки. Поэтому из числа главных объектов работы были исключены США (хотя не позднее 1963 года в Нью-Йорке и была создана резидентура под прикрытием торгпредства), отошли в прошлое и амбициозные планы создания густой нелегальной сети – сегодня известно о действиях болгарских нелегалов только в Греции и Турции и только начиная с 60-х годов.

Приоритеты разведки были разделены на три «географические зоны» по мере убывания интереса:

1-я географическая зона – Турция и Греция;

2-я географическая зона – развитые капиталистические старны, в первую очередь США, Франция, Италия и Ватикан;

3-я географическая зона – развивающиеся арабские и африканские страны (с 1966 года также Китай и Албания).

8 июля 1963 года Болгария – единственная из стран народной демократии – создала свой собственный КГБ (Комитет за държавна сигурност). Первоначально он действовал при МВД, его председатель являлся 1-м заместителем министра внутренних дел.22 июля 1965 года он был преобразован в КГБ при СМ НРБ.27 декабря 1968 г. МВД и КГБ были объединены в Министерство внутренних дел и государственной безопасности (Министерство на вътрешните работи и държавната сигурност), которое однако вскоре, 20 февраля следующего года вернуло себе привычное название МВД.

Разведка в ходе этих преобразований сохраняла свое название I Управление. Наконец приказом МВД №I-6304 от 1 декабря 1969 г. она была преобразована в I Главное управление госбезопасности (ПГУ-ГБ).

I Управление возглавляли Х. П. Боев (1951–1952), Г. С. Гочев (1952–1964), К. И. Атанасов (1964–1967), Я. И. Христов (1967–1968) и Д. С. Кёсев (1968–1969).

Представительство КИ при МИД СССР в Болгарии в ноябре 1951 года перешло в подчинение 1-го Главного управления МГБ СССР. Представителями были Л. П. Александров (до 8.9.1951) и А. И. Филиппов (8.9.1951 – 18.6.1953). Летом 1953 года представительство было расформировано с передачей функций в аппарат старшего советника МВД, где была введена должность заместителя старшего советника по разведке. В 60-е гг. ее занимали Е. И. Кравцов (1962–1964) и П. Г. Кузнецов (с 1965 г.).

В первые послевоенные годы малочисленные спецслужбы Венгрии почти не уделяли внимания операциям вне страны. Предпринимались эпизодические вербовки возвращающихся из Германии и Австрии репатриантов, однако целенаправленных действий по созданию устойчивой разведсети за границей не предпринималось. В конце 1947 года в составе отдела госбезопасности МВД был создан подотдел II (трансграничные операции). К его задачам относились контрразведка в венгерских дипломатических представительствах, разработка фашистских эмигрантских центров за границей и вербовка сотрудников западных представительств. Также с 1948 года одной из главных целей стала Югославия.

10 сентября 1948 г. ОГБ был преобразован в Управление. Подотдел II вошел в состав его спецотдела «B» (оперативного) под номером V.28 декабря 1949 г. УГБ было выведено из состава МВД и непосредственно подчинено СМ ВНР. При этом спецотдел «В» был преобразован в Главный отдел I (агентурные сети), а подотдел V – в отдел I/5 (внешняя разведка). Из организационного построения следует классификация разведки как одного из направлений единого агентурного процесса, а не самостоятельного вида деятельности в специфических условиях заграницы. Это, по-видимому, объясняется тем, что в тот момент в УГБ не было советских советников по разведке и венгры были вынуждены действовать исходя из собственных представлений об оперативной обстановке.

В июне 1950 г. Комитет информации создал свои представительства при разведках стран народной демократии. В Венгрию был направлен полковник Виктор Дмитриевич Филатов, ранее занимавшийся организацией разведки Польши. Немедленно началось преобразование венгерской разведки по советскому образцу.25 августа 1950 г. отдел I/5 был выведен в непосредственное подчинение УГБ и получил обозначение X/3, а 28 сентября 1951 г. преобразован в Главный отдел VIII. Осенью 1950 г. началось создание легальных резидентур УГБ под дипломатическим прикрытием. Первая из них появилась в Вене, затем в течение 1951–1952 гг. были созданы резидентуры в Париже, Лондоне, Вашингтоне, Риме, Брюсселе, Берне и Буэнос-Айресе.

С 1948 г. подразделение возглавлял Пал Сарваш, с июня 1950 г. – подполковник ГБ Янош Тиханьи и с сентября 1951 г. – подполковник ГБ Владимир Фаркаш.

17 июля 1953 года УГБ было ликвидировано, оператинве подразделения вошли в состав объединенного МВД. Его структура была сходна с советским МВД, совпадали даже номера большинства отделов, включая разведку, ставшую отделом II.1 октября 1955 г. его статус был повышен до Главного отдела. Несмотря на временное понижение статуса до отдела и соответственно сокращение штатной численности, его сферы ответственности расширились: осенью 1953 года начал функционировать подотдел нелегальной разведки, а в конце 1954 г. – подотделы спецопераций и научно-технической разведки. Было создано 6 новых легальных резидентур, в качестве основных объектов операций были определены ФРГ, Австрия и Югославия.

Начальниками отдела (Главного отдела) II были подполковник Дьюла Газдик, с апреля 1954 г. – подполковник Владимир Фаркаш, с сентября 1954 г. – полковник Иштван Харс и с декабря 1955 г. – подполковник Шандор Райнаи.

Представительство ПГУ МГБ вошло в состав аппарата старшего советника МВД КГБ. Заместителем старшего советника по разведке в мае 1953 – январе 1956 г. был опытный разведчик полковник Е. Т. Синицын.

Контрреволюционный мятеж, он же, в трактовке современной венгерской историографии, народное восстание и война за независимость 1956 года нанесли тяжелый удар по спецслужбам Венгрии. История этих событий хорошо изучена в многочисленных исследованиях, поэтому остановимся только на их последствиях для разведки.

Доклад Н. С. Хрущева на XX съезде КПСС «О культе личности и его последствиях» вызвал кризис и волнения во всем социалистическом сообществе. Летом в Венгрии сменилось руководство: 1-й секретарь ЦК правящей Венгерской партии трудящихся Матьяш Ракоши ушел в отставку, страну возглавил бывший министр внутренних дел Эрнё Герё. Оппозицией происходящее было расценено как готовность власти к уступкам. Эти настроения усиленно подогревались западной пропагандой и особенно Ватиканом – что было особенно важно для католического в своей массе населения страны. В начале октября в Будапеште начались массовые демонстрации в поддержку демократических реформ, которые 23 числа переросли в вооруженное восстание. Против них немедленно вступили в бой расквартированные в Будапеште советские войска.

Большая часть личного состава венгерской госбезопасности держала оборону здания МВД. За оставшимися в городе мятежники начали охоту, линчуя пойманных «авошей» (венг. бvуs, от БVO – отдел госбезопасности, аналог русского слова «чекист») или тех, кого считали авошами – так погибли сотрудники Главного отдела II капитан Пал Фодор и майор Дьёрдь Лоранд[204].

Тем временем за границей венгерские дипломаты поспешили продемонстрировать свою лояльность новой власти, внеся свою лепту в борьбу с ненавистной госбезопасностью – послы начали раскрывать сотрудников резидентур перед властями стран пребывания.1 ноября И. Надь, занявший по совместительству пости министра иностранных дел, разослал в посольства приказ вернуть всех разведчиков на родину. В результате все связи с агентурой на местах были разорваны.

Расправа над «авошем» на улицах Будапешта. Или над случайным обывателем, принятым за «авоша»…

В тот же день личный состав покинул осажденное восставшими МВД и присоединился к советским войскам. Здание было захвачено мятежниками, также в их руки могла попасть часть архивов.

«Авоши» вернулись в Будапешт вместе с советскими войсками, активно участвуя в арестах мятежников.8 ноября началось формирование новой спецслужбы в составе МВД, получившей название Главного следственно-политического отдела. В его составе немедленно был создан разведывательный отдел во главе с первым заместителем начальника бывшего Главного отдела II подполковником Иштваном Моро.

Здание госбезопасности в Будапеште, 1956

Новый удар был нанесен с неожиданной стороны – от собственного политического руководства. Новый лидер страны Я. Кадар и куратор силовых структур заместитель председателя Венгерского Революционного рабоче-крестьянского правительства Ф. Мюнних были сторонниками радикального реформирования спецслужб. Первоначально рассматривался вариант объединения МВД и Минобороны в единое ведомство – Министерство вооруженных сил, и, хотя оно так и не было создано и оба министерства формировались раздельно, Мюнних был назначен именно Министром вооруженных сил. При этом, считая, что из-за разоблачений репрессий, происходивших в 1940-е – 50-е гг. и пропаганды мятежников органы госбезопасности имели в глазах венгерского общества крайне «токсичную» репутацию, Кадар и Мюнних предлагали вовсе от них отказаться, сохранив лишь небольшой аппарат политической полиции в Будапеште. Прежний личный состав подлежал временному увольнению из МВД до прохождения проверки на предмет причастности к нарушениям законности в период до 1953 г. Раздавались даже голоса о том, «нужна ли вообще разведка такой маленькой стране как Венгрия».

Однако после подавления мятежа в Венгрии находился сам председатель КГБ И. А. Серов, кровно заинтересованный в том, чтобы местные спецслужбы продолжали выполнять свою роль в едином механизме «братских органов безопасности». На местах, вопреки указаниям Кадара и Мюнниха, особые отделы КГБ по советским дивизиям приступили к формированию следственно-политических отделов областных Главных управлений полиции МВД. В итоге возобладала точка зрения советской стороны, хотя и с некоторыми уступками. Главный следственно-политический отдел первоначально имел крайне низкий статус, подчиняясь не непосредственно МВД, а начальнику Национального главного управления полиции. В январе 1957 г. Мюнних предпринял попытку передать разведку (а также контрразведку и оперативно-техническую службу в Министерство обороны, оставив за ГСПО только борьбу с внутренним противником). В результате до марта она функционировала в качестве 3-го Управления Минобороны, но затем вернулась в ГСПО, получивший название Главный отдел II МВД. В итоге, все реорганизации завершились к маю 1957 г. когда была объявлена структура Главного отдела. Его разведывательный отдел получил номер II/3.

Тогда же была объявлена структура разведки:

Секретариат

Подотдел II/3-1 (англо-американский)

Подотдел II/3-2 (нелегальная разведка)

Подотдел II/3-3 (западноевропейский)

Подотдел II/3-4 (немецко-австрийский)

Подотдел II/3-5 (разведка под прикрытием венгерских учреждений)

Подотдел II/3-6 (оценка и информация)

В дальнейшем структура часто менялась, номерные обозначения подотделов были заменены на литерные, были созданы подотделы по эмиграции, внешней контрразведки и научно-технической разведки.

Моро оставался начальником отдела до 8 мая 1959 г. Затем его сменил работавший в Латинской Америке нелегал КГБ генерал-майор Андраш Тёмпе. В марте 1961 г. он пошел на повышение, а разведку возглавил заместитель начальника отдела подполковник Янош Вертеш.

В августе 1962 г. Главный отдел II был преобразован в Главное управление III (госбезопасность) МВД ВНР. Соответственно повысился ранг его основных подразделений, включая разведку, ставшую Управлением III/I. Его возглавляли Вилмош Коморник, с 1967 г. – вновь Ш. Райнаи, с 1977 г. – Янош Бодье и с конца 1989 г. – Иштван Дерче.

