Многие печатные издания, Интернет и публикации в СМИ тиражируют бездоказательные и необоснованные фразы обличительного характера о работе Ю.В. Андропова в годы Великой Отечественной войны в сложных условиях прифронтовой республики, где ему приходилось заниматься организацией секретной подпольной деятельности в оккупированных районах и партизанского движения в Карелии.

Писатель и публицист С.Н. Семанов утверждал, что имеющиеся источники не содержат никаких подробностей об участии Андропова в руководстве партизанским движением в Карелии в военные годы (см.: Семанов, 2014: 27). Автор, вероятно, просто не знал об их существовании в архивных коллекциях. В качестве обоснования подобного вывода приводилось дилетантское положение, что Андропов по должности был тогда «секретарем карельского комсомола», поэтому «он даже военной формы не носил» (там же). Не удосужился, к сожалению, биограф даже вполне доступные фотографии военных лет посмотреть, на которых Андропов запечатлен и в полевой гимнастерке, и в шинели с полевой фуражкой на голове, и в кирзовых сапогах. Поэтому неудивительно заключение, к которому пришел повествователь биографии Андропова: «Какова тут была личная роль карельского комсорга, до сих пор ничего не известно, скорее всего, никакой» (там же). С.Н. Семанов обратил внимание, что «когда во время недолгого пребывания Андропова генсеком некоторые литераторы … бросились было сочинять о «карельских партизанах», сам герой отнесся к этим затеям сугубо отрицательно» (там же). Писатель увидел в этом факте в зрелые годы Андропова «присущую ему осторожность» (там же). Сам факт имел место, но предпочтительнее его трактовка, изложенная в содержательной и интересной книге, написанной бывшим помощником председателя КГБ СССР Ю.В. Андропова – И.Е. Синициным: когда Андропов стал генеральным секретарем ЦК КПСС, в Агитпропе ЦК партии задумали подготовить книгу об успехах партизанского движения в Карелии и Андропове как его руководителе. Узнав об этой «инициативе», Андропов в резкой форме запретил печатать даже статьи на эту тему в средствах массовой информации (см.: Синицин, 2015: 284). В то время уже был известен опыт издания брежневской «Малой земли» и других подобных публикаций с героизацией руководящей роли отдельных персонажей в военные годы.

Обличительную линию в отношении Андропова развивает журналист Л. Млечин. В присущей ему тональности в книгах об Андропове автор допускает бездоказательные суждения по поводу «партизанской» строчки в биографии Андропова, которая появилась якобы для того, чтобы украсить образ главного чекиста страны. Оказывается, по фантазии Млечина, нелюбимый герой его политической биографии не был награжден даже медалью «Партизану Отечественной войны», которая якобы «раздавалась в массовом порядке» (Млечин, 2008: 44). Ошибся автор. В партизанской среде эта медаль ценилась как орден. В воспоминаниях С.П. Татаурщикова, который в годы войны был известным карельским партизаном, «медаль эту давали очень скупо, одну-две на отряд <…> У меня уже медаль «За отвагу» была. Но я, как и все, мечтал о партизанской медали, пусть даже латунной, второй степени» (Воспоминания, 2010: 422).

Повторяя избитую фразу без ссылки на источник, Млечин утверждает, что «фронта Андропов избежал, он был нужнее в тылу» (Млечин, 2008: 43). Кроме того, оказалось, что в Карелии (которая являлась прифронтовой республикой, две трети ее территории было оккупировано), «комсомольским секретарям чекисты поручали отбирать молодежь для партизанских отрядов и разведывательно-диверсионных групп» (там же). Куда уж смотрел руководитель комсомола страны, член ЦК ВКП(б) и член Оргбюро партии Н.А. Михайлов, когда его руководящими кадрами в союзных республиках командовали неизвестные чекисты – неведомо.

В современных публикациях часто встречаются сомнительные трактовки военных событий, в условиях которых пришлось действовать Ю.В. Андропову. Особенно это касается оккупированных территорий. В числе подобных изданий – книга Марка Солонина, в которой автор утверждает: «Объективное обсуждение финского оккупационного режима совершенно немыслимо без учета того главного фактора, который и вызвал такие противоправные и негуманные действия финских властей, как насильственное переселение и создание лагерей для перемещенных лиц. Речь идет, разумеется, о так называемых карельских партизанах, т. е. диверсионных отрядах НКВД, терроризировавших мирное население Финляндии и Карелии» (Солонин, 2008: 20). В данном положении выражается не просто непонимание феномена партизанского движения на территории Карелии в годы Великой Отечественной войны – уничижительные определения по поводу «так называемых карельских партизан» и отождествление их с группами НКВД недопустимы и оскорбительны. Солонин фактически повторяет заключение одного из отчетов финской оккупационной администрации (Военного управления Восточной Карелии), в котором причиной принудительного переселения населения объявлялось «оживленное» партизанское движение, вследствие чего финские власти «приняли меры по эвакуации населения» (см.: Веригин, 2013: 222). Но данное объяснение по поводу ответных действий карельских партизан имеет тактический характер. В стратегическом плане политика финской администрации на оккупированной территории была определена задолго до вторжения финляндских войск в Карело-Финскую ССР. Программа действий определялась идеологией создания будущей «Великой Финляндии», включающей территории Карелии с этнически родственным финно-угорским населением.

Необоснованные и бездоказательные интерпретации, высказанные Солониным, созвучны аргументам, тиражируемым в средствах массовой информации Финляндии, которые в постсоветский период настойчиво поднимают так называемый партизанский вопрос: ряд общественных организаций и политических деятелей страны обвиняют бывших советских партизан в совершении военных преступлений на территории Финляндии и требуют выдачи их финскому правосудию как военных преступников. Так, общество «Суур Суоми» («Великая Финляндия») требует суда над бывшими советскими партизанами за жестокости по отношению к мирному населению Финляндии. Известно, что в прокуратуру Республики Карелия были присланы списки «преступников» (Карелия. 1999. 11 марта. № 13 (529): Электронный ресурс). Был бы жив Ю.В. Андропов – наверняка бы оказался в первых строках подобного «санкционного» списка как один из главных организаторов «истребления оккупантов» на территории Карело-Финской ССР.

Постановление ЦК ВЛКСМ от 5 октября 1942 г. «О руководстве работой комсомольских организаций в тылу врага» требовало «всемерно воспитывать ненависть к гитлеровцам». Этим решением устанавливалась персональная ответственность первых секретарей прифронтовых ЦК ЛКСМ, обкомов за организацию подпольной работы на оккупированных территориях. Юрий Андропов являлся одним из представителей этой категории комсомольских руководителей. Центральный комсомольский орган страны обязал развернуть соревнование «по истреблению оккупантов», «всемерно расширять это соревнование», организовать широкую пропаганду «опыта передовиков соревнования по истреблению оккупантов» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 56–56 об.). Приведенные установки напоминают проверенные методы борьбы за достижения индустриализации и коллективизации в довоенную советскую эпоху. Результат достигался развертыванием массового соревнования, пропагандой передовых успехов. В условиях войны результат оценивался в показателях уничтожения врага – оккупантов. В феврале 1944 г. Ю.В. Андропов докладывал в Москву об успешном выполнении коллективных и личных боевых обязательств, принятых в канун 25-летия ВЛКСМ при подписании письма Верховному Главнокомандующему И.В. Сталину комсомольцами и молодежью партизанских отрядов Карелии (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 30). Данная акция была организована по инициативе Андропова.

Как известно, решение о военных преступниках вынесено Нюрнбергским военным трибуналом: в качестве таковых объявлены нацистская Германия и ее союзники. Судебный процесс над военными преступниками в Финляндии, по настоянию Союзной контрольной комиссии, проходил в ноябре 1945 – феврале 1946 г. Современные финляндские исследователи категорически отрицают причастность Финляндии к союзу с Германией. Тогда как определить факт вторжения финляндских войск, на башнях танков которых красовалась свастика, и оккупацию значительной территории Советского Союза – двух третей Карело-Финской союзной республики? Захватчиков никто не приглашал на землю Карелии – они пришли сами. Количество жертв среди гражданского населения Финляндии, которое ставится в вину карельским партизанам (по разным данным: по одним – 147 человек, по другим – 176, по третьим – около 200 человек) несоизмеримо с потерями среди мирного населения на оккупированной территории Советской Карелии. Вследствие тяжелых условий содержания в 7 специальных лагерях Петрозаводска – тяжких работ, голода, массовых болезней, а также расстрелов – погибло, по разным данным, от 4 до 7 тысяч человек, которые похоронены на кладбище «Пески» в Петрозаводске. В основном это были женщины, старики и дети, в большинстве – граждане русской национальности. Смертность в этих лагерях в 1941–1942 гг. оказалась выше, чем в концлагерях фашистской Германии (Гольденберг, Шлейкин, 2016: 31).

Для понимания реалий военной эпохи необходимо обратить внимание на важные психологические аспекты. В условиях Великой Отечественной войны в общественном сознании советского человека защита Отечества олицетворялась с непримиримой борьбой и уничтожением врага, выраженной в короткой образной фразе – «Убей немца!». После публикации в «Комсомольской правде» стихотворения Константина Симонова «Убей его!» любой человек на оккупированной территории от мала до велика знал, что нужно делать. Обжигающие строки Симонова призывали: «Так убей же хоть одного! / Так убей же его скорей! / Сколько раз увидишь его, / Столько раз его и убей!» (Комсомольская правда. 1942. 19 июля. С. 3). В собирательный образ «немца» вкладывалось не этническое, а широкое определение врага – будь он немец, финн, румын, мадьяр и пр., если он оказался союзником или сателлитом ненавистного Гитлера в самой жестокой войне в истории человечества. Критерий патриотизма был сформулирован предельно точно: «И пока его не убил, / То молчи о своей любви – / Край, где рос ты, и дом, где жил, / Своей Родиной не зови» (там же). Вот что стояло за пониманием термина «истребление оккупантов» в условиях военного времени. В Карелии их было принято называть «немецко-финскими оккупантами».

Военные действия финляндской стороны были продиктованы реализацией идеи «Великой Финляндии», как бы ни открещивались от этого многие финляндские деятели. Данный тезис был детально подтвержден и обоснован в годы войны в том числе благодаря информации, добытой подпольем «Могикана» – Ю.В. Андропова. Как и то, что провалилась попытка создания «Великой Финляндии» за счет присоединения территории т. н. Восточной Карелии со всеми ее природными богатствами. «Родственное» финно-угорское население, которое вроде бы пришли освобождать от большевизма финляндские войска, не восприняло новую власть и новую идеологию.

Сегодня десятки сайтов в Интернете повторяют одни и те же нелицеприятные оценки в отношении Андропова, источником которых стали критические фразы из неопубликованных рукописей бывшего первого секретаря ЦК КП(б) КФССР, члена Военного совета Карельского фронта генерал-майора Г.Н. Куприянова. Рукописные записи в многочисленных школьных тетрадках, а также машинописные тексты в переплете хранятся в фонде Г.Н. Куприянова Р-3435 в Национальном архиве Республики Карелия (НА РК). В их числе рукописи: «Война на Севере» (Ч. 1, 2, 3), «Партизанская война в Карелии в период стабилизации обороны», «Республика – фронту», «Подпольная работа в тылу врага», «Национальный вопрос», «Записки партийного работника», «О комсомоле» и др.

Г.Н. Куприянов констатировал, что работой подпольных комитетов руководил заведующий оргинструкторским отделом ЦК КП(б) Карело-Финской ССР И.В. Власов (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 214. Л. 139). Бывший партийный руководитель республики подчеркивал, что заворг предлагал направить Андропова секретарем подпольного горкома партии в оккупированную финскими войсками столицу республики – Петрозаводск. Секретарь ЦК Компартии по кадрам Варламов А.С. высказывал другое предложение – назначить Андропова комиссаром партизанского отряда «Комсомолец Карелии». Варламов мотивировал свое мнение следующим: «Единственно, что он делает, так подбирает кадры Власову для посылки в тыл» (там же. Д. 198. Л. 12). Варламов говорил партийному руководителю: «Юрий молодой, здоровый парень, что ему околачиваться в тылах? В комсомоле республики остались одни девушки-подростки пионерского возраста. А в ЦК комсомола хватит работников и без Андропова – пусть повоюет. И будет очень хорошо, если комсомольский партизанский отряд возглавит секретарь ЦК комсомола» (там же). Далее Куприянов писал: «Но Юрий Владимирович сам не просился послать его на войну, в подполье или партизаны, как настойчиво просились многие работники старше его по возрасту. Больше того, он часто жаловался на больные почки. И вообще на слабое здоровье. Был у него и еще один довод для отказа отправить его в подполье или в партизанский отряд: в Беломорске у него жила жена, она только что родила ребенка…» Поэтому, по словам Куприянова, он, как партийный руководитель, рассчитывал: «Может, сам поймет!» и не имел «морального права применить высшую силу, высшее право послать Ю.В. Андропова в партизаны, руководствуясь партийной дисциплиной. Как-то неудобно было сказать: «Не хочешь ли повоевать?» Человек прячется за свою номенклатурную бронь, за свою болезнь, за жену и ребенка», а первая жена между тем из Ярославля «забрасывала письмами и жалобами» (Война на Севере. Ч. 2, гл. 14 // НА РК.Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 188. Л. 204–206, 208–209; Д. 198. Л. 12 об. – 13). Все эти фразы датированы апрелем 1963 г. – июнем 1964 г.

Еще более хлесткими выражениями Куприянов обвинял Андропова в «природной трусости», «в карьеризме и приспособленчестве, интриганстве, клевете и шкурничестве». Уклонение от отправки за линию фронта, по Куприянову, «было продиктовано исключительно большой хронической трусостью и удивительным даром приспособленчества, которым он обладает». Бывший партийный руководитель республике даже вывел некую формулу явления под названием «хамелеонство» и дал определение хамелеона – «приспособленец, политическая мадам фюр-алле», умеющая успешно использовать положительные качества, что позволяет «достижение личных целей карьериста». «Такова правда истории, правда жизни», – утверждал Куприянов (там же. Д. 198. Л. 15 об. – 17).

Конечно, в значительной степени подобные оценки были обусловлены жестокой обидой человека, репрессированного по «ленинградскому делу» и томившегося в тюрьмах и лагерях в 1950–1956 гг. Куприянов утверждал, что после его ареста «некоторые из подпольщиков были арестованы, некоторые сняты с работы по инициативе Ю.В. Андропова». Одновременно он резко оценивал позицию Г.М. Маленкова, который являлся, по мнению Куприянова, виновником отклонения представления карельского руководства к награде партизан и подпольщиков осенью 1944 г., после чего последовали обвинения в адрес Куприянова и Власова в связи с «политической близорукостью» в отношении деятельности подпольщиков в годы войны (там же. Д. 198. Л. 17 об.; Д. 244. Л. 58 об.). По свидетельству писателя-документалиста О.Н. Тихонова, записавшего исповедь Куприянова, чувство обиды стало причиной состояния, в котором «Куприянов был весь кричащая болезненная правда» (Тихонов, 1990: 396). Это была не месть, а именно чувство обиды (там же: 408). Маленков получил характеристику как человек «ограниченный, но чересчур самодовольный», «политически неграмотный» (там же: 402). При этом в Куприянове была отмечена характерная особенность: «неизживающая в оскорбленном человеке потребность в любых ситуациях своего прошлого избирать вариант наиболее благополучный» (там же: 393).

Следует отметить, что сохранились совершенно другие свидетельства и оценки Г.Н. Куприянова в отношении Ю.В. Андропова, причем противоположные изложенному. Они датированы десятилетием позднее: «Я очень уважал [в одном из рукописных вариантов написано – «любил» – Ю.В.] Юрия Владимировича. С ним было легко работать, приятно беседовать. В любом большом и малом деле он находил что-то новое, всегда вносил живую струю в проведение любого мероприятия. Его любили не только комсомольцы, но и весь партийный актив. В конце 1943 года секретарь ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлов настоятельно просил меня отпустить Ю.В. Андропова – хотел рекомендовать его первым секретарем ЦК ЛКСМ Украины. Я категорически возражал. Наш спор разбирался на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б). В резолюции записали: «Слушали просьбу т. Михайлова и письмо т. Куприянова о Ю.В. Андропове. Постановили: в просьбе т. Михайлова отказать, согласиться с мнением т. Куприянова и оставить Ю.В. Андропова на работе в Карело-Финской ССР» (О комсомоле // НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 199. Л. 8–8 об., 9; Записки партийного работника // Ф. Р-3435. Оп. 1. Д. 116. Л. 450–451). Впервые эти слова появились в книге Г.Н. Куприянова «От Баренцева моря до Ладоги», изданной Лениздатом в 1972 г. (Куприянов, 1972: 243–244), а затем в рукописных материалах в архивном фонде (1974–1977 гг.).

В архивных документах славословие в адрес Андропова дополнилось многими фразами. В одном случае Куприянов написал: «Опыт Андропова пригодился в работе в качестве председателя КГБ» (НА РК.Ф. Р-3435. Оп. 1. Д. 116. Л. 451). В другом случае: «Юрий Владимирович значительно вырос за годы войны, обогатился опытом. В 1950 г. окончил университет и получил диплом о высшем образовании. Опыт руководящей комсомольской и партийной работы в годы войны – в его теперешней большой государственной работе» (там же. Оп. 2. Д. 199. Л. 10–11). В данном случае Геннадий Николаевич присочинил по поводу окончания университета, хотя мог и не знать о том, что Андропов не успел закончить историческое отделение Карело-Финского государственного университета: в 1951 г. он отчислился с 4-го курса в связи с переводом в Москву на работу в ЦК ВКП(б).

Метаморфозы в оценочных суждениях Куприянова можно объяснить следующим. Вполне вероятна версия о том, что мнение Куприянова могло измениться после того, как председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов решил вопрос о публикации его книги в Ленинграде, а затем в 1975 г. в Петрозаводске в издательстве «Карелия» увидела свет другая книга Куприянова «За линией Карельского фронта» (в 1979 г. там же вышло второе ее издание, дополненное). Трудно представить, что ленинградские и петрозаводские издатели по собственной инициативе решились опубликовать рукописи Куприянова. Дело не в том, что тексты нуждались в серьезной редакторской обработке. Хотя Г.Н. Куприянов был реабилитирован и восстановлен в партии, отношения со многими партийными, государственными, военными руководителями, а также издателями у него были непоправимо испорчены: слишком нелестные персональные характеристики он раздал очень многим деятелям. Примечательно, что в мемуарах бывших руководителей Карельского фронта – командующего маршала К.А. Мерецкова и начальника политуправления фронта генерал-лейтенанта К.Ф. Калашникова – нет даже упоминания имени Куприянова (а ведь он был членом Военного совета фронта, генерал-майором). В воспоминаниях бывшего председателя правительства Карелии П.С. Прокконена Куприянов лишь назван в следующей формулировке: «Как известно, первым секретарем ЦК КП Карело-Финской ССР был в то время Г.Н. Куприянов. Возглавляя работу ЦК Компартии, он одновременно являлся членом Военного совета Карельского фронта» (Прокконен, 2010: 114).

Писатель О.Н. Тихонов свидетельствовал, что когда Куприянов приехал в феврале 1971 г. в Петрозаводск добиваться публикации своей книги, никто бывшего секретаря ЦК республики и бывшего члена Военного совета Карельского фронта не ждал, более того, он «нежелателен здесь был» (Тихонов, 1991: 391). Юрий Владимирович Андропов – исключение. Занимая высокие партийные и государственный должности в стране, он не только перешагнул через негатив личного, но и сделал доброе для Куприянова дело, никак не афишируя свое личное участие. В этом проявилась характерная черта личности Ю.В. Андропова (помогать, соблюдая тайну, возможно, даже с условием соблюдения тайны – известны другие подобные случаи из его биографии по воспоминаниям очевидцев).

Вернемся к размышлению: так когда же «мнение т. Куприянова» было искренним? Когда он обличал Андропова или когда он же его превозносил? Перевод Ю.В. Андропова на должность руководителя комсомола Украины, который, как утверждал Куприянов, обсуждался на заседании Оргбюро в конце 1943 г., не подтверждается документально. Не было никакого рассмотрения вопроса на Оргбюро ЦК ВКП(б)! Для того, чтобы убедиться в этом, пришлось просмотреть не только повестки заседаний Оргбюро центрального партийного органа, но и протоколы его заседаний. Сначала за весь последний квартал 1943 г., затем за первый квартал 1944 г. – а вдруг Геннадий Николаевич ошибся по времени, ведь три десятилетия миновало! После этого – протоколы за весь 1943 и весь 1944 г. (заодно и Секретариата ЦК партии). Однако оказалось, что не было такого вопроса! И нигде ни разу подобный случай не упоминается – ни в партийных документах, ни в комсомольских. На Украине было немало своих кандидатов, проявивших себя в организации подпольной деятельности и партизанском движении, тем более специфика работы на оккупированной территории этой республики была совсем другая, нежели в Карелии. А если бы и возник данный вопрос, он был бы решен незамедлительно, причем в рабочем порядке, – в Оргбюро подобные персональные вопросы (судя по повесткам заседаний) не обсуждались, тем более в военное время.

Можно представить гипотетическую схему решения кадрового вопроса. Опытный комсомольский аппаратчик Н.А. Михайлов (одновременно член ЦК и активный член Оргбюро ЦК ВКП(б)) знал способы решения кадровых вопросов, тем более в отношении крупнейшей организации – ЛКСМ Украины. Для этого достаточно ознакомиться с документами по кадровым вопросам, которые были подготовлены по инициативе партийного руководителя Украины Н.С. Хрущева. Показателен лишь один пример: докладная записка секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову (он, как известно, руководил деятельностью и Оргбюро, и Секретариата) от генерал-полковника Голикова Ф.И., начальника Главного управления кадров Наркомата обороны СССР от 18.12.1943 г. Начальник кадровой службы в действующей армии жаловался Маленкову, что «т. Хрущев Н.С. обратился к т. Сталину об отзыве из Красной Армии бывших партийных и советских кадров» и получил одобрение вождя (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Т. 1. Д. 270. Л. 262). Неудивительно: в конце 1943 г. – начале 1944 г. Хрущев регулярно бывал в кремлевском кабинете Сталина – зафиксированы посещения 30 декабря 1943 г., 23 и 30 января, 2 февраля 1944 г. (см.: Исторический архив. 1998. № 4. С. 184). Если бы Н.А. Михайлов решил провести кадровую перестановку в комсомоле Украины, первым делом он заручился бы поддержкой Н.С. Хрущева, к тому же партийный руководитель Украины также являлся членом Оргбюро ЦК ВКП(б).

Как свидетельствуют архивные документы, настойчивое стремление первого секретаря ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлова о переводе Андропова из Карелии было связано с Москвой – аппаратом ЦК ВЛКСМ. Примечательно, что данное желание не реализовалось трижды. Но для этого было веское основание – мнение Г.М. Маленкова, определявшего кадровую политику в стране, а не карельского партийного руководителя Куприянова. В личном деле Ю.В. Андропова в РГАСПИ сохранилось распоряжение № 14 по аппарату ЦК ВЛКСМ от 23 марта 1943 г.: зачислить на работу в аппарат ЦК ВЛКСМ Андропова Юрия Владимировича на должность зав. отделом рабочей молодежи ЦК ВЛКСМ с 10 марта 1943 г. с окладом 1200 руб. в месяц. Подписи: управделами ЦК Козловский, зав. столом личного состава Звягина. Но сверху карандашная пометка: нет (т. е. вопрос не был одобрен в ЦК ВКП(б)). Хотя уже была заполнена учетная карточка Андропова в качестве зав. отделом рабочей молодежи ЦК ВЛКСМ, а в дневной сводке по данному отделу за 24 марта 1943 г. зафиксировано: Андропов Ю.В., зав. отделом, выехал в командировку (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 164а. Личное дело Ю.В. Андропова. Л. 29–31). В распоряжении по аппарату ЦК ВЛКСМ отсутствовало основание – кадровое решение секретариата и бюро ЦК ВЛКСМ с указанием номера и даты. Решение не состоялось. Возможно, именно этот случай описан Куприяновым, но в произвольной трактовке по содержанию и по времени, приукрашенной описанием его личного участия. Во всяком случае, в 1943 г. партийный руководитель Карелии категорически возражал против перевода комсомольского руководителя республики в Москву. Конечно, не для того, чтобы выполнить прежнюю задумку – отправить Андропова «повоевать» – «возглавить» комсомольский партизанский отряд. Андропов нужен был Карело-Финской республике как опытный и умелый организатор молодежи, перспективный политический деятель. В послевоенный период в своей книге «От Баренцева моря до Ладоги» Г.Н. Куприянов дал высокую оценку работы секретаря ЦК ЛКСМ Андропова, который, как и другие секретари ЦК комсомола республики, «в тяжелые годы войны проявили незаурядные способности организатора» (Куприянов, 1972: 241–242).

В конце августа 1944 г. Н.А. Михайлов предпринял вторую попытку перевести Андропова в ЦК ВЛКСМ. 31 августа 1944 г. он направил Маленкову письмо, в котором сообщалось: «ЦК ВЛКСМ просит утвердить заведующим организационно-инструкторским отделом ЦК ВЛКСМ Андропова Ю.В., освободив от должности первого секретаря ЦК ЛКСМ КФССР». Данная просьба мотивировалась тем, что Андропов «показал смелость в постановке и разрешении вопросов, связанных с работой комсомольцев в условиях прифронтовой полосы» (там же. Л. 33). Проект постановления ЦК ВКП(б) прилагался (там же. Л. 34). Следует обратить внимание на акцентирование качества Андропова – «смелости» в постановке и решении вопросов (в отличие от приведенной выше характеристики Куприянова по поводу якобы «природной» и «хронической трусости»). И в данном случае решение не состоялось. В ЦК ВКП(б) посчитали, что Андропов нужнее на партийной должности в качестве второго секретаря Петрозаводского горкома (должность первого секретаря совмещалась в одном лице партийным руководителем республики Куприяновым). Освобожденная и разрушенная столица Карело-Финской республики нуждалась в скорейшем восстановлении – этим должен был заниматься новый секретарь горкома. По оценке партийных руководителей в Москве, как и в письме Михайлова, выделялись организаторские качества Андропова, но особенно то, что в качестве комсомольского руководителя Карелии он показал себя «смелым в постановке и разрешении вопросов партийной и комсомольской работы». В записке Управления кадров ЦК ВКП(б) Маленкову констатировалось наличие представления Михайлова об утверждении Андропова заворгом ЦК ВЛКСМ, но было поддержано предложение назначить его вторым секретарем Петрозаводского горкома партии. Записка подписана зав. отделом кадров партийных органов Управления кадров ЦК ВКП(б) Андреевым Е.Е. и зам. заведующего отделом Щербаковым В.В. Отмечалось, что «тов. Андропов сам просит направить его на партийную работу» (РГАНИ. Ф. 5. Оп. 108. Д. 2. Л. 43).

Наконец, третья попытка, так же, как и две предыдущие, оказавшаяся безрезультатной, связана с запиской Михайлова Маленкову от 31 мая 1945 г.: «ЦК ВЛКСМ просит Вас решить вопрос об откомандировании в наше распоряжение» тов. Андропова – второго секретаря Петрозаводского горкома партии КФССР «для использования на работе зам. редактора газеты «Комсомольская правда» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 164 а. Л. 36). Категорически возражал Г.Н. Куприянов против перевода Ю.В. Андропова и в этом случае. В тот период Андропов являлся вторым секретарем Петрозаводского горкома партии. Просьбу руководителя ЦК ВЛКСМ, как и прежде, секретарь ЦК ВКП(б) Маленков не удовлетворил: Андропов играл значимую роль в восстановлении столицы КФССР.

Представляются важными сюжеты, связанные с награждениями Ю.В. Андропова. Они оказались настолько запутанными, что даже в научных изданиях встречаются неточности. В годы Великой Отечественной войны Андропов был награжден дважды – медалью и орденом. В 1943 г. он был награжден Центральным штабом партизанского движения медалью «Партизану Отечественной войны» I степени (наградное представление подписано 23 мая 1943 г. секретарем ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепиным). В июле 1944 г. Андропова наградили орденом Трудового Красного Знамени за довоенные заслуги – в связи с 5-летием строительства «Большой Волги» – Волжского гидроузла: в 1939 г. на строительство Рыбинского и Угличского гидроузлов на Волге ярославский комсомол, которым в то время руководил Андропов, мобилизовал и направил 7 тыс. комсомольцев (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 164 а. Личное дело Ю.В. Андропова. Л. 26, 39). Второй орден Трудового Красного Знамени Ю.В. Андропов получил после войны – в 1948 г., в год 25-летнего юбилея Карельской республики. В это время он занимал должность второго секретаря ЦК КП(б) КФССР.

Путаница по поводу награждений Андропова в военные годы связана с рядом представлений его к награждению орденом боевого Красного Знамени, которые не были реализованы. Неоднократные ходатайства о награждении засвидетельствованы в архивных документах. 16 октября 1943 г. секретариат ЦК ВЛКСМ принял постановление № 522/12 «О представлении к награде Андропова Ю.В.», в котором записано: «Войти с ходатайством в Центральный штаб партизанского движения о награждении Андропова орденом Красного Знамени» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 164 а. Личное дело Ю.В. Андропова. Л. 32). Данное решение ЦК ВЛКСМ было поддержано Центральным штабом партизанского движения: в ходатайстве ЦК ВЛКСМ на характеристике Андропова, подписанной А.Н. Шелепиным 19 октября 1943 г., есть резолюция начальника ЦШПД П.К. Пономаренко «Представить к награждению». Однако это представление не было удовлетворено в связи с ликвидацией ЦШПД в январе 1944 г.

2 июня 1944 г. первый секретарь ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлов направил в адрес секретаря ЦК ВКП(б) Маленкова Г.М. ходатайство о награждении 44 комсомольцев, отличившихся в организации подпольной работы и партизанском движении. В перечне представленных к награждению насчитывалось 12 руководителей Брестского, Орловского, Татарского, Архангельского, Ивановского, Калининского, Ростовского, Рязанского обкомов комсомола. В этом списке были два представителя ЦК ЛКСМ Карело-Финской республики: Андропов Ю.В. (представлен к награждению орденом Красного Знамени) и Королев Н.С. … секретарь ЦК ЛКСМ Карелии по военной работе (орденом Красной Звезды). Подобный состав кандидатов к награждению боевыми орденами свидетельствовал о весомой оценке деятельности, которую заслужили ЦК комсомола Карелии и его руководители в данной работе. Из аппарата ЦК ВЛКСМ предлагалась кандидатура зав. военным отделом Постникова Д.В. (к награждению орденом Красного Знамени) (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Т. 1. Д. 477. Л. 32–34). Характеристика Андропова в наградном листе, датированная 30.05.1944 г., подписана А.Н. Шелепиным. В ней отмечалось, что Андропов «проявляет личную инициативу и обладает большими организаторскими способностями» (там же. Л. 53). Было еще одно ходатайство ЦК ВЛКСМ от 17.08.1944 г. (характеристика подписана также Шелепиным) о награждении Андропова орденом Красного Знамени, но оба документа оказалось нереализованным (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 164 а. Личное дело Ю.В. Андропова. Л. 12).

Следует отметить, что 23 сентября 1944 г. секретарь ЦК КП(б) КФССР Г.Н. Куприянов подписал ходатайство о награждении Ю.В. Андропова.

Данное представление от 23 сентября 1944 г. (как и многие другие ходатайства о карельских подпольщиках и партизанах) не было удовлетворено в Москве. Осенью 1944 г. Ю.В. Андропов был награжден Почетной грамотой Президиума Верховного Совета КФССР.

Гипотетически можно поразмышлять на тему: разумно ли было опытного организатора молодежи в лице первого секретаря ЦК ЛКСМ Ю.В. Андропова отправить командовать одним из партизанских отрядов – несомненно, с этой задачей лучше бы справился командир с военной закалкой. Андропов же еще до войны зарекомендовал себя умелым комсомольским руководителем: в 1938–1940 гг. он возглавлял областную комсомольскую организацию в Ярославле, количественно более крупную, чем карельская (в предвоенные годы численность комсомола Карелии составила 32,5 тыс. человек, а только за период работы Андропова секретарем Ярославского обкома комсомола в комсомол было принято 32 806 человек). Имя Юрия Андропова в довоенные годы стало известно в стране: его статьи публиковали центральные газеты и журналы: газета «Правда» (Андропов Ю. Новое в работе комсомола // Правда. 1939. 15 апреля); «Комсомольская правда» (Андропов Ю. Шефы «Большой Волги» // Комсомольская правда. 1940. 14 февраля), журнал «Молодой большевик» (Андропов Ю. Великие права советской молодежи // Молодой большевик. 1940. 15 декабря).

Примечательно, что уже в ярославский период Андропова в ЦК ВЛКСМ обратили внимание на характерную черту характера молодого руководителя – он не боялся брать на себя смелость и ответственность в решении важных вопросов. Правда, в то время это не всегда поощрялось. В частности, в характеристике на утверждение в Управление кадрами ЦК ВКП(б) от 18.08.1939 г., подписанной секретарем ЦК ВЛКСМ по кадрам Г.П. Громовым, констатировалось: «отрицательным моментом в работе т. Андропова является отсутствие коллегиальности в решении вопросов» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 164 а. Личное дело Ю.В. Андропова. Л. 7).

Когда в 1940 г. по воле И.В. Сталина была создана шестнадцатая союзная республика в составе СССР – Карело-Финская ССР, Юрий Андропов был выбран, рекомендован и направлен руководством ЦК ВЛКСМ руководителем комсомольской организации новой республики. Одним из инициаторов данного решения был также тогдашний первый секретарь Ярославского обкома ВКП(б) Н.С. Патоличев. С 3 июня 1940 г. до 11 октября 1944 г. Андропов работал первым секретарем ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР. Более трех тяжелых военных лет Андропов возглавлял республиканский комсомол. По свидетельству Федора Кузнецова (секретарь по школам ЦК ЛКСМ в 1942–1944 гг., затем второй секретарь – Ю.В.), «ЦК ЛКСМ с первых дней войны был своего рода штабом, где оперативно решались различные вопросы, связанные с удовлетворением нужд фронта, где рождались и получали развитие различные патриотические начинания молодежи в прифронтовой обстановке» (цит. по: Шлейкин, 2014: 54).

Решение кадровых вопросов в комсомоле как общественной организации являлось компетенцией ее руководства: секретариата, первого секретаря Н.А. Михайлова. В данном случае ЦК ВЛКСМ принимал на себя ответственность за своего выдвиженца в обеспечении достойного уровня руководства молодежной организацией в пограничной республике, сформированной по единоличному решению Вождя – Сталина. ЦК ВЛКСМ являлся непосредственным руководителем первого секретаря ЦК ЛКСМ КФССР, а не партийный руководитель вновь созданной республики, который мог руководствоваться «партийной дисциплиной» для выполнения своих пожеланий (было принято, что кадровые назначения комсомольских органов утверждались соответствующими партийными органами).