Первоначально Управление состояло из двух географических отделов – англо-американского и западноевропейского, отдела внешней контрразведки и отдела научно-технической разведки. Нелегальная разведка и информационное подразделение входили в состав аппарата начальника Управления. В дальнейшем структура постоянно расширялась и к моменту падения социалистического строя в 1990 году имела следующий вид:

Руководство (начальник, заместители начальника, 3-й комитет ВСРП в МВД)

Отдел III/I-1 (англо-американский)

Отдел III/I-2 (внешняя контрразведка)

Отдел III/I-3 (западноевропейский)

Отдел III/I-4 (административные вопросы, связь, безопасность, компьютеризация)

Отдел III/I-5 (научно-техническая разведка)

Отдел III/I-6 (информация)

Отдел III/I-7 (активные мероприятия)

Отдел III/I-8 (нелегальная разведка)

Отдел III/I-9 (обеспечение нелегалов оперативными документами)

Отдел III/I-10 (учебно-методический, кадры)

Отдел III/I-11 (третьи страны, Ближний Восток, Израиль, Китай)

Отдел III/I-12 (Национальный криптографический центр)

Подотдел III/I-A (материально-техническое и финансовое обеспечение)

Подотдел III/I-B (разведка с территории)

Подотдел III/I–C (аппарат начальника Управления)

Подотдел III/I-D (неизв.)

Технические курсы МВД (разведшкола)

Численность аппарата выросла с 252 чел. в 1962 году до 982 в 1984 г.

Управление располагало лишь небольшим числом легальных резидентур. Так, в конце 60-х годов действовали главные резидентуры в Вене и Риме, резидентуры в Нью-Йорке, Вашингтоне, Оттаве, Лондоне, Париже, Кельне и Женеве и разведывательные пункты в Буэнос-Айресе и Дели (впоследствии резидентуры в Женеве и ФРГ также получили ранг главных)[205]. Не было отмечено и больших успехов венгерских нелегалов по проникновению в западные спецслужбы и политические центры. Таким образом можно сказать, что венгерская разведка выполняла свои локальные задачи, рутинные по меркам глобального противостояния Варшавского Договора и НАТО. Она работала в основном по Австрии – бывшему соседу по Австро-Венгерской Империи, Ватикану и многочисленным группировкам венгерских эмигрантов, бежавших после 1956 года.

После отставки Я. Кадара в 1988 г. в Венгрии начались либеральные реформы, ставшие толчком для демонтажа социалистической системы во всей Восточной Европе. На последнем XIV съезде правящая Венгерская социалистическая рабочая партия лишилась монополии на власть, а 23 октября 1989 года было изменено само название государства – Венгерская Народная Республика стала просто Венгерской Республикой.14 февраля 1990 г. был принят Закон «О переходных мерах по регулированию специальных разведывательных средств и методов», который пересматривал принятые в ВНР законодательные акты, касающиеся деятельности органов безопасности и разведки и предусматривал создание новых спецслужб. При этом новый режим не преследовал бывших сотрудников госбезопасности и не проводил люстраций, созданное на базе Управления III/I Разведывательное бюро еще долгое время возглавляли руководящие офицеры разведки ВНР.

28 декабря 1944 года начальник части общественной безопасности Польского комитета национального освобождения Станислав Радкевич подписал приказ о создании в составе своего ведомства отдела разведки (Wydział Wywiadu).31 декабря 1944 года ПКНО было преобразовано во Временное правительство Польской республики, а его части, включая ЧОБ – в соответствующие Министерства.

Большая часть территории Польши, включая столицу страны, к этому моменту еще находилась под немецкой оккупацией, Красная Армия и Войско Польское стояли лишь на подступах к Варшаве. Поэтому столица и все правительственные органы временно разместились в городе Люблин.

К концу января 1945 года отдел насчитывал всего семь штатных и временно прикомандированных сотрудников – самого начальника отдела Стефана Антосевича, начальника секции Юлиана Конара, двух референтов, разведчика, посыльного и секретарши. К марту добавились еще четыре референта и два фотографа. Разумеется, такими силами нечего было и думать о каких бы то ни было операциях за рубежом, поэтому на начальном этапе польская разведка действовала только на территории Польши, все еще находящейся под немецкой оккупацией.

Здание МОБ в Люблине, ул. Кроткая, 4.

17 января 1945 года Красная Армия выбила немцев из Варшавы. В начале марта Министерство общественной безопасности переехало из Люблина в столицу. В эти же дни отдел разведки получил обозначение II специальный отдел (с июля 1945 – II отдельный отдел и с 8 марта 1946 – просто II отдел). В воеводских управлениях общественной безопасности только что освобожденных Лодзи, Кракова и Катовице были созданы II спецсекции.

Сразу после окончания войны Польша начала восстанавливать свои международные связи. В состав заграничных дипломатических представительств входили и сотрудники разведки, которым было поручено создание «разведывательных сетей». Как правило в представительтстве действовало всего по одному сотруднику, поэтому они еще не именовались резидентами. Первым из известных руководителей сетей был майор Ян Татай, направленный в августе 1945 года в Мюнхен на официальную должность делегата Миссии по делам репатриации польских граждан в Мюнхене. Первая полноценная резидентура также была создана в Германии в начале 1946 года под прикрытием Польской военной миссии в Берлине. В первые годы польская разведка действовала главным образом в Европе, но уже в 1947 году резидентура была создана в Канаде, а в 1948 году – в Англии, Палестине и США.

С 1 апреля 1946 года отдел имел следующую структуру:

Руководство

I отделение (североевропейское)

II отделение (западноевропейское)

III отделение (южноевропейское)

IV отделение (центральноевропейское)

Специальное отделение (связь, обучение, паспорта, специальное обслуживание, хозяйственные вопросы)

16 апреля был создан секретариат.

Штатная численность составляла 129 человек, однако фактически он был укомплектован менее чем наполовину.

В январе 1947 года отдел был реорганизован. II, III и IV отделение были сведены в одно, II. К компетенции I отделения были дополнительно отнесены Англия и Америка, было создано новое III отделение (восточное), специальное отделение получило номер IV. Был создан отдельный хозяйственный реферат.

Отдел разведки и II отдел возглавляли Стефан Антосевич (28.12.44–4.45, и. о.), Юлиан Конар (4.4–21.6.45, и. о.), Юлиуш Бургин (21.6.45–15.6.47) и Вацлав Комар (15.6–17.7.47).

17 июля 1947 года II отдел был преобразован в VII Департамент. Его структура имела вид:

Руководство

Секретариат

Структура

I отдел (организационно-учебный)

II отдел (США, Канада, Англия, Германия, Австрия, Греция, Турция, Ближний и Дальний Восток)

III отдел (Западная Европа, Скандинавия, Южная Америка, Балканы)

IV отдел (исследования)

V отдел (административный)

Отдельная секция «А» (регистрация объектов за границей)

Отдельная секция «B» (дезинформация)

Отдельная секция кадров

Разведывательные школы

В ходе дальнейших реорганизаций были созданы нелегальный отдел, отделы научно-технической разведки, внешней контрразведки и эмиграции и оперативно-техническое подразделение, неоднократно менялись функции географических отделов. Последний вариаант структуры, объявленный 15 мая 1954 года имел вид:

Руководство

I отдел (нелегальных резидентур)

II отдел (Америка, Ближний и Дальний Восток)

III отдел (ФРГ, Австрия, Югославия, Скандинавия)

IV отдел (Англия, Франция, Бельгия, Италия, Швейцария)

V отдел (эмиграция)

VI отдел (НТР)

VII отдел (обработки материалов)

VIII отдел (контрразведка)

IX отдел (опертехника)

X отдел (кадры, обучение)

XI отдел (общеадминистративный)

Отдельная секция «С» (шифросвязь)

Школа.

Численность составляла 624 человека, в том числе 284 в центре и 340 в негласном штате.

Департамент возглавляли Вацлав Комар (17.7.47–31.5.50) и Витольд Сенкевич (1.6.50–1.12.54)

С мая 1946 года польской разведке был придан советник МГБ СССР Виктор Дмитриевич Филатов. В июне 1950 года Комитет информации при МИД СССР направил в страны народной демократии своих представителей. Филатов был переведен представителем в Венгрию, а в Польшу был назначен Тихон Тихонович Шкляренко.

9 декабря 1954 года вслед за разделением МВД СССР и созданием КГБ польское руководство решило также разделить свое министерство общественной безопасности. Вместо него были созданы Комитет по делам общественной безопасности при Совете Министров ПНР (Komitet do Spraw Bezpieczeństwa Publicznego przy Radzie Ministrуw – KdsBP) и Министерство внутренних дел (Ministerstwo Spraw Wewnętrznych – MSW). Структура КОБ была утверждена только 1 апреля следующего года. Разведка вошла в его состав в качестве I Департамента. Исполняющим обязанности его директора был назначен бывший заместитель директора VII Департамента МОБ полковник Юзеф Чаплицкий.1 февраля 1956 года он был утвержден в должности.

Структура I Департамента имела вид:

I отдел (нелегальная разведка)

II отдел (американский)

III отдел (немецкий)

IV отдел (западноевропейский)

V отдел (эмиграция)

VI отдел (научно-техническая разведка)

VII отдел (англо-ближневосточный)

VIII отдел (контрразведка)

IX отдел (информационно-аналитический)

X отдел (кадры)

XI отдел (административно-хозяйственное)

Отдельная секция «A» (шифровальная)

Отдельная секция «B» (внешняя контрразведка)

Общий секретариат

Отдельная группа

Школа

12 марта 1956 г. умер 1-й секретарь ЦК ПОРП Б. Берут, его преемником стал Э. Охаб. Однако 28 июня 1956 г. в Познани начались массовые беспорядки, подавленные с применением частей Войска Польского. Акции протеста, происходившие на фоне общей нестабильности социалистического блока (кампания по борьбе с «культом личности» И. В. Сталина в Советском Союзе и венгерский мятеж) привели к отставке Э. Охаба и избранию 1-м секретарем недавно освобожденного из заключения В. Гомулки.

Наряду с общими социальными и экономическими реформами, новое руководство в первую очередь провело реформу МВД. Было принято решение поставить органы безопасности под контроль милиции.8 и 10 ноября Политбюро ЦК ПОРП утвердило план реорганизации, после чего был принят Закон «Об изменении организации основных административных органов в области общественной безопасности» от 13 ноября 1956 г. КОБ при СМ ПНР был расформирован, его подразделения были переданы в состав МВД, где именовались службой безопасности. Главой службы безопасности являлся Министр внутренних дел, на местах были введены должности заместителей комендантов территориальных комендатур гражданской милиции по СБ.

При этом были проведены некоторые структурные изменения. Был создан IA отдел (обеспечение нелегалов). VIII отдел был преобразован в отдельную секцию «В», общий секретариат – в общий отдел, создан новый VIII отдел (разведка с территории ПНР).

Штатная численность разведки с декабря 1956 года была опредена в 670 чел., в том числе 308 чел. в центральном аппарате, 300 – в негласном штате, 30 нелегалов и 32 слушателя школы. Приказом МВД № 64/Org. от 11 марта 1957 года задним числом (с 1 января) вводился штат № 01/22, согласно которому численность сотрудников в негласном штате сокращалась на 50 единиц.

C 1 июля 1958 года приказом МВД № 50/Org. от 3 июня 1958 вводился штат № 01/24. VII отделение было расформировано с передачей функций II отделу, который стал именоваться англосаксонским, X отдел был преобразован в отдельную секцию «К». При этом секции, входившие в состав отделов были преобразованы в команды (zespуły). Соответственно сместилась нумерация VIII, IX и XI отделов. Общая численность разведки уменьшилась до 574 чел, в том числе 305 чел. в центре, 210 в негласном штате и 29 слушателей школы.

4 января 1961 года начальник VI отдела подполковник Михал Голеневский присвоил крупную сумму в разных валютах и бежал в Западный Берлин с любовницей. С апреля 1958 года он анонимно посылал информацию в американское посольство в Швейцарии. Это был тяжелейший удар. Благодаря своему служебному положению он не только знал все об операциях польской научно-технической разведки, но и имел доступ к информации об агентуре ПГУ КГБ. Предательство Голеневского повлекло за собой аресты нелегала К. Молодого, Гарри Хаутона, Этель Джи, Мориса и Леонтины Коэнов и Джорджа Блейка. Что же касается возглавляемого им отделения, то оно было полностью скомпрометировано и руководство I Департамента было вынуждено полностью прекратить работу со всеми имеющимися источниками собственной научно-технической разведки.

История имела анекдотическое продолжение. После нескончаемых допросов в ЦРУ у него начала проявляться «идея фикс». Он заявил, что на самом деле под видом поляка Голеневского скрывается Алексей Николаевич Романов, сын и законный наследник Императора Николая II, тайно вывезенный Юровским в Варшаву. Свой молодой вид (Голеневский «по легенде» родился в 1922 году, то есть через четыре года после «инсценированного Юровским» расстрела царской семьи) он объяснил последствием гемофилии, от которой «чудесным образом» излечился в дальнейшем. Этой идеи Голеневский придерживался до самой смерти в 1993 году, требовал подтвердить по суду свои права на российский престол и даже однажды разоблачил такую же самозванную Великую Княжну Анастасию Николаевну. Впрочем, она его тоже разоблачила как самозванца…

Михал Голеневский

…и цесаревич Алексей

Кроме того, когда его информация из-за арестов утратила ценность он начал называть новые имена «коммунистических агентов», обвинив в шпионаже советника президента США по нацбезопасности Генри Киссинджера и директора британской МИ-5 Майкла Хэнли.

После бегства Голеневского был снят с должности начальник разведки полковник Витольд Сенкевич. Структура I Департамента была изменена и с 1 мая 1961 года приняла следующий вид:

Руководство (директор, заместители директора, парторганизация ПОРП)

I отдел (организационно-учебное)

II отдел (страны «третьего мира»)

III отдел (внешняя контрразведка)

IV отдел (США, Канада, Южная Америка, Великобритания)

V отдел (ФРГ, Австрия, страны Скандинавии)

VI отдел (Западная Европа)

VII отдел (научно-техническая разведка)

VIII отдел (эмиграция)

IX отдел (разведка с территории ПНР)

X отдел (оперативная техника)

XI отдел (информационно-аналитический)

I отдельная секция (шифровальная)

II отдельная секция (оперативный учет и архив)

III отдельная секция (фотография)

IV отдельная секция (кадры)

Оперативная группа «N» (по нейтральным странам)

Общий отдел

Школа

В течении 1961–1977 г. происходили незначительные изменения структуры:

В 1963 г. I отдельная секция была передана в Бюро «A», IV отдельная секция – в Департамент кадров и обучения, IX отдел и III отдельная секция расформированы. X и XI отделы сменили номера на IX и X соответственно, II отдельная секция – на I. К компетенции VIII отдела была также отнесена борьба с зарубежными центрами идеологических диверсий, группа «N» расформирована с передачей функций во II отдел.

В 1965 г. был расформирован II отдел;

В 1967 г. I отдельная секция была переименована в отдельную учетную спецсекцию.

В мае 1968 г. была создана Инспекция «I» (активные мероприятия) и Мобилизационная инспекция.

Приказом МВД № 0045/70 от мая 1970 г. был восстановлен II отдел (нелегальная разведка).

В 1972 г. была расформирована школа, вместо нее приказом директора Департамента № 0022/72 от 9 сентября 1972 г. был создан Институт подготовки разведывательных кадров, расположенный в Старых Кейкутах, близ Щитно;

В июне 1973 г. VII отдел был преобразован в VII Управление.

В 1973 г. были созданы филиалы Департамента в Катовицах и Познани;

Также до 1970 г. была создана Инспекция при руководстве Департамента.

В августе 1976 г. произошло еще одно предательство: на Запад бежал работавший в Мюнхене поручик Анджей Копчиньский, в результате чего структура Департамента вновь оказалась рассекречена. В связи с этим 1 декабря 1977 г. была проведена новая реорганизация. VII Управление было расформировано, на его базе создано 4 отдела, мобилизационная инспекция вошла в состав общего отдела, нумерация существующих отделов изменена и приняла вид:

Руководство (директор, заместители директора, парторганизация ПОРП)

I отдел (ФРГ, Австрия, страны Скандинавии)

II отдел (США, Канада, Южная Америка, Великобритания)

III отдел (Западная Европа)

V отдел (научно-техническая разведка по химической и фармацевтической промышленности)

VI отдел (научно-техническая разведка по электронике)

VII отдел (научно-техническая разведка по тяжелой промышленности)

VIII отдел (экономическая разведка)

X отдел (внешняя контрразведка)

XI отдел (зарубежные центры идеологических диверсий)

XII отдел (активные мероприятия)

XIV отдел (нелегальная разведка)

XV отдел (оперативная техника)

XVI отдел (кадры, подготовка, руководство разведывательными подразделениями территориальных органов)

XVII отдел (информационно-аналитическое)

XVIII отдел (оперативный учет)

XIX отдел (административно-финансовое)

XX отдел (центр подготовки разведывательных кадров)

В 1987 г. был создан IV отдел (анализ научно-технической информации, связи с промышленностью).

В 1989 г. XI отдел сменил номер на IX.

I Департаментом МВД ПНР руководили: Витольд Сенкевич (28.11.56–6.4.61), Генрик Соколяк (6.4.61–15.1.69), Мирослав Милевский (15.1.69–24.1.71), Юзеф Осек (1.11.71–30.11.74), Ян Словиковский (1.12.74–1.12.81), Фабиан Дмовский (1.1.82–26.9.83), Здзислав Саревич (26.9.83–1.11.89), Генрик Ясик (1.11.89–31.7.90).

* * *

Наиболее ценным агентом польской разведки на Западе был Мариан Захарский. Он родился 15 августа 1951 году в Гдыне. Окончив школу, он поступил на юридический факультет Варшавского университета, где был завербован I Департаментом МВД ПНР. После окончания университета в 1973 году он, не без помощи разведки, был распределен на внешнеторговое предприятие Metalexport и одновременно проходил специальную подготовку для выезда в загранкомандировку.

В феврале 1976 года Захарский выехал в загранкомандировку в США. Он получил должность представителя фирмы Polish-American Machinery Corporation (POLAMCO) со штаб-квартирой в Элк-Гров Вилледж, штат Иллинойс. Это был филиал Metalexport, поставлявшего на американский рынок польские станки и электродвигатели, в том числе для закрытого центра ядерных исследований. Вскоре Мариан стал президентом фирмы.

Осенью 1977 года он перебрался в Калифорнию, где открылся филиал фирмы, и завел знакомство с соседом по дому Уильямом Холденом Беллом – ведущим экспертом в области радарных систем компании Hughes Aircraft Corporation в Лос-Анджелесе. Позже Белл был оформлен консультантом в POLAMCO. Поляку, с которым завязались дружеские отношения, он помогал расширять круг деловых связей, а также передавал сведения закрытого характера и секретные документы. Через некоторое время Варшава приняла решение привлечь иностранца к сотрудничеству «на материальной основе». В сентябре 1979 года Белл выехал в Австрию, где с ним встретился специально прибывший из Нью-Йорка вербовщик – подполковник Анатолиуш Иновольский.

У. Белл

Новый источник оказался настоящим кладезем научно-технической информации. Некоторые материалы, переданные в Военно-техническую академию и специализированные институты ВПК, были использованы при разработке польской системы управления огнем Merida и ракеты класса «земля – воздух» (аналога знаменитой американской ракеты Stinger).

Бывший представитель КГБ СССР при МВД ПНР генерал-лейтенант в отставке В. Павлов в своей книге «Сезам, откройся!» Тайные разведывательные операции: Из воспоминаний ветерана внешней разведки» так описывает эти события:

«На этом этапе польские коллеги обратились к нам с просьбой оценить перечень материалов Белла, так как из-за их сугубо специфического характера самим им это сделать было затруднительно. Не раскрывая ни источника материалов, ни места его работы, они в предварительном порядке поставили перед нами вопрос, не заинтересована ли наша служба, если обещанные Беллом материалы действительно являются ценными, оплачивать их в довольно крупных размерах.

Когда мы впервые обсуждали эту проблему в 1979 году, я испытывал большие сомнения. Сможет ли наше подразделение НТР по одному перечню дать такую оценку, которая позволит согласиться на крупные расходы валютных средств, которые и у нас жестко лимитировались.

В то время я, естественно, ничего не знал ни об обстоятельствах привлечения Белла к сотрудничеству, ни о самом Белле.

Служба НТР попросила польских коллег, не раскрывая источника, дополнительно проинформировать их, назвав более определенно объект нахождения указанных в перечне материалов. Поляки охотно назвали фирму Белла. Она оказалась хорошо известной нашей НТР, и после консультации с экспертами в соответствующих ведомствах наша служба дала согласие на оплату материалов Белла.

Уже на этом этапе я почувствовал, что наших польских коллег очень заинтересовала возможность получения важных разведывательных материалов как для своего министерства национальной обороны, так и, пожалуй, главным образом, как весомый вклад в дело повышения обороноспособности всего социалистического содружества и ОВД (Организация Варшавского договора). Выполняя таким образом согласованную задачу по добыванию стратегических материалов, польская разведка могла не тратить свои ограниченные валютные ассигнования.

В дальнейшем, по ходу развития работы Захарского с Беллом и повышения ценности его материалов, польская разведка более подробно проинформировала НТР об агенте и его возможностях, стала получать от НТР конкретные задания для агента и перевела связь с ним в Европу.

Белл соглашался сам фотографировать материалы и в непроявленных пленках доставлять их в европейские страны, в том числе иногда он доставлял их сам прямо в Варшаву.

После того как польские коллеги подробно ознакомили нашу службу НТР с характеристикой агента, его личными данными и возможностями по месту работы, никаких трудностей с оценкой доставляемых Беллом материалов и их оплатой больше не возникало, несмотря на то что суммы, запрашиваемые агентом, были немалые. (По данным ФБР, «гонорар» Белла составил 110 тысяч долларов наличными и 60 тысяч долларов в золотых монетах – прим. автора).

За время сотрудничества с польской разведкой Белл передал значительное количество материалов важнейшего характера (по признанию самого Захарского, это были десятки тысяч страниц). Это перспективное дело, к обоюдному сожалению обеих разведок, завершилось провалом в 1981 году».

Мариан Захарский

Как и любой другой гость США из социалистической страны, Захарский немедленно по прибытии был взят под надзор ФБР. Однажды в аэропорту к нему даже подошли агенты Бюро и намекнули, что «Америка – гостеприимная страна», и если он захочет остаться здесь, то «уже знает, к кому обратиться». Однако, контакты с Беллом – внешне всего лишь соседские и рабочие – долгое время не вызывали у контрразведки подозрений.

Конец плодотворному сотрудничеству положил очередной перебежчик. В июне 1981 года попросил политического убежища в США шифровальщик резидентуры МВД ПНР Корыцинский, работавший под прикрытием Постоянного представительства ПНР при ООН. Как мы помним, вербовку Белла осуществила именно нью-йоркская резидентура… По наводке перебежчика ФБР арестовало Белла, который согласился принять участие в оперативной разработке Захарского. Белл также опознал по фотографии уже известного американцам Иновольского, что подтверждало принадлежность Захарского именно к разведслужбе ПНР.

23 июня 1981 года Белл вызвал на очередную встречу президента POLAMCO и записал на диктофон их разговор. Через некоторое время Захарский был арестован у себя в квартире.

Процесс продолжался пять месяцев. За шпионаж в пользу ПНР Белл получил восемь лет лишения свободы (учитывая раскаяние и сотрудничество со следствием), а Захарский 14 декабря 1981 года был приговорен к пожизненному заключению в тюрьме строгого режима в Мемфисе, штат Теннесси. В судебном вердикте было особо оговорено, что на тяжесть приговора повлияло введение 13 декабря 1981 года в Польше военного положения.