Противоречивые оценки Г.Н. Куприянова вызывают немало сомнений и вопросов. Не возникало ли у партийного руководителя республики желания переложить вину за собственные просчеты и неудачи на плечи других? Опытный партийный руководитель, в 1938 г. являвшийся членом т. н. «тройки» в Карелии, утверждавшей расстрельные дела, Куприянов не мог не понимать степень возможной ответственности за негативные результаты в организации и управлении партизанской и подпольной работой в республике. По статистике, за три года войны каждый второй партизан погиб, умер от истощения или ран, пропал без вести в лесах и болотах, был отчислен по состоянию здоровья, подорванного непосильными нагрузками (см.: Гнетнев, 2011: 5).

Первый секретарь ЦК КП(б), член Военного совета Карельского фронта Г.Н. Куприянов рассматривал партизанское движение прежде всего как объект партийного руководства и контроля. Стремление продемонстрировать успешную и активную деятельность в этой области заслоняло серьезные недостатки в организации партизанского движения. Особенно это касалось координации, управления и руководства боевыми действиями отрядов. Нельзя не согласиться с мнением, что основная ответственность за неудачи и потери летнего похода в 1942 г. первой партизанской бригады И.А. Григорьева лежит как на штабе партизанского движения под руководством генерал-майора С.Я. Вершинина, так и на командовании Карельского фронта в лице члена Военного совета фронта генерал-майора Г.Н. Куприянова. Именно они поставили перед бригадой заведомо неосуществимые задачи, разработали план операции без учета конкретной обстановки и не смогли организовать обеспечение, прежде всего продовольственное, в ходе рейда бригады. (См.: Веригин, 2009: 267). Отнюдь не Андропов повинен в том, что из 225 комсомольцев, участников героического, одновременно трагического и «голодного» (по определению партизан) похода бригады в июне – августе 1942 г., погибли 194 человека (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 10. Л. 48; Д. 188. Л. 4–6). Комсомольцы – участники похода получили достойные награды, многие посмертно: орденом Ленина были награждены 4 молодых партизана, орденом Красного Знамени – 6, орденом Красной Звезды – 27, медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги» – 24 (см.: Чекисты Карелии, 1986: 47). История похода первой партизанской бригады правдиво описана в романе-хронике Д.Я. Гусарова «За чертой милосердия» (см.: Гусаров, 1977).

Поход партизанской бригады в июле – августе 1942 г. стал подлинной трагедией для партизанского движения в Карелии. В ходе рейда бригада потеряла четыре пятых своего состава. Именно после этого драматического похода большого партизанского соединения возник критический недостаток кадров в карельском партизанском движении, включая бойцов и командиров партизанских отрядов: многие погибли (включая командира бригады майора И.А. Григорьева), получили ранения, выбыли из строя по состоянию здоровья. Восполнить потери партизанских отрядов было некем: в республике уже были мобилизованы все, способные носить оружие. Образовавшуюся брешь надо было срочно как-то закрывать. Может быть, здесь и возникла идея у партийных руководителей Г.Н. Куприянова и И.В. Власова отправить в прорыв комсомольского руководителя (фактически переложить ответственность)? Можно утверждать, что именно по инициативе Ю.В. Андропова была решена эта сложнейшая проблема. Благодаря распоряжению первого секретаря ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлова в республику оперативно поступило летом и осенью 1942 г. значительное пополнение партизанских кадров, сформированное из молодежи различных регионов страны. Чтобы по достоинству оценить данный факт, следует подчеркнуть: боевые ресурсы были направлены на север, а не на юг, в районы стратегического направления боевых операций летом и осенью 1942 г. Поэтому особенно значима роль пополнений ЦК ВЛКСМ в Карелию в критический военный период – в этом заслуга организаторов этого процесса.

Много лет спустя, в 1970-е гг., Г.Н. Куприянов объяснял на встрече бывшим партизанам необходимость похода партизанской бригады стратегическим планом прорыва ленинградской блокады, разработанным Верховным Командованием, чтобы оттянуть и связать крупные войсковые соединения финской армии, дезорганизовать тыл противника. Но в связи с обстановкой под Сталинградом планы изменились – в результате партизанской бригадой фактически пожертвовали. Один из участников того разговора – Иван Комиссаров[1] выразил свои впечатления от этой информации: «Получается, мы с ребятами оказались, будто червяки на крючке, – приманкой. Выходит так, что под неосуществившиеся планы командование положило целую бригаду? Я не великий стратег. Я знал только приказ. Но не потому ли …все мы в бригаде не знали, куда на самом деле должны идти?» (Гнетнев, 2011: 244). Перед выходом в поход Куприянов наделил «особыми полномочиями» своего ставленника в 1-й партизанской бригаде – комиссара Н.П. Аристова. Раненые партизаны добивались по приказу комиссара особо назначенными им людьми. Подобный сценарий был согласован заранее с Куприяновым. По свидетельству Д.Я. Гусарова, обсуждавшего данную тему с Куприяновым в 1970 г., бывший партийный руководитель республики был убежден в своей правоте: раненые тормозили продвижение бригады, были обузой во время боевых действий. Куприянов отличался авторитарностью и неуступчивостью по любому, даже самому малому вопросу (см.: Гнетнев, 2015: 194, 196).

Кто повинен в той несоразмерной цене, которая оплачена многими человеческими жизнями? Тактика использования партизан в столь больших масштабах для республики оказалась провальной. До сих пор неясна изначальная цель: для чего в тыл противника было отправлено крупное соединение из 6 партизанских отрядов (648 бойцов и командиров)? Современные исследователи подвергают сомнению трактовку Куприянова: «Были ли у верховного командования такие планы или их не было, и имеем ли мы дело с мифами, нам еще предстоит узнать. Может быть, ничего подобного в реальности и не существовало, а генералами в Беломорске [военной столице КФССР. – Ю.В.] двигало понятное и вполне земное желание попасть в сводку Совинформбюро, отметиться громкими боевыми делами перед Верховным Главнокомандующим. И недрогнувшей рукой они бросали на гибель сотни партизан» (Гнетнев, 2011: 218). Данная версия является вполне правдоподобной. 1 сентября 1942 г. Советское информбюро сообщило сводку с информацией о походе партизанской бригады в Карелии.

Весной 1942 г. в штабе Карельского фронта был разработан план наступления на Карельском фронте летом 1942 г. Одним из его инициаторов являлся член Военного совета генерал-майор Г.Н. Куприянов. План поддержал командующий фронтом генерал-полковник В.А. Фролов. По задумке разработчиков, у Карельского фронта были достаточные средства, чтобы сковать противника и не дать ему перебросить на юг, где наступали немцы, ни одной части. Планировалось проводить наступательные операции не только на фронте, но и силами партизанских отрядов в тылу противника. Целью определялась следующая формула: немец, убитый на севере, не попадет на юг – это будет помощь войскам, сражающимся на юге, со стороны Карельского фронта. Для выполнения плана, по подсчетам штаба фронта, было необходимо выделение крупных резервов Ставки: 8 дивизий, танковых, артиллерийских, инженерных и дорожно-строительных частей. Разработанный план командования Карельского фронта требовал одобрения. По версии Куприянова, в марте 1942 г. командующий фронтом генерал-полковник В.А. Фролов вместе с командующим 7-й Отдельной армией генерал-лейтенантом Ф.Д. Гореленко ездили в Москву для личного доклада И.В. Сталину. По описанию Куприянова, командующий Фролов просил выделить 5–6 тыс. автоматов. Сталин распорядился – дать 15 тыс., а также пулеметы. Также Сталин дал им указание продумать план наступления на юго-запад от станции Масельгская, чтобы совместно с войсками Ленинградского фронта прорвать блокаду Ленинграда с севера (см.: Куприянов, 1972: 247, 273). По поводу данной версии возникает вопрос, связанный с тем, что среди посетителей кремлевского кабинета Сталина не на личном приеме, а на совещании 26–27.03.1942 г. генерал Гореленко Ф.Д. действительно был (см.: Исторический архив. 1998. № 4. С. 56). А вот фамилии командующего фронтом генерала Фролова В.А. там не зафиксировано (там же: 181). Поэтому указанная выше версия Куприянова документально не подтверждается.

Возникают также сомнения по поводу другой версии Куприянова, связанной с его поездкой в блокадный Ленинград в июне 1942 г., чтобы представить разработанный штабом Карельского фронта план наступления и заручиться поддержкой члена ГКО А.А. Жданова и Военного совета Ленинградского фронта. По рассказу Куприянова, он прибыл в Ленинград и был принят Ждановым 6 июня 1942 г. План был одобрен, Жданов рекомендовал добиваться его рассмотрения в Ставке (НА РК.Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 214. Л. 191–192; Куприянов, 1972: 273). Позднее, 17 июня, состоялась новая встреча со Ждановым в Москве. Вечером этого же дня – прием Куприянова начальником Генштаба А.М. Василевским. План наступления на Карельском фронте, представленный Куприяновым, не был одобрен. Василевский объяснил: главное стратегическое направление боевых действий летом 1942 г. – центр и юг страны (Сталинград, Волга, Кавказ). Ленинград не рассматривался Ставкой Верховного главнокомандования в качестве приоритетного направления. Кроме того, Ставка решила снять с Карельского фронта две дивизии. 18 июня в московском кабинете Жданова Куприянов доложил ему о результатах решения Ставки (см.: Куприянов, 1972: 277, 279). Сомнение по поводу достоверности описанных сюжетов вызвано тем, что в журнале посещений А.А. Жданова зафиксированы лишь два приема Куприянова за все годы войны, причем оба в кабинете в Москве – 20.06.1942 г. и 24.11.1943 г. Никаких сведений о приеме в кабинете в Смольном нет (см.: Журнал посещений А.А. Жданова. 1941–1944 гг., 2014: 336).

В контексте изложенного поход крупного партизанского соединения по тылам противника в Карелии в июле – августе 1942 г. никак не мог быть частью общестратегического плана штаба Карельского фронта летом 1942 г.: план активных наступательных операций на Севере не был одобрен в Ставке в июне 1942 г. Поэтому объяснения генерала Куприянова выглядят как оправдание. В послевоенный период попытки объяснения трагических последствий обосновывались сложившейся обстановкой, когда летом 1942 г. враг рвался на юге страны к Волге и Кавказу, а также задачей, поставленной Главным командованием перед штабом Карельского фронта: активными действиями сковывать силы противники, не дать ему перебросить на южное направление ни одного батальона. Такова, по Куприянову, была главная задача в оказании помощи войскам на юге летом и осенью 1942 г. В условиях лета 1942 г. первая партизанская бригада отвлекла почти три пехотных полка противника – этот результат Куприянов считал большим и важным делом, помощью войскам юга в районе Ростова, Сталинграда (см.: Куприянов, 1972: 107). В контексте данной логики разгром штаба 2-го финского корпуса в Поросозере не был и не мог быть самоцелью летнего похода 1942 г. Разгром мог произвести известный эффект, но ни в чем не изменил бы общестратегического плана обороны средней Карелии. Все осталось бы в конечном итоге по-старому (см. там же: 113). Аргументация Куприянова не оправдывает его и организаторов 57-дневного похода партизанской бригады летом 1942 г.

В своих воспоминаниях советские военачальники маршалы Г.К. Жуков и А.М. Василевский детально осветили и объяснили ситуацию, связанную с военной кампанией весной и летом 1942 г. По мнению Г.К. Жукова, Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин допустил собственную личную ошибку при утверждении плана действий советских войск в весенней и летней кампании 1942 г. Поэтому позднее он не искал в Ставке и Генштабе виновников неблагоприятной военной обстановки, сложившейся летом 1942 г. (см.: Жуков, 1970: 376). Сталин инициировал идею начать как можно быстрее общее наступление Красной Армии на всем фронте от Ладожского озера до Черного моря. 5 января 1942 г. в Ставке Верховного главнокомандования состоялось совещание для обсуждения проекта этого плана. Замысел Сталина предполагал в ходе общего наступления разгром противника под Ленинградом и ликвидацию блокады города. Переход в общее наступление предполагалось осуществить в крайне сжатые сроки. Это было единоличное решение Сталина. Не было учтено, что под Ленинградом оборона противника была настолько мощной, что советские войска в то время не имели ресурсов для ее прорыва (там же: 351). Начальник Генштаба Б.М. Шапошников после совещания сообщил Жукову: этот вопрос был заранее решен Верховным Главнокомандующим, это было его личное решение. Шапошников не одобрял его, но возражать было бессмысленно (см. там же: 352, 354).

По оценке А.М. Василевского, до сентября 1942 г. сказывалась недостаточность оперативно-стратегической подготовки Сталина. В то время решения, как правило, принимались им единолично и нередко неудачные. Так было с планом военной кампании на весну и лето 1942 г. (см.: Василевский: 2: 228). 10 января 1942 г. Ставка Верховного главнокомандования направила военным советам фронтов и армий директивное письмо об опыте военных действий и задачах. Инициатором его был Сталин, который лично редактировал текст директивы. Ставилась задача – обеспечить полный разгром гитлеровских войск в 1942 г. Однако для выполнения поставленных задач нужны были значительные дополнительные силы и ресурсы. Поэтому войска, не завершив начатых наступательных операций, в апреле 1942 г. перешли к обороне. Причина – отсутствие необходимых сил и средств для их продолжения. Крупных материальных ресурсов в то время не было. В Карелии была достигнута стабилизация положения (см.: Василевский, 1988: 1: 100, 168, 222).

Весной 1942 г. планы военных действий пришлось существенно корректировать. Сталин осознал, что весной и летом 1942 г. еще нет достаточных сил и средств для крупных наступательных операций. Он пришел к выводу о необходимости ограничиться активной стратегической обороной (это предлагал Генштаб), но тем не менее продолжал настаивать на проведении ряда частных наступательных операций, в т. ч. в районе Ленинграда (см.: Жуков, 1970: 364). План летней военной кампании, утвержденный ГКО в конце марта 1942 г., предусматривал переход к стратегической обороне и накоплению резервов для последующего решительного наступления. Однако указание Верховного Главнокомандующего о проведении в ближайшее время частных наступательных операций противоречило плану. Наиболее уязвимым оказалось в нем решение одновременно обороняться и наступать. В числе наступательных направлений назывались действия под Ленинградом. По мнению Сталина, это должно было закрепить успехи зимней кампании, удержать стратегическую инициативу и сорвать мероприятия гитлеровских войск по подготовке нового наступления летом 1942 г. Обоснованные данные разведки о подготовке главного удара врага на юге не были учтены. События лета выявили допущенный стратегический просчет (см.: Жуков, 1970: 365–366; Василевский, 1988: 1: 205–206). Вполне вероятно, что трагические события в Карелии летом 1942 г. оказались одним из последствий этого просчета Верховного Главнокомандующего. Командование Карельского фронта было осведомлено о позиции Генштаба РККА, но не внесло коррективы в собственный план, связанный с проведением крупной партизанской операции в Карелии. Повинны в этом в первую очередь руководители, отвечавшие за организацию партизанского движения, – члены Военного совета Карельского фронта: генерал-майор Куприянов Г.Н. и начальник штаба партизанского движения при Военном совете фронта генерал-майор Вершинин С.Я. Однако никто из руководителей партизанского движения на Карельском фронте и партийного руководства не понес персональной ответственности за провал операции (см.: Чумаков, Ремизов, 2007: 250).

Приведенное выше свидетельство Г.К. Жукова объясняет ситуацию: никто в высшем партийном и военном руководстве страны не инициировал сверху кампанию поиска виновных в неудачах военной обстановки, сложившейся летом 1942 г., причиной которых была личная ошибка Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина. Однако вину за неудачу партизанской операции в Карелии припомнили: на генеральских погонах членов Военного совета Карельского фронта Куприянова Г.Н. и Вершинина С.Я. за весь период войны не прибавилось ни одной звезды (хотя представления были). Да и с наградами оказалось непросто: Куприянов, награжденный после Зимней войны с Финляндией (в мае 1940 г.) орденом Ленина («за выполнение боевых заданий в войне с белофиннами», как он сам написал в личном листке по учету кадров в 1946 г.), в августе 1944 г. получил менее статусный орден Красного Знамени. Представление к награждению Вершинина «полководческим» орденом Кутузова I степени в сентябре 1944 г. оказалось в числе невостребованных наградных дел. В то же время именно этим орденом в июле 1944 г. был награжден член Военного совета Карельского фронта генерал-лейтенант Т.Ф. Штыков, которому в том же году было присвоено звание генерал-полковника.

Просчеты партийного руководства республики как в организации партизанского движения, так и подпольной работы в оккупированных районах стоили многих жизней карельских подпольщиков и разведчиков. За период войны ЦК Компартии были послано на подпольную работу на оккупированной территории 121 человек, в т. ч. 46 комсомольцев. Возрастной состав: 47 подпольщиков – 18–25 лет, 73 человека – 25–40 лет. Погибли 58 человек (47 %) (Куприянов, 1979: 270). Перенесение в Карелию белорусского, украинского, брянского, орловского, смоленского опыта борьбы на оккупированных территориях являлось одной из роковых ошибок тогдашнего политического и военного руководства республики. Создание разветвленной и многочисленной сети подпольных организаций в оккупированных районах Карелии было объективно невозможно. В отличие от партийного руководства Карело-Финской республики, Ю.В. Андропов достаточно быстро сделал соответствующие выводы и доложил в ЦК ВЛКСМ о необходимости внесения корректив в организацию работы на оккупированных территориях. Удивительный факт: за годы войны в республике зафиксированы лишь два факта предательства со стороны комсомольцев-подпольщиков. По оценке Н. Тихонова, инструктора военного отдела ЦК ЛКСМ республики, впоследствии ставшего крупным руководителем в Карелии, «потребность в исчерпывающем знании проблемы, подлежащей решению, деловитость и принципиальная настойчивость уже тогда были присущи Юрию Владимировичу в высшей мере. Действия его при всей основательности были стремительными, умение перестроиться в нужный момент – поразительным» (Чекисты Карелии, 1986: 62).

Две трети территории прифронтовой республики, включая столицу Петрозаводск, были оккупированы финляндскими войсками. В своих воспоминаниях Куприянов отметил: «Я много раз в дни войны бывал под артобстрелом, пулеметным огнем и бомбежкой. Там смерть тоже носилась рядом, и много раз в какие-то моменты невольно приходилось вспоминать о ней» (Куприянов, 1989: 171). Действительно, прифронтовые районы жили напряженной жизнью. Нередко люди работали только ночью, пользуясь отсутствием налетов вражеской авиации. В подобных же условиях находился и Андропов. В одном из писем он описал эпизод, связанный со своим участием в формировании 131-го стрелкового полка: в июле 1941 г. полк был срочно переброшен закрывать брешь отступающего фронта на Суоярвском направлении. Так Андропов оказался в районе боев: «На днях был на самых передовых (район Суоярви) <…> Видал теперь, впервые в жизни, настоящую боевую жизнь. Довелось даже пострелять врага. Как я себя чувствовал? В основном неплохо, но, честно говоря, в себя пришел не сразу. Ну, теперь – «мы солдаты стреляные» (цит. по: Шлейкин, 2014: 43). 131-й полк 71-й дивизии 7-й армии был сформирован благодаря активному участию ЦК ЛКСМ Карелии и лично Андропова, в его состав вошли добровольцы из комсомольских кадров и молодежи. Полк вел тяжелые оборонительные бои с превосходящими финскими частями, а также с элитной 163-й немецкой дивизией в июле – августе 1941 г. Более полутора месяцев он героически прикрывал важное направление на Суоярви и Петрозаводск.

По свидетельству комиссара партизанского отряда «Комсомолец Карелии» Ивана Инниева, его первая встреча с Андроповым произошла недалеко от Калевалы – комсомольский руководитель часто бывал в отряде, созданном по его инициативе (там же. С. 97). Нередко видели Андропова и в пограничных частях. Решением бюро ЦК ЛКСМ 29 ноября 1942 г. 101-му погранполку НКВД охраны тыла Карельского фронта было присуждено переходящее Красное знамя комсомола Карело-Финской ССР. Знамя пограничникам вручал Андропов.

В своем письме первому секретарю ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлову от 13 марта 1942 г. Андропов написал: «Тут и есть самый настоящий фронт» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 26). Комсомольский руководитель носил армейскую форму: шинель, гимнастерка, брюки, сапоги, фуражка. Андропов лично сопровождал многие группы для отправки в тыл врага. Так, в июле 1943 г. большая группа разведчиков отправилась из Беломорска в расположение 7-й армии в Ленинградскую область – до станции Оять Кировской железной дороги, ближайшей к полевому аэродрому, с которого осуществлялась заброска разведчиков в глубокий тыл врага. В воинских частях они размещались в землянках, где ожидали вылета самолетов, часто под бомбежкой. Прямо на передовой состоялась встреча Андропова с Федором Вайгановым, бывшим инструктором ЦК ЛКСМ, политработником воинской части. В июне 1944 г., когда Андропов сопровождал группу на полевой аэродром в поселок Девятины Вологодской области для отправки в Шелтозерский район, было получено сообщение о начале наступления морских пехотинцев Онежской военной флотилии на Петрозаводск (Чекисты Карелии, 1986: 56–58, 60). Он стал первым представителем руководства республики, прибывшим в освобожденный Петрозаводск. Установлено, что Андропов прибыл в Петрозаводск вечером 28 июня на катере Онежской военной флотилии из Вытегры (Гольденберг, Шлейкин, 2016: 35).

По указанию командующего Онежской флотилией капитана 1-го ранга Н.В. Антонова в городе сразу же был развешан приказ: по праву старшего по званию и должности он берет на себя всю полноту военной и гражданской власти в Петрозаводске. Даже к таким деталям Г.Н. Куприянов относился крайне ревниво, утверждая, что именно он первым из руководства республики добрался до Петрозаводска, а Андропов якобы прибыл в освобожденную столицу вечером 29 июня в составе 368-й дивизии и стал его «единственным помощником по гражданским делам», так как только вечером 30 июня прибыла группа работников горкома партии, а через 2–3 дня – аппарат ЦК и Совнаркома республики (см.: Куприянов, 1972: 346, 349, 351–352).

В воспоминаниях Г.Н. Куприянова нередко выпячивается его собственная роль как руководителя партизанского движения в Карелии. В Личном листке по учету кадров, датированным 26 ноября 1946 г., в графе «Участвовал ли в партизанском движении и подпольной работе» он собственноручно записал: «Руководил партизанским движением и подпольной работой на территории КФССР, временно оккупированной немцами и финнами в 1941–1944 гг. (сам на оккупированной территории не был)» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 206573. Л. 4. Личное дело Куприянова Г.Н.). 25 октября 1941 г. решением бюро ЦК Компартии руководство партизанскими отрядами Карелии было передано НКВД республики (четвертому отделу). Основную оперативную работу по организации партизанского движения выполняли не партийные руководители, а органы госбезопасности. В июне 1942 г. был организован штаб партизанского движения при Военном совете Карельского фронта, который подчинялся Центральному штабу партизанского движения при Ставке Верховного главнокомандования, созданному 30 мая 1942 г. ЦШПД возглавлял П.К. Пономаренко.

В описаниях партийного руководства партизанским движением нередко проявлялись надуманные сюжеты. В первом варианте рукописи книги «За линией Карельского фронта» ее автор утверждал, что «в вещевом мешке каждого партизана, уходившего в тыл врага на задание, непременно был томик «Краткого курса истории ВКП(б)»… Большого труда партизанам стоило убедить автора в необходимости снять это нелепое утверждение» (цит. по: Гнетнев, 2011: 7). В изложении бывшего политрука, помощника комиссара по комсомолу партизанского отряда «Железняк» С.П. Татаурщикова этот эпизод представлен следующим образом: «Еле убедил. Говорю: Ну не было такого, Геннадий Николаевич! Ведь каждая иголка на счету. Я даже свой кольт в походы перестал носить, а вы с «историей партии»… А ведь генерал Куприянов, в числе других руководил партизанским движением, считался авторитетом в истории войны на территории Карелии и лучше многих знал предмет, о котором писал…» (там же). Конечно, странный факт, когда читаешь и сопоставляешь с ним боевые донесения о походах партизанских отрядов в тыл врага. Например, в донесении отряда «Боевые друзья» о дальнем месячном походе, включая территорию Финляндии, отмечалось, что во время выхода партизан в этот рейд груз партизана достигал 50–55 кг (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 188). Несомненно, все это было известно генерал-майору Куприянову. Тогда где мотив подобного приукрашивания военной действительности? Может быть, партийному руководителю хотелось показать успешные результаты работы спецшколы ЦК Компартии республики в Беломорске, готовившей кадры для отправки в тыл врага, в учебной программе которой изучение «Краткого курса истории ВКП(б)» занимало почти вдвое больше времени, чем военная и специальная подготовка?

Бывший партизан, народный писатель Карелии Дмитрий Яковлевич Гусаров, автор ряда документально-художественных произведений о партизанской войне в Карелии, свидетельствовал: «…Вновь и вновь убеждаюсь, сколь поверхностно, легкомысленно и «по-вождистски» занимался партизанским движением член Военного совета фронта, первый секретарь ЦК республики Г.Н. Куприянов. Да, многое в партизанских делах делалось столь безответственно, диву даешься. Теперь это ясно. И как хорошо, что тогда, в годы войны, мы, рядовые партизаны, ничего этого не знали и свято верили, что все делается нашими руководителями самым лучшим, единственно возможным образом. Это помогало нам сохранить бодрость, веру, преданность, и это помогало одержать победу, хотя она в партизанской борьбе достигалась иногда слишком большой ценой» (Гусаров, 1996: 57). 18-летний Дмитрий Гусаров добровольцем прибыл в Карелию из Свердловской области и летом 1942 г. был зачислен бойцом в партизанский отряд «Боевые друзья», затем стал командиром отделения разведки. В 1944 г. тяжело ранен в ногу. Оценки Д. Гусарова созвучны данным, приведенным в документальной повести О.Н. Тихонова (см.: Тихонов, 1971), в которой представлены тексты радиограмм, отправленных Г.Н. Куприяновым и И.В. Власовым в адрес разведчиков, работавших в тылу противника. Они являются документальной иллюстрацией невысокой компетентности и оперативности партийных руководителей в организации подпольной работы в тылу противника, нередко занимавшихся не своими функциями. Последствием подобного руководства становились факты провалов и гибели целого ряда групп, а также предательства со стороны некоторых их членов.

Народный писатель Д.Я. Гусаров в одном из своих писем от 23 мая 1975 г. дал точную характеристику бывшему партийному руководителю республики Г.Н. Куприянову. Это случилось после 6 часов неформальной беседы с Куприяновым в ноябре 1970 г. в Доме творчества писателей в Комарово под Ленинградом: «…Он очень меня разочаровал, ибо я считал его глубже, по крайней мере – менее фанфаронистым. Он выпускает книгу о партизанском движении, и вся она нацелена как бы на самооправдание, на зализывание тех реальных ошибок и трудностей, какие были допущены им и его приближенными <….> беседа с ним придала мне творческой злости против небрежения реальным…» (цит. по: Гнетнев, 2015: 219). Гусаров подметил характерную черту Куприянова: «он был человеком своего времени, не умел признавать ошибок даже в частных вопросах» [курсив наш. – Ю.В.] (там же. С. 201).

По описанию Куприянова, в годы войны работой подпольных комитетов руководил его подчиненный И.В. Власов (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 214. Л. 139). По утверждению партийного руководителя республики, роль Андропова заключалась в том, что он «помогал заведующему орготделом ЦК партии И.В. Власову в подборе кадров, в их обучении и отправке за линию фронта» (Куприянов, 1972: 243). Организация подпольной работы на территории противника требовала от организаторов широкой эрудиции и кругозора. Оперативные задания и легенды, подготовленные Андроповым для подпольщиков, отличались изобретательностью и индивидуальным творческим подходом. Первые ходки представителей комсомольского подполья в 1942 г. завершились успешно, о чем свидетельствовали их подробные донесения. Однако, когда подключалось «партийное руководство», начинались частые провалы, что являлось следствием некомпетентности и недальновидности руководителей партийного подполья во главе с заворгом ЦК Власовым. Партийные комитеты слабо занимались подбором кадров подпольщиков. В результате значительную часть комсомольских подпольщиков забрали в состав партийных подпольных групп. Оперативные планы и задания «ходок» в тыл противника, подготовленные Власовым, порой поражают формализмом и непрофессиональным подходом. Об этом свидетельствуют, в частности, составленные Власовым оперативный план второй ходки А. Питкянена на задание в Петрозаводск (апрель 1942 г.), план-задание и оперативное задание для группы П. Маунумяки и И. Яковлева в Петрозаводск и Прионежский район (июнь 1942 г.), оперативное задание для Калевальской диверсионной группы (командир Филатов М., бойцы группы Морозов Е., Денисюк Г., Никкаринен В., радист Архипов), направленной на участок дороги Юнтусранта – Лонко – Войница – Ухта с целью организации диверсий, дезорганизации движения транспорта противника к фронту, ликвидации мостов, строений, складов, машин (октябрь – ноябрь 1942 г.). Документы утверждались Куприяновым (НА РК. Ф. П-2730. Оп. 1. Д. 71. Л. 1–3; Д. 73. Л. 1, 5, 8; Д. 34. Л. 1). Павел Маунумяки и Иван Яковлев погибли в июле 1942 г. Группа Михаила Филатова не выполнила задание: она не смогла добраться до места проведения операции – настолько оказался на местности нереальным и запутанным их маршрут, нарисованный по карте партийными руководителями в кабинетах в Беломорске.

Следует отметить закономерность: Аате Питкянен, Мария Мелентьева, Татьяна Ананина, Анастасия Звездина погибли в результате провалов партийных групп Деляева М.М., Бурцева И.Н., Игнатьевой Г.Д., Няттиева Ф.П. и др., в состав которых они были включены по воле партийных руководителей. С этим же были связаны аресты М. Бультяковой, М. Артемьевой. Партийные руководители республики не имели достаточной оперативной информации из-за линии фронта, поскольку не было создано сети информаторов в оккупированных районах. О трагической судьбе Питкянена узнали случайно из показаний одного из задержанных только в декабре 1942 г. Оказалось, А. Питкянен погиб в июне 1942 г. (НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 72. Л. 7, 11). Партийные руководители подполья не знали, кем была принявшая героическую смерть девушка в Ведлозерском районе, назвавшая себя Анной Гумбаровой. Однако в отчете Куприянова, отправленном в Москву в 1944 г., сюжет о ее подвиге был описан как свидетельство несгибаемости карельских подпольщиков (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 27, 32).

Как оценивать эффективность работы генерал-майора Куприянова, который подчеркивал, что именно он, как член Военного совета фронта и первый секретарь ЦК Компартии, осуществлял общее руководство и контроль за работой всех разведорганов (см.: Куприянов, 1972: 258)? Как оценить уровень партийного руководства, если в повседневной практической работе у ЦК ЛКСМ сложились деловые отношения со всеми управлениями Карельского фронта (ВВС, разведотделом, санитарным управлением и др.), но, как ни странно, с политотделом фронта совместная деятельность не получилась (РГАСПИ.Ф. М-1. Оп. 47. Д. 42. Л. 148). Разобраться в ситуации должен был партийный руководитель республики Г.Н. Куприянов, это входило в пределы его компетентности как члена Военного совета фронта.

Показать собственную главную роль – такое стремление политических руководителей часто бросается в глаза при изучении документов. Обратим внимание на следующий факт. В изложении подвига Героев Советского Союза Марии Мелентьевой и Анны Лисицыной в представлении к награждению, подписанном Г.Н. Куприяновым, карельские героини названы в качестве связных ЦК Коммунистической партии Карело-Финской ССР (РГАСПИ. Ф. М-7. Оп. 2. Д. 834. Л. 1–3; Д. 754. Л. 7). В докладной записке «Об участии карело-финского народа в Великой Отечественной войне», подготовленной 31 июля 1944 г. для секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Жданова, М. Мелентьева и А. Лисицына также определены как связные ЦК КП(б) КФССР (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 32–33). Однако М. Мелентьева являлась инструктором ЦК ЛКСМ, А. Лисицына – связной ЦК ЛКСМ республики. Заслуга в привлечении их к подпольной работе принадлежит лично Ю.В. Андропову.

Непонятным образом ряд представителей карельского комсомольского подполья оказался в Перечне подпольных партийных организаций, действовавших на оккупированной территории в 1942–1944 гг. В их числе: М. Мелентьева (обозначена в списке как связная Шелтозерского райкома партии), А. Питкянен – руководитель подпольной партгруппы Петрозаводска (?!), Т. Щербакова – руководитель Шелтозерского райкома партии (?!), П. Маунумяки – связной Петрозаводского горкома партии (?!), Э. Аалто – руководитель боевой дружины Петрозаводского горкома партии (?!), М. Филатов – руководитель партийной подпольной группы района Калевалы (?!). (см.: Шлейкин, 2014: 64). То ли некомпетентность организаторов партийного карельского подполья подвела, то ли желание приукрасить собственную роль в отчете для Москвы. Подобные «боевые приписки» (по выражению писателя О.Н. Тихонова) не были случайным «недоразумением» со стороны партийных руководителей. Куда более грандиозный размах имело утверждение Куприянова, что благодаря разведданным, полученным от подпольщика Д.Е. Тучина, в начале октября 1941 г. из Кондопоги в район Вознесенья водным путем была переброшена 272-я дивизия, что помешало финским и немецким войскам соединиться и замкнуть второе кольцо блокады вокруг Ленинграда (см.: Тихонов, 1991: 390).

Вообще сама роль Д.Е. Тучина в организации шелтозерского подполья до сих пор остается неразгаданной загадкой. В московском архиве лежит наградной лист 1944 г. за подписью Г.Н. Куприянова о представлении его к боевому ордену Красного Знамени. Дмитрий Тучин во время финской оккупации был старостой в деревне Горнее Шелтозеро. По версии Куприянова, изложенной в его двух книгах, бывший комендант здания Совнаркома в довоенном Петрозаводске, вепс по национальности, был направлен в родные места еще до оккупации Шелтозерского района с достоверной легендой в качестве обиженного советской властью: предварительно его уволили с работы «за пьянство» и исключили из партии. Однако данная версия опровергается информацией, содержащейся в наградном листе от 23 сентября 1944 г., который подписан Г.Н. Куприяновым: в характеристике на «парторга и радиста Шелтозерской подпольной группы» Тучина Д.Е. сообщается, что он «не успел в 1941 г. эвакуироваться из Шелтозерского района при отходе частей Красной Армии» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 41. Д. 132. Л. 112). До прибытия в Шелтозерский район группы Д.М. Горбачева в августе 1943 г. никаких шифровок от Тучина с донесениями в штаб Карельского фронта не было и не могло быть. Командир разведчиков Горбачев (одновременно назначенный ЦК КП(б) секретарем подпольного Шелтозерского райкома партии), получил указания из оперативного плана: выяснить «возможность использования для работы в пользу Советской власти» старосты Горнего Шелтозера Тучина, который являлся его свояком (мужем сестры Горбачева). В случае «невозможности этого уничтожить его как предателя Родины» (Тихонов, 1991: 8).