Польская разведка совместно с коллегами из стран Варшавского договора постоянно принимала меры по освобождению агента, действуя через адвоката Фогеля из ГДР, который еще в 1962 году занимался организацией обмена советского нелегала В. Г. Фишера. Захарскому было присвоено звание капитана, что должно было повысить его статус в неофициальных контактах с американцами по вопросу возможного обмена. Курировал процесс начальник ГУР МГБ ГДР М. Вольф. В ходе переговоров американцы предлагали обменять Захарского на советского диссидента Натана Щаранского, но руководство СССР тогда не согласилось. Забегая вперед, надо сказать, что в 1986 году Щаранский был все же обменян на том же мосту Глинике на чехословацкого разведчика-нелегала Кохера, работавшего переводчиком в ЦРУ.

Обмен М. Захарского

11 июня 1985 года на территории Западного Берлина Захарский и еще трое сотрудников спецслужб стран Варшавского договора (один болгарский разведчик и два офицера МГБ ГДР) были обменяны на двадцать пять западных агентов. По возвращении в Польшу Захарский был зачислен на службу в І Департамент МВД ПНР. Его семья (выросшие без отца дочери даже не узнали его в аэропорту) получила новую квартиру. Советская разведка устроила длительный отдых и лечение в своих лучших санаториях. Он был награжден Офицерским крестом Ордена Возрождения Польши и Крестом храбрых.

Опыт Захарского оказался востребован и после падения социализма. Американцы, получив контроль над Польшей, не стали требовать его крови и он продолжил службу в Ведомстве охраны государства Третьей Речи Посполитой. [216]

После освобождения Чехословакии от немецко-фашистской оккупации 4 апреля 1945 г. в г. Кошице (Словакия) было сформировано правительство Народного фронта. Оно носило коалиционный характер, однако, согласно договоренностям, достигнутым в ходе переговоров между президентом Чехословакии в изгнании Э. Бенешем и председателем КПЧ К. Готвальдом в Москве в 1943 г., пост Министра внутренних дел в послевоенном правительстве Чехословакии был зарезервирован за представителем коммунистов.

17 апреля 1945 г. на IV заседании правительства были приняты «Основные принципы построения нового аппарата безопасности», согласно которым в составе МВД была создана Служба национальной безопасности (Nбrodnн bezpečnostnн sluћba – NBS). Этот день принято считать датой образования спецслужб Чехословацкой республики. В составе СНБ создавались органы госбезопасности (Stбtnн bezpečnost), полиция и войска правопорядка. Служба формировалась из бывших сотрудников полиции и жандармерии и участников антифашистского подполья.2 июня 1945 г. СНБ была переименована в Корпус национальной безопасности.

Однако несмотря на то, что органы безопасности в целом находились под контролем коммунистов, группа разведки Z-B (с декабря 1946 г. VII-B) в значительной мере комплектовалась из сотрудников 2-го отдела Министерства национальной обороны правительства Чехословакии в изгнании в Лондоне и являвшейся по сути национальным филиалом британской СИС[217]. Разумеется, работать совместно филиал МГБ СССР и филиал СИС уже не могли. Помимо непреодолимых идеологических противоречий, чехи, остававшиеся в годы оккупации на родине, хорошо помнили вал террора, который обрушили на страну гитлеровцы в ответ на убийство лондонскими чехами рейхспротектора Богемии и Моравии Рейнхарда Гейдриха.

К маю 1947 года «лондонцы» были уволены из аппарата. Одновременно военная прокуратура и военная контрразведка завели дело против их неформального лидера бригадного генерала Франтишека Моравца, который обвинялся в том, что перед захватом Чехословакии немцами допустил захват абвером служебной документации чешской военной разведки. Благодаря покровительству президента Республики Бенеша обвинения были сняты, однако Моравец все же был отослан из Праги командовать дивизией.

В конце декабря 1947 года разведка была преобразована в сектор III/Ab группы III/A (госбезопасность) отдела III (безопасность) МВД. Численность сектора после чистки составляла около 20 человек. Его задачами в этот период было наблюдение за развитием реваншизма в Германии и его международной поддержке, а также за фашистской чешской и словацкой эмиграцией.

В феврале 1948 года возглавляемые компартией массовые митинги привели к отставке буржуазного правительства, а затем, несколько месяцев спустя, и президента Бенеша. Коммунисты стали безоговорочно доминирующей силой в государстве. Сектор III/Ab активно участвовал в этих событиях, разрабатывая международные связи остальных партий, образующих коалиционное правительство – Чехословацкой народной, демократической и Чешской национально-социальной.

1 декабря 1948 года вышестоящий отдел III был преобразован в группу I, соответственно отдел III/A был переименован в отдел ВА и сектор III/Ab – в сектор BAb. К 1948 году относится и начало формирования резидентур.

23 мая 1950 года из МВД было выделено Министерство национальной безопасности (Ministerstvo nбrodnн bezpečnosti). Разведка вошла в его состав в качестве II сектора командования госбезопасности.3 апреля 1951 года сектора МНБ были преобразованы в отделы с литерными обзначениями, II сектор стал отделом Z.1 июля 1952 года командование госбезопасности было преобразовано в Главное управление, а отдел Z – в Управление заграничной политической разведки.

11 сентября 1953 года, следуя советскому образцу, национальная безопасность вернулась в состав МВД.1 октября УЗПР стало I Управлением.24 марта 1966 года в составе МВД было создано Главное управление госбезопасности, куда вошло и I Управление.

С 1953 года I Управление имело традиционную для разведок стран Варшавского договора структуру: несколько географических отделов политической разведки, отделы нелегальной и научно-технической разведки, внешней контрразведки, по эмиграции, кадровые и вспомогательные подразделения, разведывательная школа.

Характерной чертой чехословацкой двухнациональной государственности было стремление соблюсти равное представительство чехов и словаков. Поэтому у любого крупного руководителя – чеха по национальности как правило был первый заместитель-словак. В Братиславе размещались филиалы большинства оператиных управлений госбезопасности, включая разведку.

Структура Управления часто менялась. К началу 1968 года она имела вид:

Руководство (начальник, заместители начальника, комитет КПЧ)

Внутреннее отделение

1-й отдел (американский)

2-й отдел (немецкий)

3-й отдел (европейский)

4-й отдел (афро-азиатский)

5-й отдел (научно-техническая разведка)

6-й отдел (внешняя контрразведка)

7-й отдел (служба спецназначения)

8-й отдел (активные операции и дезинформация)

9-й отдел (информационно-исследовательский)

10-й отдел (оперативная документация нелегальной разведки)

11-й отдел (отбор и подготовка кандидатов в нелегалы)

12-й отдел (операции нелегальной разведки)

13-й отдел (оперативная техника и связь нелегальной разведки)

14-й отдел (кадры и обучение)

15-й отдел (автоматизированный учет и архив)

16-й отдел (хозяйственный)

17-й отдел (шифровальный)

Аппарат координации с Разведуправлением Генштаба Чехословацкой Народной Армии

Отделение дипломатический курьеров

Аналитическая группа

Аналитико-оборонное отделение нелегальной разведки

Финансовое отделение

К этому времени в штате разведки состояло 1236 чел., в том числе 352 за границей. В 39 странах действовала 41 легальная резидентура. Наиболее многочисленная резидентура действовала в Вене, из остальных самыми крупными были резидентуры в Париже, Лондоне, Вашингтоне, Нью-Йорке, Монреале и Египте.

I Управление МВД в 1953–1968 годах возглавляли Ярослав Миллер (1.10.53–22.11.61), Йозеф Гоуска (23.11.61–31.07.68), Милослав Чех (1.8–14.12.68, во время ввода советских войск был под арестом), Зденек Жлабек (20–27.8.68, и. о.) и Честмир Подземный (16–31.12.68)

После ввода войск Варшавского договора и свержения режима Дубчека в Чехословакии была проведена реформа государственного устройства Чехословакии. Согласно конституционному закону № 143/1968 Sb. от 27 октября 1968 года, с 1 января 1969 года ЧССР была преобразована в Федерацию в составе Чешской и Словацкой Социалистических республик. В связи с этим, МВД, наряду с другими министерствами, было преобразовано в Федеральное МВД. Оперативные управления (разведка, контрразведка, военная контрразведка, наружное наблюдение и спецтехника) до 1 февраля 1971 года входили в остав Федерального управления спецслужбы. Разведка именоваласть I Управлением ФМВД, а с 1 августа 1979 года – I Управлением КНБ. Имела статус Главного управления.15 февраля 1990 года расформировано.

В течение января – марта 1969 г. серией документов была подготовлена реорганизация Управления, завершившаяся 15 июня 1969 г. объявлением новой структуры:

Руководство (начальник, заместители начальника, Главный комитет КПЧ № 2)

Секретариат

Спецрезерв

Управление «А» (политическая разведка)

Управление «B» (внешняя контрразведка)

Управление «C» (научно-техническая разведка)

Управление «D» (нелегальная разведка)

Управление «E» (тыл)

Управление «F» (разведцентр в Братиславе)

Отдел «R» (кадры и обучение)

Отдел «S» (информационный)

В 1971 г. Управления были разделены на большое количество узкоспециализированных отделов. В целях конспирации отделы были пронумерованы случайным образом, при этом номера присваивались не только оперативным подразделениям, но и аппаратам начальника и его заместителей, комитетам Компартии Чехословакии и Социалистического союза молодежи.

2-й отдел (Главный комитет КПЧ № 2)

4-й отдел (Разведывательная школа)

6-й отдел (Главный комитет ССМ)

8-й отдел (аппарат заместителя начальника Управления по нелегальной разведке)

12-й отдел (аппарат начальника Управления с секретариатом)

13-е отделение (аналитическое нелегальной разведки)

15-й отдел (аппарат 1-го заместителя начальника Управления)

16-й отдел (аппарат заместителя начальника Управления по руководству географическими отделами)

17-й отдел (информационный)

18-й отдел (оперативная документация нелегальной разведки)

19-я группа (мобилизационная)

21-й отдел (анализ спецслужб противника)

22-е отделение (анализ и планирование)

23-й отдел (вербовка, подготовка и руководство нелегалами)

26-й отдел (спецотдел по Федеральному МИД)

27-й отдел (кадры)

28-й отдел (оперативная техника нелегальной разведки)

30-й отдел (аппарат 1-го заместителя начальника Управления)

31-й отдел (эмиграция)

32-й отдел (аппарат заместителя начальника Управления по руководству географическими отделами)

33-й отдел (контроль и охрана)

36-й отдел (активные мероприятия)

37-й отдел (ФРГ, Австрия, Голландия)

42-й отдел (Европа и НАТО)

45-е Управление (материально-техническое и транспортное обеспечение)

47-й отдел (развивающиеся страны)

52-й отдел (США и Латинская Америка)

55-й отдел (автоматизация и учет)

64-й отдел (аппарат заместителя начальника Управления по нелегальной разведке)

69-й отдел (научно-техническая разведка)

74-й отдел (научно-техническая разведка)

В 1974 г. на базе подразделений 47-го отдела был создан 57-й отдел (Азия), было расформировано 45-е Управление, входившие в его состав подразделения – 50-й отдел (связи) и 59-й отдел (хозяйственный) – были непосредственно подчинены I Управлению.

В 1978 г. Главный комитет КПЧ № 2 был переименован в ведомственный комитет КПЧ F-16, был расформирован 26-й отдел, под этим же номером создан отдел внешней контрразведки.

В 1982 г. был создан 80-й отдел (разведка с территории ЧССР), ему были подчинены региональные отделы, 33-й отдел был разделен между 26-м и Внутренним отделами, 57-й отдел расформирован, его функции возвращены 47-му отделу, был создан 10-й отдел (планирования и анализа).

1 января 1987 г. была создана 19-я группа (мобилизационная).

1 января 1988 г. были созданы 14-е отделение (информация об агентурно-оперативной обстановке на территории противника), 25-й отдел (контрразведывательного обеспечения и охраны разведывательного аппарата) – на базе подразделений 26-го отдела и 40-й отдел (объект «KAHAN», противоатомное убежище).

22 августа 1988 г.26-й и 31-й отделы были объединены в 26-й (внешняя контрразведка, эмиграция, иностранные центры идеологической диверсии), 37-й и 42-й – в 37-й (политическая разведка в Европе), 14-е отделение и 28-й отдел – в 28-й отдел, функции отдела «KAHAN» были переданы 12-му отделу.

К 1989 г. структура Управления имела следующий вид:

2-й отдел (ведомственный комитет КПЧ F-16)

4-й отдел (Разведывательная школа)

5-й отдел (спецрезерв)

6-й отдел (комитет ССМ)

10-й отдел (планирования и анализа)

12-й отдел (организационно-оперативный)

13-е отделение (аналитическое нелегальной разведки)

17-й отдел (информационный)

18-й отдел (оперативная документация нелегальной разведки)

23-й отдел (вербовка, подготовка и руководство нелегалами)

25-й отдел (контрразведывательное обеспечение и охрана разведывательного аппарата)

26-й отдел (внешняя контрразведка, борьба с идеологической диверсией, эмиграция)

27-й отдел (кадры)

28-й отдел (оперативная техника нелегальной разведки)

36-й отдел (активные мероприятия)

37-й отдел (Европа)

47-й отдел (Ближний и Дальний Восток)

50-й отдел (связь)

52-й отдел (США и Латинская Америка)

55-й отдел (автоматизация и учет)

59-й отдел (хозяйственный)

69-й отдел (оперативный научно-технической разведки)

74-й отдел (информационно-аналитический научно-технической разведки)

80-й отдел (разведка с территории ЧССР)

Медицинский центр

Управлением руководили Честмир Подземный (1.1.69–31.12.70), Милош Гладик (1.1.71–20.2.80), Ондрей Довина (20.2.80–28.2.81, и. о.), Карел Сохор (1.3.81–30.4.89), Карел Водражка (1.5–30.6.89) и Вилем Вацлавек (1.7.89–31.1.90).

Сравнивать эффективность разведслужб разных стран – дело по многим причинам неблагодарное. Во-первых, нам a priori известно не все. Во-вторых, сложно подобрать критерии оценки, единые и для разведки сверхдержавы, подобной ПГУ КГБ СССР и для спецслужбы небольшого государства со скромными национальными интересами, каковой было I Управление КНБ Чехословакии. Вторая главным образом решает свои региональные задачи, оказывая поддержку своей сверхдержаве на региональном уровне.

Наиболее удобной страной для работы «малых» социалистических разведок была нейтральная Австрия, которая использовалась как плацдарм для работы против главных противников – США и НАТО. Венская резидентура МВД ЧССР руководила агентами в других странах, структурах ООН, в чешской эмиграции и западных центрах идеологических диверсий. Здесь проводились нелегальные закупки западной технологической продукции, запрещенной к ввозу в соцстраны. I Управлению МВД удалось завербовать как минимум двух высокопоставленных сотрудников в австрийских спецслужбах – чиновника государственной полиции Фридолина Хехтла и полковника разведслужбы Максимиллиана Маттеза.

Хехтл (настоящее имя Альфред Фридолин Петрович) был завербован в 1954 года родным дядей – отставным сотрудником МВД ЧССР Адольфом Пюхлером. В госполиции Австрии он работал на весьма интересующем Прагу участке – в отделе, занимающемся фильтрацией и проверкой беглецов из стран социалистического блока. В силу этого, его возможности использовались не только в интересах чехословацкой разведки, но и КГБ, и, вероятно, «штази» и МВД Венгрии. После падения социалистической системы он был раскрыт. Уже в XXI веке Чехия требовала его экстрадиции, обвиняя в убийстве перебежчика из венгерской спецслужбы Белы Лапушньика, скончавшегося при невыясненных обстоятельствах в австрийском следственном изоляторе. Впрочем, ни сама Австрия, ни Венгрия, чей гражданин якобы был жертвой, таких претензий Хехтлу-Петровичу не предъявляли.

Маттез был завербован в 50-е годы и по видимому являлся даже не «кротом», а «тройным» агентом – сотрудником разведуправления австрийской армии и агентом МВД ЧССР и одновременно Управления госбезопасности Югославии. Учитывая, что австрийская разведка тесно сотрудничала с западногерманской БНД, информация Маттеза реализовывалась и Главным управлением разведки МГБ ГДР и ПГУ КГБ. Маттез работал в РУАА до середины 70-х, а после отставки нанялся в Центр Симона Визенталя.

До 1959 года британская СИС продолжала пользоваться созданной в годы войны агентурной сетью бывшей чехословацкой разведслужбы в Лондоне. I Управлению МВД удалось завербовать одного из ее сотрудников Карела Збайтека, который за материальное вознаграждение передал в Прагу информацию почти обо всех агентах.

Мы уже упоминали о том, что чешской научно-технической разведке в 1959 году удалось добыть элементы электронной начинки английского стратегического бомбардировщика «Вулкан». Через контакты чешской резидентуры в Токио в 80-е годы ПГУ КГБ смогло добыть образцы радиопоглощающей краски и документацию на истребитель F-15.

* * *

В активе чешской разведки имеется уникальный успех – внедрение своего агента в ЦРУ. Такого результата не удавалось добиться ни одной из разведок стран соцблока и даже, насколько можно судить по рассекреченным на данный момент сведениям, ПГУ КГБ.

Карел Франтишек Кёхер родился 21 сентября 1934 года в Братиславе. Его отец был венским чехом, а мать – словацкой еврейкой. Кёхер-старший отличался яркими англофильскими взглядами, поэтому перед войной он отдал мальчика в школу английской грамматики, и тот с детства освоил навыки разговорного английского языка.

Перед поступлением в университет молодой Карел находился под наблюдением чешской госбезопасности за антикоммунистическую деятельность, а в 1949 году даже был арестован, но отпущен как несовершеннолетний. Кёхер учился на физико-математическом факультете Карлова университета в Праге и одновременно на факультете кино в Пражской Академии музыкальных искусств.

Окончив университет он работал школьным учителем, репортёром на государственном телевидении, а также автором сатирических программ для радио. На этом поприще он, по его собственным утверждениям, часто подвергался преследованиям со стороны МВД. Его материалы и публикации нередко вызывали общественный резонанс, а вместе с ним – и недружелюбное внимание МВД. В 1961 году Кёхер победил в крупном чехословацком конкурсе и должен был в качестве работника ЮНЕСКО ехать в Африку, однако, его не выпустили из страны. За ним следили, за приставания к несовершеннолетним девушкам уволили с радио, а военная контрразведка даже разрабатывала по подозрению в терроризме. И чтоб избавиться от назойливых придирок спецслужб, в 1962 году он сделал неожиданный шаг:

«– …Я пришел в разведку, чтобы меня не посадили в тюрьму. Я в молодости общался с диссидентами, и за мной следили агенты Министерства внутренних дел. Меня уволили с радио, где я работал. В какой-то момент я понял: чтобы спастись от спецслужб, нужно начать работать на другую их часть – разведку. Потому что работать внутри страны – стучать на друзей, знакомых – я бы никогда не стал.»

Он обратился к одному из старых приятелей, который после универстита пошел работать в МВД с просьбой порекомендовать его для службы в качестве агента. В декабре 1962 года ему сделано вербовочное предложение, которое он охотно принял и с 31 января 1963 года был принят в штат секретных сотрудников II Управления (контрразведка) МВД ЧССР под оперативным псевдонимом «Педро». Это значило, что работать ему предстояло все же внутри страны, но «стучать на друзей и знакомых» не пришлось – контрразведка использовала его для разработки агентов западногерманских спецслужб в Праге и одновременно проходил спецподготовку для работы за рубежом. В 1963 году он женился на Гане Пардемецовой, перед которой сразу расшифровал свою работу агентом. Ее, впрочем, такое напугать не могло – собственный отец Ганы также был агентом МВД с псевдонимом «Валентин».

Характеристика на Кёхера при зачислении в агентурный аппарат

Руководство I Управления решило использовать Кёхера для внедрения в ЦРУ. В 1965 году Карел и Гана отправились в Вену – в гости к её дяде, Йозефу Пардамецу. Он не раз уговаривал племянницу и ее мужа остатся в Австрии. На этот раз Кёхеры решили согласиться.

В декабре того же года супруги, получившие в разведке новые псевдонимы – «Рино» (Карел) и «Адрид» (Гана), уехали в США. Владение английским языком и статус невозвращенца помогли Кёхеру устроиться на работу на радио «Свободная Европа» и пройти годичное обучение в аспирантуре Индианского университета. В 1970 году он получил степень доктора философии Колумбийского университета, где его научным руководителем был Збигнев Бжезинский. В 1971 году получил американское гражданство.

В 1973 году, благодаря репутации диссидента и владению несколькими восточноевропейскими языками, чех был назначен на должность переводчика-аналитика отдела Советского Союза и стран Восточной Европы Оперативного директората Центрального разведывательного управления США. Кёхер получил право доступа к информации высокого уровня секретности. При этом его должностные обязанности включали в себя перевод и анализ документов, поступавших от агентов ЦРУ, а также стенограмм прослушки телефонных переговоров и записей прослушки с использованием электронных подслушивающих устройств.

Карел Кёхер у Белого Дома.1966 год

Вскоре Карел стал одним из лучших источников информации для Советского Союза. Поступавшие от него сведения позволили СССР построить эффективную защиту против тайных операций ЦРУ. Считается, что именно Кёхер был первоисточником информации о вербовке американцами «Трианона» – советского дипломата Александра Огородника.

Впрочем, материалы, к которым получил Карел Кёхер доступ в ЦРУ, не были его единственным источником информации. Карел и Хана вошли в историю разведки как возможно самые активные и успешные «медовые ловушки».

Карел и Хана

Супружеская пара стала очень известна в столичных кругах любителей экстремального секса, постоянно участвуя в различных оргиях и свинг-вечеринках в Нью-Йорке и Вашингтоне. Сам Кёхер говорит, что тогда, в эпоху хиппи и сексуальной революции в Америке был популярен образ жизни «детей Вудстока». Он ходил на нудистские пляжи, свингер-вечеринки, курил марихуану. Гана охотно следовала его примеру и стала в этих кругах настоящей звездой. А в «этих кругах» вращалось немало высокопоставленных чиновников, от которых разведчик мог добыть много полезной информации: «Тайной информацией там обменивались так же легко, как и партнерами», – написал журналист Рональд Кесслер в своей книге о реалиях тогдашнего ЦРУ.

Юрий Андропов даже распорядился выделить 40000 долларов на покупку квартиры.

Учитывая ценность передаваемой информации, КГБ попросил у чешской стороны разрешения организовать встречу «Рино» со своим представителем для дополнительной перепроверки. В сентябре 1976 года Кёхер тайно вернулся в Прагу. Процедура эта была отработана – по легенде он ездил к родственникам жены в Вену. Там его на случай слежки незаметно, прямо на вокзале, подменял дублер, так же одетый, с таким же чемоданом, а сам «Рино» садился в машину, получал фальшивый паспорт и ехал в Прагу. За неполные двадцать лет в США Кёхер проделывал этот трюк трижды.

В Праге его ждал начальник управления «К» (внешней контрразведки) ПГУ КГБ О. Д. Калугин. По итогу допроса Калугин выдал заключение, что Кёхер является двойным агентом, и предоставляемой им информации нельзя доверять. Сам Кёхер считает что Калугин сам был предателем и целенаправленно пытался его скомпрметировать по заданию ЦРУ.

«…На встрече со мной он задавал такие вопросы, ответы на которые я физически не мог помнить. У меня хорошая память, я запомню целиком страницу текста, дословно, но буду помнить ее несколько часов, а не лет. И Калугин обвинил меня в том, что я предатель, по-настоящему работаю на ЦРУ и мне нельзя верить. Более того, попросил чехословацких коллег сделать фотографию, на которой мы вместе с ним, что было запрещено. И позже предъявил эту фотографию в ЦРУ как доказательство того, что я работаю на советскую разведку…»

Эта версия вызывает сомнение. Действительно, Калугин в 90-е годы открыто переметнулся на сторону США. Однако маловероятно, что он был завербован еще в период активной службы в КГБ.