Не было никакого посещения Тучина в Горнем Шелтозере андроповскими подпольщицами Марией Мелентьевой и Анной Лисицыной летом 1942 г., чтобы передать ему новую рацию взамен якобы вышедшей из строя. В подробном оперативном донесении М. Мелентьевой от 31 августа 1942 г., адресованном Ю. Андропову, об этом нет никакого упоминания. У Тучина вообще не было рации, да и не умел он работать с ней. Как констатируется в наградном листе радистки Екатерины Насоновой (23.09. 1944 г., подписанном Г.Н. Куприяновым), заброшенной в январе 1944 г. за линию фронта и присоединившейся к группе Горбачева, она вместе с радисткой Сильвой Паасо обучили Тучина радиоделу в 1944 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 41. Д. 132. Л. 290). Красивая легенда руководителей партийного подполья в Карелии опровергается документами, ими же утвержденными.

В условиях военного лихолетья на плечи Андропова легла огромная ответственность, требующая колоссального физического и эмоционального напряжения. По оценке современников Андропова, отличительным качеством его как руководителя являлось «стратегически широкое понимание войны» (Чекисты Карелии, 1986: 65), что выражалось не только в организации военной работы, но и в стремлении мобилизовать молодежь в тылу прифронтовой республики на оказание помощи фронту (в лесу, на рыбных промыслах, в колхозах и совхозах, МТС, в школах). По характеристике известного карельского партизана С.П. Татаурщикова, в послевоенные годы возглавлявшего комсомол Карелии, Ю.В. Андропов был «требовательным, взыскательным, не прощающим грубых ошибок, допущенных из-за безответственности. Но в то же время очень внимательным, чутким, понимающим нужды людей» (Тогда они были молодыми…, 2004: 2).

Чтобы объективно оценить трудности, с которыми пришлось столкнуться в Карелии молодому комсомольскому руководителю Андропову (за неделю до начала войны ему исполнилось 27 лет), следует отметить не только специфику этого сурового таежного края и особенности северного народа, но и оставшиеся от гулаговских времен реалии ББК, Сегежлага и других бывших довоенных советских строек. Так, в приказе НКВД СССР № 001318 от 17 октября 1940 г. в числе 65 Управлений ИТЛ Гулага значились: Управление Сегежского ИТЛ и строительства НКВД (сокращенное название – Сегежлаг, п/я № 252); Управление Беломорско-Балтийского ИТЛ и Комбината НКВД (ББК, п/я № 251). Первое управление располагалось в Сегеже, второе – в г. Медвежьегорске (Сегежа входила в состав Медвежьегорского района) (см.: Гулаг…, 2002: 261, 263). Известно, что партизанское пополнение прибывало в том числе и из мест заключения. После оккупации финскими войсками основной части КФССР значительная часть территории Советской Карелии являлась районом, который контролировался прежде бывшим гулаговским ведомством, включая лесоповалы, «командировки» и т. п.

Самая молодая партизанка Карельского фронта Наталья Сидорова (1922 г. рождения) с начала войны до освобождения Карелии была медсестрой взвода разведки отряда «Вперед». А судьба у нее оказалась непростая. В 1938 г. арестовали всех мужиков ее карельского хутора, а отца особой «тройкой» НКВД осудили и расстреляли. Молодая партизанка показала себя в партизанском отряде героически: она была награждена орденом Красной Звезды, медалью «За боевые заслуги». Воевала она против тех, кто пришел вроде бы освобождать таких, как она, представителей «родственного» народа, пострадавших от произвола большевистской власти. Как понять горячее желание сражаться с врагом, проявленное дочерью раскулаченного и расстрелянного отца?

Такая же история случилась и с другой карельской девушкой – Евдокией Тарасовой: ее отец с двумя братьями на карельском хуторе был раскулачен в 1937 г., все три брата расстреляны (как впоследствии выяснилось, они были несправедливо оклеветаны). Матери с пятью детьми, младшему из которых только исполнилось 4 месяца, было предписано освободить жилье в 24 часа. Дусе, старшей из детей, было в ту пору 13 лет. Ей, члену «семьи врага народа», пришлось познать голод и скитания. С началом войны Дуся Тарасова стала медсестрой Пряжинского истребительного батальона, прошла 10 месяцев обороны и отступления. Понять, что побудило карельскую девушку воевать с теми, кто вроде бы пришел освобождать таких, как она, было непросто – это требовало проявления смелости. Встреча с Андроповым, по ее словам, «определила» судьбу. После расформирования истребительного батальона с марта 1942 г. она работала медсестрой в поселке Лейгуба около Сегежи – писала в райком комсомола письма с просьбой отправить на фронт. В конце июля 1942 г. 18-летнюю Евдокию Тарасову пригласили в ЦК ЛКСМ, к Андропову. После разговора он спросил: «Хорошо ли вы подумали, написав заявление с такой просьбой?» Сомнений у девушки не было, она заявила: решение твердое. Андропов направил ее в спецшколу НКВД КФССР, которая базировалась в поселке Шижня около Беломорска. В разведшколе Евдокия стала радисткой. В 19 лет в составе специальной разведгруппы НКВД «Аврора» в июле 1943 г. ее десантировали на самолете в Шелтозерский район. В августе группа разведчиков была окружена и внезапно атакована во время сеанса связи. Евдокия Тарасова получила 5 пулевых ранений, целый год она находилась в финском плену, пыталась бежать. Юная разведчица подвергалась допросам и пыткам, но не выдала никакой информации. Финские офицеры были крайне удивлены мужеством карельской девушки, ведь они знали о ее расстрелянном отце. По тогдашним финляндским законам полная ответственность для женщин наступала в 21 год, поэтому Евдокию не расстреляли – военный суд приговорил ее к пожизненной каторге.

После освобождения состоялась вторая встреча Евдокии Тарасовой с Андроповым в начале июля 1944 г. Она пришла рассказать о судьбе разведгруппы Я.В. Ефимова, секретаря подпольного Олонецкого райкома партии. Судьба свела их в финской тюрьме. Андропова интересовали подробности – именно он провожал группу на задание. В итоге разговора обещал ходатайствовать о награждении посмертно Якова Ефимова и Ульяны Кузьминой. Андропов предложил Е. Тарасовой должность инструктора в Прионежском райкоме комсомола (Судьба страны. Судьба чекистов… 2013: 98—100; Встречи с Андроповым, 2004). Представления о награждении разведчиков от 23 сентября 1944 г. были отправлены в Москву: Ефимова Я.В. – к ордену Ленина, Кузьмина В.А. и Кузьмину У.П. – к ордену Отечественной войны II степени (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 41. Д. 132. Л. 2, 180, 181). С наградами не получилось, но разведчиков не забыли: они не оказались в числе без вести пропавших.

В начале войны в руководстве карельским комсомолом появились кадровые проблемы в связи с уходом на фронт многих его работников. Из 8 человек мужского состава аппарата ЦК ЛКСМ 6 человек были направлены на выполнение спецзаданий. Бывший секретарь ЦК ЛКСМ республики 23-летний карел Иван Вахрамеев, по рекомендации Андропова назначенный комиссаром партизанского отряда «Вперед», воевал два с половиной месяца и пал смертью храбрых в бою в октябре 1941 г.

В декабре 1941 г. погиб член бюро ЦК ЛКСМ офицер-пограничник Василий Матвеев. Погиб также бывший инструктор ЦК ЛКСМ В. Конашков – инструктор политотдела 7-й армии. В 1943 г. погиб бывший секретарь ЦК комсомола республики Федор Тимоскайнен, направленный в оккупированный Петрозаводск секретарем подпольного партийного горкома.

Небольшой аппарат ЦК ЛКСМ (25 человек в 1943 г.), размещавшийся в военной столице республики г. Беломорске в двух одноэтажных домах, укрепили бывшие партизаны, вернувшиеся после ранений и лечения в госпитале. Николай Королев стал секретарем ЦК ЛКСМ по военной работе. В 1941 г. его назначили политруком взвода в партизанском отряде, созданном в Тунгудском районе, где Королев являлся секретарем райкома. В бою был ранен. Николая Тихонова назначили инструктором военного отдела ЦК ЛКСМ по работе с партизанскими отрядами. Вторым секретарем ЦК ЛКСМ работал Иван Петров, секретарем по пропаганде и агитации – Петр Ихалайнен, секретарем по работе со школьной молодежью – Федор Кузнецов. По свидетельству Ф. Кузнецова, первого секретаря ЦК ЛКСМ республики Юрия Андропова отличал «талант вожака»: «В ЦК комсомола военной поры было 5 секретарей. Ни по возрасту, стажу работы среди секретарей большой разницы не было. Но по опыту жизни, умению и остроте понимания обстановки того времени Ю.В. Андропов превосходил всех нас <…> он уже в те годы обладал редкостным даром организатора» (цит. по: Шлейкин, 2014: 54).

Андропова отличало умение подбирать кадры – это редкое качество констатировали многие. Местные комитеты пополнялись опытными работниками. Так, Екатерина Федорова после ранения в партизанском походе была назначена инструктором Беломорского горкома комсомола. Собственные впечатления о первой встрече зимой 1942 г. Н. Тихонов описал следующим образом: Андропов «подробно и заинтересованно расспросил о действиях бригады. Рассказывая, я чувствовал, что Юрий Владимирович досконально осведомлен и о боях бригады, и об условиях, в которых мы действуем, и о нужде в оружии и одежде. Но он слушал вдумчиво и внимательно. Мне показалось, а позднее я убедился в этом, что ему всегда было важно, как человек рассказывает, что при этом испытывает, какие проблемы нащупывает. Это был его способ познания людей, которым он доверял серьезное дело [курсив наш. – Ю.В.]. Он располагал к себе редким сочетанием простоты, душевности и строгой требовательности» (Чекисты Карелии, 1986: 45).

В комсомольской среде Ю.В. Андропов выделялся своим интеллектуальным уровнем. Об этом свидетельствуют, в частности, его статьи и материалы для молодежных газет и журналов. Неслучайно главный редактор «Комсомольской правды» Борис Бурков написал Андропову личное письмо и просил присылать материалы. Читаешь андроповские тексты, и невольно ловишь себя на ощущении – насколько глубоко и нестандартно авторская мысль схватывала и оценивала происходящее. Осмысление ситуации, понимание реалий военного времени, стремление найти подходы к молодежи с учетом новых вызовов времени – характерные черты аналитического склада ума молодого комсомольского руководителя. В ноябре 1943 г. в прифронтовом городке Беломорске – военной столице Карелии вышла брошюра Ю. Андропова «Карело-финские комсомольцы в Отечественной войне». Она издана огромным для военного времени тиражом – 5 тыс. экз. В то время бумага ценилась наравне с патронами и снарядами. Это является свидетельством значимости брошюры, на издание которой руководство республики выделило немалые средства.

В первые месяцы войны более 10 тыс. комсомольцев Карелии ушли на фронт – около 30 % всей организации республики (Чекисты Карелии, 1986: 44). В январе 1942 г. в комсомольской организации КФССР осталось 2 934 комсомольца (до войны в республике насчитывалось более 32,5 тыс. комсомольцев) (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 2. Л. 149). В комсомол пришло новое, совсем юное, поколение 14–16 летних подростков. Нельзя было не учитывать особенности возраста и запросы подростков в таком возрасте. Андропов акцентировал внимание на различии возрастных особенностей комсомольцев старших (25–26 лет) и младших возрастов – 14—16-летних. В статье «О некоторых недостатках работы райкомов» (13 страниц машинописного текста) Андропов размышлял о необходимости понимания «значения работы», важности воспитательной функции. Он предлагал «искать новые формы работы, добиваться четкости и высокой организованности в каждом деле», подчеркивал значение «живого общения с комсомольцами» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 107. Л. 122–123, 128).

Тексты размышлений Андропова публиковались в виде брошюр, статей в «Комсомольской правде», в журнале «Смена», в республиканской газете Карелии «Ленинское знамя». Постановка одного из важных, по оценке Андропова, вопросов – о производственной деятельности комсомольцев, помощи предприятиям в условиях острой нехватки рабочих кадров. В 1942 г. на промышленные предприятия республики пришли более 200 подростков (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 259. Л. 6). На плечи подростков, которые составляли нередко 40–50 % состава рабочих, легла обязанность выполнения производственного плана, в том числе выпуска оборонной продукции. Так, на лесозаводах наладили изготовление лыж для бойцов Красной Армии и партизан, делали волокуши для перевозки раненых, винтовочные приклады, ящики для противопехотных мин и другую необходимую для фронта продукцию. В своей брошюре под названием «Учиться у народа» Ю.В. Андропов констатировал следующий факт: в суровой боевой обстановке войны, полной трудностей и лишений, молодежь закалилась, стала взрослее и мужественнее. По его наблюдениям, именно понимание военной обстановки формировало в них новые черты, новые качества и новые запросы. Мастер цеха на одном из лесозаводов представлял директору подростков: «Вы не глядите, что с виду огольцы. Они у меня по суткам могут работать и все понимают, потому что теперь война» (Андропов, 1943: 2).

Выполняя срочные заказы фронта, подростки по суткам не выходили из цехов. Но при этом Андропов подчеркивал: необходимо учитывать особенности подросткового возраста, «полные юношеского озорства». На одном из лесозаводов десятки подростков ежедневно приезжали на работу на самодельных самокатах. Они пришли к директору завода с просьбой организовать стоянку «ногомобилей» (так подростки называли свои самокаты). Директор далеко не сразу, но в итоге решил эту проблему – во дворе завода появилась стоянка для самокатов. Другой пример: в одной промартели подростки чинили валенки, забравшись на крышу мастерской. Оказалось – им так было удобнее. Но при этом план они выполняли на 250–300 %. В подобных нестандартных ситуациях надо было найти формы работы с молодым поколением. И находили: среди подростков – рабочих предприятий развивалось движение двухсотников – стахановцев военного времени (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 107. Л. 127–129). Тыл прифронтовой республики держался в том числе на их подростковых плечах. Данный факт является серьезным аргументом против приведенной выше уничижительной фразы партийных руководителей о том, что «в комсомоле республики остались одни девушки-подростки пионерского возраста». Тем более, что о реальном состоянии комсомольской организации республики партийные руководители прекрасно знали. Тенденция устойчивого и быстрого роста комсомольских рядов отмечалась на заседании бюро ЦК КП(б) КФССР 10 мая 1943 г., на котором рассматривался вопрос «О состоянии роста комсомольской организации республики и работы с вновь принятыми в комсомол». Постановление партийного органа республики за подписью Г.Н. Куприянова было направлено для информации в ЦК ВЛКСМ как свидетельство успешной работы (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 107. Л. 119). Ко времени освобождения Карелии от финляндских оккупантов заметно помолодевший карельский комсомол увеличился вдвое в сравнении с началом 1942 г. В апреле 1944 г. молодежная организация в республике насчитывала 5900 членов (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 188. Л. 76; Д. 259. Л. 4).

В материалах Андропова приводился показательный случай военного времени. В ЦК ЛКСМ КФССР прислали письмо из секретариата И.В. Сталина: к Верховному Главнокомандующему напрямую обратилась группа 14—16-летних подростков – рабочих карельского депо Кемь: они информировали, что организовали партизанский отряд из 12 человек, выбрали командира и комиссара, самостоятельно проводили подготовку к партизанской деятельности. От имени членов отряда командир Костя Полетаев писал: «Становится совестно самому перед собой, ведь тысячи таких, как мы, отдают свою жизнь, чтобы спасти Отчизну, а мы – все еще в тылу» (там же. Л. 130–131). В этом случае также важно было найти подход к подросткам.

Ю.В. Андропов неоднократно в своих публикациях обращался к теме патриотизма и героизма молодежи. Главный фактор изменений в сознании молодежи, по его мнению, заключался в следующем: «Мы только теперь по-настоящему поняли, что мы имели и чего нас хочет лишить подлый враг. И именно это стало неиссякаемым источником патриотизма нашей молодежи» (Андропов, 1983a: 21). С началом войны, по его оценке, у молодежи появилось чувство особой ответственности за свои поступки. Сильное воздействие оказывали условия непосредственной близости фронта (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 9. Л. 51). Критерием патриотизма стала помощь фронту. Призыв к девушкам республики выпускницы Повенецкой средней школы Лены Орловой овладеть специальностью шофера, тракториста сразу же получил поддержку. Л. Орлова собиралась учиться на врача – помешала война. Она написала в газету: «Мы станем врачами, инженерами позднее, после победы – сейчас необходимо трудиться там, где больше всего нужны Родине» (там же. Л. 49). В республике началось освоение в кратчайшие сроки профессий шоферов, трактористов для работы на предприятиях, лесозаготовке. В основном это были учащиеся 9—10-х классов. Руководители предприятий отмечали: «Никогда на тракторах и автомашинах не работали такие грамотные, квалифицированные кадры» (там же. Л. 48–49).

В условиях войны Андропов утверждал необходимость заниматься развитием содержания воспитательной деятельности среди молодежи, основой которой должно быть патриотическое воспитание. Его понимание данной проблемы заключалось в тезисе: «Воспитывать молодежь на традициях народа – это и значит учиться у народа мудрости, мужеству, любви к своему Отечеству» (Андропов, 1943: 9). Связывая понятие об Отечестве с представлением о родном крае, Андропов видел ключ к пропаганде великих дел народа в освещении местных фактов из жизни народа, близких для молодежи. В качестве положительного примера приводился успешный опыт проведения в комсомольских организациях республики собраний по истории Карелии, особенно о совместной борьбе русского и карельского народов против иноземных захватчиков. У молодежи собрания вызвали огромный интерес. Андропов рекомендовал активно пропагандировать народные танцы, которые отражают лучшие черты характера народа – их воспитательное значение неоспоримо. Поэтому в районах были проведены семинары организаторов песни и танцев. Полезным начинанием признавалась поддержка традиционных народных игр (там же. С. 2–3, 5, 10–11).

Создание агитбригад в районах также стало инициативой Андропова. Песни народов, воспевающие ратные подвиги своих богатырей, прославляющие народную стойкость в борьбе против иноземных захватчиков, оказались мало известны. На одном из предприятий поселка Сегежа он поинтересовался: какие народные песни знает молодежь? Только двое ответили, что знают песни о Ермаке и о Стеньке Разине. После этого комсомольским работникам было рекомендовано ездить в села с патефонами: «Первоначально это казалось несколько странным: пристало ли секретарю райкома являться на молодежное собрание с патефоном и пластинками? Книжки, свежие газеты, плакаты – это понятно, но патефон <…> Ответ дала сама сельская молодежь, которая самым искренним образом приветствовала это начинание. И комсомольские активисты увидели, что ничего зазорного в нем нет <…> И до собрания, и после собрания молодежь слушала песни и записывала их текст» (Андропов, 1983b: 29–30). Особенно это было актуально для районов, где отсутствовала радиотрансляция. Так, во фронтовом Лоухском районе в избах-читальнях и красных уголках по этой причине нельзя было послушать радио (Андропов, 1943: 9, 11).

Андроповское требование «добиваться четкости и высокой организованности в каждом деле» в полной мере относилась, в первую очередь, к нему самому. В этой связи примечательно письмо Андропова, отправленное 25 декабря 1941 г. работнику ЦК ВЛКСМ Д.В. Постникову. В своем письме Андропов сообщал, что организовал в Карелии производство финских ножей, а также предметов повседневной необходимости (шашки, шахматы, домино, бритвы и пр.). Все это было крайне необходимо и востребовано бойцами партизанских отрядов, а получить было негде из-за эвакуации предприятий на восток. Оказалось, например, что партизанские ножи-финки, незаменимые в походе, были далеко не у каждого бойца: терялись они часто во время партизанских рейдов.

Работники Наркомлеспрома Карелии оказались неповоротливы в этом деле – пришлось Андропову создавать, по его словам, «комсомольскую промышленность». Это оказалось непростым делом. Из всех предприятий союзного подчинения на неоккупированной территории Карелии оставался только Сегежский целлюлозно-бумажный комбинат недалеко от линии фронта, в рабочем поселке Сегежа. После эвакуации основного оборудования Сегежского комбината на Урал на месте остались два паровых котла, мощная турбина, а также ремонтно-механический завод комбината, ставший военным заводом № 103. В них производились минометы и мины, ремонтировались танки и орудия. 10–16 января 1942 г. Андропов побывал в командировке в Сегеже и решил конкретные вопросы. Наряду с производством минометов, мин, автоматов, ремонтом военной техники на заводе стали изготавливать финские ножи и другие предметы «комсомольской промышленности». Андропов писал Постникову: «Ты, конечно, сейчас думаешь: «Вот собака этот Андропов, опять лезет не в свои сани». Это, конечно, слегка имеет место <…> в чужие дела мы и сейчас еще лезем, но уже реже» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 8). Конечно, недоброжелателей после этого у руководителя комсомола республики прибавилось. Андропов относился к этой ситуации с присущей ему иронией: «Одно ясно: жить стало веселее, а все остальное приложится» (там же. Л. 9). По его инициативе в январе 1942 г. была организована выставка военных трофеев, с целью наглядной агитации в Беломорске, Кеми, Лоухах, Сегеже проводилось оформление вокзалов, домов, мостов. Нередко приходилось преодолевать непонимание, в частности, в лице работников политотдела Карельского фронта, с которым, по словам Андропова, «отношения не сложились» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 47. Д. 42. Л. 148).

Д.В. Постников в октябре – декабре 1941 г. находился в командировке в КФССР: по заданию ЦК ВЛКСМ он был направлен в республику с конкретной целью – «для организации партизанского движения и создания комсомольского подполья» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Т. 1. Д. 477. Л. 68; Ф. М-1. Оп. 18. Д. 3951. Л. 12). Вероятно, это была своего рода испытательная стажировка, которая оказалась успешной. Сразу после возвращения в Москву Д.В. Постников был утвержден 27 декабря 1941 г. секретариатом ЦК ВЛКСМ, на следующий день бюро ЦК ВЛКСМ в качестве заведующего военным отделом ЦК ВЛКСМ – в то время это была одна из ключевых должностей в аппарате ЦК. В течение всей войны Постников оказывал поддержку и помощь Андропову.

Судя по тональности приведенного выше послания, Андропов и Постников находились в давних дружеских отношениях, вероятно, с тех времен, когда Андропов занимался еще школьной молодежью в Ярославле в качестве третьего секретаря обкома комсомола. Д.В. Постников до войны являлся зав. отделом пионеров ЦК ВЛКСМ, зам. зав. отделом по работе среди школьной молодежи и пионеров ЦК. О том, как Андропов «лезет не в свои сани», в качестве положительного примера после возвращения из карельской командировки Д.В. Постников рассказал первому секретарю ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлову и другим секретарям, с которыми имел продолжительные беседы. Инициативам Андропова была дана высокая оценка. Постников сообщил об этом в своем письме и просил послать ему и секретарям финские ножи на память о комсомольском производстве Андропова.

9 января 1942 г. Н.А. Михайлов отправил Андропову личное письмо. В нем отмечалось: «Мы считаем, что вы сделали очень много хороших дел». Но одновременно подчеркивалось, что «это ни в коей мере не означает, что у вас нет недостатков…» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 11). О чем шла речь? Михайлов обратил внимание: хозяйственно-производственными делами заниматься необходимо, но при этом не следует забывать о массово-воспитательной работе, политическом воспитании молодежи – то, чем должна в первую очередь заниматься комсомольская организация. Почему Н.А. Михайлов сам написал письмо в Карелию? Ведь в его распоряжении имелся довольно значительный аппарат, можно было, как принято, дать поручение сотрудникам связаться с Андроповым или же вызвать его в Москву.

Наверняка руководитель ЦК ВЛКСМ взял на заметку молодого и перспективного комсомольского секретаря не тогда, а гораздо раньше. Андропов был рекомендован первым секретарем ЦК ЛКСМ новой союзной республики в 1940 г. Представляется, имелось еще одно немаловажное обстоятельство. Николай Михайлов являлся профессиональным журналистом: до назначения в 1938 г. первым секретарем ЦК ВЛКСМ он работал редактором заводской газеты «Мартеновка» на заводе «Серп и Молот», литсотрудником в редакции газеты «Правда», ответственным редактором газеты «Комсомольская правда» (1937–1938). Как отмечалось, Ю. Андропов еще в ярославский период публиковался в центральных газетах и журналах страны. Вероятно, вступление Николая Михайлова в личную эпистолярную переписку с Андроповым во многом объясняется и этим обстоятельством. Кстати, Дмитрий Постников также имел стаж журналистской деятельности: 1936–1937 он был редактором заводской газеты «В путь» вагоно-ремонтного завода в Москве. Такая журналистская солидарность объединяла интересы.

На письмо Михайлова Андропов ответил не скоро – 13 марта 1942 г. Вероятно, он долго раздумывал о поставленных проблемах, взвешивал собственные суждения. Андропов решил высказать свое мнение по поводу проблемы инициатив и починов: «У нас в последнее время появились прямо «мастера инициативы» – они каждый день начинают с выдумывания чего-то нового… Иногда неплохо на таких неугомонных инициаторов плеснуть холодной водой и опустить их на землю. Получается красивая видимость «кипучей жизни», а за всем этим скрывается застой в работе» (там же. Л. 24). Оценка любой инициативы, по Андропову, должна быть следующей: недостаточно поднять вопрос (создать «шум» или принять решение), главное – реальная работа. Важно закрепить почин – получить результат. Андропов сформулировал алгоритм решения данной проблемы: инициатива («поднять вопрос») – организовать работу – получить результат ((РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 25).

Изложенная установка стала его жизненным принципом. Примеров реализации андроповского правила можно привести немало. В условиях перестройки работы комсомола, по терминологии того времени, на «военный лад» в первые месяцы войны ЦК ЛКСМ командировал на производство 1930 девушек, в том числе 590 человек – на курсы шоферов и трактористов, они окончили их и работали по специальности (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 28; Ф. М-7. Д. 3809. Л. 23). Так, на Сегежском ЦБК по инициативе райкома комсомола 32 девушки-комсомолки, выполнявшие неквалифицированную работу, стали токарями, слесарями, фрезеровщицами и успешно справлялись со своей новой работой. Выполнение норм доходило до 300 %. Одновременно многие изучали программу всевобуча, освоили специальности связистов, пулеметчиков, медсестер, снайперов (Андропов, 1983b: 24).

В январе 1942 г. ЦК ЛКСМ поддержал инициативу комсомольской организации лесозавода № 2 г. Беломорска об организации работы в течение двух часов в неделю во внерабочее время для нужд фронта. Так в республике зародилась традиция комсомольских «вторников» – развернулась работа по оказанию помощи фронту. Во время «вторников» организовали пошив маскировочных халатов, починку и стирку белья и обмундирования, изготовление для фронта накомарников бойцам, минных ящиков, лыж, лыжных палок и колец к лыжным палкам, строили бани, ремонтировали дороги, проводили дежурства в госпиталях, разгрузку вагонов, заготовку и распиловку дров. Почин комсомольцев получил широкое распространение среди молодежи республики на протяжении всех военных лет. В 1943 г. комсомольские организации республики поддержали инициативу под названием «гектары обороны», задачей которой стала обработка комсомольцами участков земли и отправка всего выращенного урожая в действующие фронтовые части (см.: Андропов, 1983a: 23; Власова Н., Пашкова Ю.: Электронный ресурс).

Деятельность ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР и ее руководителя Юрия Андропова в тылу прифронтовой республики получила отражение в организации уникального феномена – патриотического движения школьной молодежи и подростков в помощь фронту. Эти сюжеты практически не изучены. Пока живы поколения детей войны – наш долг восполнить историю героическими буднями этих замечательных людей. Сегодня, к сожалению, можно долго размышлять и не найти однозначного ответа на вопрос, поставленный в воспоминаниях бывшего первого секретаря ЦК комсомола В.Е. Семичастного: «Если сейчас обратиться к молодежи и призвать ее на какие-то трудовые или ратные подвиги, ответит ли она на этот призыв?» (Семичастный, 2002: 6). Какой идеей привлечь школьников? В постсоветской России руководители министерства образования и науки многие годы утверждали постулат о приоритете в обучении, ориентированном на подготовку квалифицированного потребителя. Но пойдет ли «потребитель» в случае необходимости добровольно защищать Родину? Да и будет ли у него Родина?

Патриотическое движение в помощь фронту со стороны школьников в годы Великой Отечественной войны не было вымыслом советской пропаганды. Обращение к локальной истории – повседневности советского тыла в прифронтовой Карело-Финской ССР подтверждает данный тезис (см. подробнее: Васильев, 2014: 108–160). Помощь фронту со стороны юношей и девушек определялась как критерий патриотизма: у детей и подростков складывалась своя передовая в борьбе с врагом. «Никто не сидит без дела» – так охарактеризовал поведение школьников республики Ю. Андропов в докладной записке первому секретарю ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлову 18 августа 1941 г. «О перестройке работы комсомольских организаций республики на военный лад» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 4. Л. 45).

Основные инициативы и почины школьной молодежи Карело-Финской ССР в годы Великой Отечественной войны

Комсомольский руководитель Юрий Андропов еще до войны на собственном опыте познал особенности работы с учащейся молодежью. В Ярославской области после окончания Рыбинского техникума водного транспорта в 1936 г. он работал комсоргом в техникуме, в июле 1937 г. стал заведующим отделом пионеров и учащейся молодежи Рыбинского горкома комсомола, затем заведующим отделом учащейся молодежи Ярославского обкома, третьим секретарем обкома комсомола, с декабря 1938 г. – первым секретарем (РГАНИ. Ф. 82. Оп. 1. Д. 67. Л. 4 об., 7–8; Д. 69. Л. 4 об.; РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 164 а. Л. 1 об., 3).

В условиях Великой Отечественной войны Андропов стремился осмыслить феномен истоков и источника патриотизма среди молодежи. Его брошюра «Учиться у народа» (ее основой стала серия предшествующих статей, которые хранятся в архивных фондах) посвящена проблеме формирования патриотизма. Андропов утвердился в необходимости развития содержания воспитательной работы среди молодежи, основанной на патриотизме. Он считал особенно важным в пропагандистской деятельности привитие молодежи любви к родным местам: понятие об Отечестве рассматривалось в связи с представлением о родном крае. В любви к Родине, в том числе к малой родине, по Андропову, заключался один из важнейших источников патриотизма. Именно поэтому он подчеркивал необходимость преподавания в школе основательных знаний о родном крае, в частности, на уроках истории: каждый район имеет свою историю, своих замечательных людей, знаменательные события в прошлом (Андропов, 1943a: 2–4). Другой важной стороной воспитательной работы, по мнению Андропова, являлось воспитание на лучших семейных традициях, причем не только в пионерском, но и в комсомольском возрасте: «Школьнику хоть мало, но говорят о семье, а в комсомольских организациях это совсем не принято. Пионеру объясняют, что дома он должен помогать матери по хозяйству, а взрослая девушка-комсомолка часто ничего не делает дома, чтобы облегчить труд родителей. А ведь это недопустимое явление» (там же. С. 12).

Вопросы помощи семье и школе в воспитании подрастающего поколения часто обсуждались на заседаниях бюро ЦК ЛКСМ. В декабре 1942 г., накануне Нового 1943 г., Ю. Андропов обратился с ходатайством в Совет народных комиссаров КФССР о выделении 780 кг конфет и 780 кг печенья для угощения контингента учащихся с 1-го по 4-й классы в связи с проведением в школах республики новогодних детских елок (Власова Н., Пашкова Ю.: Электронный ресурс). На каждого из 7800 учащихся приходилось по 100 граммов конфет и по 100 граммов печенья.

В военных условиях в прифронтовой республике по инициативе ЦК ЛКСМ организовали летний отдых детей, в первую очередь для детей фронтовиков и партизан. Летом 1942 г. летний пионерский лагерь открыли в Сосновце Беломорского района. Вся организация жизни детского лагеря легла на плечи Марии Бультяковой (в тот период инструктора по школам ЦК ЛКСМ) и жены Ю. Андропова – Татьяны, которая работала в лагере с годовалым сыном Игорем. Татьяна Филипповна Андропова (Самознаева, Лебедева) до войны являлась секретарем Зарецкого райкома комсомола – в крупнейшем промышленном районе Петрозаводска. До приезда в Карелию учительствовала в начальных классах сельской школы в Ярославской области, работала старшей пионервожатой, инструктором райкома комсомола, заведовала пионерским отделом. Ее характеризовали как энергичную, деловую молодую женщину, которая «иногда может сказать все, что думает» (см.: Шлейкин, 2014: 26–27). Пелагея Нежельская (Потапова) в своих воспоминаниях описала эпизод биографии, связанный с Татьяной Самознаевой (Андроповой). Осенью 1940 г. секретарь Калевальского райкома комсомола П. Потапова приехала на пленум ЦК ЛКСМ, но неожиданно заболела. С высокой температурой ее увезла к себе на квартиру Татьяна Самознаева, секретарь Зарецкого райкома, добыла лекарства и почти неделю выхаживала. По отзыву Нежельской (Потаповой), Татьяна Самознаева характеризовалась как «добросердечная, с чуткой и нежной душой», ее «глубоко уважали и прямо-таки любили в аппарате ЦК и райкоме» (см. там же: 26). В 1943–1944 гг. решением СНК КФССР и бюро ЦК ЛКСМ КФССР открывались 16 пионерских лагерей в Лоухском, Беломорском, Кемском, Тунгудском, Пудожском районах, причем все пионерские лагеря были подготовлены исключительно силами комсомольцев для обеспечения летнего отдыха детей фронтовиков, партизан, детей эвакуированных.

Чтобы желание помочь фронту со стороны школьников переросло в конкретное дело, требовались немалые усилия. Значительный вклад в это дело внес ЦК комсомола республики, который работал в сотрудничестве с Наркоматом просвещения КФССР. В ЦК ЛКСМ работой со школами занимался секретарь ЦК Федор Кузнецов. В 1942–1944 гг. бывший первый секретарь Калевальского райкома комсомола Пелагея Потапова (Нежельская) являлась начальником управления Наркомпроса республики. В марте 1944 г. она стала секретарем ЦК ЛКСМ по школам, а Ф. Кузнецов – вторым секретарем.

Из личного дела Потаповой Пелагеи Павловны

(РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 58. Д. 2982).

1919 г. рождения, карелка. Закончила Петрозаводское педучилище.

С 1940 – секретарь Калевальского райкома комсомола.

Июль 1942 – начальник политпросветуправления Наркомпроса КФССР.

В военные годы участие школьников в сельскохозяйственных работах приобрело понятный для всех смысл. Работа в полевых условиях дополнялось созданием подсобных хозяйств в школах. Постоянно звучавшие фразы «фронт уборки», «военный урожай» были отнюдь не пропагандистским клише. Проблема снабжения армии и населения республики продуктами питания в военных условиях стала чрезвычайно трудной и острой: в эвакуацию на восток были перебазированы не только промышленные предприятия, но и имущество колхозов и совхозов районов, оказавшихся под угрозой оккупации противником. Продовольствия не хватало. На территории республики оставалось всего 7–8 % прежних посевных площадей (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 1. Д. 116. Л. 366; Куприянов, 1972: 209). Поэтому участие в сельхозработах, как объявлялось, было сопоставимо с производством боеприпасов и вооружения. Финляндские войска оккупировали южные районы республики с наиболее развитым сельским хозяйством. В прифронтовых районах работа на полях нередко проходила под постоянной угрозой артобстрела.

Пудожский район стал передовым по сельскому хозяйству, хотя до войны считался отстающим в республике. По предложению Ю. Андропова в 1942 г. Пудожский райком комсомола возглавила Маргарита Руокалайнен.