Встреча с Калугиным

Так или иначе, руководство Федерального МВД ЧССР приняло по поводу Кёхера половинчатое решение – не стало его ни арестовывать (для судебного приговора мнения Калугина явно было недостаточно) ни даже препятствовать возвращению в США. Однако сотрудничество с ним прервало и на долгих пять лет оставило в покое.

В 1981 году вместе после избрания президентом США Рональда Рейгана и началом нового, еще более ожесточенного витка «холодной войны» «Рино» возобновил свою шпионскую деятельность. Он вернулся в ЦРУ на неполную ставку в качестве консультанта.

До сих пор ни ФБР, ни ЦРУ не раскрывают источник, от которого было получено предупреждение о предательстве Кёхера. Сам он винил Калугина. Американские же исследователи предполагают, что выдал его американский агент в чехословацкой разведке – старший референт нью-йоркской резидентуры ФМВД в 1975–1981 и заместитель начальника 52-го отдела (США и Латинская Америка) I Управления КНБ в 1982–1986 годах капитан Ян Фила.

27 ноября 1984 года Кёхеры были арестованы. За день до этого они продали свою нью-йоркскую квартиру и уже купили билеты на рейс до Швейцарии. Карелу было предъявлено обвинение в шпионаже, а Гана была задержана как важный свидетель. Об аресте двух агентов восточного блока было сообщено средствам массовой информации. Дело вёл государственный обвинитель Рудольф Джулиани.

Вскоре выяснилось, что ФБР совершило грубую оплошность: Кёхер дал свои признательные показания лишь после того, как дознаватели, пойдя на его уловку, пообещали ему иммунитет от судебного преследования, поэтому его признание не имело юридической силы. Кроме того, его жене было отказано в праве на адвоката несмотря на её неоднократные требования о его предоставлении, что, согласно официальному сообщению, вынудило чиновников Министерства юстиции США отклонить обвинение против неё. Гана отказалась давать показания против Карела, сославшись на право супругов не свидетельствовать друг против друга, хотя сторона обвинения утверждала о неприменимости этого права в том случае, если супруги являются соучастниками преступления. С учётом недостаточного количества конкретных улик против обвиняемого казалось, что Кёхер имел хороший шанс быть оправданным.

Скетч из зала суда

К тому же во время содержания в тюрьме на задержанного было совершено покушение со стороны неназванного заключённого, который попытался заколоть его. Заключённому, предположительно набросившемуся на Карела с ножницами, по словам пострадавшего, помешал Сэнди Александер, член байкерской группировки «Ангелы ада» (англ.: Hells Angels). Сам чех заявляет, что напавший на него был переведён в другую тюрьму, и спустя несколько лет найти его уже не удалось.

Кёхер, испытывавший беспокойство за свою судьбу, передал через своего адвоката просьбу о том, чтобы его включили в список арестованных советских агентов для обмена на американских шпионов. Председатель КГБ В. А. Крючков дал на это своё согласие, как и прокуратура США, которую беспокоила возможность вынесения обвиняемому оправдательного приговора. Кёхер признал себя виновным по обвинению в заговоре с целью шпионажа в пользу Чехословакии, и был приговорён к пожизненному тюремному заключению, хотя срок заключения мог быть ограничен временем, уже проведённым им в предварительном заключении, при условии, что он покинет США и никогда не вернётся обратно.

11 февраля 1986 года Карел и его жена были обменяны на мосту Глинике на диссидента Натана Щаранского.

«Товар на обмен» – Натан Щаранский на мосту Глинике

Кёхеры вернулись в Чехословакию как герои. Правительство страны подарило Карелу дом и автомобиль «Вольво», он получил должность в Институте экономического прогнозирования Академии наук ЧССР.

В 1990 году он вышел на пенсию. В настоящее время чета Кёхеров проживают в Чешской Республике, оставаясь в относительной безвестности.

После неудачной попытки переворота 19–21 августа 1991 года начался процесс расчленения КГБ на разные ведомства. Самостоятельность предстояло обрести и Первому Главному управлению.

30 сентября 1991 года начальником ПГУ – первым заместителем председателя стал член Совета Безопасности СССР, бывший член Президентского Совета СССР и кандидат в члены Политбюро академик Евгений Максимович Примаков. Постановлением Госсовета СССР «О реорганизации органов государственной безопасности» № 8 от 22 октября 1991 года на базе ПГУ создавалась Центральная служба разведки СССР. Месяц с небольшим спустя, 3 декабря 1991 года, решение не вполне легитимного органа, каковым являлся Госсовет, было подтверждено Законом СССР с таким же названием.

6 ноября 1991 года Е. М. Примаков был назначен директором ЦСР.2 декабря был назначен его первый заместитель – им стал бывший начальник американского отдела ПГУ генерал-майор В. И. Трубников.5 декабря заместителями директора ЦСР стали генерал-майоры Владимир Михайлович Рожков – бывший первый заместитель начальника ПГУ, В. И. Гургенов – бывший заместитель начальника ПГУ по Ближнему и Среднему Востоку и Африке, А. А. Щербаков – бывший 1-й заместитель начальника научно-технической разведки и контр-адмирал Юрий Антонович Зубаков, военный контрразведчик, работавший в аппарате ЦК КПСС и парткоме КГБ.

25 ноября 1991 года указом президента СССР Горбачева было введено в действие «Временное положение о Центральной службе разведки СССР». Оно было типичным примером борьбы между президентами Союза и России – борьбы, уже фактически проигранной Горбачевым. Предполагалось, что ЦСР будет обслуживать одновременно и Советский Союз (все еще существующий de jure), и Россию и остальные суверенные государства, возникшие на месте союзных республик и будет взаимодейстовать с разведками, созданными в этих государствах.

При этом одновременно существовала и российская разведка – в составе КГБ РСФСР было создано Управлоение разведки, преобразованное 26 ноября 1991 года в Главное управление разведки Агентства федеральной безопасности РСФСР во главе с бывшим начальником 20-го отдела (связи со спецслужбами развивающихся стран) ПГУ КГБ СССР. А. Т. Голубевым. Резидентуры за границей оставались в подчинении ЦСР, поэтому разведка АФБ в тот момент была, скорее «виртуальным» ведомством, однако, если бы случилось чудо и противостояние Горбачева и Ельцина затянулось, она могла бы со временем завершить формирование и дейстовать параллельно с ЦСР, подобно тому, как стали самостоятельными спецслужбами 1-е отделы бывших КГБ союзных республик.

Как известно, этого не случилось.8 декабря 1991 года главы России, Украины и Белоруссии подписали «Беловежские соглашения», уничтожившие Советский Союз.

Основой для разведки новой России стала ЦСР.18 декабря 1991 года президент Б. Ельцин подписал указ об образовании Службы внешней разведки РСФСР. Все здания и сооружения, материальная база, информационные банки и ситемы, служебная документация и иное имущество ЦСР СССР переходили в государственную собственность России и передавались СВР.26 декабря на пост директора СВР был переназначен Е. М. Примаков, а указом от 13 января 1992 года заместители директора ЦСР перешли на аналогичные должности в СВР. Тогда же была введена новая должность заместителя директора – статс-секретаря СВР. Им также стал профессиональный военный контрразведчик бывший заведующий сектором проблем госбезопасности государственно-правового отдела ЦК КПСС генерал-лейтенант И. И. Гореловский.

Что же касается Главного управления разведки КГБ – АФБ РСФСР, то оно умерло не родившись. В течение декабря 1991 – января 1992 года органы безопасности СССР и России, претерпев несколько изменений, наконец обрели подобие стабильности в качестве Министерства безопасности РФ. Разведка в его состав уже не входила. А. Т. Голубев перешел на работу в СВР, где возглавил один из отделов, а затем, с 1993 года – Управление.

Деятельность СВР регламентируется законами «О внешней разведке». Первый из них, Закон РФ N 3245-1, был подписан президентом 8 июля 1992 года. Он действовал до 10 января 1996 года, когда вступил в силу новый Федеральный закон № 5-ФЗ.

СВР РФ осуществляет разведывательную деятельность в целях:

обеспечения Президента Российской Федерации, Федерального Собрания и Правительства разведывательной информацией, необходимой им для принятия решений в политической, экономической, военно-стратегической, научно-технической и экологической областях;

обеспечения условий, способствующих успешной реализации политики Российской Федерации в сфере безопасности;

содействия экономическому развитию, научно-техническому прогрессу страны и военно-техническому обеспечению безопасности Российской Федерации.

Для достижения этих целей федеральным законом Российской Федерации «О внешней разведке» Службе внешней разведки предоставляется ряд полномочий. В том числе установление на конфиденциальной основе отношений сотрудничества с лицами, добровольно давшими на это согласие, и осуществление мер по зашифровке кадрового состава.

В процессе разведывательной деятельности СВР РФ может использовать гласные и негласные методы и средства, которые не должны причинять вред жизни и здоровью людей и наносить ущерб окружающей среде. Порядок использования негласных методов и средств определяется федеральными законами и нормативными правовыми актами органов внешней разведки Российской Федерации.

Разведывательная информация предоставляется Президенту Российской Федерации, палатам Федерального Собрания, Правительству Российской Федерации и определяемым Президентом федеральным органам исполнительной и судебной власти, предприятиям, учреждениям и организациям.

Руководители Службы внешней разведки несут персональную ответственность перед Президентом Российской Федерации за достоверность, объективность разведывательной информации и своевременность ее предоставления.

Общее руководство органами внешней разведки Российской Федерации (в том числе и СВР) осуществляет Президент Российской Федерации[219].

Должность директора СВР занимал Е. М. Примаков (26.12.1991–10.1.1996), В. И. Трубников (10.1.1996–20.5.2000), С. Н. Лебедев (20.5.2000–9.10.2007), М. Е. Фрадков (9.10.2007–5.10.2016). С 5 октября 2016 года директором является Сергей Евгеньевич Нарышкин.

Структура центрального аппарата Службы внешней разведки РФ включает в себя: управления, отделы и другие подразделения. Все подразделения подчиняются непосредственно директору или его заместителям.

В подчинении у Директора СВР:

Коллегия;

Пресс-бюро;

Группа консультантов;

Бюро по связям с общественностью и СМИ;

Аппарат директора;

Протокольный отдел;

Управление анализа и информации;

Управление внешней контрразведки;

Управление экономической разведки.

Управление научно-технической разведки;

Управление опертехники;

Управление информатики;

Академия СВР РФ.

Оперативные отделы

Службы эксплуатации и обеспечения[220].

Структура СВР

Представляя 19 октября 2007 года нового главу Службы внешней разведки Михаила Фрадкова Президент России Владимир Путин обозначил основные задачи этого ведомства:

«СВР сегодня является одной из самых профессионально подготовленных и эффективных служб, она и дальше должна надежно защищать Россию от потенциальных внешних угроз. Одним из приоритетных направлений остается борьба с международным терроризмом…

Она должна и дальше защищать Россию от потенциальных внешних угроз. Одним из приоритетных направлений остается борьба с международным терроризмом. Необходимо выявлять каналы финансирования, планы проведения террористических актов, места расположения лагерей подготовки боевиков, наемников. Такая информация повысит эффективность других специальных служб России…

…усилия разведки должны быть сосредоточены на обеспечении промышленного и оборонного потенциала страны…

Она должна быть способна оперативно и адекватно оценивать изменения международной экономической конъюнктуры, просчитывать их последствия для отечественной экономики, и, конечно, нужно более активно стоять на защите экономических интересов наших компаний за рубежом»[221].

Назначение руководителями СВР первых лиц государства, каковыми являлись Михаил Фрадков и особенно нынешний директор Сергей Нарышин, наглядно показывает, какое высочайшее значение придает В. В. Путин месту Службы в системе государственного управления.