Из личного дела Руокалайнен Маргариты Оскаровны

(РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 58. Д. 1673).

1918 г. рождения, финка.

1940–1941 – секретарь Первомайского райкома комсомола г. Петрозаводска.

1941–1942 – инструктор ЦК ЛКСМ.

Июль 1942–1944 – секретарь Пудожского райкома ВЛКСМ.

1944–1946 – секретарь ЦК ЛКСМ КФССР по пропаганде и агитации.

Осенью 1942 г. была определена установка на специализацию северных и южных районов республики. В южных районах (Пудожском, Медвежьегорском) рекомендовалось использовать помощь школьников в сельском хозяйстве, в северных же (Беломорском, Лоухском, Кемском), малопригодных климатически для развития сельского хозяйства, необходимо было развивать рыболовное дело и в школах учить рыболовству подростков (НА РК. Ф. Р-1192. Оп. 2. Д. 15/145. Л. 18). Создание рыболовецких бригад в школах стало своеобразной формой патриотического движения школьников северных районов Карелии. Ю. Андропов называл работу рыбака «подлинно героической»: нередко рыбакам приходилось работать в море под обстрелом вражеской авиации, артиллерии (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 9. Л. 50). Рыбный промысел проходил в морских районах, где появлялись вражеские военные корабли и подводные лодки.

Для того чтобы в совершенстве овладеть мастерством рыбака, «зуйки» (юнги на рыбацких судах) должны были, по словам Андропова, «готовиться долго и упорно, хорошо узнать море, его капризы, привыкнуть к работе в холод, в снег, в проливной дождь <…> закалиться в борьбе с суровой северной стихией и стать мастерами дела, требующего не только знаний, но и физической закалки, твердого характера, смелости, несгибаемой воли» (Андропов, 1943a: 8). Андропов хорошо знал и квалифицированно разбирался в рыбном промысле. Помогли знания и навыки, полученные в довоенные годы во время учебы в Рыбинском техникуме водного транспорта: на отделении судовождения (1932–1936 гг.) он получил квалификацию штурмана и техника эксплуатации судов. В период судовой практики Андропов трудился в качестве матроса, штурвального, третьего помощника капитана, инструктора практики, руководство отмечало его успехи в судовождении. В 1936–1937 гг. Андропов работал на Рыбинской судоверфи им. Володарского (РГАНИ. Ф. 82. Оп. 1. Д. 64. Л. 48, 56; Д. 67. Л. 4; Д. 69. Л. 7; РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 164 а. Л. 1 об., 5).

По инициативе Ю.В. Андропова пленум ЦК ЛКСМ Карелии, поддержав инициативу школьников, постановил создать в школах бригады «зуйков» из детей рыбаков для отправки их на работу в море с 1 июня до 1 сентября 1944 г., а для их обучения рыболовному делу организовать кружки юных рыбаков (НА РК. Ф. Р-1192. Оп. 2. Д. 17/164. Л. 176). Летом 1944 г. в Баренцевом море вместе с опытными рыбаками ловили рыбу 320 молодых патриотов, на сборе морских водорослей работали 360 школьников (НА РК.Ф. Р-1192. Оп. 2. Д. 17/164. Л. 176, 188, 189).

Многие подростки пришли работать на производство. Мастер цеха Кемского лесозавода А.В. Порохова писала в своих воспоминаниях, что, проходя по одному из цехов, переведенному на производство мин для фронта, почти на каждом рабочем месте можно было увидеть чурбаки – своеобразные подставки. Иначе у 14—15-летних мальчишек, что заняли место ушедших на фронт отцов и старших братьев, не доставали до станков руки (Незабываемое, 1974: 313). Один из этих мальчишек, пионер Павлик Иванов, был награжден медалью «Зa доблестный труд в Великой Отечественной войне». Именно таких подростков имел в виду Ю. Андропов, когда требовал от комсомольских организаций учитывать особенности подросткового возраста, внимательно и уважительно относиться к запросам и интересам подростков на производстве. Десятки этих подростков – передовиков военного времени приезжали на свою рабочую смену на самодельных самокатах – «ногомобилях».

Начинание карельских школьников по сбору лекарственного сырья и ягод имело двойное значение: во-первых, оказывало неоценимую помощь органам здравоохранения для производства лекарств, в которых нуждался фронт и военные госпитали. Из хвойных иголок и хвойной лапки специализированные предприятия изготавливали витаминный настой для предупреждения заболеваемости цингой. Хвойный настой, насыщенный витамином С, по рекомендации санитарной службы варили на фронте в каждом взводе. Во-вторых, сбор ягод, грибов и других даров природы являлся дополнительным источником решения продовольственной проблемы. В этой работе ни к кому не допускалось никаких послаблений. Сохранился любопытный архивный документ, датированный 27 июля 1942 г. В почтовое отделение села Колежма Беломорского района пришла телеграмма для руководства пионерлагеря. Текст телеграммы гласил: «Гостевой и Андроповой. Каждому учащемуся сезон установлена норма сбора сдачи государству сыром виде ягод 7 кг, грибов 15 кг, лекарственных полтора килограмма. Заготовка собственного потребления дополнительно. Организуйте массовую работу взятых обязательств отрядами, звеньями, одиночками. Желательно вызов других лагерей газету. Итоги сбора сдачи сообщайте подекадно. Андропов» (цит. по: Шлейкин, 2014: 78). Татьяна Андропова работала в должности старшей пионервожатой в пионерском лагере.

Одной из наиболее массовых форм помощи фронту стало движение по сбору средств на строительство боевой техники для Красной Армии. В республике активно собирали средства на постройку танковой колонны «Карельский колхозник», азиаэскадрильи «Комсомолец Карелии», танковых колонн «Таня», «Народный учитель», имени ВЛКСМ, самолета «Карельский пионер». Построенные на собранные средства боевые самолеты и танковая колонна сражались с захватчиками в воздухе и на земле.

Особой формой помощи фронту являлась работа школьников в свободное от учебы время в военных госпиталях, шефство над госпиталями. С начала войны началось формирование и обучение специальных школьных санитарных дружин. Пряжинский райком комсомола направил для работы в полевых госпиталях несколько учащихся Пряжинской средней школы, в их числе – ученицу 8-го класса Марию Мелентьеву. Именно тогда Ю. Андропов обратил внимание на будущую карельскую героиню. О ней он написал в своей брошюре «Карело-финские комсомольцы в Отечественной войне» (Андропов, 1943b: 15). В брошюре Андропова названы одноклассники Марии Мелентьевой по Пряжинской средней школе – Кирсти Эло (участница карельского комсомольского подполья), партизан-орденоносец Сергей Жиганов, снайпер-разведчица Карельского фронта Дора Копра и др.

В период Великой Отечественной войны получило широкое развитие тимуровское движение, зародившееся еще в довоенное время. Тимуровцы считали, что в военное время нет малых дел – любое дело, пусть то будет поделка колец для лыжных палок, сбор металлолома, заготовка веников – все это дело большое, важное. Шефство над семьями фронтовиков, помощь эвакуированным детям, дежурство и уход за ранеными в госпиталях, работа на полях, в огородах, заготовка дров, покос и уборка сена, сбор книг, теплых вещей и подарков для бойцов на фронте – множество полезных начинаний было связано с деятельностью тимуровцев. Большое значение имел организованный тимуровцами сбор бутылок: маленьких – под лекарство, больших – под горючую смесь: эти «пионерские» бутылки, в которые наливалась горючая смесь, успешно использовались бойцами на фронте для истребления танков.

Работа школьников в помощь фронту осуществлялась в сложных условиях: Карелия до лета 1944 г. была прифронтовой республикой. Делегации школ часто бывали в гостях у воинов Карельского фронта, проводился обмен договорами, в которых школьники обязались учиться на «отлично», а бойцы – стойко сражаться с врагом. В частности, Авдеевская школа Пудожского района установила связь с партизанским отрядом им. Тойво Антикайнена. Бойцы этого отряда в ответ на обращение к ним школьников сообщили школе, что уничтожат не менее, чем по фашисту на каждого учащегося школы, и после очередного рейда в тыл врага отчитывались, как идет выполнение этого обязательства (НА РК. Ф. Р-1192. Оп. 2. Д. 15/152. Л. 4).

В условиях прифронтовой полосы особенностью являлась непосредственная во многих случаях помощь школьников армейским частям. Об этом говорят следующие примеры: однажды подростки задержали диверсанта, в другом случае спасли жизнь раненому советскому летчику, который совершил вынужденную посадку на неокрепший лед озера; в третьем – подготовили и расчистили площадку для взлета самолета, совершившего вынужденную посадку. Был даже такой случай: малолетние разведчики ночью на лыжах перешли Онежское озеро, проникнув сквозь финляндские заставы и патрули. Вернувшись обратно, они сообщили военным ценные сведения и даже указали на карте огневые точки противника, размещенных в деревнях.

В июле 1942 г. ЦК ЛКСМ республики создал фонд помощи детям фронтовиков в размере 186 тыс. руб. С целевого счета средства перечислялись в распоряжение райисполкомов для оказания материальной помощи детским домам, детским учреждениям, детям фронтовиков и партизан. В каждом отдельном случае расходы из полученных средств согласовывались с райкомами комсомола и органами народного образования. После получения денег райисполкомы представляли ежемесячные письменные отчеты о расходовании средств. В школах была организована переписка с бойцами и воинскими частями на фронте, в т. ч. с фронтовиками, дети которых учились в школе, а также с бывшими учителями-фронтовиками. В марте 1944 г. решением ЦК ЛКСМ в школах республики для детей фронтовиков и партизан были установлены 100 комсомольских стипендий размером 100 руб. каждая. Стипендии назначались в первую очередь нуждающимся детям фронтовиков, но только «имеющим отличную успеваемость и дисциплину» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 259. Л. 17).

Актуальный карельский патриотический феномен и исторический опыт военных лет, одним из создателей и организаторов которого был руководитель молодежной организации Карелии Юрий Андропов, несомненно, должен помочь сегодня в становлении общероссийской общественно-государственной детско-юношеской организации «Российское движение школьников», созданной Указом Президента России 29 октября 2015 г., в котором поставлена цель – совершенствование государственной политики в области воспитания подрастающего поколения, «содействие формированию личности на основе присущей российскому обществу системе ценностей» (Известия. 2015. 29 октября).

В первые месяцы Великой Отечественной войны 2/3 территории Карело-Финской ССР были оккупированы войсками Финляндии. Важным направлением деятельности ЦК ЛКСМ республики во главе с Ю.В. Андроповым стала подготовка подпольщиков для работы в оккупированных районах. Активно участвуя в создании ополчения в Пряжинском, Ведлозерском, Петровском, Олонецком и других районах, Андропов поручил райкомам комсомола дать точные и конкретные сведения о том, кто из комсомольцев не успел эвакуироваться и оказался в занятых врагом селах, возможно ли связаться с ними. Он дал задание отобрать надежных активистов, владеющих финским языком, – грамотных, морально и физически крепких. Основная часть рекомендованных были девушки. После проведения отбора они прошли специальную подготовку для работы в подполье. С начала войны до конца 1943 г. при непосредственном участии Андропова было подготовлено и направлено на подпольную работу (секретари подпольных райкомов, связные, радисты, разведчики) 120 человек (в т. ч. 46 комсомольцев) (см.: Власова, Пашкова: Электронный ресурс; Чекисты Карелии, 1986: 54).

Деятельность в тылу противника подразделялась на две части: 1) политическая работа среди молодежи и населения в оккупированных районах; 2) разведывательно-диверсионная деятельность против оккупантов. Для выполнения первой функции предназначались подпольщики, направленные в тыл врага, – их называли «ходоки». Разведывательно-диверсионной работой занимались специальные группы, заброшенные, как правило, на территорию противника на самолетах (десантирование на парашютах, использование гидросамолетов). Деятельность этих групп охватывала не только оккупированные финляндскими войсками районы Карелии, но и территорию, называемую в обиходе «внешней Финляндией».

Подпольная деятельность в оккупированных районах республики требовала особой подготовки. Эта функция возлагалась на спецшколу ЦК КП(б) при штабе Карельского фронта, созданную в Беломорске – военной столице республики. С августа 1941 г. начальником спецшколы был назначен капитан Кильпинен О.В., в декабре 1941 г. ее начальником стал батальонный комиссар Трунов В.С. (НА РК. Ф. П-219. Оп. 1. Д. 1. Л. 2; Д. 8). ЦК ЛКСМ занимался подбором кадров для подпольной работы. Состав курсантов спецшколы на 75 % состоял из комсомольцев (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 199. Л. 3). Андропов часто бывал на занятиях в школе, беседовал с курсантами, провожал на задания группы подпольщиков. У него сложились деловые отношения с командующим авиацией Карельского фронта (с ноября 1942 г. – 7-й воздушной армией) генерал-майором И.М. Соколовым, с которым Андропов решал непосредственно многие вопросы, связанные с доставкой и десантированием подпольщиков в оккупированные районы (там же. Д. 214. Л. 139).

Однако работа Беломорской спецшколы ЦК Компартии КФССР имела ограниченную направленность: она готовила кадры подпольщиков для организации в оккупированных районах пропагандистской и агитационной работы среди населения, а также агентурной разведки. Руководство спецшколы не придавало приоритетное значение военной подготовке (стрельба, подрывное дело, диверсионная деятельность и др.). Куратором школы являлся зав. оргинструкторским отделом ЦК Компартии республики И.В. Власов. Программа обучения утверждалась на бюро ЦК Компартии. В программе обучения, утвержденной на период с 10.12.1941 г. до 1.04.1942 г., изучению истории партии, основанной на Кратком курсе истории ВКП(б), отводилось 300 часов, занятия вели преподаватели из числа руководителей школы. Еще 100 часов занимало освоение общественных и гуманитарных предметов (общая история, экономика, право, политика, международное коммунистическое и рабочее движение), на русский и финский языки выделялось 14 часов. Однако количество занятий по военному делу оказалось несопоставимо минимальным. Для сравнения: стрелковая и тактическая подготовка укладывалась в 52 часа, на специальную тактику отводилось 69 часов, топография занимала в учебном плане 20 часов, военно-инженерное дело – 40 часов. Лыжная и строевая подготовка в программе вообще отсутствовали (НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 12. Л. 3–4). В результате уровень подготовленности курсантов в области военного дела был явно недостаточным.

Помимо спецшколы ЦК КП(б) при штабе Карельского фронта, ЦК ЛКСМ республики занимался подбором кадров для специальной разведшколы НКВД – НКГБ КФССР, расположенной в поселке Шижня около Беломорска. Спецшкола входила в ведомство 4-го отдела НКВД, который считался самым секретным – он готовил разведчиков, диверсантов, радистов. Андропов принимал непосредственное участие в отборе и рекомендации кандидатов в школу разведчиков и диверсантов, в подготовке диверсионных групп. Группа Кириченко (4 человека) 26 августа 1941 г. десантирована в район села Большие Горы Олонецкого района, ее бойцы взорвали мост, повредили телефонную связь. 4 сентября 1941 г. в район Сямозеро была произведена заброска группы Хусконена (НА РК.Ф. 2730. Оп. 1. Д. 4. Л. 5).

Подготовка в разведшколе происходила по специальной программе, состоявшей из общевоинской (полевой устав, изучение различных видов оружия, подрывное дело, топография, курсы рукопашной борьбы и медицинской помощи), а также оперативно-тактической подготовки (курсанты учились читать карту и ходить по азимуту, овладевали навыками ведения разведки, основами партизанской тактики, знакомились с методами работы финляндской контрразведки). Парашютная подготовка (теория и прыжки) отрабатывались на полигоне около города Онега Архангельской области. Обучение радиоделу первоначально проходило на полугодовых курсах в Москве, но, начиная с декабря 1942 г., курсы радистов стали функционировать при 4-м отделе НКВД КФССР. В октябре 1941 г. подготовленные кадры диверсантов вошли в состав специального отряда НКВД, имевшего условный номер 45 и располагавшегося в поселке Шижня Беломорского района. Первые два года им командовал Изотов З.С., затем опытный чекист Райманников В.И. К концу 1941 г. в разведшколе прошли обучение 196 человек, из которых было сформировано 15 диверсионных групп. Кроме того, при районных отделениях НКВД было создано 58 групп общей численностью 399 человек (см.: Степаков, 2004: 98).

Методика подготовки разведгрупп имела практическую направленность: за месяц до выхода на задание отобранные в группу разведчики вывозились в изолированные учебные пункты (Сегежа, Руйга, Летний), где под руководством оперативных работников проходили совместную подготовку по планам, согласованным с НКВД. В ходе подготовки к рейду отрабатывалась легенда каждого разведчика, изучалась обстановка в предполагаемом районе действий (маршруты движения, схемы расположения домов, списки жителей, рекомендательные письма, пароли), проводились тренировочные походы и сеансы радиосвязи. В состав разведывательных и диверсионных групп включалось, как правило, 2–3 человека, иногда 5–7 человек. Лишь в очень редких случаях численность групп доходила до 15–20 человек. Разведчики, как правило, свободно владели финским или карельским языком и хорошо ориентировались в той местности, на которой им предстояло действовать.

За весь период боевых действий 1941–1944 гг. в тыл противника было заброшено 78 разведывательных и диверсионных групп НКВД – КГБ Карело-Финской ССР (в апреле 1943 г. из НКВД выделился Наркомат госбезопасности – НКГБ). Разведчики понесли значительные потери: при переброске погибли 22 человека, пропали без вести 36 человека, попали в плен – 109 (из них 14 оказались изменниками), расстреляны финнами – 11 человек. После выполнения заданий вернулось лишь 45 человек (см.: Степаков, 2004: 112).

По оценке Андропова, осенью 1941 г. – в начале 1942 г. был накоплен опыт подпольной работы. Первоначальная практика оказалась далеко не всегда позитивной. Оставленные в период отступления в оккупированных районах подпольщики не имели необходимой подготовки для работы в тылу врага. В условиях жесткого оккупационного режима некоторые из них не проявили активности, отсутствовала связь. Недостатком опыта организации подпольной работы объяснялся провал подпольной группы в Петрозаводске. Ее возглавляли член ЦК ЛКСМ республики, зам. секретаря Зарецкого райкома Васса Киселева и зав. учетом Петрозаводского горкома Анна Державина, оставленные для работы в подполье. Персональная самокритика Андропова выражалась в отсутствии должной подготовки подпольных групп, излишней поспешности, что приводило к неосторожности, растерянности в «особо острых моментах» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 95, 134). Однако анализ ошибок и просчетов в организации подпольной деятельности в тылу врага в первые месяцы войны позволил извлечь необходимые уроки. Андропов сформулировал правило, которое в полной мере можно отнести к участникам подпольной работы. В одной из своих статей в журнале «Смена» он написал: «Быть смелым – это не значит очертя голову бросаться вперед. Только умелое сочетание смелости, осторожности и точного расчета дает положительный результат. Тот, кто все предусмотрит и не растеряется ни при каких обстоятельствах, оказывается хозяином положения» (Андропов, 1983: 23).

С учетом полученных уроков с начала 1942 г. началась целенаправленная подготовка подпольных групп. В 1942 г. оккупированные районы прифронтовой республики стали приоритетным объектом в деятельности ЦК ЛКСМ. Это было связано с тем, что 19 мая 1942 г. бюро ЦК ВЛКСМ приняло секретное постановление Б-305/18 «О мероприятиях комсомольских организаций во временно оккупированных районах» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 3. Д. 29 а. Л. 103–107; Оп. 53. Д. 6. Л. 24–26). В соответствии с этим решением устанавливалось, что инструктора и связные работают «непосредственно под руководством и по заданиям» первого секретаря комсомольского органа области или республики. Каждый инструктор и связной должен был получить от него конкретно разработанное задание. Подготовку и переброску подпольщиков в тыл врага требовалось осуществлять совместно с «соответствующими органами» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 26).

19 июля 1942 г. в ЦК ВЛКСМ было создано новое специальное подразделение, которое получило название – отдел по работе среди комсомольцев и молодежи во временно оккупированных районах и партизанских отрядах. С целью конспирации работы отдела было установлено его сокращенное наименование – «специальный отдел» (спецотдел ЦК ВЛКСМ). Его руководителем была утверждена О.А. Сысоева.

Спецотдел разработал новое, более детализированное постановление, которое было принято 5 октября 1942 г. решением бюро ЦК ВЛКСМ (РГАСПИ.Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 55–56 об.). В этом постановлении «О руководстве работой комсомольских организаций в тылу врага» устанавливалась персональная ответственность первых секретарей прифронтовых ЦК ЛКСМ, обкомов за организацию подпольной работы на оккупированных территориях, они персонально отвечали за работу комсомольских организаций в оккупированных районах (там же. Л. 56 об.). Под руководством первого секретаря должна была производиться организация активной разведывательно-диверсионной деятельности на оккупированной территории, подготовка и отправка ходоков, связных в тыл противника, создание комсомольско-молодежных партизанских отрядов. Предлагалось активнее привлекать к подпольной и партизанской работе девушек. В условиях жестокой войны ЦК ВЛКСМ обязал «принять все необходимые меры по усилению партизанской борьбы»: требовалось развернуть соревнование «по истреблению оккупантов», «всемерно расширять это соревнование», организовать широкую пропаганду «опыта передовиков соревнования по истреблению оккупантов», внедрить повсеместное открытие «коллективных и личных счетов» (там же. Л. 55 об. – 56 об.). Деятельность, связанная с оккупированными районами, объявлялась секретной: все документы имели гриф «совершенно секретно» (высшая категория секретности), «секретно», «не подлежит оглашению».

Изучение рассекреченных архивных документов бывшего спецотдела ЦК ВЛКСМ позволяет утверждать, что в 1942–1944 гг. «Могикан» (позывной Андропова) создал системную организацию подпольной работы в оккупированных финляндскими войсками районах Карело-Финской республики. При его непосредственном участии были отобраны, подготовлены и направлены на подпольную работу десятки человек. В их числе Мария Мелентьева, Анна Лисицына, Анастасия Звездина, Любовь Туманова, Павел Удальцов, Сильвия Паасо, Федор Исаков и др. Марии Мелентьевой, когда началась война, было 17 лет (родилась 24.01.1924 г.), она закончила восемь классов Пряжинской средней школы. По направлению Пряжинского райкома комсомола девушка работала санитаркой в эвакогоспитале № 1123 в прифронтовом рабочем поселке Сегежа. Там она встретилась с Анной Лисицыной (1922 г. рождения), которая после окончания библиотечного техникума работала библиотекарем в Сегежском районном клубе. Девушки, знавшие финский язык (Мелентьева – карелка, Лисицына – вепсянка), были привлечены Ю.В. Андроповым к подпольной работе. Известно, что спецподготовка М. Мелентьевой началась в декабре 1941 г. по поручению Андропова (см.: Шлейкин, 2014: 55).

Комсомолка Любовь Туманова была направлена в разведшколу. Девушка в начале войны работала осмотрщицей вагонов на станции Кемь, записалась в народное ополчение. В разведшколе она освоила специальность радистки. Радистку-подпольщицу Сильву Паасо зачислили в спецшколу в 17 марта 1942 г. Вместе со своим будущим мужем Павлом Удальцовым она прошла полный курс обучения. В августе 1943 г. С. Паасо в качестве радистки группы подпольщиков была заброшена в Шелтозерский район. Группа успешно работала до конца ноября 1943 г. (Беломорская трибуна. 2012. 26 июля. С. 3). «Сима» (подпольный псевдоним Сильвы Паасо), прозванная «снайпером эфира», в своих воспоминаниях о военных годах рассказала следующую историю. Вызвали ее, слушательницу медицинских курсов, к Андропову. Он сразу спросил, знает ли она финский. «Да, говорю, знаю, я же финка. «А еще что умеешь?» Спортсменка я, на лыжах хорошо хожу, так ему и отвечаю. Он говорит: «Как ты смотришь на то, чтобы поступить в спецшколу, где тебя научат работать в тылу врага?» Я говорю, согласна, согласна. А он: «Что же так быстро соглашаешься, посоветуйся с мамой». Так он меня благословил на подпольную деятельность. Я научилась в школе бросать гранату, стрелять со всех видов оружия, работать с рацией. И вот, уже получив одно из заданий, я оказалась в Сегеже. И вдруг встречаю там своего друга Пашу Удальцова, который стал потом моим мужем. Его после ранения Андропов взял завхозом [в ЦК ЛКСМ. – Ю.В.]. После всех заданий мы встретились в гостиничном номере. Я приготовила нехитрый ужин, а потом мы стали петь. Мой Паша петь любил. И вдруг запел Андропов. Это было так неожиданно и так красиво. А потом Юрий Владимирович взял связку книг и ушел в свой номер. Паша уверил меня: не сомневайся, прочтет все за ночь» (Неразгаданный Андропов: Электронный ресурс). По свидетельству современников, Андропов имел красивый голос (особенно он любил романсы «Я встретил вас, и все былое…», «Вернись, я все прощу»), играл на гитаре, сочинял стихи.

В проведении подпольной работы на оккупированной противником территории Андропов поддерживал постоянную, по его словам, «тесную связь» с разведотделом Карельского фронта. Конструктивная совместная работа сложилась с политотделом пограничных войск НКВД КФССР (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 47. Д. 42. Л. 148). ЦК ЛКСМ постоянно взаимодействовал со спецшколами НКВД и ЦК КП(б) КФССР. Летом и осенью 1942 г. началось активное агентурное изучение оккупированной территории и тыла противника: режима, установленного оккупационными властями в каждом районе, мероприятий финской власти и военного командования, отношения местного населения к этим мероприятиям, расположения и численности военных гарнизонов в населенных пунктах, передвижения воинских частей.

Деятельность руководителя комсомольского органа в КФССР осуществлялась в постоянном и непосредственном личном взаимодействии Андропова с руководством ЦК ВЛКСМ: первым секретарем ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайловым, секретарем ЦК по военной работе А.Н. Шелепиным, зав. спецотделом О.А. Сысоевой, зав. военным отделом Д.В. Постниковым. Они были главными адресатами секретных материалов, на которых остался автограф Андропова. В работе с документами был установлен режим строжайшей секретности. Только руководители ЦК ВЛКСМ, непосредственно занимавшиеся военной работой, имели доступ к информации о подпольной деятельности в Карелии в тылу противника. Ответственным сотрудникам аппарата ЦК ВЛКСМ без специального разрешения запрещалось ознакомление с документами спецотдела. Сотрудники самого спецотдела получали документы для работы в начале рабочего дня под роспись, в конце каждого дня сдавали их на хранение в несгораемом шкафу. Документы, подготовленные спецотделом для рассмотрения на заседаниях бюро и секретариата ЦК ВЛКСМ, не включались в протоколы заседаний этих органов (которые сами по себе имели секретный гриф). Фиксировались лишь названия и шифры документов (номер, дата) с указанием: «в папке о/р» – т. е. особых решений. В спецотделе было установлено круглосуточное дежурство сотрудников.

По сложившейся практике Ю.В. Андропов был обязан регулярно докладывать в ЦК Компартии республики о подпольной деятельности на оккупированной территории. Однако в Москву направлялась гораздо более обширная и конфиденциальная информация, для этого использовался специальный секретный шифр. С целью конспирации и предотвращения утечки оперативной информации о многих деталях работы на «невидимом фронте» не знали даже партийные руководители республики. Любая утечка информации могла обернуться ценой жизней многих подпольщиков. Однако зав. оргинструкторским отделом ЦК Компартии республики И.В. Власов, вопреки правилам конспирации и необходимости строжайшего соблюдения секретности информации о подпольной деятельности в оккупированных районах, настаивал на утверждении секретарей подпольных райкомов комсомола. На бюро ЦК КП(б) республики 16 апреля 1942 г. он сделал представление по утверждению секретарей подпольных РК комсомола: Лебедеву Н. – секретарем Петрозаводского подпольного горкома комсомола, Дудкову Д. – Заонежского райкома, Мелентьеву М. – Сегозерского райкома (НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 12. Л. 25). В спецотделе ЦК ВЛКСМ, по условиям конспирации, подобная практика утверждений категорически запрещалась.

В процессе организации карельского комсомольского подполья Андропов выделил два этапа: 1) подготовительный период, 2) проведение активной подпольной работы. Переход ко второму этапу, по его расчетам, начался в августе 1942 г. В условиях подготовительного периода были добыты необходимые образцы документов финской оккупационной власти: паспорта, пропуска, продовольственные карточки. Эти документы размножались и использовались подпольщиками и партизанами в тылу противника. Была организована подпольная связь, явочные квартиры, подготовлена экипировка, вооружение. Кроме того, на случай возможного прорыва фронта и оккупации прифронтовых районов ЦК ЛКСМ подготовил резерв из 94 подпольных работников (в том числе 23 карела), были определены секретари подпольных РК в Лоухи, Кемь, Беломорск (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 13–14, 23–24).

Занимаясь подбором подпольщиков, Ю.А. Андропов привлекал к работе людей, которым доверял. Кого-то предварительно брал на работу в аппарат ЦК комсомола, присматривался. К подпольной работе были привлечены сотрудники центрального комсомольского органа республики: Андрей Эртэ, Татьяна Щербакова, Александра Семенова, Нина Лебедева. По воспоминаниям бывшей подпольщицы Марии Бультяковой, ей предложили поработать в аппарате ЦК ЛКСМ инструктором по школам. В июле 1942 г. девушке исполнилось 17 лет. Однажды состоялся разговор с Андроповым – Марии было предложена подпольная работа секретарем Сегозерского райкома комсомола. Андропов предупредил: о состоявшемся разговоре никому ни слова. Он лично разработал легенду для Марии, вместе ее обсуждали: сельская девушка возвращается домой с оборонных работ, с рытья окопов. Отстала тайно и незаметно от группы, чтобы разыскать сестру, которая живет в Медвежьегорском районе. Андропов предупредил: руки девушки, возвращающейся с тяжелой физической работы, должны быть в мозолях – для этого надо рубить дрова, грести на веслах и т. п. Он поручил работникам ЦК поработать с финским языком (Мария в школе в Ругозере изучала финский язык). Проверял знание финского секретарь ЦК по пропаганде и агитации Петр Ихалайнен. Однако план неожиданно изменился – М. Бультякова отправилась в составе группы в Паданы Сегозерского района. Так пожелали партийные руководители, занимавшиеся подпольем (см.: Шлейкин, 2014: 79–80).

Секретарей подпольных райкомов для оккупированных районов подбирал лично Андропов. В их числе: секретарь подпольного Заонежского РК Дарья Дудкова, секретарь Шелтозерского райкома Ульяна Догоняева, секретарь Прионежского РК Нина Лебедева. Готовилась группа подпольщиков для отправки в тыл врага: Мелентьева, Семенова, Рягоева, Якхонен, Яккола, Питкянен (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 133; Д. 187. Л. 14). С целью конспирации на бюро ЦК ЛКСМ их не утверждали. Подобная конспиративная практика работы была признана правильной и поддержана спецотделом ЦК ВЛКСМ (Там же. Д. 188. Л. 41). По характеристике Андропова, секретарь подпольного Олонецкого РК А. Семенова, позывной Софья (до оккупации секретарь Питкярантского райкома комсомола) «имеет смелый и решительный характер», владеет финским и карельским языками, знает условия района, ее родственники проживали на территории района. Другой член группы Уткина – «смелая, преданная девушка», уроженка Олонецкого района, карелка, владела финским и карельским языками (там же. Д. 186. Л. 111). Их задание заключалось в создании подпольного райкома комсомола в тылу врага – подробное содержание задания и легенду для подпольщиков разработал сам Андропов. По свидетельству ветеранов «невидимого фронта», по строжайшему указанию Андропова всю информацию надо было держать только в голове, не оставлять следов – никаких списков, документов.

Изучение биографических данных подпольщиков позволяет констатировать не только кропотливость Андропова в работе по подбору подпольных кадров, но и смелость его как руководителя: за каждого он отвечал персонально. В ноябре 1941 г. Андропов добился перевода в распоряжение ЦК комсомола из Управления связи республики знаменитого карельского лыжника, чемпиона СССР по лыжам Аате Питкянена. Из Наркомата внутренних дел был востребован сотрудник милиции Николай Бределев, из Беломорского горкома партии – Александра Антипина.

Финка Кирсти Эло, 1922 г. рождения, работала в Беломорском горкоме комсомола. Ее отец и мать до войны были репрессированы и находились в заключении в пермских лагерях ГУЛАГа. Отец К. Эло, красный партизан в годы Гражданской войны, находился в лагере с 1937 г. Однажды Андропову пришло письмо из Соликамска Молотовской (ныне Пермской) области от заключенной одного из лагерей ГУЛАГа Керту Кулмала, которая разыскивала свою дочь – Кирсти Эло. В письме от 12 октября 1942 г. мать писала, что от ее единственной дочери не получала никаких известий уже более пяти месяцев. В конверт было вложено письмо для дочери. В этом письме, подписанном «Папа и мама», сообщалось: «Папа находится в 12 километрах от меня на другой командировке [удаленный лагерный пункт – лесоповал, рудник и пр. – Ю.В.]. Мы очень рады, что ты, наша дорогая дочурка, так энергично пережила эти долгие пять лет без родителей, и мы уверены, что ты таким темпом будешь дальше жить <…> Я уверена, что, когда кончится эта несчастная война, мы еще увидимся с тобой <…> Мы здесь работаем изо всех своих сил, помогая Красной Армии. В 1918 году мне было как раз тоже 17 лет и я помогала красным партизанам в борьбе против финских буржуев. Папа твой тоже был красным партизаном и ты, дорогая дочь, хорошо знаешь это. И если бы мы были на воле, наше место было бы там, где мы были в 1918 году» (цит. по: Шлейкин, 2014: 88). 2 декабря 1942 г. на лагерный адрес была отправлена телеграмма: «Эло Кирсти здорова. Находится в командировке. Приезде сообщим. Карфинцекамол. Андропов». В это время не было точной информации о судьбе К. Эло, направленной на задание летом 1942 г. в составе петрозаводской группы подпольщиков, так как связь с группой прервалась. Судьба девушки так и осталась неизвестной. Есть информация, что Кирсти Эло, выполняя боевое задание, пропала без вести в июле 1942 г.

Финн Аатэ Питкянен родился в Канаде, 1913 г., окончил техникум. В 1931 г. приехал в СССР, его родители и сестра остались в Канаде. Финн Павел Маунумяки, 1922 г., родился в Финляндии, родители уехали в Канаду. В 1931 г. семья приехала в СССР. Отец был репрессирован органами НКВД в 1938 г. В сентябре 1941 г. Маунумяки стал курсантом спецшколы ЦК КП(б). Финн Эрнст Аалто родился в США, 1915 г., в СССР приехал в 1932 г., закончил институт иностранных языков в Ленинграде. Финн Илмари Кайнулайнен, 1922 г., был родом из Финляндии, финка Хельми Яккола родилась в США. Дорэс Копра также родилась в США в 1923 г. в семье финского рабочего, прибывшего в СССР в 1932 г. До войны Дора училась в средней школе в Пряже, свободно владела английским, финским и русским языками. Ее приняли в спецотряд НКВД, в годы войны стала опытной разведчицей и квалифицированной радисткой, командиром разведгруппы. Сильва Паасо родилась в финском городе Кеми. Ее отец Калле Паасо, финский коммунист, вынужден был бежать с родины в Советский Союз. 8-летняя Сильва с матерью оказались в СССР в 1932 г. В 1937 г. не стало отца.

Все они были рекомендованы Андроповым на подпольную, разведывательную и диверсионную работу. Надо было обладать смелостью, чтобы отправлять в тыл противника недавних иммигрантов финского происхождения. В этой связи совершенно беспочвенны и оскорбительны приведенные выше обвинения бывшего партийного руководителя Карелии Г.Н. Куприянова по поводу «большой хронической трусости» Андропова. Одновременно несостоятельны куприяновские и его партийного окружения ироничные замечания о девушках-подростках «пионерского возраста». В 1944 г. Куприянов рапортовал в Москву об успешных действиях в годы войны: «Мелентьева доставила в ЦК КП(б) финский паспорт и пропуск, в которых мы тогда очень нуждались и никак не могли достать другим путем. Пропуск и паспорт были размножены и используются сейчас нашими подпольщиками, работающими в тылу врага» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 33). В данной фразе следует сделать одно уточнение: документы противника Мария Мелентьева доставила в ЦК ЛКСМ, выполняя задание Андропова, о чем доложила в оперативном донесении на его имя. Именно такие девушки-комсомолки подросткового вида выполняли ответственные поручения в тылу противника, рискуя собственной жизнью. Зачастую им удавалось это сделать гораздо эффективнее: они меньше привлекали внимание контрразведки и оккупационной администрации, нежели взрослые мужчины из партийного подполья. В этом проявилась особенность карельских условий подпольной деятельности, если сравнивать с другими оккупированными регионами страны (Украиной, Белоруссией и пр.).

На Андропове лежал тяжелый груз ответственности за людей, которых он лично отбирал, готовил и посылал на смертельно опасные задания. 3 января 1943 г. в сообщении Михайлову об отправке подпольщиков в тыл врага Андропов написал: «С замиранием сердца ждем от них сообщений» (цит. по: Шлейкин, 2014: 97). Не для красного словца он упомянул про «секретарские седины» (там же: 99). По свидетельству очевидцев, Андропов поседел за два года войны. Подпольщица Нина Лебедева вспоминала, как их группа (Петр Тупицын, Федор Исаков и др.) после выполнения задания в оккупированном Ведлозерском районе из тыла противника на гидросамолете была переброшена в Пудож. Когда подпольщики 28 августа 1943 г. возвращалась в Беломорск, их встречал Андропов. Он обнял ее, а сам шепчет: «Жива! <…> Ты понимаешь? Жива!» (там же: 84; РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 85).

Для подпольной работы привлекались молодые люди, хорошо владеющие финским и карельским языками: финка Кейхо Сало, 1920 г., финка Анна Тервонен, 1919 г., карелка Ульяна Догоняева, 1919 г., карел Илья Тукачев, карел Иван Яковлев, финн Павел Маунумяки, русская Дарья Дудкова, 1922 г. В задание для «ходки» в тыл врага включались сбор разведывательных и агентурных данных о противнике, о мероприятиях финского командования, а также получение финских документов (паспорта, продовольственные карточки, пропуска на право передвижения по району, на въезд в города, населенные пункты и выезд), финских газет. Кроме того, «ходокам» (связным ЦК ЛКСМ, в их числе назывались Татьяна Щербакова, Кирсти Эло, Николай Бределев, Александра Антипина, Анастасия Звездина, Клавдия Лонина, Иван Яковлев, Анна Лисицына, Павел Маунумяки) поручался сбор информации о положении населения и настроениях народа в оккупированных районах КФССР. «Ходоки» информировали об установленном финской администрацией порядке выдачи паспортов. Так, стало известно, что в Ведлозерском районе сначала проводилась перепись, затем учтенные граждане приглашались на собеседование в специальную комиссию. В данной комиссии фиксировали не только рост, но и другие параметры, в том числе цвет глаз и волос. Цвет паспорта, выдаваемого так называемому «родственному» населению (карел, финнов, вепсов), отличался от паспорта остального населения (русских, украинцев, белорусов и пр.) (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 62). Подробные справки о полученной информации Ю.А. Андропов регулярно направлял в ЦК ВЛКСМ.

В ходе подготовительного этапа была подготовлена группа в количестве 21 подпольщика (секретари райкомов, заместители, связные). Секретари РК прошли специальную подготовку в течение 1,5 месяца, связные – 2 недель по линии НКВД КФССР и разведотдела Карельского фронта. Весной 1942 г. спецшкола ЦК КП(б) при штабе Карельского фронта в Беломорске насчитывала 110 курсантов (НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 12. Л. 1). Однако в подготовке подпольщиков по-прежнему изучение военного дела занимало незначительное место. Программа курсов в апреле – июле 1942 г. включала 512 ч., в том числе история ВКП(б) – 120 ч., история Финляндии – 30 ч., русский и финский языки – 100 ч., партийное строительство – 40 ч., советское строительство – 40 ч. На специальные дисциплины отводилось незначительное время: тактическая подготовка – 40 ч., топография – 15 ч., рукопашный бой и гранатометание – 12 ч., военно-химическое дело – 15 ч., военно-инженерное дело – 40 ч., парашютное дело – 30 ч., огневая подготовка – 30 ч., практика работы – 15 часов (НА РК. Ф. П-219. Оп. 1. Д. 9. Л. 12).

В 1942 г. удалось организовать ряд «ходок»: в январе в Прионежский район была направлена группа «ходоков»: Николай Бределев (командир группы), Аате Питкянен, Александра Антипина, радистка Феоктиста Серова. А. Питкянен и Н. Бределев побывали в Петрозаводске (финны назвали оккупированную столицу КФССР Аänislinna – «Онежская крепость»). 17 февраля 1942 г. А. Питкянен был утвержден инструктором ЦК комсомола Карелии по работе среди молодежи, находящейся в тылу противника (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 14. Д. 826. Л. 38). В апреле он вместе с К. Эло отправились в Петрозаводск, Н. Матвеев и Л. Стаппуев были направлены в Сегозерский район, П. Маунумяки и И. Яковлев – в Шелтозеро, М. Мелентьева и А. Лисицына – в Житноручей Шелтозерского района, А. Звездина – в Олонецкий район[2] (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 14, 156).

После возвращения с задания разведчики готовили и представляли непосредственно Ю.В. Андропову подробные донесения об итогах выполнения разработанного им задания. Так, оперативное донесение Марии Мелентьевой, датированное 31 августа 1942 г., содержит подробное описание похода М. Мелентьевой и А. Лисицыной в июле – начале августа 1942 г. В нем сообщалось, что девушки организовали три явочные квартиры, собрали сведения об оккупационном режиме, расположении огневых точек и оборонительных сооружениях противника и установили контакт с местным населением. В донесении М. Мелентьевой об итогах разведки в Шелтозерском районе сообщались не только важные сведения о расположении военных объектов противника, переданные в штаб Карельского фронта, но содержалась также информация, которую просил Андропов: выяснить положение и состояние населения в Шелтозерском районе, значительную часть которого составляли вепсы и карелы. По информации Мелентьевой, все русское население без исключения было эвакуировано финнами в Петрозаводск в концлагеря. В донесении отмечались факты насилия над гражданами: оставшееся в оккупации население (в основном старики, женщины, дети) сгонялись на принудительные работы в лес, на строительство дорог. По карточкам работающим выдавался хлеб – 250 г на день мукой – вепсам, карелам, финнам одинаково. Сахару полагалось 750 г в месяц, маргарина – 250 г неработающим и 500 г работающим. Финская оккупационная власть произвела реквизицию урожая. Колхозы объявлялись распущенными, но лошадей содержали в одном месте. Пользование землей предоставлялось на условиях аренды с установленной оплатой.

В донесении Марии Мелентьевой сообщалось, что в финских газетах «Свободная Карелия», «Раннее утро», «Маленький вестник» писали, что в СССР люди умирают от голода, Ленинград взят, через две недели возьмут Москву. Финская администрация открыла школу на финском языке с преподаванием Закона Божьего, который преподавали финские попы в военных мундирах и с оружием. В школе дети подвергались телесным наказаниям: за малейшие проступки их избивали, били линейками по рукам и ушам, ставили на колени. В ряде мест финны пытались крестить детей, но встретили недовольство местного карельского населения. Учителей из этнических карел и вепсов насильно собирали и направляли на курсы переподготовки, в том числе в Финляндию. Мария Мелентьева отмечала, что молодежь Шелтозера, которой осталось очень мало, в большинстве своем ожидала прихода Красной Армии (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 165–173; Д. 187. Л. 65–71).

При возвращении с задания Анна Лисицына погибла. В тексте донесения Марии Мелентьевой этот эпизод звучит буднично: «<…> в 6 утра вышли на реку Свирь, где прождали до 12 ночи. В 24.00, построив плот, начали переправу, но плот разбило течением и мы вынуждены были вернуться на правый берег р. Свирь. Решили форсировать реку вплавь. При переправе Лисицына Анна Михайловна утонула. Мелентьева переплыла на левый берег р. Свирь, добралась в расположение части 276, откуда была доставлена в штаб 7 армии» (там же. Д. 186. Л. 173). За этими сухими строками оперативного донесения стоит эпизод героического самопожертвования 20-летней вепсской девушки Анны Лисицыной ценой своей собственной жизни ради того, чтобы ее боевая подруга доставила важную информацию и документы: группа возвращалась из родного села Анны Лисицыной, ее мать и родня отдали свои документы (финские паспорта, пропуска на право передвижения по территории района, продовольственные карточки, обрекая себя на голодное существование), они согласились помогать подпольщикам[3]. Документы, выданные финской оккупационной властью, были необходимы для изготовления аналогов и использования их в работе в тылу врага. 18-летняя Мария Мелентьева с трудом добралась до берега. Пять суток без одежды и обуви, без пищи ей пришлось бродить по лесам и болотам. Окоченевшая, исцарапанная колючками и изъеденная комарами, на шестые сутки она вышла к своим. По отчету партийного руководителя Карелии Г.Н. Куприянова, Мелентьева «доложила ЦК КП(б) о выполнении боевого задания» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 35). Однако партийное руководство к этому не имело никакого отношения. За выполнение данного задания 2 сентября 1942 г. Ю.В. Андропов направил ходатайство о награждении М. Мелентьевой и А. Лисицыной государственными наградами. 11 октября приказом командования Карельского фронта Мария Мелентьева и Анна Лисицына (посмертно) были награждены орденами Красной Звезды.

Итогом подготовительного этапа в организации подпольной работы стало создание подпольных райкомов комсомола во всех оккупированных районах. Для обеспечения их деятельности формировались боевые дружины (3–5 человек). Задача дружин заключалась в проведении боевых действий диверсионного характера. В числе первых была создана такая группа в Шелтозерском районе в августе 1942 г. В ее состав входили финны Э. Аалто (командир) и И. Кайнулайнен, карел И. Тукачев. Группе было поручено проведение активных действий по уничтожению предателей. В частности, группа побывала в родном селе А. Лисицыной Житноручей (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 15; НА РК.Ф. 2730. Оп. 1. Д. 72. Л. 2). Осенью 1942 г. оформилась Калевальская боевая дружина ЦК ЛКСМ (командир карел Михаил Филатов).

Переход к новому этапу подпольной деятельности в тылу противника был связан с выделением ЦК ВЛКСМ дополнительных целевых финансовых и материально-технических средств для ее обеспечения. В августе 1942 г. Ю.В. Андропов представил в ЦК ВЛКСМ смету расходов ЦК ЛКСМ КФССР, связанных с выполнением заданий в тылу противника. В нее включались затраты на следующие мероприятия: обучение секретарей подпольных райкомов на случай оккупации прифронтовых районов (6 человек), содержание ходоков – связных при ЦК ЛКСМ (зарплата для 6 человек), подготовка подпольщиков (5 человек), обмундирование для ходоков (21 человек), питание ходоков (21 человек, включая боевые дружины), передвижение, ночлег ходоков (6 человек, боевые дружины – 15 человек). Общая смета расходов составляла 105 925 руб. Решением секретариата ЦК ВЛКСМ смета была одобрена и утверждена (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 15 а, 30). Выделение целевых финансовых средств позволяло направлять деньги близким и родственникам подпольщиков во время их командировок в тыл противника. Об этом свидетельствуют письма, полученные в ЦК комсомола республики.

19 октября 1942 г. был получен запрос с фронта от красноармейца Х.Е. Дудкова по поводу его дочери: «С 23 июля от нее нет писем. Жена пишет, что получила от нее 10 тысяч рублей, но адрес не указан». В ответном послании сообщалось: «Дудкова Дарья Харитоновна находится в длительной командировке. По прибытии известим» (цит. по: Шлейкин, 2014: 82). 26 ноября 1942 г. письмо с подписью Андропова было отправлено в Ленинград И.С. Тулину, мужу Татьяны Щербаковой, секретарю подпольного Шелтозерского райкома комсомола. Ответ содержал обычную формулировку военного времени: «Тов. Щербакова находится в длительной командировке. По прибытии известим» (там же: 83). Пришел запрос Андропову от жены Николая Бределева: «Последнее сообщение о его существовании я получила 8 августа 1942 года. Теперь же четвертый месяц не знаю о нем ничего <…> Деньги, посылаемые Вами, я получаю регулярно, за что Вас сердечно благодарю. П. Белова. Вологодская область». 3 декабря дан ответ с подписью Андропова: «Н.А. Бределев находится в длительной командировке» (там же). Подпольщик погиб при выполнении задания в январе 1943 г. 10 декабря 1942 г. поступил запрос от жены В.М. Новожилова, направленного в мае 1942 г. в партизанский отряд. Ответ: «ЦК ЛКСМ сообщает, что тов. Новожилов находится в длительной командировке. Он жив и здоров. При возвращении сообщим Вам. Андропов» (там же).

В октябре 1942 г. Ю.В. Андропов направил зав. спецотделом О.А. Сысоевой заявку на выделение 11 видов вооружения и снаряжения для проведения спецработы в тылу врага: автоматов – 20 штук, пистолетов – 10, раций – 1, часов отечественных – 5, фонарей электрических – 50, зажигалок – 50, сапог и валенок – 40 пар, ватных фуфаек и брюк – 40 пар, плащ-палаток – 10, финских ножей – 30 штук, сухой спирт. Как свидетельствуют документы, по заявкам получали далеко не все, что запрашивали: автоматов по данному перечню было выделено всего 3, часов отечественных – 2, не получили ни одного пистолета, фонарей электрических и зажигалок также не дали вообще (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 93). Отдельные виды вооружения и снаряжения выделялись благодаря непосредственной поддержке и помощи заведующего военным отделом ЦК ВЛКСМ Д.В. Постникова, в том числе за счет средств Красной Армии. 4 марта 1942 г. Постников сообщил Андропову: в Разведуправлении Генштаба добыл две рации и запас питания к ним, часы, у десантников получил фонари и компасы. Он написал: «Фонари вам в подарок. Распределяй сам, но только не начальству. Дай партизанам <…>» (цит. по: Шлейкин, 2014: 69).

Переход к новому этапу подпольной работы в тылу врага был связан с организацией специальной подготовки комсомольских работников в составе отдельных специализированных групп. При спецшколе ЦК КП(б) в Беломорске 20 марта 1942 г. было создано комсомольское отделение. Целью определялась 3-месячная подготовка кадров «коренной национальности» (карел и финнов) (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 14. Д. 52, 56). В конце 1942 г. в спецгруппе комсомольских подпольщиков обучалось 18 человек. Андропов постоянно контролировал процесс подготовки, присутствовал на занятиях. Тематический план спецподготовки включал практику работы в условиях подполья (20 часов лекций и 20 часов семинаров – всего 40 часов), изучение конспирации, легализации, составление легенды – 10 часов лекций, ознакомление с разведывательной работой – 6 часов лекций, с методами работы финской контрразведки – 12 часов лекций. Почти половина занятий отводилась истории ВКП(б) на финском языке – 50 часов лекций, а также истории революционного движения в Финляндии – 4 часа. Данное условие не обсуждалось: темплан спецподготовки утверждался первым секретарем ЦК КП(б) КФССР Куприяновым Г.Н. (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 135–136).

В своих докладных записках и справках в адрес Н.А. Михайлова Андропов анализировал состояние и условия подпольной работы в тылу врага, нередко критически оценивая собственную роль в качестве руководителя. Накопленный опыт позволил Андропову настойчиво ставить вопрос и доказывать руководству ЦК ВЛКСМ необходимость учета специфики Карело-Финской республики, отличия подпольной работы в условиях Карелии от других территорий (Белоруссии, Украины, Брянской, Орловской, Смоленской, Калининской, Ленинградской областей). Это было связано с объективными обстоятельствами в Карелии: относительно низким количеством населения, оставшегося после эвакуации на оккупированной территории (около 86 тыс. человек, в основном женщины, старики, дети, почти половина которых составляли этнически родственные финнам народы – карелы, вепсы, ингерманландцы), преобладанием мелких сел и деревень, основная часть русскоязычного населения (русские, украинцы, белорусы и др.) были выселены в концентрационные (переселенческие) лагеря, включая Петрозаводск. В конце 1941 г. оккупационные власти провели перепись жителей сел и городов. Отсутствие партизанских баз в тылу противника, рейдовый характер деятельности партизанских отрядов в карельских условиях заставили отделить подпольную работу от деятельности партизанских отрядов.

Данные обстоятельства обусловили необходимость внести коррективы в организацию подпольной работы. В специфических условиях Карелии сначала ориентировались, как и требовал ЦК ВЛКСМ, на создание подпольных комсомольских организаций (3–5 человек), но Андропов отказался от создания первичных комсомольских организаций на оккупированной территории из-за угрозы провалов. В результате перешли на индивидуальную работу с молодежью оккупированных районов. Отказались также от обычных форм легализации и «оседания». Нелегальная («берложная») работа оказалась более эффективной: она позволяла подпольщикам продержаться в тылу врага до 3–4 месяцев. Поскольку продовольствие выдавалось финскими властями местному населению по карточкам, приходилось обустраивать продуктовые базы в лесу: продукты, как правило, сбрасывались на парашютах. Связь с подпольными райкомами поддерживалась через организаторов ЦК ЛКСМ. Складывалась «агентурная цепь», как определил эту схему Андропов, основанная на конспирации: секретаря подпольного райкома знал только организатор, организатора – только комсомольцы, с которыми он непосредственно работал. Так, в Шелтозерском районе секретарем райкома являлась Татьяна Щербакова, организаторами – Курганова, Лисицына, в Заонежском районе секретарем райкома была назначена Дарья Дудкова, заброшенная в тыл врага в августе 1942 г. с группой разведчиков (А. Орлов, С. Гайдин, Т. Куйвонен и др.). Она работала с организаторами: Спиридоновой, Ермаковой, Ржанским.

Схема нелегальной работы по принципу «агентурной цепи», которая создавалась и внедрялась в карельском подполье под руководством «Могикана» – Андропова, во многом напоминает методы нелегальной и конспиративной работы организаций Коминтерна, апробированные во многих странах (этому мастерству обучали в секретной школе Коминтерна, располагавшейся в Москве, – она называлась Международная Ленинская школа). Это свидетельствует о том, что кроме ума, таланта, молодой комсомольский руководитель обладал еще и даром ученичества, способностью к овладению богатым коминтерновским опытом нелегальной работы в конкретных условиях оккупированной территории Карелии. Опыт старого коминтерновца О.В. Куусинена воплотился на практике благодаря его достойному ученику – Юрию Андропову. Причем надо заметить, что в работе подполья использовались не только коминтерновские методы, но и приемы нелегальной работы времен старой финляндской социал-демократии, чтобы не оказаться в руках «охранки». Примечательно, что этот устаревший термин неоднократно употреблялся в донесениях Андропова в Москву. Под охранкой понималась финляндская контрразведка, которая работала в Карелии профессионально и порой изобретательно (примеров этому можно привести множество: группы псевдомонтеров на улицах Аänislinna, завезенная из Финляндии в карельские деревни и села агентура из бывших беглых белогвардейцев и прочих антисоветских элементов, и др.).

«Агентурная цепь» в карельском подполье работала эффективно в самостоятельном режиме. Первые ходки в тыл врага обычно проходили успешно. Однако в дальнейшей работе появились объективные трудности: сказывался недостаток оружия, обмундирования и одежды, питания, отсутствие собственной радиосвязи. Эти трудности, по признанию Андропова, «заставили нас пересмотреть методы засылки» (там же. Д. 187. Л. 112). Пришлось перейти к засылке нелегальных «ходоков», как правило, в составе т. н. партийно-комсомольских групп. К тому же организаторы партийного подполья испытывали хроническую нехватку кадров подпольщиков. Нередко молодежь забирали в партийные группы по указанию сверху. Если проанализировать деятельность этих групп, все они существовали недолго. Практически каждый житель в селениях находился на учете в полиции. Когда в малолюдных карельских селениях неожиданно появлялись взрослые земляки, информация об этом быстро доходила до оккупационных властей. Речь могла идти не о предательстве со стороны местных жителей – у финской контрразведки была организована сеть информаторов. Руководителей подпольных групп оперативно выслеживали, выявляли и арестовывали. Далее очередь доходила до молодых участников. Большая часть провалов среди участников комсомольского подполья произошла именно при отправке подпольщиков в составе партийно-комсомольских групп. Об этом свидетельствуют примеры гибели Ф. Тимоскайнена, Л. Тумановой, А. Питкянена, М. Мелентьевой, А. Звездиной, Т. Ананиной, аресты М. Бультяковой, М. Артемьевой, А. Эртэ и др.

Руководство подпольем интересовала информация о ситуации в оккупированных районах республики, отношение населения к оккупантам. После возвращения с задания Дарья Дудкова (позывной «Даша») подготовила и представила Андропову подробное донесение. В нем сообщалось, что с 1 сентября 1942 г. в Заонежском районе финские власти сократили выдачу хлеба работающим до 200 г в день (до сентября выдавалось 300 г). Старикам и детям полагалось всего 150 г. Масло, крупа, чай, сахар вообще не выдавались. Оккупационные власти отобрали у населения скот, хлеб. Продовольствие отправлялось в Финляндию. Скот резали или угоняли в Финляндию. В район планировалось заселение финского населения и наделение его землей. В августе 1942 г. в Заонежском районе на уборку урожая пригнали 200 человек из концлагеря, в основном детей школьного возраста. В самом районе дети не могли учиться: школа не работала. Выдача финских паспортов производилась по этническому принципу: оставшаяся часть русского населения получила паспорта розового цвета, карелы, финны, вепсы – голубого (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 98—102). В других районах цвет финских паспортов был иного цвета: местным этническим народам выдавались паспорта зеленого цвета, немногочисленному русскоязычному населению – красного.

Из Шелтозерского района осенью 1942 г. разведчики сообщали сведения, которые подтверждали и дополняли более раннюю информацию Марии Мелентьевой: школы работали только до 6-х классов, на финском языке преподавались арифметика, география, история, основной предмет – Закон Божий. Телесные наказания являлись обычным делом – отмечались случаи, когда детей избивали до полусмерти, без сознания их увозили домой к родителям (там же. Д. 187. Л. 154).

Политическая работа подпольщиков в тылу врага заключалась в проведении, как правило, индивидуальных бесед с молодежью (реже – с небольшими группами), распространении листовок. Проводилась разведка, организовывались диверсии. Вместо термина «боевые дружины» стали использоваться другие названия: диверсионные и разведывательные группы, «гранатометчики» и пр. Увеличилось снабжение вооружением и специальным снаряжением для проведения подпольной работы в тылу врага. Спецотдел поставлял в Карелию рации, пистолеты ТТ, браунинги, компасы, сапоги, зажигалки, фонари и пр. (там же. Д. 188. Л. 42).

В целом за два года Великой Отечественной войны ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР направил в тыл противника 15 человек в качестве секретарей райкомов и организаторов ЦК, 13 связных, 21 разведчика и диверсанта, 17 радистов разведывательных групп. Подпольщиками в тыл врага направлялись инструкторы ЦК ЛКСМ Э. Аалто, А. Питкянен, Т. Щербакова, М. Мелентьева, М. Бультякова, Н. Лебедева, А. Эртэ (зав. военным отделом ЦК). Так, Нина Лебедева в мае 1943 г. совершила «ходку» в Ведлозерский район (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 112, 136, 139). Одновременно, в качестве подстраховки, были определены подпольные райкомы комсомола на случай прорыва фронта: в Кемском райкоме первым секретарем планировалась Привалова, вторым секретарем – Русанова, в Лоухском соответственно Орсич и Королева, в Беломорском – Грибнев и Ефимова, в Медвежьегорском – Матвеева, в Пудожском – Лебедева (там же. Д. 187. Л. 112).

Осенью 1942 г. в оккупированных районах Карелии в основном сложилась подпольная организация. В качестве комсомольских организаторов в Петрозаводске находились В. Киселева (после ареста она была освобождена финскими властями из-за отсутствия доказательств), А. Державина, Н. Бределев, А. Антипина, К. Сало, К. Эло. В 1942 г. финны собрали из деревень молодых учителей – карел и открыли в поселке Хюрсюля Ведлозерского района «курсы по переподготовке учителей». На эти курсы собрали и привезли в принудительном порядке более 80 человек. Молодежь окрестила данное заведение «учительский концлагерь». На курсах молодых учителей удалось создать комсомольскую группу до 30 человек, организаторами которой были карелка Надежда Гагарина – бывшая заведующая детским садом в деревне Панила, ее сестра Анна, а также связная подпольщица Мария Дерягина. Активными участниками группы были Павлова Мария, Силина Ольга, Пекшиев Михаил, Бояринов Михаил. Благодаря их изобретательности была сорвана попытка администрации по принудительному обращению молодых учителей в лютеранскую веру. Во время молитвы полагалось стоять смирно, опустив глаза в землю. Однако девушки смотрели прямо в глаза пастору. Ничего особенного, чтобы обвинить их в неповиновении, не происходило, но молитва срывалась. Придраться было не к чему, в результате пастор вынужден был просить девушек не мешать молиться другим. В день Октябрьской революции 1942 г. восемь девушек лагеря явились на занятия в платьях и кофтах красного цвета. Они отказались уйти с занятий, несмотря на приказание учителя. Это произвело огромное впечатление на всех остальных. Троих арестовали, но остальных оставили в покое (там же. Д. 187. Л. 137–138). В 1943 г. учительский лагерь перебазировали в финский город Раума.

В Олонецком районе организаторами ЦК ЛКСМ являлись Петрова, Терентьев, в Заонежском – Вархуева, в Прионежском – Яковлев и Маунумяки. Все они прошли спецподготовку при НКВД КФССР, разведотделе Карельского фронта и ЦК ЛКСМ. В сентябре – октябре 1942 г. ЦК ЛКСМ создал резерв из 45 человек для отправки в тыл врага. В осенне-зимний период 1942–1943 гг. в тыл противника были направлены 12 разведывательных и 4 диверсионные группы (Онуева, Лекнева, Филатова, Иванова, Конти и др.). Работа по заброске 6 групп проводилась совместно с разведотделом Карельского фронта, 2 групп – совместно с НКВД. Разведчики и диверсанты собирали и передавали в Беломорск ценную информацию, минировали автомобильные дороги, совершали диверсии на железных дорогах (там же. Д. 187. Л. 94 а, 112 об., 139).

Подготовка и отправка групп в тыл противника осуществлялась в тесном контакте с разведотделом Карельского фронта. Заброска проводилась самолетами с десантированием на парашютах. Две группы разведчиков были заброшены далеко за линию фронта – на территорию «внешней Финляндии» в район Рованиеми и на Ухтинское направление с целью сбора разведывательной информации. Первая группа (командир Филиппов) в районе Рованиеми изучала дороги и коммуникации для транспортировки военных грузов на северный участок фронта, были установлены базы заправки машин и склады грузов. Вторая разведгруппа (командир Иванов) была заброшена в район Ухты (совр. Калевала). Группа установила магистрали, по которым подвозились грузы на Ухтинский участок фронта, были определены координаты складов боеприпасов, горючего, обмундирования, фуража, а также базы снабжения гарнизонов, расположенных на этом участке. После проведенной разведки в Ухтинский район была направлена диверсионная группа (командир Михаил Филатов, бойцы Морозов, Никкаринен, Денисюк, радист Архипов). Группа работала за линией фронта на глубине 120 км за линией фронта (там же. Д. 187. Л. 94 а, 95).

Осенью 1942 г. ЦК ЛКСМ организовал подбор кадров для разведотдела Карельского фронта – более 400 человек было направлено на работу в разведку и в диверсионные группы, в том числе секретарь Кестеньгского райкома комсомола Архипов, работник этого же райкома Колпова, член бюро Зарецкого райкома Новожилов. Группа Виктора Новожилова работала более 5 месяцев в лесном районе Ругозеро – Реболы. По радио сообщалась информация о продвижении воинских частей в тылу противника (там же. Д. 187. Л. 112 об.). Немало участников разведывательно-диверсионных групп, заброшенных в тыл противника на самолетах, после выполнения задания погибали. Обратная дорога домой и пересечение линии фронта представляли множество опасностей: преодоление многокилометрового пути в трудных климатических и погодных условиях Севера, отсутствия продовольствия и недостатка боеприпасов, в зоне дислокации частей противника, минных полей, часто в условиях преследования со стороны финских патрульных отрядов. Использование гидросамолетов в небе противника ограничивалось действием немецкой и финской авиации и противовоздушных сил.

В конце 1942–1943 г. сложившаяся организация подпольной работы в оккупированных районах Карело-Финской ССР работала достаточно эффективно. Положительную оценку можно увидеть в резолюции секретаря ЦК ВЛКСМ по военной работе А.Н. Шелепина, написанной красивым и разборчивым почерком на документе, который назывался «Контрольный список на комсомольских работников, действующих в тылу врага». Этот документ в сентябре 1943 г., содержавший около десятка позиций по каждому из подпольщиков, несомненно, был бы просто мечтой для контрразведки противника! Шелепин написал резолюцию: «Очень много комсомольских работников, давно уже находящихся в тылу и до сих пор не награжденных. Стоило бы ходатайствовать о их награждении». Действительно, из 25 человек в данном списке (19 из которых были карелы, финны, вепсы) лишь один имел награду – медаль «За отвагу» (Виктор Новожилов, связной ЦК ЛКСМ).

В этом «Контрольном списке» обозначена должность каждого подпольщика: связной ЦК ЛКСМ, организатор ЦК ЛКСМ, секретарь подпольного РК. В числе секретарей подпольных райкомов комсомола: Шелтозерский район – Удальцов Павел, русский, первый секретарь РК с июля 1943 г. (ранее – курсант спецшколы); Щербакова Татьяна, вепсянка, секретарь РК с января 1942 г. (ранее – инструктор ЦК ЛКСМ); Заонежский район – Федоркова Анна, секретарь РК с июня 1943 г.; Сегозерский район – Бультякова Мария, 1923 г., секретарь РК с июля 1942 г.; Олонецкий район – Семенова Александра, карелка, первый секретарь РК (ранее – инструктор ЦК ЛКСМ); Звездина Анастасия, 1920 г., карелка, секретарь РК с июля 1942 г. (ранее – зам. секретаря Пудожского РК); Калевальский район – Торвинен Ольга, первый секретарь РК с августа 1943 г., карелка; Петрозаводский горком комсомола – Эртэ Андрей, первый секретарь ГК с августа 1943 г. (ранее – зав. отделом ЦК ЛКСМ), финн. В списке значится организатор ЦК ЛКСМ Эрнст Аалто (ранее – инструктор ЦК ЛКСМ), финн, а также связные ЦК ЛКСМ Аате Питкянен (ранее: – инструктор ЦК ЛКСМ), финн, и Иван Яковлев (ранее: – инструктор ЦК ЛКСМ), карел (РГАСПИ.Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 46–48).

Один из представителей приведенного документа – Павел Удальцов в составе группы разведчиков был десантирован в Шелтозерском районе. 13 августа 1943 г. Ю.В. Андропов лично провожал четверку разведчиков во время их заброски в район с аэродрома в Девятинах Вологодской области на самолетах По-2 (этот самолет мог взять на борт лишь одного человека с ограниченным грузом). Разведчиков было четверо: Дмитрий Горбачев (командир группы), Павел Удальцов и Михаил Асанов – разведчики, Сильва Паасо – радистка. Деятельность этой разведгруппы в тылу врага освещена в документальной повести О.Н. Тихонова «Операция в зоне «вакуум» (см.: Тихонов, 1971).

В 1943 г. в организации деятельности спецшколы ЦК КП(б) при штабе Карельского фронта наметились изменения в сторону расширения специальной подготовки курсантов. Однако этого было недостаточно. Так, Сильва Паасо, прошедшая подготовку в спецшколе весной 1943 г., была умелой радисткой, но слабым стрелком (см.: Гнетнев, 2015: 39). С ней однажды приключился случай, который потом с улыбкой вспоминали разведчики, добавляя все новые детали: во время тренировочного прыжка на полевом аэродроме 7-й армии приземлился сначала кирзовый сапог Сильвы, потом сама парашютистка, затем портянка. Кому-то из курсантов даже показалось, что сапог свистел. Андропов тогда смеялся сильно: вы, говорит, так все обмундирование по ветру пустите (см.: Чекисты Карелии, 1986: 165).

Лишь осенью 1943 г. содержание программы подготовки дополнилось специальными дисциплинами. Так, для 5-месячных курсов обучения, начиная с 1 ноября, планировалось 1000 ч., по 200 ч. в месяц. На изучение книги И.В. Сталина «О Великой Отечественной войне Советского Союза» отводилось 84 ч., книги О.В. Куусинена «Финляндия без маски» – 36 ч. Специальная подготовка включала следующие направления: радиоподготовка – 300 ч., методы работы в подполье – 13 ч., формы работы с населением – 4 ч., организационная работа в подполье – 11 ч., борьба с контрразведкой противника – 4 ч., партизанская тактика —159 ч., политика противника, режим власти – 6 ч., навыки владения холодным оружием, приемы самозащиты – 81 ч., топография – 30 ч., подрывное дело – 30 ч., огневая подготовка – 52 ч., изучение оружия противника – 20 ч., типографское дело – 60 ч., лыжная подготовка – 50 ч., военно-химическое дело – 23 ч., санитарная подготовка – 40 ч. (НА РК. Ф. П-219. Оп. 1. Д. 80. Л. 33–34). За весь период Великой Отечественной войны это была единственная курсовая программа подготовки, насыщенная изучением специальных дисциплин. В последующем спецшкола ЦК КП(б) при штабе Карельского фронта вернулась к прежней схеме обучения, ориентированной на политическую и агитационную подготовку подпольщиков. Так, в мае – начале июля 1944 г. в школе были проведены очередные курсы. 424 ч., отведенные на изучение программы обучения, распределились следующим образом. Более половины учебного времени занимало изучение истории ВКП(б) и партийного строительства (соответственно 182 ч. и 50 ч.). На специальные дисциплины отводилось незначительное время: на партизанскую тактику – 40 ч., топографию – 25 ч., подрывное дело – 22 ч., огневую подготовку – 40 ч., радиоподготовку – 30 ч., военно-химическое дело – 10 ч., типографское дело – 10 ч., физическую подготовку – 15 часов (НА РК. Ф. П-219. Оп. 1. Д. 80. Л. 35).