Дело Олдрича Эймса было самым крупным поражением ЦРУ за всю историю его существования. После этого события последовала большая реорганизация главного разведывательного ведомства США, и многие американцы посчитали, что теперь проникновение иностранных спецслужб в ЦРУ полностью исключено. Но их ждало разочарование. Буквально через два года был разоблачен еще один «крот» российской разведки в ЦРУ – Гарольд Николсон.

Гарольд Джеймс Николсон родился в 1950 году в семье офицера американских ВВС и детство провел в переездах с одной военной базы на другую. После окончания школы он поступил на географический факультет университета штата Орегон, который закончил в 1973 году. Тогда же Николсон поступил на службу в ВВС и женился на студентке своей альма-матер Лауре. В 1980 году на способного лейтенанта ВВС обращает внимание ЦРУ. После обучения на «ферме» Николсон был направлен в резидентуру ЦРУ в Маниле. Там он в первый раз вступил в контакт с сотрудниками советской разведки, которых разрабатывало ЦРУ на предмет вербовки. После Манилы Николсон работал в резидентурах ЦРУ в Бангкоке и Токио, а в 1990 году был назначен резидентом в Бухаресте. Именно в Румынии стремительная карьера Николсона первый раз дала трещину, и виной тому была его жена. Лауре до смерти надоели постоянные переезды мужа с места на место, она хотела тихой семейной жизни дома, в Америке, где можно было спокойно растить троих уже подросших детей. В Бухаресте она отказывалась появляться с мужем на дипломатических приемах; где Николсону невозможно было находиться без жены. Участившиеся домашние скандалы нарушили душевное равновесие Николсона, и начальство сочло за благо в 1992 году отозвать его из Румынии.

В конце 1992 года Николсона командируют в качестве заместителя резидента в город Куала-Лумпур в Малайзии. Лаура категорически отказалась ехать вместе с ним и подала на развод, который был окончательно оформлен годом позже – в августе 1994 года. Расходы, связанные с бракоразводным процессом, почти полностью разорили Николсона, а свое назначение в Малайзию он посчитал незаслуженным понижением. Вдобавок ко всему на Таиланде Николсон завел дорогую любовницу, и ее тяга к роскоши также влетала ему в копеечку. В феврале 1994 года Николсон узнает об аресте Эймса, а вскоре его ставят в известность, что по возвращении в США ему предстоит работать в течение двух лет старшим преподавателем в школе ЦРУ под Вильямсбургом.

Все это, вместе взятое, подтолкнуло Николсона к сотрудничеству с СВР России. Конечно, основную роль в этом его решении сыграли денежные затруднения. Но нельзя сбрасывать со счетов и стремление самоутвердиться хотя бы таким образом, и обиду за незаслуженное понижение: работа на «ферме» дает гораздо меньше шансов отличиться, и поэтому оперативные сотрудники не горят желанием оказаться там. Здесь стоит также обратить внимание на следующие слова Николсона, сказанные им во время одного из допросов: «Я решил, что если они (русские. – А. К.) потеряли столь важного агента, им необходима адекватная замена». В этом плане интересен и псевдоним, выбранный Николсоном, – Невил Р. Стрейчи (Nevil R. Strachey), представляющий анаграмму слов «evils» и «treachery» – «злодеяния и предательство».

Весной 1994 года Николсон добился разрешения на вербовку сотрудника российской разведки, работавшего в посольстве России в Куала-Лумпуре. Это обстоятельство он использовал для того, чтобы предложить СВР РФ свои услуги, и в обмен на секретные материалы ЦРУ он пожелал получить материальное вознаграждение. Предложение Николсона было принято, и 30 июня, на следующий день после встречи с сотрудниками СВР, он отправил телеграфным переводом 12 тыс. долларов на счет кредитного союза в Юджине, штат Орегон. Это был его первый взнос в счет оплаты развода с Лаурой.

После возвращения в США Николсон начал работать на «ферме» старшим преподавателем. С этого времени в его поведении и укладе жизни коллеги начинают замечать странности. В декабре 1994 года он проводит отпуск в Таиланде, после чего переводит на свой счет в банке 28 тыс. долларов. В июне 1995 года он вновь проводит отпуск в Юго-Восточной Азии и опять кладет на свой счет 24 тыс. долларов. К этому времени в ЦРУ начинают замечать, что арест Эймса не прекратил утечку секретной информации к русским, и в управлении снова начинают искать «крота».

После дела Эймса ЦРУ потребовало от своих сотрудников предоставления ежегодных деклараций о всех финансовых операциях. Николсон подал такую декларацию в июне 1995 года, где указал, что его доход составил 73 тыс. долларов, которые он получил в качестве оклада в ЦРУ, что, естественно, не соответствовало действительности. В октябре – декабре 1995 года Николсон не прошел проверку на полиграфе. Сотрудник, проводивший проверку, пришел к заключению, что Николсон, вероятно, лжет, когда ему были заданы вопросы: «Скрываете ли вы свою причастность к иностранной разведслужбе?» и «Имеете ли вы несанкционированный контакт с иностранной разведкой?»[222]

Все эти факты послужили поводом к тому, что Николсона в январе 1996 года взяли в оперативную разработку сотрудники ФБР. В результате ими была установлена связь между частыми личными заграничными поездками Николсона и депозитами крупных сумм на его счета. Еще большее беспокойство вызвала просьба Николсона предоставить ему информацию по Чечне, которая, дескать, необходима ему для занятий с учениками. У контрразведки было другое мнение, и после этой просьбы он был поставлен под постоянное наблюдение.

В июне 1996 года Николсон вновь отправляется в отпуск в Сингапур. Но на этот раз за ним следуют агенты ФБР. В ходе слежки было установлено, что 27 июня Николсон встречался с представителями российского посольства и передал им некую информацию, а после возвращения в США положил на свой счет еще 20 тыс. долларов и подарил сыну на новую машину 12 тыс. долларов. Получив таким образом неопровержимые доказательства сотрудничества Николсона с российской разведкой, ЦРУ, чтобы подробнее узнать о его контактах, переводит его в июле 1996 года с «фермы» в отдел по борьбе с терроризмом. В это время агенты ФБР негласно проверили его персональный компьютер и установили, что имел место несанкционированный доступ к файлам по Чечне. А в сентябре 1996 года скрытые камеры, размещенные в служебном кабинете Николсона, зафиксировали, как он фотографировал секретные документы, забравшись под стол[223]. Арестовали Николсона 16 ноября 1996 года перед посадкой в самолет, следующий рейсом в Цюрих, где у него должна была состояться встреча со своими операторами из СВР. Во время ареста в его портфеле были обнаружены копии секретных документов по России и Чечне.18 ноября 1996 года в федеральном суде города Александрии, штат Виргиния, Николсону было предъявлено обвинение в заговоре с целью ведения шпионажа.

Первоначально Николсон категорически отрицал свою причастность к шпионажу в пользу России. Но 28 февраля 1997 года он признал себя виновным в передаче российским спецслужбам в 1994–1996 годах секретной информации, важной для обеспечения национальной безопасности США. За это, по его словам, ему было заплачено свыше 180 тыс. долларов. Окончательный приговор Николсону был вынесен 20 июня 1997 года: федеральный окружной судья города Александрии приговорил его к 23 годам тюремного заключения.

Не успела Америка успокоиться после дела Николсона, как буквально через месяц страну потрясло еще одно разоблачение советского «крота».18 декабря 1996 года был арестован сотрудник ФБР Эрл Эдвин Питтс. Ему также было предъявлено обвинение в заговоре с целью шпионажа в пользу России и в прошлом Советского Союза.

Эрл Питтс родился в 1953 году в городке Урбан, штат Миссури, в семье фермера. В школе он был способным и старательным учеником и одно время мечтал стать журналистом, но позднее увлекся расследованием уголовных преступлений и после окончания школы поступил на юридический факультет местного университета.

В 1983 году 30-летний Питтс был принят на работу в ФБР и начал свою службу в отделении бюро в Миссури. Действительность оказалась совершенно не соответствующей его мечтам – безликая и нудная работа, провинциальный самодур-начальник, более чем скромный заработок (35 тыс. долларов в год). Все это не раз заставляло Питтса задумываться об уходе из ФБР. Но преподавателю колледжа, куда Питтс думал устроиться на работу, платили еще меньше, и он остался на службе в бюро, тем более что к этому времени он успел жениться.

В 1985 году Питтса перевели в нью-йоркское отделение ФБР, но направили не в отдел по борьбе с наркомафией, куда он стремился попасть, а в «группу 19», которая занималась выявлением сотрудников КГБ и ГРУ среди работников консульства СССР в Нью-Йорке и советской миссии при ООН. Перевод в Нью-Йорк сильно ударил по семейному бюджету Питтса, так как его зарплата осталась прежней, а расходы возросли. В результате, испытывая острую нехватку денег и сильное разочарование в работе, Питтс решил предложить свои услуги советской разведке.

Будучи человеком педантичным и скрупулезным, он точно определил одного из сотрудников нью-йоркской резидентуры КГБ и в первых числах июня 1987 года подбросил ему в машину записку с предложением о сотрудничестве. Однако ответа не дождался.

Второй раз вступить в контакт с сотрудниками КГБ Питтс попытался 15 июня 1987 года. В этот день он вел наблюдение в аэропорту имени Кеннеди за прибывающими в Нью-Йорк из Москвы советскими дипломатами. В одном из них он узнал Роллана Джейкию, которого в ФБР считали сотрудником советской разведки. Однако подойти к Джейкии Питтс не рискнул, так Как его встречали сотрудники советской миссии при ООН. Тогда через несколько дней Питтс отправил по домашнему адресу Джейкии письмо, в котором предлагал встретиться через две недели в библиотеке на 42-й улице. В конверт Питтс вложил страницу из телефонного справочника ФБР.

Встреча Питтса с Джейкией состоялась в назначенный день. Но так как Джейкия оказался «чистым» дипломатом, то он пришел на встречу не один. Джейкия представил Питтсу Александра Карпова, сотрудника линии «КР» (внешняя контрразведка) нью-йоркской резидентуры КГБ, и немедленно удалился. Во время первой встречи с Карповым Питтс передал ему список сотрудников советских учреждений в Нью-Йорке, подозреваемых в шпионаже, а также обговорил условия дальнейшей связи и порядок оплаты информации.

Разумеется, сведения, передаваемые Питтсом, имели гораздо меньшее значение, чем данные, получаемые от Эймса. Но зато они позволяли нью-йоркской резидентуре точно знать, за кем из сотрудников установлено наблюдение и какие провокации против советской колонии готовят в ФБР. B обмен на поставляемые материалы Питтс во время: каждой встречи с Карповым получал от него конверт с заранее оговоренной суммой. Так, за 1989 год он получил в общей сложности 24 414 долларов, за 1990 год – 35 520 долларов, а всего советская разведка заплатила ему 224 тыс. долларов[224].

В конце 1990 года Питтса перевели в штаб-квартиру ФБР в Вашингтоне, где он приступил к работе в уголовном секторе архивного отдела. Несмотря на это, его сотрудничество с КГБ, а потом и СВР продолжалось. До осени 1992 года он девять раз приезжал в Нью-Йорк, где встречался с Карповым и передавал ему материалы о процессах над членами Компартии США.

Связь Питтса с российской разведкой прекратилась в октябре 1992 года по двум причинам. Во-первых, Питтс перешел на работу в отдел юридических экспертиз ФБР, где занимался установлением «генетического почерка» подозреваемых, и поэтому перестал представлять интерес для СВР. Во-вторых, это было сделано для того, чтобы не подставить под удар самого Питтса, так как Джейкия, через которого был установлен с ним контакт, стал к этому времени «невозвращенцем». К сожалению, у Джейкии оказалась хорошая память и напрочь отсутствовали честь и совесть. И через некоторое время он выдал Питтса ФБР.