Далеко не все молодые подпольщики дожили до освобождения Карелии. По воспоминаниям одного из летчиков, перебрасывавших карельских разведчиков и подпольщиков за линию фронта, Ю. Андропов очень переживал, когда приходил на аэродром отправлять партизанские и разведывательно-диверсионные группы за линию фронта: «Он горбился, как будто физически ощущал тяжесть ответственности, лежащей на нем. Его глаза почти всегда были печальны, словно он заранее знал, что далеко не все молодые ребята, воспитанники комсомола Карелии, смогут вернуться на Большую землю. Так партизаны называли свой советский тыл…» (цит. по: Синицин, 2015: 284–285).

Трудно представить себе, как тяжело переживал Андропов печальные известия о гибели своих подпольщиков, какую горечь он испытывал от провалов, какие чувства носил в себе от неизвестности судеб некоторых из них. Ему часто приходилось сообщать на запросы близких и родных подпольщиков стандартной фразой: «…находится в длительной командировке. По прибытии известим» (см.: Шлейкин, 2014: 82–83). В Петрозаводске погиб подпольщик Аате Питкянен. Он был арестован в мае 1942 г. и расстрелян в июне. Позднее выяснилось, что после выполнения задания Питкянен был схвачен на обратном пути, его судили и расстреляли. На суде от него, финна по национальности, добивались признания – скажи, где твоя родина. Он заявил: «Моя Родина – Советский Союз» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 41. Д. 132. Л. 84). Кирсти Эло пропала без вести на задании в июле 1942 г. Иван Яковлев и Павел Маунумяки погибли в июле 1942 г. После выполнения задания в глубоком тылу врага не вернулся домой разведчик Виктор Новожилов. Николай Бределев погиб в январе 1943 г. Татьяна Щербакова погибла 23 марта 1943 г. при выполнении задания. Александра Антипина попала в плен, познала концлагерь в Петрозаводске, откуда ее освободили в июне 1944 г. Мария Бультякова в ноябре 1942 г. была арестована вместе с радисткой группы Марией Артемьевой. Расстрел им заменили пожизненной каторгой. Полтора года девушки провели в тюрьмах – с допросами, пытками, но оккупанты ничего не добились. В июне 1944 г. подпольщицы были освобождены из тюрьмы в Петрозаводске.

Анастасия Звездина была схвачена оккупантами 4 октября 1942 г., ее посадили в Олонецкую тюрьму. Накануне суда, в ноябре 1942 г., она писала родным: «Я тверда сейчас, тверда как камень, и ни малейшего беспокойства только потому, что знаю, за что отдаю самое дорогое – жизнь свою: отдаю за свой народ, за его счастье <…> А ведь как хочется жить, но раз это во имя Родины, то не жалко и помирать». Суд приговорил ее к расстрелу. Но казнь была отложена – захватчики хотели получить интересующие их сведения. Путем обещаний и угроз, пыток и истязаний они пытались сломить волю мужественной девушки. Три месяца продолжались допросы, ее пытали, били, к ногам прикладывали раскаленное железо, но враг ничего не добился. 17 февраля 1943 г. Анастасию повесили. Перед смертью она крикнула: «Наши придут, отомстят за нас!» Комсомолка Анастасия Звездина совершила подвиг, достойный Зои Космодемьянской, Лизы Чайкиной и других героинь. Она была посмертно награждена орденом Красной Звезды, а в октябре 1990 г. – орденом Ленина (Ведлозеро. Ру: Электронный ресурс).

После освобождения Олонца, где героически погибла А. Звездина, остались ее письма сверстникам из тюремных застенков. Ю.В. Андропов направил в июле 1944 г. их копии А.Н. Шелепину. Секретарь ЦК ВЛКСМ распорядился их напечатать в газетах (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 195. Л. 109). Анастасия Звездина писала: «…я знаю, за что отдаю самое дорогое – жизнь свою. А когда знаешь это, тогда не страшно смотреть на смерть открытыми глазами <…>» (там же. Д. 195. Л. 110). В письме, датированном 16 ноября 1942 г.: «…Пусть меня расстреляют, но еще останутся сотни, тысячи, миллионы таких, как я <…> Не сомневайтесь, настанет такой день и опять засияет солнце счастливой жизни. Ждите Красную Армию, она обязательно придет. А сейчас пока наберитесь терпения и мужества, чтоб перенести все трудности…» (там же. Д. 195. Л. 111).

В рядах подпольщиков уже не было Марии Мелентьевой. Она героически погибла при выполнении очередного задания в тылу врага в июле 1943 г. в Сегозерском районе. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 сентября 1943 г. Мария Мелентьева и Анна Лисицына посмертно удостоены звания Героя Советского Союза. Национальные героини – дочери карельского и вепсского народов Мария Мелентьева и Анна Лисицына получили высшую награду в том числе благодаря настойчивости Юрия Андропова. 3 сентября 1943 г. он отправил телеграмму А.Н. Шелепину с информацией: карельские материалы на награждение М. Мелентьевой и А. Лисицыной находятся в секретариате Сталина (см.: Шлейкин, 2014: 112). Руководство ЦК ВЛКСМ оказало в этом деле организационную и пропагандистскую поддержку. О героических карельских девушках в ноябре 1943 г. была издана «Молодой гвардией» значительным тиражом (20 тыс. экз.) брошюра в серии «Библиотечка молодого партизана» (Фиш, 1943). Отдельные слова в ней посвящены также комсомольской подпольщице Даше Дудковой. Конечно, некоторые известные сегодня детали героического прошлого, изложенные в издании 1943 г., не совсем соответствуют реалиям того военного времени, однако не в этом суть – имена погибших героев должны были вдохновлять молодежь на новые подвиги ради Великой Победы. Маленький формат книги был как раз предназначен для того, чтобы молодой партизан или красноармеец мог положить ее в свой нагрудный карман гимнастерки. Так и случилось, например, с лейтенантом Абрамовым А.М., освобождавшим родное село Анны Лисицыной Житноручей. Он написал об этом письмо в газету, изложил собственные чувства и ощущения, а также рассказы и воспоминания родных сестер Лисицыной – Любы и Насти о том, как А. Лисицына и М. Мелентьева («полная, круглая, румянолицая девушка») выполняли свое задание в июле 1942 г. (РГАСПИ. Ф. М-7. Оп. 2. Д. 754. Л. 10–13).

Изданию брошюры о карельских подпольщицах содействовал главный редактор издательства «Молодая гвардия» Михаил Иванович Тюрин. Он многое знал о ратных и трудовых подвигах молодежи Карелии. С января 1942 г., в качестве руководителя группы молодежного радиовещания в радиосекторе пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ, а с марта 1942 г. будучи заместителем заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК комсомола по вопросам радиовещания, он занимался подготовкой серии радиопередач о карельской молодежи, которые прозвучали на Всесоюзном радио и вызвали широкий отклик в стране. 23 апреля М. Тюрин отправил личное письмо Ю. Андропову с просьбой регулярно присылать материалы о жизни молодежи в Карелии, которую он назвал «прекрасной» и «мужественной». Возглавляя с мая 1942 г. издательство «Молодая гвардия»[4], М.И. Тюрин был одним из инициаторов создания «Библиотечки молодого партизана». Под его руководством было издано 16 брошюр этой серии общим тиражом 260 тыс. экземпляров, а также огромное количество листовок для населения оккупированных районов, которые распространялись подпольщиками и партизанами.

Оккупированную столицу Карелии Петрозаводск финляндские власти прозвали зоной «вакуум». Действительно, организовать подпольную работу в городе, контролируемом финской контрразведкой, а также обеспечить надежную связь с фронтовой столицей КФССР – Беломорском было почти невыполнимо. В июле 1943 г. для подпольной работы в Петрозаводске была заброшена группа из шести человек во главе с Федором Тимоскайненом, бывшим секретарем ЦК ЛКСМ КФССР. Тимоскайнен просил присылать в Петрозаводск листовки для распространения среди финских солдат и населения на русском и финском языках. Их начали немедленно издавать, с листовками также отправляли газету «Голос солдата» на финском языке. Для группы несколько раз сбрасывали литературу на самолетах в условленных местах (Чекисты Карелии, 1986: 59; НА РК.Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 199. Л. 6). Однако в августе подпольщики были обнаружены. В составе этой группы работала радисткой Любовь Туманова. В неравном бою около деревни Суйсарь Прионежского района комсомолка Люба Туманова взорвала себя и рацию с шифрами гранатой. А было ей всего двадцать три года. Из группы Тимоскайнена лишь А. Эртэ остался в живых (ему суждено было пройти не только финские, но и сталинские лагеря).

В карельской деревне Суйсарь на берегу Онежского озера под Петрозаводском, где на одноименном острове Суйсарь похоронена карельская героиня Любовь Туманова, финские оккупанты установили жестокий режим, наказывали даже детей: за малейшие шалости мальчишек следовало тяжелое наказание, избиения плетью, вплоть до расстрела. Продовольствия не хватало, для забавы финские солдаты бросали голодным ребятишкам котелки, чтобы те их облизывали на потеху солдатам. Дети школьного возраста не учились – школа не работала. Русское население из Суйсари выселяли. Это вызывало недовольство. Вот поэтому оккупанты и заслужили у местных презрительное прозвище «колопаи».

Многочисленные свидетельства малолетних узников финских лагерей подтверждают и дополняют эту информацию. В концлагерях в Петрозаводске людей били за малейшую провинность – за то, что близко подходили к проволоке, за малейшее неподчинение надзирателю. Наказывали не только розгами – часто лишали пайки, морили голодом, могли расстрелять. Финские солдаты стреляли на поражение, если кто-то подходил к колючей проволоке – ребенок или взрослый человек (Я помню годы фронтовые…, 2012: 215, 218–219; Козыревская, 2011: 5).

В сентябре 1943 г. у Ю.В. Андропова, несомненно, были основания для следующей информации Н.А. Михайлову: «С радостью можем сообщить Вам, что за последнее время мы добились некоторых заслуживающих внимания успехов в области работы в тылу противника» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 93). Заметно увеличилась аналитическая информация о состоянии противника на оккупированных территориях и в самой Финляндии, основанная на переводах и обзорах материалов, доставленных из-за линии фронта: финских газет, писем финских солдат (особенно по поводу действий партизан), писем на фронт, а также показаний военнопленных, захваченных партизанами. Этим занимался секретарь ЦК ЛКСМ КФССР Петр Ихалайнен, отвечавший за агитационно-пропагандистскую работу. Аналитические материалы свидетельствовали об изменении летом 1943 г. отношения финских властей к русским на оккупированных территориях: политика режима стала более лояльной. Это объяснялось коренным переломом в Великой Отечественной войне, а также явным недовольством местного населения финским оккупационным режимом. Об этом докладывали в своих подробных донесениях подпольщики, в частности, 18 сентября 1943 г. секретарь подпольного Ведлозерского райкома Нина Лебедева и связной Петр Тупицын (в мае 1943 г. Н. Лебедева была заброшена на самолете из Сегежи в Ведлозерский район, после выполнения задания они вместе с П. Тупицыным были эвакуированы на свою территорию на гидросамолете).

В аналитических материалах, направленных в Москву, Ю.В. Андропов неоднократно подчеркивал сообщение о том, что «к молодежи финны относятся с большим недоверием» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 92). Иллюстрацией к данному утверждению может служить информация из донесения секретаря подпольного Шелтозерского райкома Павла Удальцова: оккупанты считали, что если молодежь собирается на вечеринку или танцы – значит, отмечают победу советских войск. П. Удальцов докладывал, что в Шелтозерском районе в случае, если финляндская власть получала сигнал о собрании молодежи на вечеринку в каком-либо месте, дом окружала полиция. У всех задержанных юношей выстригали крестообразно волосы под машинку, а у девушек оставляли лишь клочок волос спереди. Повторный арест грозил заключением в тюрьму на 3 месяца (там же. Д. 188. Л. 154).

В 1943 г. оккупационный режим усилил массированную агитационно-пропагандистскую работу в отношении молодежи. Подтверждением являлись подборки материалов из газет и листовок финских властей. В газетах «Вапаа Карьяла» («Свободная Карелия»), «Пикку Санансааттая» («Маленький вестник») подчеркивалось, что пропаганда среди молодежи идеологии «Великой Финляндии» имеет особое значение. Центральной в этой пропаганде звучала тема «Молодежь и Родина». Финские оккупанты призывали «открыть в Восточной Карелии окна в Финляндию для карелов», утверждались идеи «единства финской земли», «этнической общности народа». Лозунг «Никогда карелу не быть русским» пропагандировался как «большая задача»: «Это есть столетняя работа. Полоть долой эти сорные посевы, которые большевики посеяли. И пройти по карельским пахотам твердо и уверенно, как будто финский крестьянин идет на весенне-полевые работы» (там же. Д. 188. Л. 209–210).

По финляндским источникам, численность населения в оккупированных районах Карелии составляла 86 119 человек, в т. ч. карел, финнов, вепсов – 35 919. Общее количество молодежи насчитывало более 12 тыс., в том числе в возрасте 15–23 лет – 7328 человек (русскоязычных – 5023). Количество детей школьного возраста оценивалось в 10 тыс. человек, примерно столько же было детей школьного возраста финно-угорской национальности (НА РК. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3944. Л. 128).

Пропагандистско-агитационной работой среди молодежи занимался отдел просвещения Военного управления Восточной Карелии. Оккупационные власти стремились выполнить задачу – организовать работу с различными категориями молодежи, конечной целью определялось создание единой молодежной организации. Активную роль в этой работе играли журнал Карельского академического общества «Суомен Хеймо», журнал Восточно-Карельского комитета «Виена Аунус», журналы «Вапаа Карьяла», «Ита Карьяла», газеты «Лоянские новости» (Олонецкий район), «Паданские известия» (Сегозерский район) и др. Особое значение придавалось деятельности националистической антисоветской организации «Керхо», весной 1944 г. эта организация провела съезд в Петрозаводске.

Военное управление Восточной Карелии организовало сеть из более двух десятков курсов (кооперативных, сельскохозяйственных, для домохозяек и др.). К участию в этих курсах для молодежи было привлечено более тысячи человек. Для карельской молодежи, привлеченной на курсы, проводились экскурсии по Финляндии, организовывалось посещение хозяйств, заводов, музеев, церквей, семей. На курсы для учителей в городе Раума собрали 99 человек, среди которых оказались 19 бывших комсомольцев (НА РК. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3944. Л. 128. Л. 130; РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 253. Л. 118).

Андропов информировал Москву, что в Финляндии открыли курсы учителей в Силкасалми, чтобы подвергать идеологической обработке молодых учителей – карел, финнов, вепсов, собранных с оккупированной территории. Ставка делалась на работу в школе. В финляндских газетах подчеркивалось: «В настоящее время имеет большую важность вопрос о воспитании в Карелии молодого поколения, любящего свою родину – общую великую Финляндию. Это основная, святая обязанность финской школы – воспитать настоящие отечественные чувства. С полным доверием может Карелия отдать свою будущность в руки такой молодежи, которая так ясно понимает великое дело отечества. В груди карельской молодежи бьется настоящее финское сердце» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 210). Тех, кто учился на курсах молодых учителей, призывали: «Расскажите везде, что Финляндия есть для всех карел великая отечественная страна [курсив наш. – Ю.В.]» (там же. Л. 201).

Военные фотографии финляндского архива отражают деятельность финляндской пропаганды, ее организаторов – как правило, пропагандистов с офицерскими погонами. В их числе на фото запечатлены штабные офицеры отдела образования капитан Мальмиваара (T. Malmivaara) и лейтенант Аалто (V. Aalto) (Аänislinna, 3 октября 1942 г. Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс).

Для организации пропаганды идей «Великой Финляндии» среди детей Восточной Карелии был создан Союз защиты детей. Перед этой организацией ставились конкретные задачи: «Там, где раньше учились думать у русских, там сейчас нужно учиться думать у финнов. Там, где раньше учили опознавать Россию, там теперь нужно учиться опознавать Финляндию. В этом есть для восточной Карелии в финских школах большая работа. Финские учителя – первые финские пионеры за освобождение страны от большевизма. Лицо молодого поколения Восточной Карелии нужно повернуть на Запад» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 210).

Однако в секретных отчетах Военного управления Восточной Карелии финские власти признавали несостоятельность своей пропагандистской деятельности. Так, совещание офицеров пропаганды 14 октября 1943 г. вынуждено было констатировать: «Несмотря на работу, проведенную в течение двух лет, мы замечаем, что в народе еще не проснулось национальное чувство, он продолжает оставаться пропитанным большевистским духом» (Ведлозеро. Ру: Электронный ресурс). Несмотря на предпринимавшиеся целенаправленные усилия со стороны финляндской пропаганды, а также спецорганов, отмечены лишь единичные случаи сотрудничества комсомольцев с оккупантами. В послевоенные годы министр госбезопасности Карелии А.М. Кузнецов публично обнародовал один из подобных фактов: бывший секретарь Первомайского райкома комсомола г. Петрозаводска Николаев был завербован во время оккупации (НА РК. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3944. Л. 131).

В карельском комсомольском подполье документально зафиксированы лишь два факта предательства со стороны комсомольцев-подпольщиков. Выяснилось, что в Шелтозерском районе предателем оказалась организатор Мякишева Евгения (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 21, 97, 111–112, 115, 134–135; Оп. 14. Д. 832. Л. 119). Именно на нее организаторы карельского подполья возлагали большие надежды: Мякишева, 1923 г. рождения, вепсянка, устроилась на работу в штаб начальника гарнизона в Шелтозере, получила доступ к ценной информации о дислокации и численности финляндских гарнизонов в районе, часть материалов она передала. Другой случай предательства связан с Даниевой Ксенией. Даниева, 1918 г. рождения, карелка, член партии, была направлена на подпольную работу в Петрозаводск секретарем Петрозаводского горкома комсомола (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 14. Д. 832. Л. 173). Даниева раскрыла оккупантам подпольщицу Кейхо Сало, которая внедрилась на работу в паспортный стол в Петрозаводске, добывала чистые бланки паспортов, удостоверений, пропусков. К. Сало была расстреляна. Впоследствии Даниева оказалась в Финляндии. Мякишеву ожидала другая участь: после освобождения Шелтозера она была арестована. Их персональные дела рассматривались на заседании бюро ЦК ЛКСМ Карелии 14 октября 1944 г. (Мякишева) и 15 декабря 1944 г. (Даниева).

В начале 1944 г. в финской пропаганде появились истеричные нотки: среди школьников финны вели агитацию: жгите свои дома и уходите в Финляндию (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 155). Симптом нарастающей беспомощности финских властей проявился в одном из сообщений подпольщиков из Заонежского района: подростки пришли к старосте с требованием немедленно выдать продукты. Представитель местной финской власти был вынужден удовлетворить их требования (там же. Д. 188. Л. 212). Подобное нельзя было даже представить в 1942–1943 гг. На архивных снимках 1944 г. запечатлен момент распространения листовок финляндской администрацией на площади Аänislinna 27 июня. Листовки разбрасывались с постамента демонтированного советского памятника В.И. Ленину, вместо которого оккупанты установили пушку (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс). Подобный метод пропагандистской работы создает образ агонии оккупационного режима: на следующий день, 28 июня 1944 г., Петрозаводск был освобожден советскими войсками.

Расширение информационного и идеологического направления работы ЦК ЛКСМ КФССР было связано с необходимостью усиления подпольщиками агитационно-пропагандистской деятельности. На это обратил внимание в критически-благожелательном тоне секретарь ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепин в своем письме Ю.В. Андропову 18 сентября 1943 г. (там же. Д. 188. Л. 43). Специальным решением секретариата ЦК ВЛКСМ для республики был установлен дополнительный лимит центральных газет для распространения на оккупированной территории: «Комсомольской правды» – 50 экз., «Пионерской правды» – 50 экз. (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 90).

Осенью 1943 г. по инициативе Ю.В. Андропова развернулась информационная война с противником. Листовка ЦК ЛКСМ КФССР, подготовленная к 25-летию ВЛКСМ (октябрь 1943 г.), призывала молодежь Карелии оказать помощь пока еще оккупированным «районам, которые будут освобождены»: осенью засеять участки, урожай с которых в 1944 г. будет сдан в фонд помощи освобожденным районам. Кроме того, предлагалось выращивать для населения этих районов коров и лошадей, собирать литературу и культурный инвентарь, создать денежный фонд помощи (РГАСПИ. Ф. М-7. Оп. 1. Д. 4700. Л. 1). Можно представить силу психологического воздействия данной листовки для населения оккупированных районов. О подобной заботе о людях в оккупации могли только мечтать.

Оперативная и аналитическая информация, направляемая Ю.В. Андроповым в Москву, как свидетельствуют документы, не ограничивалась уровнем руководства ЦК ВЛКСМ. На основе материалов, полученных от Андропова, первый секретарь ЦК Н.А. Михайлов регулярно докладывал партийному, государственному, военному руководству страны (И.В. Сталину, Г.М. Маленкову, А.С. Щербакову, А.А. Андрееву и др.) о состоянии оккупированных районов в Карело-Финской ССР. Нередко к докладной записке, справке, информации прикладывались отдельные документы, поступившие из Карелии. Так, 19 сентября 1942 г. в адрес К.Е. Ворошилова и П.К. Пономаренко, наряду с докладной запиской о работе на временно оккупированной территории в КФССР, Н.А. Михайлов направил документ – оперативное донесение Андропову от Марии Мелентьевой (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 10. Л. 39, 71–73, 87, 195). Описание героизма карельских подпольщиков содержалось также в рукописи брошюры Н.А. Михайлова «Комсомольцы в тылу врага», предназначенной для широкого освещения в печати. Текст данной рукописи был направлен 28 августа 1942 г. для ознакомления начальнику управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Г.Ф. Александрову (там же. Д. 20 а. Л. 22–23).

Оценивая сегодня материалы Ю.В. Андропова, подготовленные для Центра, можно констатировать аналитический склад ума комсомольского руководителя КФССР, широкий взгляд на излагаемые проблемы. Понимание Андроповым проблематики, связанной с оккупированной Финляндией территорией Карело-Финской ССР, включая не только военные, но и социальные, экономические, политические, идеологические, этнические, демографические и др. аспекты, созвучны современным оценкам российских исследователей. В числе таких проблем – анализ ситуации, связанной с разделением населения оккупированной Карелии финской администрацией на коренное (финно-угорское) и некоренное (русское). Финская оккупационная администрация установила три категории продуктовых карточек: финская, карельская и русская. Нормы питания русских рабочих были значительно ниже, чем карельских и финских рабочих. За одну и ту же работу русские получали меньше, чем финны. Так, в Петрозаводске русский врач в больнице получал такую же зарплату, как и карел, работающий сторожем в этой же больнице. В Петровском районе выдавали нормы хлеба: карелам – 500 граммов в сутки, русским – 350 граммов, жиров – соответственно 950 и 750 граммов в месяц. Нормы постоянно менялись. На заготовке дров в этом же районе за один кубометр карелам платили 22 марки, русским – 15 марок. Для имеющих паспорт карела увеличили хлебную и продовольственную норму в 2 раза, повысили заработную плату, дали лучшие земельные и сенокосные угодья. С паспортом карела рабочие получали за работу по 7–8 марок в час, за аналогичную работу русским платили 2–3 марки (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 51–52).

Нельзя не согласиться с мнением, что финский оккупационный режим оказался даже более строгим, чем немецкий: по многим параметрам финские власти установили режим значительно более жесткий, чем нацистская Германия на оккупированной части СССР. Нигде более противник не создал такое большое количество мест принудительного содержания, как в Карелии. Основная часть русского населения, выселенного из родных мест, было заключено в концентрационные (переселенческие), трудовые лагеря или в другие места принудительного содержания. В них население было изолировано, ограничено в передвижении, находилось под строгим контролем охраны, было вынуждено работать на оккупантов. В деревнях был установлен жесткий контроль за передвижением сельских жителей. Финская оккупационная администрация принимала суровые меры к лицам, вызвавшим подозрение в оказании помощи подпольщикам: их заключали в тюрьмы, судили и часто казнили на глазах у односельчан (см.: Веригин, 2009: 301). Важно подчеркнуть, что подпольная работа, организованная Ю.В. Андроповым, проводилась против сильного, умелого и жестокого противника, одной из задач которого являлась ликвидация условий для создания очагов сопротивления оккупационному режиму. Нельзя недооценивать данный фактор.

Материалы Ю.В. Андропова, связанные с деятельностью на оккупированной территории КФССР, опровергают некоторые современные мифы. Так, один из публицистов, Марк Солонин утверждает, что «…только приход финской армии спас десятки тысяч человек от голодной смерти. Что, разумеется, не мешало и не мешает некоторым авторам оглашать страницы книг и газет причитаниями про «мизерные пайки» и «бесчеловечную расистскую политику» финских оккупантов» (Солонин, 2008: 560). К сожалению, сам автор объемного труда не удосужил себя изучением архивных документов о тяжелом существовании населения в оккупированных районах Карелии, где даже работающее «родственное» население, как докладывали Андропову его подпольщики, получало по продовольственным карточкам 200 г хлеба, а старики и дети – 150 г, т. е. по нормам, соразмерным для полуголодного существования.

Для изоляции этнически неродственного населения (русских, украинцев, белорусов и др.) на оккупированной территории людей отправляли в концентрационные лагеря. Военное управление Восточной Карелии, основываясь на национальной политике в оккупированных территориях, предполагало собрать все неродственное население в определенных местах и затем выселить за пределы Карелии в другие районы Советского Союза, которые должна была захватить Германия. С этой целью создавались концентрационные лагеря. Наибольшее количество населения, собранного в концлагерях, пришлось на весну 1942 г. (около 24 тыс. человек, т. е. около 27 % всего населения, находившегося на оккупированных землях; в остальные периоды времени численность колебалась около 20 %). Всего в условиях финской оккупации Карелии было создано 14 концлагерей для гражданского населения (осенью 1943 г., когда произошел перелом в войне, их стали называть переселенческими лагерями). Общее количество всех мест принудительного содержания на территории Карелии превысило сотню (Веригин, 2009: 362–363, 365, 313, 382–383, 454–455).

Оккупационная политика финляндской власти предполагала различные подходы к местным жителям в зависимости от их происхождения. Выдавались паспорта разного цвета, различались продовольственные нормы, подходы к обучению в школах, религиозных вопросах. Родственные финнам в этническом отношении карелы, вепсы, представители других финно-угорских народов должны были стать будущими гражданами «Великой Финляндии».

В годы Великой Отечественной войны Ю.В. Андропов, занимаясь руководством подпольной деятельностью на оккупированной территории Карелии, состоялся как специалист в организации работы разведки и контрразведки. Впоследствии опыт, приобретенный в Карелии, пригодился ему в период руководства КГБ СССР.

Первые практические уроки подпольно-оперативной работы будущий председатель КГБ Ю.В. Андропов получил в годы Великой Отечественной войны. Поводом для привлечения к делам разведки, по версии бывшего помощника председателя КГБ СССР И.Е. Синицина, являлась его должность: «первый секретарь ЦК комсомола КФССР в годы Великой Отечественной войны по своей должности стал еще и начальником штаба партизанского движения в Карелии» (Синицин, 2015: 204). Однако это не так: штаб партизанского движения при штабе Карельского фронта возглавлял его начальник генерал-майор Вершинин С.Я. Организацией партизанской работы занимался член Военного совета фронта генерал-майор Куприянов Г.Н., первый секретарь Компартии Карелии. Помощником начальника штаба по комсомольской работе являлся секретарь ЦК ЛКСМ по военной работе Королев Н.С. Андропов же персонально отвечал перед ЦК ВЛКСМ за организацию подпольной работы комсомольцев и молодежи на оккупированной территории республики.

Комсомольские руководители, занимавшиеся партизанским движением и подпольем, получали конспиративное обеспечение своей деятельности военной разведкой и НКВД. Поэтому Андропов неизбежно был втянут в тесное соприкосновение с 4-м управлением НКВД и ГРУ. В условиях прифронтовой республики он на практике осваивал специфическую сферу деятельности разведки, которую преподавали разведчикам и партизанам профессионалы из специальных служб. Занимаясь подбором кадров молодых партизан, разведчиков, радистов, Андропов соприкасался с деятельностью специальных учебных школ по их подготовке (в Беломорске, Шижне, Сегеже), в которых учебными предметами были стрельба, минно-диверсионное дело, ходьба на лыжах, методы сбора информации и пропаганды среди населения оккупированных районов, способы выживания в лесах и болотах Карелии и пр. (см. там же: 283, 285, 312).

Судьба многих карельских героев оказалась тесно связана с Ю.В. Андроповым. Одна из них – Татьяна Ананина. До войны она была членом комитета комсомола Карело-Финского государственного университета, в первые дни войны стала секретарем Октябрьского райкома комсомола Петрозаводска. 22 июля 1941 г. Татьяна Ананина выступила на собрании городского комсомольского актива. На этом мероприятии выступали также секретарь комитета комсомола Онегзавода, будущий партизан Михаил Захаров, комсомольский руководитель республики Юрий Андропов.

В октябре 1941 г. Татьяна Ананина была направлена на разведывательную работу. Она хорошо знала финский язык – закончила финскую школу. Девушка рано потеряла родителей, воспитывалась в интернате. Сначала Татьяна училась в пединституте, затем поступила на второй курс историко-филологического факультета университета. В зачетной книжке филолога Ананиной – только отличные оценки, во время обучения она сотрудничала с редакциями республиканских газет, работала переводчиком в газете «Тотуус».

После прохождения спецподготовки, в ночь на 20 июня 1942 г. Татьяна Ананина в составе группы разведчиков на самолетах из Сегежи была десантирована в тыл врага, в район деревни Палалахта Ведлозерского района. Почти два месяца звучали в эфире ее позывные, практически ежедневно по рации в Беломорск передавались важные сведения. В тылу противника Татьяна Ананина выдавала себя за журналистку, приехавшую по заданию газеты из северной Карелии (у нее были соответствующие документы). Девушка появлялась среди солдат, в торговом акционерном обществе «Вако», часто ездила по деревням. Однако 5 августа 1942 г. связь с группой прервалась. Ананина была арестована. Финская контрразведка запросила газету, от имени которой было выдано корреспондентское удостоверение. Начались допросы, ежедневные страшные пытки. Девушку морили голодом, избивали, запирали для устрашения на несколько суток в покойницкой. Но ничто не сломило ее волю, она никого не выдала на допросах, даже не назвала своего подлинного имени. Ничего не добившись от девушки, 2 сентября оккупанты привели ее на кладбище, раздели, заставили выкопать могилу и на глазах населения, согнанного из деревни Колатсельга и окрестных населенных пунктов, расстреляли девушку. Сотни людей слышали ее последние слова, сказанные перед смертью под дулами автоматов: «Вы от меня ничего не добьетесь. Убьете меня – на мое место придут другие <…> Прощай, Родина! Я умираю честно!..» Писатель и корреспондент Геннадий Фиш рассказал о подвиге Татьяны Ананиной в очерке «Это было в Палалахте». Г. Фиш назвал ее Анной Гумбаровой – по имени, которое было записано во время допросов (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 12. Л. 12–13; Куприянов, 1972: 265–266). Лишь через два десятилетия после окончания войны удалось установить ее подлинное имя. Подвиг Татьяны Ананиной служит примером мужества и любви к Родине. В дни празднования 20-летия великой Победы отважная разведчица была посмертно награждена орденом Отечественной войны I степени (Считать выбывшими в РККА [Электронный ресурс]. URL: http: //www.petrsu.ru/60/history/ananina.htm (дата обращения: 09.05.2014).

Непростой оказалась военная судьба Елизаветы Сокка, студентки финно-угорского отделения историко-филологического факультета Карело-Финского государственного университета. В 1941 г. девушка прошла курсы подготовки к работе в качестве военного переводчика. В начале 1943 г., когда Е. Сокка училась в университете, эвакуированном в Сыктывкар, она получила вызов из ЦК комсомола Карелии и получила направление в спецшколу (Считать выбывшими в РККА [Электронный ресурс]. URL: http: //www.petrsu.ru/60/history/girls.htm (дата обращения: 09.05.2014).

В ходе работы сложилось тесное сотрудничество Ю. Андропова с разведывательным отделом Карельского фронта, в т. ч. личные доверительные отношения с начальником разведотдела полковником (с 1943 г. – генерал-майором) Ф.Ф. Поветкиным. ЦК ЛКСМ республики оказывал значительную помощь фронту в подборе и рекомендации кадров молодых разведчиков и диверсантов, их подготовке. Так, весной 1942 г. ЦК ЛКСМ направил в разведотдел 7-й отдельной армии 420 человек, в разведотдел Карельского фронта – 95, в т. ч. парашютистов – 98, лыжников – 210, радистов – 48 (НА РК. Ф. 2730. Оп. 1. Д. 4. Л. 5). В свою очередь руководители разведки Карельского фронта предоставляли ЦК ЛКСМ возможность использовать необходимые разведывательные данные. Подобные сведения были важны в организации подпольной и пропагандистской работы на оккупированной территории Карело-Финской ССР.

Представляет интерес один из архивных документов. В феврале 1944 г. Ю. Андропов докладывал секретарям ЦК ВЛКСМ Михайлову Н.А. и Шелепину А.Н., зав. спецотделом Сысоевой О.А. об успешном выполнении боевых обязательств, принятых в канун 25-летия ВЛКСМ при подписании письма И.В. Сталину комсомольцами и молодежью партизанских отрядов Карелии. В специальной таблице перечислен каждый из отрядов, с указанием количества присутствовавших на собраниях и подписавших обращение к Верховному Главнокомандующему, а также выступивших. В последней строке под номером 19 значится: ГРУ, подписали – 45 человек, выступило – 3 (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 30).

Организацией подпольной работы с молодежью на оккупированной территории Карелии и деятельностью, связанной с участием комсомольцев и молодежи в партизанском движении, сфера интересов Андропова не ограничивалась. В конце 1941 – начале 1942 г. началась совместная работа молодого комсомольского руководителя Карелии Ю. Андропова и О.В. Куусинена, связанная с подпольной и разведывательной деятельностью Коминтерна, в котором Отто Куусинен ведал вопросами внешней разведки. С начала 1920-х гг. и до начала 1940-х гг. Куусинен являлся одним из руководителей разведки Коминтерна. Он имел особое отношение к тайной дипломатии И.В. Сталина на североевропейском направлении, особенно в отношении Финляндии. Будучи знатоком своей этнической родины – Финляндии, в начальные месяцы войны Куусинен помогал в организации разведывательной и партизанской работы на Карельском фронте. Занимая должности председателя президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР и зам. председателя Верховного Совета СССР, он продолжал заниматься коминтерновскими делами.

Бывший помощник председателя КГБ СССР И.Е. Синицин в своих воспоминаниях свидетельствует, что однажды Ю.В. Андропов сообщил ему, что заинтересовался финляндской и шведской социал-демократиями еще в период работы в Карелии (см.: Синицин, 2015: 19). Интерес Ю. Андропова к Финляндии не был случайностью или простым любопытством. По обоснованному мнению Синицина, «О.В. Куусинен был именно тем влиятельнейшим, хотя и закулисным членом советского руководства, который с начала 40-х годов обратил самое благосклонное внимание на талантливого организатора и активного комсомольского функционера» – Юрия Андропова (там же: 203). Именно с тех пор он стал его негласным покровителем. Модель организации подпольной работы в оккупированных районах Карелии в виде «агентурной цепи», построенная Андроповым, часто используемое им определение финляндской контрразведки как «охранки», несомненно, являются свидетельствами использования опыта нелегальной и конспиративной деятельности дореволюционных «социал-демократий» и организаций Коминтерна. О.В. Куусинен сумел научить Андропова разведывательным методам, которыми действовал Коминтерн. Само общение со старым коминтерновцем, обладавшим глубоким умом, редкой гибкостью мысли, являлось чрезвычайно важным для Андропова, оказало на него большое влияние. В течение июля, августа и сентября 1942 г. ЦК ЛКСМ Карело-Финской республики организовал специальную подготовку 6 организаторов для нелегальной работы в Финляндии. Как свидетельствует докладная записка Андропова, после ее завершения комсомольцев направили «в распоряжение тов. Димитрова» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 112 об.).

Коминтерн тесно сотрудничал с советскими спецслужбами. Куусинен занимался внешней разведкой, «активными мероприятиями», передачей денег компартиям и СМИ, а также внутренней контрразведкой. Такого рода задачи требовали большого таланта и умения разбираться в людях. Куусинен владел этим искусством. По определению И.Е. Синицина, «фактически исполком Коминтерна являлся разветвленной спецслужбой Кремля» (Синицин, 2015: 203). Для такого определения у автора имелись серьезные основания. Его отец Елисей Тихонович Синицын (разночтение одной буквы в написании фамилии – ошибка паспортистки) с ноября 1939 г. до начала Великой Отечественной войны работал под дипломатическим прикрытием в качестве резидента внешней разведки в Финляндии. В марте 1942 г. Е.Т. Синицын был назначен зам. начальника скандинавского отдела 1-го управления НКВД (внешняя разведка). С августа 1943 г. под агентурным псевдоним «Елисеев» советский разведчик работал заместителем резидента в Стокгольме по делам Финляндии. В начале ноября 1943 г. Синицын специально ездил в Беломорск на встречу с О.В. Куусиненом, который в это время находился в военной столице Карелии, чтобы получить у него необходимые консультации по организации нелегальной работы в Финляндии. По приглашению Куусинена советский резидент два дня жил в его доме, вечерами они обсуждали многие проблемы, связанные с перспективами военной Финляндии. Участвовал ли во встречах Ю. Андропов – можно только догадываться.

В годы войны руководители запрещенной в Финляндии компартии находились в концлагерях. Вилле Песси (в 1933–1934 гг.), Хертта Куусинен (дочь О.В. Куусинена, в 1930–1931 гг.) прошли обучение в Москве в закрытом секретном заведении Коминтерна – Международной Ленинской школе, в программу обучения в которой входили, помимо образовательных предметов, навыки нелегальной работы, в т. ч. массовой работы среди населения, применение шифровки. Спецшкола фактически готовила своих слушателей, обучавшихся под агентурными псевдонимами, используя современную терминологию, к гибридной войне. После прибытия в Финляндию В. Песси и Х. Куусинен были арестованы, они вышли на свободу лишь в 1944 г.

Факты свидетельствуют о тесной совместной работе советской внешней разведки и Коминтерна. В тайной дипломатии по понуждению северного союзника Гитлера к сепаратному миру, к подписанию перемирия 19 сентября 1944 г. и изгнанию немецких войск с севера Европы активное участие принимал заместитель советского резидента в Стокгольме Елисеев (Е.Т. Синицын). В сентябре 1944 г. – мае 1945 г. он работал резидентом НКГБ в Хельсинки. Содержательные воспоминания генерал-майора госбезопасности Елисея Тихоновича Синицына (1909–1995), опубликованные в 1996 г. (см.: Синицын, 1996), через год после его смерти, к сожалению, не замечаются многими современными исследователями. Одна из основных причин – факты и заключения, приведенные одним из руководителей советской внешней разведки, не вписываются в их концепции. Кто-то даже критикует автора за то, что в книге, дескать, не раскрыты псевдонимы и источники информации, соответственно, приходится сомневаться в подлинности информации. Источниками информации резидента внешней разведки СССР в Финляндии являлись представители высшей политической элиты страны, причем основным мотивом их поведения было не материальное вознаграждение, а реализация идеи демократизации Финляндии и установления дружественных отношений с СССР.

Воспоминания ветерана советской внешней разведки генерал-майора Е.Т. Синицына увидели свет благодаря помощи в подготовке книги и ее издании его сына, который в 1973–1979 гг. работал помощником председателя КГБ Ю.В. Андропова по вопросам политбюро ЦК КПСС. Следует отметить важные вехи профессиональной карьеры Е.Т. Синицына: резидент в Берлине (1950–1952), представитель КГБ в Венгрии (1953–1956), Польше (1962–1967), Чехословакии (1970–1981). В 1969–1970 гг. он являлся зам. начальника Первого Главного управления КГБ по кадрам. Несложно соотнести факты биографии разведчика с периодами работы Ю.В. Андропова в качестве политического и государственного деятеля СССР.

Документ, который представлен ниже, – результат деятельности комсомольского руководителя Карело-Финской ССР Ю. Андропова в области аналитической разведки, объектом которой была Финляндия. Сопроводительное письмо Андропова с аналитическим материалом, датированное 10 июня 1942 г., было адресовано Н.А. Слуцкеру, исполнявшему обязанности секретаря исполкома Коммунистического интернационала молодежи. Слуцкер был заместителем председателя делегации ВЛКСМ в КИМе. Коммунистический интернационал молодежи являлся секцией Коминтерна, его куратором выступал О.В. Куусинен. Текст сопроводительного письма, подписанный Ю. Андроповым, свидетельствует о том, что адресат ожидал получения материала, – в нем всего одна фраза. Правила конспирации не позволяли раскрывать информацию.

Изучение архивных документов из другого личного дела Н.А. Слуцкера – сотрудника ЦК ВЛКСМ, позволило выяснить, что он поддерживал контакты с О.В. Куусиненом и Д.В. Постниковым не только в годы войны, но и в послевоенное время (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 4490. Л. 5—11, 23). В годы Великой Отечественной войны с зав. военным отделом ЦК ВЛКСМ Дмитрием Васильевичем Постниковым активно сотрудничал Ю. Андропов, у них сложились не только рабочие, но и дружеские отношения.

Следует отметить, что в годы войны руководителем делегации ВЛКСМ в КИМе (т. е. непосредственным начальником Н. Слуцкера) являлся секретарь ЦК ВЛКСМ по кадрам Г.П. Громов – генерал-майор (1942 г.), генерал-лейтенант (1944 г.). Григорий Петрович Громов входил в состав Военного совета Отдельной гвардейской воздушно-десантной армии. Разведывательно-диверсионная подготовка агентуры КИМ для заброски в тыл противника осуществлялось в секретной спецшколе в Кушнаренково под Уфой. В частности, в этой школе прошел обучение молодой немец Маркус Вольф – коллега Н. Слуцкера по секретариату КИМа. Маркус Вольф впоследствии стал известен в качестве руководителя разведки министерства госбезопасности ГДР («штази») в 1958–1986 гг., тесно сотрудничавшей с КГБ СССР во главе с Ю.В. Андроповым.

О.В. Куусинен привлек молодого комсомольского руководителя Ю. Андропова к участию в невидимой войне с противником посредством аналитической разведки. Центральный комсомольский орган в Москве не требовал заниматься подобной деятельностью своих представителей в регионах. Аналитическая разведка является компонентом разведывательной деятельности, основанной на получении необходимой информации посредством анализа данных, в т. ч. негласными способами. Она рассматривается как составная часть разведки в целом. В разведывательном цикле «постановка задачи – сбор информации – обработка информации – представление результатов» аналитическая разведка занимает важное место. Но чтобы справиться с поставленными задачами, для аналитической разведки необходимы определенные элементы: добывающее звено, четко определенная цель и постановка конкретных задач, квалифицированное изложение результатов.

На одной из военных фотографий финляндского архива зафиксирован момент, когда офицеры цензурной службы занимаются чтением писем солдат-фронтовиков (Лиекса, 23 февраля 1944 г.). По информации финляндских источников, для цензуры было установлено правило: оставлять без внимания свидетельства радости и печали авторов писем, любовные дела и семейные заботы. Главной задачей офицеров этой службы являлось – не пропустить военных секретов (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс).

О.В. Куусинен определил цель и конкретные задачи аналитической разведки. Чтобы добиться получения достоверного аналитического материала, он обеспечил Андропову добывающее звено – доступ к секретным документам, которыми располагала советская разведка, в частности, письмам военнопленных финляндской армии. Именно тогда впервые молодой Юрий Андропов соприкоснулся с тайной войной, принял участие в секретных делах НКВД. К началу лета 1942 г. 1-е разведывательное управление НКВД разделилось на два. Внешняя разведка осталась за 1-м главком, а другим, внутренним подразделением, стало 4-е главное управление, созданное в январе 1942 г. Оно занималось разведывательной и диверсионной деятельностью в тылу врага, а также помощью партизанскому движению и подпольщикам за линией фронта. В этом управлении производились допросы пленных. ГРУ Генерального штаба, созданное в феврале 1942 г., в октябре 1942 г. было переведено в ведение Наркомата обороны. В его структуре было создано 2-е управление – информационное, появился политический отдел. В апреле 1943 г. из единой структуры НКВД СССР (в июле 1941 г. НКВД и НКГБ были объединены в один наркомат) был выделен Наркомат государственной безопасности (НКГБ).

По заданию Андропова доверенные работники ЦК ЛКСМ, владеющие финским языком, делали переводы финских документов и материалов, на их основе составлялись систематизированные обзоры, в которых отражалась реальная ситуация на территории противника и положение молодежи в Финляндии в условиях военного времени, их настроения и отношение к войне. Представляется, что далеко не все нюансы деятельности Ю. Андропова в указанной секретной работе были известны партийным руководителям республики, включая Г.Н. Куприянова. О деталях мог знать только О.В. Куусинен.

Обзор писем военнопленных солдат финляндской армии первоначально был обнаружен в рассекреченных документах спецотдела ЦК ВЛКСМ (отдела по работе с комсомольцами и молодежью на оккупированной территории). В этом секретном отделе он использовался как пропагандистский материал в информационной войне с противником (не только в отношении Финляндии, но также Германии и ее союзников). Аналогичный документ позднее удалось найти также в архивных коллекциях Коминтерна (фонд КИМ). Причем материал в секретариат КИМ был направлен на неделю раньше, чем Н.А. Михайлову в ЦК ВЛКСМ. Текст в обоих документах обзора писем военнопленных идентичен, но это не копии, они печатались отдельно – страницы текста не совпадают. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ Михайлов был посвящен в секретную деятельность Андропова в области аналитической разведки. 13 марта 1942 г. Андропов информировал его о ходе работы. Для непосвященного человека текст его послания непонятен. В нем сообщалось: «Сейчас серьезно работаем над тем, чтобы «вылезти дальше во внешние сферы» [подразумевалась Финляндия. – Ю.В.]. Все возможности для этого у нас есть. Необходимо только технически нам кое в чем помочь. Первые сведения для организации работы мы собрали. Их я буду посылать фельдсвязью. Более подробно об этих делах писать не решаюсь. Прошу Вас дать указание особому сектору об установлении для переписки по этим делам шифра (только на время войны) …» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 19). Сплошные недомолвки и условности в записке Андропова, но адресату, несомненно, все было ясно.

С целью конспирации Андропов просил Михайлова не указывать в публикациях полностью фамилий, названных в тексте обзора писем военнопленных солдат финляндской армии. На андроповском письме есть резолюция Михайлова, адресованная редактору «Комсомольской правды» Б.С. Буркову: «Стоит опубликовать. Н. Михайлов» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 122). По замыслу организаторов, материал предназначался для использования в пропагандистской работе. В этой связи следует отметить не только хронологическую дату документа, связанную с приближением первой годовщины войны. Любопытно также совпадение с фактом военной истории Финляндии – 75-летием главнокомандующего военными силами Финляндии маршала Карла Густава Эмиля Маннергейма – 4 (16) июня 1942 г. Как известно, на празднование юбилея прилетела представительная немецкая делегация во главе с А. Гитлером, состоялись переговоры финляндских руководителей с руководством Третьего рейха. В информационной войне с противником аналитические материалы Андропова оказались весьма кстати.

Об этом свидетельствуют материалы подшивки «Комсомольской правды». 2 июля 1942 г. в газете вышла статья спецкора О. Савич под названием «Будни ограбленной Финляндии». В первом разделе этой публикации, озаглавленной «Мечты и действительность», приводится около десятка фактов, позаимствованных из материала Андропова (Комсомольская правда. 1942. 2 июля. С. 4). Для читателей «Комсомолки» источник происхождения сведений о финляндской действительности не имел значения. В информационной войне был важен эффект печатного слова, произведенный на читателя массовой и популярной газеты. В контексте других публикаций «Комсомольской правды» о положении Финляндии по прошествии года войны приведенные О. Савич данные звучали убедительно. В газете сообщалось о трудной продовольственной ситуации, сложившейся у союзника гитлеровской Германии. Обострение продовольственного кризиса привело к переменам в финляндском правительстве: в отставку были отправлены министр сельского хозяйства и снабжения Арола и министр финансов Пеккала, вместо них были назначены Рамсай и Таннер. Отмечалось, что в результате войны, по данным передовой статьи финляндской газеты «Суомен социалдемократти», сельское хозяйство страны могло удовлетворить потребности населения не более чем на 60–70 % (там же. 8 июля. С. 4).

В аналитическом материале, подготовленном под руководством Ю. Андропова, детально освещен комплекс социальных, экономических, политических проблем в Финляндии военного времени. Основной акцент сделан на оценке положения и состояния рабочей и сельской молодежи, отражены проблемы молодежи, вызванные трудностями войны. Обзор писем военнопленных структурирован по тематическим направлениям: 1) основные проблемные явления, вызывающие недовольство населения; 2) ситуация в сельской местности, положение в городах Финляндии (Хельсинки, Або, Оулу, Турку, Тампере и др.), состояние фронта и тыла; 3) отношение населения и финляндской молодежи к немецким войскам; 4) женская военизированная организация «Лотта Свярд» и отношение к ней со стороны молодежи. Обращается внимание на отношение народа Финляндии к войне и недовольство затянувшейся войной, неверие финнов в пропаганду со стороны государственной печати и радио, обещаниям финляндского правительства. Констатируется нарастание негативных явлений: продовольственный кризис, нехватка продовольственных и промышленных товаров, факты голода, недостаток зерна, в т. ч. для посева, рост налогов, психологическая усталость народа от войны, подавленность в умонастроениях и поведении финляндской молодежи на фронте и в тылу, включая ее различные категории, нежелание финнов воевать на чужой территории, падение нравов, пьянство, бытовое разложение, дезертирство, уклонение от армии и отправки на фронт и др.

Полученный в Москве документ позволил объяснить изменение настроения финляндского военного командования в отношении перспективы войны с СССР. Насколько был точен анализ материалов, подготовленных в аналитическом материале под руководством Ю. Андропова, свидетельствует безрезультатность усилий Гитлера навязать Маннергейму в июне 1942 г. привезенный план активизации войны с СССР со стороны Финляндии. За год войны обстановка в Финляндии существенно изменилась в худшую для страны сторону.

Материалы, представленные Ю. Андроповым в Москву, свидетельствуют, что у маршала К.Г. Маннергейма и президента Финляндии Р. Рюти во время совещаний и бесед в с немецкими представителями в 1942 г. были веские основания отказать Гитлеру в отношении немедленной активизации боевых действий в Восточной Карелии, начале очередного наступления для того, чтобы перерезать Кировскую железную дорогу и Беломорско-Балтийский канал, ликвидировать поставки союзников СССР по ленд-лизу через Мурманск. Одновременно полученный документ позволил объяснить изменение настроения финляндского военного командования в отношении перспективы войны с СССР.

Другой аналитический документ, который удалось обнаружить в рассекреченных материалах спецотдела ЦК ВЛКСМ, называется «Молодежные организации в Финляндии». Этому документу предшествует необычайно короткая сопроводительная записка, адресованная первому секретарю ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлову, с автографом Ю. Андропова. Причем записка напечатана не на бланке ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР, как было принято, а на обычном листе бумаги. К тому же нет никаких исходящих и входящих сведений, нет даже даты. Можно предположить, что аналитический материал был конспиративно передан адресату. На записке сохранилась только резолюция, написанная рукой А. Шелепина, секретаря ЦК ВЛКСМ по военной работе, – «В дело» (без подписи) (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 49). На первой странице текста поставлена подпись Шелепина и дата – 18.9.43 (там же. Л. 50). Его почерк идентифицируется без труда.

Ранее подобные материалы составлялись сотрудниками КИМа. Так, в фонде этой организации сохранилась «Справка о молодежных организациях Финляндии», датированная 12 мая 1942 г. (РГАСПИ. Ф. 533. Оп. 9. Д. 174. Л. 30–35). Однако в мае 1943 г. Коминтерн был ликвидирован, соответственно, и его секция – КИМ (после роспуска появились секретные структуры под названиями номерных НИИ). В содержательном плане в указанном материале КИМа акцент сделан на характеристике финляндских молодежных организаций, в деятельности которых проявилось сильное влияние шюцкоровских и фашистских структур: Карельское академическое общество, лапуасская школьная организация «Сине-черных», скаутские союзы, «Юные солдаты» и др. В материале, подготовленном в Карелии, структура была иной: в основу классификации молодежных организаций положен социально-политический критерий. Рассматриваются организации, отнесенные к нескольким группам молодежи: буржуазной сельской и городской молодежи, рабочей молодежи в городах и селах, социал-демократические организации, организации для женщин и девушек, массовые организации. Изучение текста позволяет констатировать, что источники данной информации находились непосредственно в самой Финляндии. Можно допустить, что в нелегальной работе участвовали упомянутые выше 6 молодых сотрудников, подготовленные и направленные из Карелии в распоряжение Коминтерна. Их имена и судьбы остаются нераскрытой тайной.

Материал содержит рекомендации, которые указывают на цель подготовки данного документа. Нет сомнений, что подобный материал был интересен советской внешней разведке – 1-му управлению НКГБ. В данной структуре, возглавляемой комиссаром госбезопасности 3-го ранга П.М. Фитиным, делами Финляндии занимался опытный специалист Е.Т. Синицын.

К партизанской войне и подпольной работе в тылу врага в довоенные годы не готовились, это не соответствовало официальной военной доктрине – бить врага на его территории. Никто не предполагал, что противник захватит значительную часть советской земли. В условиях войны пришлось срочно создавать партизанские отряды, разрабатывать тактику партизанской войны, осваивать методы подпольной работы на оккупированной территории.

В конце 1941 – начале 1942 г. в Красную Армию, в партизанские отряды, на спецзадания были направлены около 2 тыс. комсомольцев. Они прошли военную подготовку, осваивая военные специальности: пулеметчиков, автоматчиков, разведчиков, лыжников, сандружинниц, медсестер, радистов, парашютистов, минеров, истребителей танков и др. (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 47. Д. 42. Л. 141). Из 8 мужчин – членов аппарата ЦК ЛКСМ 6 сотрудников ушли на фронт (М. Косарев, Ф. Вайганов, П. Белоусов и др.), двое в разведшколу – П. Ихалайнен и А. Эртэ. Комиссаром отряда «Вперед» стал И.И. Вахрамеев, бывший секретарь ЦК ЛКСМ республики, он героически погиб в бою в октябре 1941 г.

Ю.В. Андропов являлся одним из организаторов партизанского движения в Карелии. В ходе формирования партизанских отрядов в их состав были направлены лучшие комсомольские активисты. С августа 1941 г. по февраль 1942 г. их число превысило 350 человек. Тунгудский райком направил в партизанский отряд 25 активистов. Среди них секретарь Тунгудского райкома комсомола Н. Королев, члены бюро РК Михайлов, Коршунов. Ряды партизан пополнили секретарь Кемского райкома Бровков, большинство членов бюро Лоухского райкома комсомола. В Петровском районе большинство актива вступило в партизанский отряд, в том числе все члены бюро райкома во главе с секретарем РК Степаном Леонтьевым (он стал политруком в отряде). Заонежский райком направил в партизанские отряды 37 человек, в их числе секретарь райкома Н. Тихонов, члены бюро РК Мелехов, З. Букина, Д. Власова. С Онежского завода 32 комсомольца, в том числе секретарь комитета комсомола Михаил Захаров, стали бойцами партизанского отряда «Красный онежец». Половину состава первой партизанской бригады составили комсомольцы и молодежь Заонежского, Пудожского, Медвежьегорского, Шелтозерского, Прионежского районов (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 34; Д. 188. Л. 1–2; Оп. 47. Д. 42. Л. 142).

В каждом партизанском отряде были созданы комсомольские организации, избраны комсомольские секретари. В отделениях и взводах назначались агитаторы. Во время подготовки к походу проводились собрания «О роли комсомольцев в бою», на которых принимались решения: комсомольцам быть впереди и в разведке, и в бою, воодушевлять бойцов своим примером. В феврале 1942 г. в Беломорске состоялось комсомольско-молодежное собрание молодых представителей партизанских отрядов КФССР (130 человек), от имени молодых партизан в ЦК ВЛКСМ было направлено приветственное письмо (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 14; Д. 188. Л. 4, 9).

Партизанская война на Севере была крайне жестокой. Важно понять, что придавало физические и духовные силы молодым партизанам, многим из которых едва исполнилось по 17–18 лет. Воспоминания бывших молодых партизан позволяют прочувствовать, насколько непросто было завоевать авторитет в этой разнородной боевой среде, прошедшей через неимоверные испытания и трудности во время тяжелейших походов в тылу врага. Пот, кровь, голод, холод стали привычными условиями лесной войны с сильным противником, для которого северный лес был родным домом. К Андропову партизаны относились с большим уважением. Он часто принимал участие в собраниях, митингах партизан, проводил беседы, изучал бойцов, принимал участие в разборе боевых операций. Карел из Ругозера Дмитрий Александров в своих воспоминаниях рассказал об Андропове следующее: «За какие такие качества он меня двигал, я не знаю. Только он всегда следил за мной. Я был в партизанском отряде. И после узнал, что он предлагал меня поставить первым секретарем какого-нибудь из райкомов. Я отказывался, ведь я простой ругозерский парень. Но он после мне говорил: «Вы справитесь, я это знаю». У него была способность убеждать людей в их силе [курсив наш. – Ю.В.]» (Неразгаданный Андропов: Электронный ресурс). Неслучайно Ю.В. Андропов обратил внимание на Д. Александрова. Пулеметчик отряда «Вперед» стал командиром отделения, политруком взвода, затем помощником комиссара В.И. Поташева по комсомолу, а в сентябре 1944 г. – комиссаром отряда.

С Д. Александровым связан эпизод, характеризующий отношения в партизанской среде в боевой обстановке. Однажды в дальнем походе отряда «Вперед» партизаны оказались на финском хуторе. Чтобы не оставлять свидетелей – донесут и начнется преследование со стороны финских егерей – командир отряда Бондюк К.В. приказал пулеметчику отряда Александрову: финнов расстрелять. Но молодой боец категорически отказался. И тогда комиссар отряда Поташев В.И. и зам. командира по разведке Щербаков Н.М. (вместе с командиром они составляли тройку, которая имела право выносить приговоры) потребовали: «Расстрелять Александрова за невыполнение приказа!» Командир не согласился с ними. Эта история имела продолжение. После возвращения на базу готовились документы для награждения партизан по итогам летних походов. Командир представил пулеметчика Александрова к ордену Красного Знамени. Комиссар Поташев категорически возражал: «Нет, он будет расстрелян!» Когда наградные листы оказались в полевой сумке Поташева, он их вытащил, достал наградной лист Александрова и в присутствии свидетелей разорвал в клочья: «Этому не быть! Он будет расстрелян за невыполнение приказа!» (Гнетнев, 2011: 261–262). Вот такие люди воевали в партизанах в Карелии. Героически проявил себя и комиссар Василий Илларионович Поташев – человек действительно бескомпромиссный, но порядочный и по-командирски точный. А ведь Дмитрия Александрова тогда могли расстрелять. Но получилось иначе: в 1944 г. он сам оказался на комиссарском посту.

Реалии военной повседневности в боевых условиях в тылу врага оказывались гораздо сложнее и глубже, нежели обличительные оценки современных литераторов вроде М. Солонина по поводу «так называемых карельских партизанских отрядов, терроризировавших мирных жителей» (Солонин, 2008: 604). На фотографиях военного времени из финляндского архива запечатлены снимки возведения креста в память о жертвах вражеских партизан в районе одной из лесных дорог (Суомисальмирихма, 5 июля 1943 г.). Фотоснимки зафиксировали формирование отрядов самообороны финляндских приграничных сел, выдачу местным жителям оружия (7 июля 1943 г.). Зафиксированы также факты гибели гражданского населения. На одном из изображений – сгоревшие дома, обугленные трупы в деревне, куда прибыл финский отряд преследования (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс). Тем ожесточеннее становилось преследование и бои с карельскими партизанами.

В ЦК ЛКСМ Карелии непосредственной практической работой с партизанскими отрядами в 1942 г. занимался секретарь ЦК Федор Тимоскайнен. В мае 1942 г. решением ЦК ВЛКСМ в партизанских бригадах вводилась должность инструктора по комсомольской работе при комиссаре бригады, в июле 1942 г. в партизанских отрядах была установлена должность помощника комиссара по комсомолу. Помощники комиссаров отрядов утверждались персонально ЦК ЛКСМ республики, затем приказом Штаба партизанского движения КФССР. Помощники комиссара по комсомолу в 1942 г. появились во всех партизанских отрядах Карелии. Они выдвигались из числа комсомольцев, отличившихся в боях.

В 1942 г. в республике стали известны молодые партизанские герои, отличившиеся в боях. В их числе Сергей Жиганов, пулеметчик отряда «Буревестник», в 18 лет он был награжден орденом Ленина, затем медалью «Партизану Отечественной войны» I степени. По характеристике Андропова, это был «рослый, немного мешковатый на вид парень. А в бою он словно преображается: действует быстро, точно, расторопно» (Андропов, 1983a: 25). Евгений Зайцев, пулеметчик и разведчик отряда им. Тойво Антикайнена, был награжден орденом Красного Знамени, медалью «Партизану Отечественной войны» I степени. Наталья Сидорова, медсестра в отряде «Вперед», получила орден Красной Звезды и медаль «За боевые заслуги». Таких молодых героев, совершивших боевые подвиги во время партизанских походов, насчитывались десятки. Они были первыми в разведке и в боях (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 10. Л. 48; Д. 188. Л. 4–6).

Партизанские отряды в Карелии базировались на своей территории. Во время подготовки к походам за линию фронта в отрядах проводились комсомольские собрания, беседы, доклады, встречи партизан с гражданским активом, организовывалась художественная самодеятельность, выпускались стенгазеты и боевые листки. Во время походов во взводах и отделениях работали агитаторы – как правило, лучшие молодые бойцы в отрядах.

Инструктор спецотдела ЦК ВЛКСМ М. Ганпанцуров в докладной записке первому секретарю ЦК Н.А. Михайлову «Об участии комсомольцев в партизанском движении по Карело-Финской ССР» 15 сентября 1942 г. дал высокую оценку работе комсомольских руководителей республики: «Руководство ЦК ЛКСМ уделяет большое внимание работе комсомольских организаций партизанских отрядов, оказывая непосредственную помощь и руководство на местах в отрядах» (там же. Д. 187. Л. 33). В условиях военного времени подобная оценка была большой редкостью: язык и тональность документов больше напоминали боевые приказы, которые ограничивались констатацией недоработок, разносами и пр. В данной записке отмечался недостаток в партизанских отрядах необходимых предметов: финских ножей, котелков, кружек, ложек. Здесь как раз и пригодилась продукция «комсомольской промышленности», созданной Андроповым (о чем он сообщал в письме зав. военным отделом ЦК ВЛКСМ Д.В. Постникову накануне Нового – 1942 года).

Следует отметить значительную личную роль Ю.В. Андропова, связанную с пополнением партизанских отрядов молодыми партизанами. Осенью 1941 г., во время командировки Д.В. Постникова на Карельский фронт, Андропов просил его помочь с людьми. После возвращения в Москву Постников разговаривал об этом с первым секретарем ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайловым. В письме Андропову 25 декабря 1941 г. он обещал оказать помощь, но предупредил: дело сложное, люди требуются везде.

Местные кадровые ресурсы в Карелии в 1942 г. были исчерпаны, партизанские отряды несли значительные потери в ходе боевых действий. Так, в первой партизанской бригаде И.А. Григорьева после 57-дневного похода в июне – августе 1942 г. из 648 человек на базу вернулись лишь 178 человек, в т. ч. 53 раненых (Веригин, 2009: 267). В связи с острой нехваткой личного состава в партизанских отрядах республики требовалось пополнение из-за пределов республики. В соседних областях (Архангельской, Вологодской, Ярославской) с кадрами было напряженно. Еще 26 декабря 1941 г. бюро ЦК ЛКСМ Карелии обратилось к Архангельскому обкому комсомола с просьбой направить в распоряжение ЦК ЛКСМ КФССР тысячу комсомольцев-мужчин для обеспечения нужд Карельского фронта (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 14. Д. 826. Л. 12). В 1942 г. не осталось свободных ресурсов в ближайших областях.

Андропов обратился непосредственно к первому секретарю ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлову с просьбой о проведении отбора молодых партизан в других регионах страны для пополнения партизанских отрядов Карело-Финской ССР (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 9). Руководство центрального комсомольского органа (это следует особо подчеркнуть) внимательно отнеслось к пожеланиям первого секретаря ЦК ЛКСМ Карелии, они не остались без ответа. 29 января 1942 г. Андропов отправил в ЦК ВЛКСМ телеграмму – просил для нужд фронта направить в Карелию 300 сандружинниц (Шлейкин, 2014: 67). Вскоре в прифронтовую республику прибыло первое пополнение по направлению ЦК ВЛКСМ в составе 300 сандружинниц из Вологодской, Архангельской, Ярославской областей. С этой группой произошел определенный казус. Первоначально девушек активно использовали на различных хозяйственных работах (банно-прачечных, расчистке аэродрома и пр.), что вызвало у многих недовольство: они же рвались на фронт – туда, где стреляют. Однако очень скоро, во время первой же вражеской бомбежки, заработали зенитки, которые лучше всяких слов доходчиво объяснили, как сообщил Андропов в Москву: «Тут и есть самый настоящий фронт» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 26). Проблема решилась сама собой.

Летом 1942 г. ЦК ВЛКСМ производил систематические наборы молодых добровольцев в партизанские отряды. Механизм отбора и распределения осуществлялся по разнарядке ЦК ВЛКСМ, направляемой в крайкомы и обкомы комсомола. Так, решением секретариата ЦК ВЛКСМ от 13 июля в срок до 20 августа требовалось отобрать и направить партизанское пополнение из ряда областей (там же. Д. 6. Л. 30). Часть партизанского набора прибыла в Карелию. Уже в июле – августе 1942 г. по направлению ЦК ВЛКСМ в Карелию прибыли две группы молодых партизан в количестве 92 человек, в том числе из Ярославской (41 человек) и Свердловской областей (51 человек). Комсомольцы из Ярославля укрепили состав отряда «Железняк». В партизанских походах и боевых действиях отличились ярославцы Кузнецов Е., Осипов В., Воронов К., Никитин А., Киршаков П., Варначев П., Горицкий В., Татаурщиков С. и др. Часть молодежи из Свердловска (Ганин М., Романенко И., Шульженко П., Шингарев М., Благина И. и др.) была направлена в отряд «Мстители», Д. Гусаров и Д. Матвеев – в отряд «Боевые друзья».

В сентябре – ноябре 1942 г. ЦК ВЛКСМ направил в республику еще 225 человек, в том числе 6 сентября прибыла группа иркутских молодых партизан в количестве 40 человек, 14 октября – вторая группа из Иркутска (45 человек). Иркутяне в основном пополнили отряд «Буревестник». Приезжало пополнение из Башкирии, Красноярска. Большая часть партизан из Красноярска была направлена в отряд «Мстители», в отряд «Боевые друзья» зачислили Петренко Н., Мингалева М., Тихонова Г. В боях в 1943–1944 гг. отличилось немало сибиряков-красноярцев: Романов И., Ганин А., Соломин Н., Кондратенко Н., Восковский С., Синев К.

14 октября 1942 г. в Карелию прибыло 38 человек из Омска, 5 ноября 51 партизан из Ташкента. Около 30 человек из Ташкента были направлены в отряд «Красное знамя» (Кирьян Г., Конторович В., Бунеев В., Калинин С., Баскин И., Гасюк В., Карпухина М., Рассошанский С., Реунов И., Платонов В., Кудашев Я., Таратынов И., Скорняков В. и др.). В отряде проявились высокие боевые качества ташкентских комсомольцев. В отряде «Полярник» оказалось 12 ташкентцев (Аюпов С., Бухтеева А., Кузьменко И., Чемоданов А., Скворцов В. и др.). В отряде «Большевик» воевали Сиротин П., Яковлев Н., Трунов К., Корольков Н., Чернизов П. В отряде «Мстители» – Боровых А., Горбылев И. В «Комсомольце Карелии» – Цветков П. Большинство партизан, прибывших из Ташкента, были награждены за боевые заслуги Почетными грамотами Президиума Верховного Совета КФССР, многие – боевыми орденами и медалями. Всего в августе – ноябре 1942 г. в Карелию прибыло свыше 400 человек. За счет нового партизанского пополнения были восполнены потери в действующих партизанских отрядах, а также созданы три новых отряда – «Сталинец», «Красное знамя», «Комсомолец Карелии» (см.: Куприянов, 1979: 76–79).

Основная часть партизанского пополнения ранее не служили в армии, не проходили никакой военной подготовки. Не все из них стали партизанами. Как часто подчеркивал Андропов, «тяжело приходилось воевать в лесах Карелии: топкие болота, глубокие озера, непроходимые чащи» (Андропов, 1983: 24). Походы боевыми партизанскими тропами требовали хорошего состояния здоровья и физической закалки. Каждый партизан, уходивший на задание, нес на себе оружие, боеприпасы, продовольствие на весь период похода. Переход линии фронта и передвижение во вражеском тылу составляли обычно несколько сотен километров по лесам и болотам, в сложных природно-климатических условиях Севера, преодолевая озера и реки. В дальних походах партизанский груз достигал порой 50–55 кг: набор продуктов на время похода рассчитывался из расчета один килограмм в сутки, а также оружие, боеприпасы. Перед зачислением в отряды бойцы из пополнения проходили подготовку на учебном пункте штаба партизанского движения в Сегеже. Из состава добровольцев первой иркутской группы 7 человек были отчислены по состоянию здоровья, из второй – 5 человек, один – из башкирской. Другое дело, когда прибывали уже подготовленные группы. Так, ярославцы во главе с Сергеем Татаурщиковым приехали в Карелию после 26-дневной подготовки в июне – июле 1942 г. в спецшколе № 1 в Покрове под Москвой. Решением секретариата ЦК ВЛКСМ от 25 октября 1942 г. на Карельский фронт направили подготовленную группу 16 инструкторов-снайперов. Они сразу приступили к боевой работе (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 145; Д. 187. Л. 161; 189. Л. 30–30 а, 31–36; Д. 6. Л. 81).