Поскольку американцы до сих пор тщательно скрывают обстоятельства разоблачения Питтса, есть смысл рассказать о Роллане Георгиевиче Джейкии более подробно. Он родился в 1936 году в городе Очамчира Грузинской ССР. С 1970 года длительное время находился в служебных командировках по линии МИД СССР. В августе 1984 года после окончания высших курсов руководящего состава МИД он был направлен в долгосрочную командировку в США в качестве советника постоянного представителя СССР при ООН. В 1992 году в связи с истечением срока командировки и приближающейся пенсией Джейкия решил остаться в США. В течение года он предпринимал попытки перейти на постоянную работу в секретариат ООН, но получить ставку ему не удалось. В конце концов он устроился на работу в фирму, принадлежащую некоему грузинскому эмигранту Тимуру Сапиру, который в 80-е годы активно использовался ФБР для разработки советских граждан. Затем Джейкию взяли в фирму «Транс коммодитиз», руководителем которой являлся Сэм Кислин, эмигрант из СССР и в прошлом агент ФБР. Впрочем, это не решало всех его проблем. И тогда, для того чтобы заслужить право на грин-карту (вид на жительство в США), Джейкия рассказал сотрудникам ФБР о вербовке Питтса КГБ и в качестве доказательства представил его письмо с предложением о встрече.

Получив данные о сотрудничестве Питтса с бывшим КГБ, ФБР установило за ним наблюдение, которое показало, что он в настоящее время не поддерживает никаких контактов с российскими спецслужбами. Тогда было принято решение провести весьма грязную операцию – подвести к Питтсу агента ФБР под видом сотрудника российской разведки. Тем самым было нарушено джентльменское соглашение между российскими и американскими спецслужбами – не использовать чужой флаг. Согласно этому соглашению российская разведка не использует флаг США для вербовки американских граждан и тем более в отношении граждан России.

В июле 1995 года к Питтсу был подослан Джейкия, который предложил ему продолжить сотрудничество с СВР РФ. Когда Питтс согласился, Джейкия познакомил его с агентом ФБР, игравшим роль сотрудника российской разведки, «преемника» Александра Карпова. Не подозревая обмана, Питтс взял у своего «нового оператора» вопросник, схему расположения тайника для закладки сообщений и 15 тыс. долларов. В дальнейшем за 16 месяцев «сотрудничества» он передал агенту ФБР, а значит – своему коллеге, множество секретных документов, электронные ключи от сейфов и кабинетов Академии ФБР в Куантико, где он в это время работал, а также сведения об одном российском гражданине, сотрудничавшем со спецслужбами США. С Питтсом было проведено 22 тайниковые операции и две личные встречи. А за переданные материалы ФБР заплатило Питтсу 230 тыс. долларов. Как впоследствии не без юмора отмечали американские журналисты, при таком подходе ФБР скоро сможет перевербовать всех американских граждан. Всего же расходы ФБР на проведение операции «Чужой флаг» составили 1,5 млн долларов[225]. Необходимо отметить, что в августе 1995 года, после начала разработки Питтса, в ФБР обратилась его жена Мери, в прошлом сотрудница ФБР, и поведала, что в последнее время ее муж ведет себя очень странно.

Как уже говорилось, арестовали Питтса 18 декабря 1996 года. Первоначально он, как и Николсон, категорически отрицал предъявленные ему обвинения. Но как и Николсон, 28 февраля 1997 года признал себя виновным. «Я вступил в тайный сговор, сказал он судье, – и предоставлял информацию, которую считал секретной, агентам СССР, а позже лицам, которых я полагал агентами России»[226].

Добровольное признание Питтса, как, впрочем, и Николсона, было связано с практикующейся в американском судопроизводстве сделкой. Питтсу предложили признать свою вину и сотрудничать со следствием в обмен на гарантию того, что для него не будут требовать пожизненного заключения. Такая сделка в принципе выгодна обеим сторонам: она не только избавляет суд от ведения длительного и дорогостоящего процесса, но и дает шанс обвиняемому выйти из тюрьмы через 15–20 лет. Это было в деле Питтса немаловажным обстоятельством, так как после «дела Эймса» в США была вновь введена смертная казнь за шпионаж, если его последствия повлекли за собой смерть агента. Кроме того, на этой сделке особо настаивали представители ФБР, поскольку в случае судебного процесса могли бы всплыть нежелательные для него подробности его тайной деятельности.

Суд над Питтсом должен был начаться в конце февраля 1997 года, но его пришлось перенести в связи с обилием материалов, с которыми должна ознакомиться защита. По сообщению прокуратуры, за время 16-месячного наблюдения за Питтсом ФБР было собрано более 5700 свидетельств его вины.

Закрытый судебный процесс над Питтсом состоялся 23 июня 1997 года в окружном суде города Александрии, штат Виргиния. Главным свидетелем на нем выступал Джейкия. Федеральный прокурор потребовал для обвиняемого 24,5 года тюремного заключения. Но судье этого показалось мало, так как он был уверен, что Питтс не полностью осознал свою вину. При оглашении приговора он заявил, обращаясь к Питтсу:

«Вы предали свою страну, свое правительство, своих товарищей, всех нас. Каждый раз, когда вы приходили в Арлингтон (Национальное кладбище в Вашингтоне. – А. К.), или к вьетнамскому мемориалу, или к мемориалу войны в Корее, вы предавали каждого из этих людей, чьи имена выбиты там в камне»[227].

В результате Питтс был приговорен к 27 годам тюремного заключения. Что же касается нового гражданина Америки Роллана Джейкии, то он за свое предательство получил крупную сумму, сменил имя и теперь спокойно живет в США.

В конце января 2001 года произошёл уход на Запад первого секретаря представительства Российской Федерации при ООН полковника СВР РФ Сергея Олеговича Третьякова[228]. Ушел не рядовой разведчик, а секретоноситель высокого уровня – с 1995 по 2000 год он был заместителем резидента СВР в Нью-Йорке.

По утверждению западных источников, он сотрудничал с ЦРУ в течение нескольких лет и за это время успел передать 5000 сверхсекретных депеш СВР и более 100 засекреченных докладов разведчиков СВР. Материалы Третьякова использовались при подготовке примерно 400 докладов разведки, которые распространялись в высших сферах – даже в Белом доме. Он назвал имена людей – дипломатов, ученых, госслужащих и других, – которые работали на Москву в Манхэттене, в ООН и в Канаде, где Третьяков работал до переезда в США. Он помогал понять ход мыслей президента Бориса Ельцина во время дебатов о расширении НАТО, военных кампаний в Косово и других местах.

Сергей Третьяков был сочтен ценнейшим перебежчиком – в прямом смысле этого слова. По словам одного из сотрудников ФБР, он «получил денежное вознаграждение, которое намного превышает полученное кем-либо еще из прежних советских шпионов».

Перебежчик и его супруга владели домом, который в 2003 году стоил 600 000 долларов, и живут на свои инвестиции. Дочь Третьякова Ксения окончила магистратуру одного из университетов «Лиги плюща» (т. е. престижных и старинных университетов на Восточном побережье США). При этом Сергей Третьяков утверждает, что после перехода на американскую сторону ни о чем не просил, а Соединенные Штаты вознаградили его по собственной инициативе[229]. Также перебежчика обвиняли в том, что именно он помог американской контрразведке разоблачить советско-российского агента Роберта Ханссена. Последний передавал свои сообщения в черных пластиковых пакетах. Один из них сумел похитить Сергей Третьяков и передать американцам. ФБР обнаружило на нем отпечатки пальцев «крота». Все, агент был обречен[230]. В пользу этой версии говорит такой факт. Роберта Ханссена задержали после того, как Сергей Третьяков ушел на Запад. В 2010 году жена Третьякова озвучила сообщение о его смерти.

По утверждению неназванных американских источников мертв и следующий предатель – полковник Анатолий Николаевич Потеев. Высокопоставленный работник Управления нелегальной разведки СВР (его точная должность и название управления в разных источниках называется по разному), курироваший американское направление, Потеев бежал в США в конце июня 2010 года, сдав американским спецслужбам известных ему разведчиков. В те же дни ФБР арестовало по его наводке 10 человек в США, являвшихся, по утверждениям официального Вашингтона, российскими нелегалами. Это были четыре пары – М. А. Васенков (скрывался под именем Хуан Жозе Лазаро Фуэтес) и Вики Пелаэс, Андрей Олегович Безруков (Дональд Хитфилд) и Елена Станиславовна Вавилова (Трэйси Фоули), Владимир и Лидия Гурьева (Ричард и Синтия Мерфи) и Михаил Куцик (Майкл Цоттоли) и Наталья Переверзева (Патрисия Миллз) – а также Анна Чапман и Михаил Семенко. Кроме того по запросу ФБР на Кипре был арестован Роберт Метсос (по американской версии – Павел Капустин). Еще один разведчик, Сергей Юрьевич Черепанов (по легенде – Генри Фрит, работал в Испании) сумел уйти от преследования и благополучно покинул сферу влияния ФБР.

А. Потеев (третий слева) в Афганистане в составе группы спецназначения КГБ «Зенит-1». Июль 1979 года

9 июля 2010 года все арестованные были обменяны в Вене на четверых российских граждан, интересующих американские власти.

Как известно к настоящему моменту, полковники Васенков, Безруков и Вавилова были выведены для работы в особых условиях еще Управлением «С» ПГУ КГБ СССР. По-видимому, такая же предыстория была и у С. Е. Черепанова. В то же время Вики Пелаэс, вероятно, не имела отношения к российской и советской разведке. Действительная принадлежность других арестованных независимыми от американцев источниками не подтверждается.

Американские спецслужбы распространяли достаточно путанные и неправдоподобные сведения о сути деятельности этих людей, поскольку изначально не планировали предавать их суду, а планировали лишь кратковременную пропагандистскую кампанию в прессе, призванную не допустить даже малейшего улучшения российско-американских отношений, наметившегося после визита в США президента РФ Д. А. Медведева 23–24 июня 2010 года.

Что же касается предателя Потеева, 27 июня 2011 года Московский окружной военный суд заочно приговорил его к 25 годам лишения свободы в колонии строгого режима, лишил воинского звания «полковник» и государственных наград. В июле 2016 года неназванные иностранные источники сообщили о его смерти.

Практически одновременно с Потеевым, в 20-х числах июня 2010 года в США бежал полковник СВР Александр Васильевич Щербаков. Из-за сходства двух дел их часто путали и провал нелегалов в нескольких первых публикациях ошибочно приписывался именно Щербакову. Однако он работал не в нелегальной разведке, а во внешней контрразведке. Бывший генерал Олег Калугин вспоминал, что сотрудник с таким именем работал в его Управлении «К» ПГУ КГБ СССР в 80-е годы. Мы уже упоминали это имя в связи с провалом Джорджа Ханссена. Если эта версия верна, то Щербаков сотрудничал с американскими спецслужбами как минимум с 2000 года. Согласно просочившимся в американскую прессу обрывкам информации, он живет в США и находится под защитой ФБР.

Выступление С. Нарышкина

Подводя итог, можно сказать, что к 2000 году российская разведка почти оправилась от нанесенной ей смертельной раны. Теперь фамилии кадровых сотрудников СВР России все чаще мелькают в СМИ в качестве persona non grata. Былая слава медленно, но все же возвращается к отечественной внешней разведке.

Особо хотелось бы отметить значение, которое придается увековечиванию истории разведки. Очевидно, что «не обо всем еще можно рассказывать». Но обо многом рассказать – можно. К счастью, сегодня СВР под руководством Сергея Евгеньевича Нарышкина тонко чувствует эту грань. Благодаря этому, мы знаем о герое антифашистского Сопротивления во Франции разведчике-нелегале Мариусе Онеле. В год столетия ИНО – СВР рассекречены имена нелегалов, вернувшихся с работы в «особых условиях».

Что же до профильных задач СВР, можно сказать только одно: люди работают.

И удачи им в этом.