Карельским партизанам противостоял серьезный противник. Он запечатлен на многочисленных снимках финляндского архива военной фотографии. Изображения финских отрядов преследования, патрулей, егерских подразделений свидетельствуют о серьезной выучке и боевой подготовке, мобильности этих формирований в трудных условиях северного лесного и болотистого бездорожья в любое время, независимо от времени года и состояния погоды, об их качественной экипировке и снаряжении. Отдельные снимки знакомят с командирами подразделений. Финский отряд преследования под руководством лейтенанта Эйно Пенттила выступил в поход – с рюкзаками на спине его бойцы форсируют реки на плотах, преодолевают топкие болота, располагаются во время привала. Отряд Пентилла передвигается в сумерках, под дождем. Действие происходит летом 1942 г. Вероятно, это один из финских отрядов, который занимался преследованием 1-й партизанской бригады И.А. Григорьева во время ее трагического похода. Фото зафиксировали лесной пейзаж со множеством болот. Другим подразделением командовал лейтенант Алакулппи (Alakulppi) – командир отряда егерей. Как свидетельствуют снимки, 21 июля 1942 г. лейтенант Алакулппи со своим отрядом напал на след русской партизанской бригады и занимался преследованием партизан. На более поздней фотографии – командиры еще одного финского отряда преследования: лейтенант Кииски (Kiiski), лейтенант Хуусконен, Хольминг (Hollming) (Рукаярви, 19 апреля 1943 г.). На снимке также отряд преследования лейтенанта Джорджа Кииски 5 мая 1943 г. На архивных снимках – капитан Рюти и лейтенант Хартман руководят преследованием советских партизан (Мансила, 20 июля 1943 г.). Показан отряд преследования в зимнем походе (Рукаярви, декабрь 1943 г. – январь 1944 г.) (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс).

В Сегеже – главной партизанской базе – 6 сентября 1942 г. открылся учебный пункт для подготовки партизанских кадров для боевых действий на Карельском фронте. Он получил статус отдельной войсковой части № 00126, в дальнейшем официально именовался спецшколой. В Сегежской партизанской спецшколе, а также в ее отделении в поселке Рабочеостровский около Кеми (с 1943 г.) готовили специалистов подрывного дела, младших командиров, командиров взводов, бойцов партизанских отрядов. 1 октября 1942 г. начальником Сегежской спецшколы стал майор Д.И. Колесник – бывший начальник штаба 1-й партизанской бригады. Он руководил спецшколой до конца 1943 г. Программа обучения в спецшколе в Сегеже составляла курс подготовки в 21 учебный день – 195 учебных часов. На политическую подготовку отводилось 10 часов, на тактические занятия – 65 часов, огневая подготовка занимала 55 часов. Еще 18 часов уходили на строевую подготовку и изучение армейских уставов. Предписывалось проводить обучение исключительно в полевых условиях, приближенных к боевой обстановке, в любую погоду, днем и ночью. До трети занятий по тактической подготовке осуществлялось в ночных условиях (см.: Гнетнев, 2015: 40–41).

Программа подготовки в партизанской спецшколе в Сегеже, таким образом, значительно отличалась от обучения курсантов спецшколы ЦК КП(б) в Беломорске. Из состава учебных потоков нередко отчислялись курсанты партизанской спецшколы – порой не хватало здоровья, терпения. Будущие партизаны учились преодолевать тяготы и лишения лесной жизни, переносить холод, сырость, привыкать к укусам комаров. Их обучали разводить костер и поддерживать его всю ночь, строить шалаши и укрытия, предотвращать обморожение и ожоги. Учились ходить зимой на лыжах с полной боевой выкладкой, содержать в порядке оружие. В ходе обучения в спецшколе складывались будущие боевые коллективы (см. там же. С. 45).

После прохождения партизанской подготовки бойцы из нового пополнения показали себя хорошими воинами. Об этом докладывал в спецотдел ЦК ВЛКСМ секретарь ЦК ЛКСМ Карелии Федор Тимоскайнен. Так, прибывшие в июле 1942 г. в количестве 92 человек группы молодых партизан из Ярославля и Свердловска уже в первых походах оправдали доверие тех, кто их направил. За проявленный героизм более 10 человек были награждены орденами и медалями. Несколько человек из свердловчан отличились, действуя в тылу противника в составе разведывательно-диверсионной группы на севере Карелии. Партизаны взорвали железнодорожный мост, организовали крушение воинского эшелона, истребили более 200 вражеских солдат, сожгли паровоз и 16 вагонов. Партизан из Свердловска Анатолий Раев умело вел обстрел пущенного под откос состава бронебойными и зажигательными пулями. Под огнем противника он проник в разбитый вагон и вынес важные документы немецкого происхождения. При отходе боец Раев минировал дорогу, на его мине подорвалась вражеская автомашина. Партизан Анатолий Раев был награжден орденом Красной Звезды. Он погиб 20 декабря 1942 г.

18-летний свердловчанин Борис Вальдман также получил орден Красной Звезды. Он установил точное расписание движения железнодорожного транспорта, изучил порядок патрулирования противника, определил места пересечения железной и шоссейной дороги. В ночное время провел группу к месту диверсии. При крушении поезда вел интенсивный огонь из автомата по живой силе противника, одновременно забрасывал вагоны гранатами. Поджег цистерну и два вагона. При отходе минировал шоссейную дорогу, в результате чего подорвал автомашину противника. Б. Вальдман пропал без вести 21 декабря 1942 г.

В составе разведгруппы партизанского отряда «Вперед» в глубоком тылу врага на ребольском направлении отличились 18-летние свердловчане Василий Заплатин и Иван Юркин, оба были награждены медалями «За отвагу». Во время рейда в сентябре 1942 г. разведчик Заплатин оперативно минировал дороги и подрывал линии связи противника, он уничтожил свыше 600 метров кабеля связи. На установленных им минах подорвались две вражеские автомашины, ликвидированы солдаты и офицеры, находившиеся в машинах, взяты трофеи. Партизан Юркин во время рейда показал себя отважным и мужественным бойцом. Вместе с Заплатиным он минировал дороги, взрывал линии связи, подрывал автомашины и уничтожал живую силу врага. Вместе с другими бойцами уничтожил 15 финских велосипедистов (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 161–161 об.).

В сентябре 1942 г. 4 комсомольца-партизана из Карелии были награждены орденом Красного Знамени, орденом Красной Звезды – 6 человек, медалью «За отвагу» – 4, медалью «За боевые заслуги» – 9 молодых партизан. Эти цифры сопоставимы с количеством награждений в масштабных районах партизанских действий – в Белоруссии и на Украине. Для сравнения: в этом же сентябре 1942 г. комсомольцы-партизаны Белорусской ССР и Украинской ССР получили соответственно следующие награды: ордена Красного Знамени – 8 и 5, ордена Красной Звезды – 11 и 5, медали «За отвагу» – 3 и 6, медали «За боевые заслуги» – 5 в БССР, на Украине – нет (там же. Д. 10. Л. 49).

В составе свердловской группы в Карелию из города Ирбита прибыл 18-летний Дмитрий Гусаров вместе со своим другом Валентином Лукиных. По архивным данным, В. Лукиных пропал без вести 26 декабря 1942 г. Одновременно с Лукиных в списке без вести пропавших числились свердловчане Прокофий Ковальчук и Александр Проскуров. А Горбушин Николай значился как погибший (там же. Д. 189. Л. 33—33об.). Было известно, что свердловчане из партизанского отряда «Мстители» напоролись на финскую засаду. В 1970-е – 1980-е гг. бывший командир отделения взвода разведки партизанского отряда «Боевые друзья» народный писатель Карелии Дмитрий Яковлевич Гусаров потратил много усилий, чтобы выяснить обстоятельства гибели друга и его товарищей, вывести их имена из сомнительного забвения «пропавших без вести». Он нашел свидетелей, чтобы подтвердить гибель своих товарищей, обращался в уральские военкоматы, добился назначения пенсии матери Валентина Лукиных. Д.Я. Гусаров выяснил, что добровольцы-свердловчане погибли в своем первом выходе на задание в отчаянном и безнадежном бою. По неопытности командира они попали в засаду под пулеметный огонь противника на рассвете 26 декабря 1942 г. Позднее на место боя были посланы разведчики. Так как было уже темно, они опознали лишь некоторых погибших (среди них Н. Горбушина). Вернувшись, доложили об этом. В результате оказалось, что в документах зафиксировали: Горбушин погиб, а остальные пропали без вести (см.: Гнетнев, 2015: 185–186).

К осени 1942 г. в ЦК ЛКСМ появилась идея о создании комсомольского партизанского отряда в республике. Николай Тихонов, участник похода первой партизанской бригады летом 1942 г. в качестве инструктора по комсомольской работе при комиссаре бригады, рассказал, как родилась эта идея. После похода, в котором он был дважды ранен, Н. Тихонов находился на лечении в госпитале в Сегеже. Неожиданно в госпиталь приехал Андропов, вместе с ним пришли молодые партизаны Борис Воронов, Иван Комиссаров, Степан Леонтьев и другие. Андропов расспрашивал Тихонова о «мельчайших деталях похода», о комсомольцах. Выслушав, просто и решительно объявил: «А ведь мы готовы, мы в силах создать комсомольско-молодежный отряд. С такими-то людьми! Но с этой инициативой ты выступишь сам» (Чекисты Карелии, 1986: 49–50). В сентябре 1942 г. состоялся пятый пленум ЦК ЛКСМ, в работе которого приняли участие партизаны Карельского фронта, представители армейских подразделений и пограничных войск. По свидетельству Н. Тихонова, ему «было поручено доложить о боевых действиях комсомольцев и молодежи в героическом рейде партизанской бригады, выступить с предложением о создании комсомольско-молодежного отряда» (там же. С. 50). На сохранившемся архивном снимке участников пленума рядом с Андроповым – партизаны Наташа Игнатова, Сергей Жиганов, Клава Лонина, Николай Чурбанов, Евдокия Власова, подпольщицы Нина Лебедева, Даша Дудкова и др.

Примечательно, что 13 октября 1942 г. Андропов информировал ЦК ВЛКСМ о решении создать два комсомольско-молодежных партизанских отряда. В ноябре 1942 г. сформировали отряд в количестве 98 партизан (в т. ч. 79 комсомольцев и 7 коммунистов). В «Комсомолец Карелии» вошли 70 комсомольцев республики, в т. ч. работники райкомов, ЦК ЛКСМ. Они по разным причинам не были ранее призваны в армию. В отряд были также зачислены 28 человек из Красноярска и Башкирии. Партизанский отряд, получивший название «Комсомолец Карелии», был организован в Сегеже. Его первым командиром стал 24-летний эстонец Эдгард Урб, комиссаром – Павел Спиридонов (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 94, 113). Второй комсомольский отряд не был создан: другие партизанские отряды также нуждались в молодом пополнении.

Создание подобных партизанских отрядов проходило по всей стране. В мае 1943 г. количество комсомольско-молодежных партизанских отрядов составило 51 (Украина, Белоруссия, Ленинградская, Смоленская, Орловская, Курская, Калининская, Воронежская области). По инициативе спецотдела ЦК ВЛКСМ для этих отрядов была издана «Библиотечка молодого партизана» из 16 брошюр общим тиражом 260 тыс. экземпляров. Формат такой брошюры позволял положить ее в карман военной гимнастерки. Брошюры распределялись также и в другие партизанские отряды (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 4457. Л. 25; Д. 4923. Л. 28).

В марте – апреле 1943 г. ЦК ЛКСМ республики направил в партизанские отряды 43 комсомольца-активиста из республики (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 159). Комсомольские наборы способствовали развитию партизанского движения в Карелии: количество партизанских отрядов в республике с 13 осенью 1941 г. увеличилось до 18 в начале 1943 г.

Становление комсомольского партизанского отряда проходило непросто. Иван Инниев, назначенный комиссаром партизанского отряда «Комсомолец Карелии» в мае 1943 г., в своих воспоминаниях констатировал: «В конце 1942 года семья карельских партизан пополнилась. Появился новый отряд, получивший название «Комсомолец Карелии». Старые партизаны радовались: «Пополнение, что надо, молодое, здоровое. Настоящие орлы». Действительно, ребята с виду были хоть куда. Кого только среди них не было: и карелы, и финны, и коми, и ненцы, и удмурты, и башкиры. А вот насчет того, что они орлы боевые, наше мнение вскоре изменилось. Первое время у ребят никак не ладилось с дисциплиной. Одно нарушение следовало за другим. А в поход недисциплинированных не пошлешь. Погубят и себя, и других. Не хватало у них закалки, о боевых качествах и говорить не приходилось. Словом, новый отряд оказался небоеспособный.

В штабе предложили расформировать его, рассредоточить молодежь среди опытных партизан. Но коммунисты на своих собраниях сказали: «Надо укрепить руководство отрядом. Усилить воспитательную работу, и дело пойдет». Вскоре командиром «Комсомольца Карелии» назначили коммуниста Ф.П. Полякова [Фирс Павлович Поляков, 1895 г., участник партизанской борьбы в годы Гражданской войны, прибыл в Карелию из Новосибирска. 31 марта 1943 г. он был назначен командиром отряда. – Ю.В.], сибиряка, закаленного и опытного партизана гражданской войны. Меня – комиссаром. Возглавив отряд, мы принялись за обучение молодых партизан. Учеба была настойчивой и упорной. Учили и показывали, как действовать в различной обстановке, как взрывать мосты, минировать дороги, устраивать засады, как внезапно нападать на врага. Регулярно проводили политзанятия. Так занимались мы дней 20–25. Любую свободную минуту использовали для индивидуальных бесед. Изучали каждого парня. Знали не только его, но кто его отец и мать, братья и сестры. Среди молодых партизан нашли себе надежных помощников в лице комсомольцев. Рассказы о боевых традициях партизан, убедительные примеры из их жизни заставили каждого молодого человека серьезно взглянуть на партизанские будни и дела. «Боевые листки», переписка с родными, лекции, доклады, шефство старших сделали свое дело. Ребята заметно подтянулись, привыкли к партизанской дисциплине…» (Инниев И.Г. Уходили в поход партизаны: Электронный ресурс). В «Комсомольце Карелии» выпускалась рукописная газета – своеобразная хроника отряда.

Ю.В. Андропов информировал ЦК ВЛКСМ 19 мая 1943 г. о наличии негативных явлений среди молодого пополнения, в частности, о случаях «бытового разложения» в отряде «Комсомолец Карелии»: так, комсомолки Шаронова М. и Яковлева В. допустили нарушения дисциплины, в 1943 г. их исключили из ВЛКСМ и отчислили из отряда. Для его укрепления в июне 1943 г. в состав отряда «Комсомолец Карелии» ЦК ЛКСМ было направлено 15 комсомольских активистов. Были назначены 18 агитаторов из числа лучших бойцов (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 187. Л. 155; Д. 188. Л. 8, 20). Ни в одном партизанском отряде не было столько агитаторов.

Предпринятые усилия позволили создать боеспособный партизанский отряд, совершивший немало успешных операций. Район боевых действий отряда с декабря 1942 г. по май 1943 г. охватывал Сегозерский район, с мая 1943 г. «Комсомолец Карелии» проводил операции в Калевальском районе и на территории Финляндии. До выхода на коммуникации противника и к его гарнизонам личному составу приходилось преодолевать от 150 до 250 км в один конец, после проведения операций, как правило, на обратном пути отбивались от преследования финских егерей, которое осуществлялось с помощью служебных собак.

О боевых действиях партизанского отряда, созданного по инициативе Ю. Андропова, оставил воспоминания комиссар И.Г. Инниев: «Вскоре отправились в поход. В нашем отряде было два взвода, и первое время мы с командиром всегда шли рядом со взводами, следили зорко за каждым бойцом, за его поведением и тут же на ходу давали указания, где нужно – подбадривали. Первый боевой поход совершили во временно оккупированную часть Калевальского района. Операция прошла удачно. Как только вернулись, провели партийное и комсомольское собрания, разобрали допущенные ошибки, поделились опытом из своей практики. Одних приободрили, написали письма родным, поведали о здоровье и настроении их сыновей. Некоторым пришлось сделать серьезное внушение. Поход показал слабые и сильные стороны отряда. Вновь организовали учебу, тренировки.

Следующая операция была осуществлена на дороге Костомукша – Вокнаволок летом 1943 года. Устроили засаду, стали ждать. Вдруг слышим шум, видим – едет офицер и с ним несколько солдат. Вскоре появилось около 40 человек с лошадьми. Недалеко от нас они остановились, отошли немного в сторону и как ни в чем ни бывало стали раздеваться и варить пищу. Мы за это время перегруппировались, подготовились и открыли дружный огонь с двух сторон прямо по сидящим. Финны в панике не могли найти даже свое оружие. Бой был коротким. Почти весь отряд противника был уничтожен. Мы взяли трофеи: радиостанцию, топографическую карту, на которую была нанесена схема обороны врага на Ухтинском направлении, почту (около 150 писем), оружие, две верховые лошади, захватили важные документы.

У нас потерь не было. После победы тронулись на свою базу. Надо было видеть, с каким приподнятым настроением шли молодые партизаны. Ночь прошла в пути. Остановились на отдых у одной ламбушки, примерно в десяти километрах от линии фронта. Здесь отдыхали весь день. Каждый привел себя в порядок. Провели общее собрание и выпустили «боевые листки». Вечером на нас неожиданно напал отряд карателей. Бой длился минут двадцать. Мы развернули свои силы, дружно бросились в контратаку. Финны не выдержали натиска, дрогнули и побежали. В этой схватке восемь партизан получили ранения, у троих они были тяжелыми. После боя пришлось дать бойцам небольшой отдых, ибо идти с ранеными и нести трофеи было тяжело.

Так от похода к походу отряд укреплялся, росло мастерство молодежи. В 1943 году вместе с отрядом «Красный партизан» совершили большую операцию по разгрому финских гарнизонов Пахкомиенваара и Каменное озеро. Готовясь к этой операции, мы до каждого партизана довели боевое задание. К цели подобрались ночью. Напали одновременно на оба гарнизона, расстояние между которыми было 7–8 километров. Атаку начали гранатометчики. Но в одном из гарнизонов у финнов оказался танк. Это было для нас неожиданностью, и мы понесли потери: 4 партизана погибли, 18 оказались ранеными. Но гарнизон мы разгромили. Взяли в плен коменданта гарнизона, захватили лошадей. От коменданта в штабе получили много ценных сведений. Он рассказал о структуре так называемого Военного управления Восточной Карелии, сообщил фамилии лиц, находившихся на руководящих постах, каждого охарактеризовал. Много походов совершили молодые партизаны. В основном они действовали на Ухтинском направлении, уничтожая живую силу врага, его технику, взрывая мосты, дороги, связь» (Инниев И.Г. Уходили в поход партизаны: Электронный ресурс).

О формировании отряда «Комсомолец Карелии» рассказал в своих воспоминаниях ветеран отряда Жантарез Ибрагимович Асылбаев, представитель башкирской группы добровольцев: «В 1942 году нам было по 18 лет, работали мы на заводе № 161, эвакуированном в Уфу из Москвы. Завод выпускал военную продукцию для авиации. Нам, молодым рабочим-комсомольцам цеха № 1, стало известно, что в обкоме комсомола идет набор комсомольцев в школу по подготовке подрывников для действующих партизанских отрядов. А вскоре нас, Дорофеева H., Кочемасова Б., Титова А., Глухова Н. и меня, пригласили в обком к секретарю по военным вопросам – Клюкину. После короткой беседы мы были зачислены в группу комсомольцев из Башкирии, направляющихся в школу особого назначения, которая находилась в Подмосковье. Всего нас было 12 человек, 5 из Уфы с завода № 161 и 7 из районов» (Степаков, 2004: 129). Другой бывший боец отряда, H.И. Парохин, прибывший из Сибири, дополняет рассказ своего товарища по отряду: «В Москве наш отряд комсомольцев из Омска принял первый секретарь ЦК ВЛКСМ H.А. Михайлов. Он рассказал об обстановке на фронтах и пожелал боевых успехов. Центральный штаб партизанского движения направил нас на Карельский фронт. В г. Сегежа к отряду присоединилось еще 43 человека, это небольшие группы из Карелии, Башкирии, Москвы, Горького, Красноярска, Иркутска. Отряд был многонационален, средний возраст – 17–18 лет. Его непосредственным организатором стал секретарь ЦК комсомола Карелии Юрий Владимирович Андропов. На общем собрании решили назвать отряд «Комсомолец Карелии». После двухмесячной подготовки в Сегеже комсомольцы приняли «Партизанскую присягу» и приступили к боевым действиям» (там же: 129–130).

Сюжеты из истории партизанского отряда «Комсомолец Карелии», включая рассказы о боевых делах, удалось обнаружить на электронном портале г. Омска. Один из участников боевого пути отряда – Грузденко Лазарь Савельевич – родился в 1924 г. в Тюкалинском районе Омской области. В 1941 г. после окончания школы ФЗО № 15 города Омска работал в строительном тресте, был бригадиром комсомольско-молодежной бригады. В сентябре 1942 г. добровольно вступил в боевой комсомольский отряд, сформированный в Омске. После специальной подготовки на курсах Центрального штаба партизанского движения Лазарь Грузденко в составе разведывательного взвода партизанского отряда «Комсомолец Карелии» воевал на территории Карелии. Он был награжден двумя орденами Красной Звезды, орденом Отечественной войны II степени, медалью «Партизану Отечественной войны» I степени. Рассказ о 18-летнем сибирском пареньке, отправившемся воевать в далекую Карелию вместе с другими сверстниками-омичами, заслуживает того, чтобы передать его полностью: «Омский обком ВЛКСМ формирует отряд особого назначения, – сказал комсорг стройтреста Петр Андреев бригадиру бригады Лазарю Грузденко. – Из добровольцев. Найдутся у вас такие? – Конечно! – твердо заявил Грузденко. – Первым пиши меня. А еще я с ребятами поговорю. В сентябре 1942 года пятьдесят парней из Омска прибыли в Москву в Центральный штаб партизанского движения. Оттуда их отправили в город Сегежу Карельской ССР [Карело-Финской ССР – Ю.В.], где был сформирован партизанский отряд, в который вошли добровольцы других городов Сибири. Всего 93 человека. По предложению секретаря ЦК ЛКСМ республики Ю.В. Андропова отряд назвали «Комсомолец Карелии». Ю.В. Андропов часто бывал в отряде, интересовался его боевыми делами, заботился о пополнении отряда новыми бойцами, о снабжении его всем необходимым для успешной борьбы с врагом.

В свой первый рейд в тыл противника «Комсомолец Карелии» отправился в декабре 1942 года. Он получил приказ: пройти в расположение врага в районе западного берега Сегозера, провести разведку и взорвать мост на шоссе. Морозной ночью партизаны ступили на тонкий лед озера, запорошенного снегом. Во многих местах выступала вода. Снежное месиво примерзало к лыжам. Приходилось часто останавливаться и ножом скалывать ледяные наросты. Полыньи и торосы преграждали путь. Лед трещал и в любой момент можно было провалиться в ледяную воду. Но ничего не могло задержать отряд. Впереди шел разведывательный взвод, в который зачислили Лазаря Грузденко и других сибиряков, отличавшихся крепким здоровьем, смекалкой, выносливостью. Под утро партизаны перешли озеро.

Отряд произвел разведку, взорвал мост, заминировал шоссе и двинулся в обратный путь. Только спустились на лед, как противник открыл автоматно-пулеметный огонь. «Отходим на восток!» – скомандовал командир отряда Эдгард Урб и приказал взводу Н.И. Ковалева прикрывать отряд. Ведя бой с превосходящими силами противника, взвод вернулся на берег озера. Со льда последними уходили Грузденко и начальник штаба Н.Ф. Швецов. Вражеские солдаты решили взять их в плен. Отстреливаясь из автоматов, Швецов и Грузденко перебежками и ползком отходили к берегу. Пулеметная очередь сразила Швецова. Грузденко с гранатой в руке стремительно побежал к деревьям, до которых было пятьдесят метров. Вслед засвистели пули. Укрывшись за толстым деревом, Грузденко вел прицельный огонь по приближающимся солдатам врага. «Ванька, рус, сдавайся!» В ответ Грузденко бросил гранату. Несколько фашистов упали. Огнем из автомата сибиряк уложил еще до десятка солдат. Скрываясь за деревьями, Грузденко поспешил в глубь леса. Там он наткнулся на группу подрывников Петра Яккола и вместе с ними двинулся на восток. Вскоре они догнали взвод Ковалева. Бойцы тащили на связанных лыжах двух тяжелораненых товарищей. К вечеру партизаны дошли до густого леса. Сделали привал. Лазарь Грузденко влез на высокое дерево и стал наблюдать за местностью. Очень хотелось спать. Обледеневшими рукавицами он тер свое лицо, чтобы не уснуть: иначе замерз бы, упал бы с дерева, не смог бы предупредить товарищей о приближении врагов. Утром Грузденко и Станислав Филатов отправились на поиски отряда. И вскоре нашли его. Через два часа все партизаны собрались вместе и направились к линии фронта. Ночью они закончили свой первый рейд в тыл противника.

Отряд привел себя в порядок, пополнился боеприпасами и начал громить вражеские гарнизоны. В январе 1943 года несколько взводов отрядов «Комсомолец Карелии» и «Буревестник» внезапно ворвались во вражеский гарнизон, расположенный в деревне Сандалы, и забросали дома гранатами, а выбегающих на улицу гитлеровцев уничтожали из автоматов и ручных пулеметов. Смело и решительно действовали в бою омичи Лазарь Грузденко, Николай Волков, Владимир Захарин, Николай Килочицкий, Василий Медведев, Иван Стрежнев, Иван Рева. Были ранены Виктор Поляков, Алексей Поздняков и Владимир Захарин. Их доставили на свою постоянную базу Грузденко и другие бойцы.

В апреле 1943 года командиром отряда стал сибиряк Фирс Поляков, комиссаром Иван Инниев, начальником штаба Иван Крючков. Все они были опытные партизаны, зрелые, смелые и решительные командиры. Партизаны беспощадно громили гарнизоны противника. Летом они совершили несколько многодневных рейдов в тыл врага и нанесли ему большой урон в живой силе и технике, взяли много трофеев: оружия, боеприпасов. В ночь с 5 на 6 июля 1943 года группа бойцов во главе с начальником штаба И.В. Крючковым и командиром взвода И.И. Бузиным заминировала мост на дороге Костомукша – Кондоки и, замаскировавшись на обочине, стала ждать противника. Вскоре показались три всадника и сорок немецких солдат. Партизаны приготовились к открытию огня. Каратели не дошли до них 500 метров, устроили привал в придорожном лесу. Развели костры и стали варить кашу. Партизаны подползли к врагам и открыли ураганный огонь. В живых не остался ни один гитлеровец. Пришедшая на помощь группа кавалеристов тоже была уничтожена. Метко стреляли из автоматов Грузденко и Филатов. Убив конников, они захватили лошадей и подобрали несколько автоматов. Владимир Просвиркин захватил рацию, медсестра Шура Шестихина – почту и ценные документы. Партизанам достались карта и схема вражеской обороны на Ухтинском направлении.

Взорвав мост, партизаны стали отходить от дороги. На них напала большая группа карателей. Отстреливаясь, бойцы уходили в глухие леса. С ходу они форсировали речку и с большим трудом оторвались от преследователей. Кончались боеприпасы, не было продуктов питания, одежда не просыхала: шли проливные дожди. Истощенные, измотанные в боях партизаны вернулись на свою временную стоянку. В июле отряд три дня шел в другой район боевых действий. Запутывая свои следы, постоянно меняли направление движения, следовали по непроторенным тропам, болотам и сопкам. То и дело лил дождь. Наконец, 10 июля выглянуло солнце, стало тепло. Сделали дневной привал возле горного озера. Разожгли костры, сварили уху из пойманной в озере рыбы, привели в порядок оружие, снаряжение, обмундирование. К вечеру неожиданно нагрянули каратели. В рукопашной схватке партизаны ножами и прикладами уничтожали противников и собак. Силы были неравными. В какое-то мгновение показалось, что враг одержит успех, и тогда во весь свой богатырский рост поднялся командир отряда Фирс Павлович Поляков и с криком: «Вперед! За мной!» – повел бойцов на наседавших карателей. И бой закипел с новой силой. Противник не выдержал смелого натиска партизан и трусливо побежал, неся большие потери убитыми и ранеными. Бойцы преследовали его, стреляя из трофейного оружия. Жалкие остатки карателей рассеялись по лесам.

Отряд отправился дальше. Он стал вести разведку подступов к гарнизонам противника, нападать на врага, не давая ему покоя ни днем, ни ночью. Боясь партизан, немецко-финское командование усилило охрану дорог. Подступы к ним заминировали, вырубили леса. Автоколонны передвигались только под охраной броневиков, танков. На дорогах появились крупные патрульные группы. Но партизаны громили автоколонны одну за другой. Январским утром 1944 года они устроили засаду вдоль дороги. Был сильный мороз и автоколонна долго не появлялась. Вдруг возле болота, где находилось отделение бойцов Н.М. Затолокина, раздались выстрелы. С каждой минутой их становилось больше. По приказу Ф.П. Полякова на помощь Затолокину помчались разведчики. Перед болотом они развернулись в цепь. Совсем близко Грузденко увидел финских солдат. Они, как и партизаны, были в белых халатах и не сразу определили, кто перед ними. Грузденко и другие бойцы первыми открыли огонь из автоматов. 26 солдат и офицеров были убиты, а капрал взят в плен. Партизаны подобрали финские автоматы, пулеметы, винтовки, рацию, документы и вещи противника. К разведчикам присоединились бойцы из засады. Они принесли тела погибших – Затолокина и Асадулина. Отряд сменил место засады и внезапно напал на автоколонну врага и уничтожил ее.

Весной 1944 года партизаны ночью сделали проходы в проволочном заграждении и ворвались во вражеский гарнизон, расположенный на высоком острове. Противник открыл пулеметно-минометный огонь. Одна мина разорвалась впереди Грузденко. Сибиряк упал и потерял сознание. Очнулся утром. Он был засыпан снегом, ранен в ноги и контужен. Стоял сильный мороз. Руки обморожены. С трудом вылез из сугроба, оттер руки, лег на лыжи и пополз. От потери крови кружилась голова. Через некоторое время он увидел пятерых лыжников, бегущих прямо на него. Решил подпустить их поближе и уничтожить. Приготовил автомат, но в походке первого человека заметил знакомые движения. Лыжник припадал на левую ногу. Так ходит Станислав Филатов. Неужели это он? Да, он! Рискуя жизнью, партизаны пришли на помощь раненому товарищу. В лесу медсестра Аня Воронова с трудом стащила сапоги с ног Грузденко. В них замерзла кровь. Аня обработала раны, забинтовала. Стало немного легче. С боями отряд пробивался к линии фронта. Грузденко и другие раненые участвовали в отражении атак врага. Несколько дней партизаны добирались на свою базу.

Грузденко лечился в отряде. В июле он уже участвовал в засаде на дороге. Когда появилась автоколонна, начальник штаба Н.Я. Косенко подал сигнал: «Внимание». Грузденко приготовился к стрельбе. На машинах он увидел гитлеровских солдат. – «Огонь!» – раздалась команда. Первая автомашина остановилась и загородила дорогу. Создалась пробка. Враги, соскочив на землю, укрывались в кювете, стреляли из автоматов. В них полетели гранаты. Партизаны Николай Рыбаков, Денис Музафанов, Николай Глухов, Лазарь Грузденко, Николай Косенко, Александр Келькоев, Василий Ендовицкий первые выскочили из засады и, стреляя на ходу, побежали к машинам. Укрывшийся за колесом офицер стрелял из пистолета. Пули свистели над головой Грузденко. В несколько прыжков Лазарь достиг офицера и в упор расстрелял. Из кармана убитого он вытащил документы, подобрал пистолет и портфель с ценными бумагами. Партизаны взяли в плен пять солдат, уничтожили 16 солдат и офицеров, захватили их оружие. Автомашины с боеприпасами подожгли. Не успели они отойти в лес, как на дороге появилась вторая автоколонна. Она остановилась. Гитлеровцы стали преследовать партизан. Более 20 километров они гнались по пятам. Но не удалось убить или ранить ни одного партизана.

Два месяца подряд «Комсомолец Карелии» находился в рейде по тылам противника. На дорогах он нападал на автоколонны врага, трусливо уходящего от ударов Советской Армии, громил гарнизоны. В финский гарнизон на хуторе Пиломиени тридцать партизан ворвались с двух сторон. Из окон большого двухэтажного дома противник открыл огонь из пулеметов, автоматов и винтовок. Омич Павел Фомин подкрался к дому и бросил в окна несколько гранат. С другой стороны подбежал Лазарь Грузденко и бросил две гранаты в окна первого этажа. Выстрелы сменились стонами и криками о помощи. Но когда к дому приблизились другие партизаны, с чердака застрочили пулеметы и автоматы. Фомин и Грузденко по водосточным трубам долезли до второго этажа и бросили на чердак гранаты. Враг замолчал. Партизаны получили возможность продвигаться вперед. Налет был стремительным и дерзким. Было убито 47 солдат и офицеров, уничтожено 4 автомашины, 32 велосипедиста, радиостанция, 4 склада с боеприпасами, оружием и продовольствием, молочно-товарная ферма, сожжены дома и казармы, захвачены богатые трофеи.

В сентябре 1944 года «Комсомолец Карелии» закончил свой боевой путь. В октябре он участвовал в партизанском параде в Петрозаводске, 15 октября был расформирован, а бойцы продолжили сражение с гитлеровскими захватчиками, находясь в частях Советской Армии. Оказывается, «Омский комсомолец», позже вошедший в отряд «Комсомолец Карелии», был самой молодой партизанской группой, которая действовала во время войны. Боевые действия с фашистами вели 17—18-летние бойцы. Но, несмотря на возраст, это были очень отважные ребята» (Грузденко Л.С. По нехоженым тропам / Омичи-партизаны: Электронный ресурс). За боевые заслуги партизан Лазарь Грузденко в конце сентября 1944 г. был представлен к награждению орденом Отечественной войны II степени.

За год и десять месяцев своего существования «Комсомолец Карелии» совершил 17 боевых походов в тыл врага, прошел по лесам и болотам около 5 тыс. километров, провел немало удачных операций. По свидетельству партизан, «Юрий Владимирович гордился своим детищем, выступал перед личным составом, участвовал в разборе боевых операций. В начале 1944 года отряд «Комсомолец Карелии» был одним из лучших на Карельском фронте» (Чекисты Карелии, 1986: 51). Общие потери партизанского отряда за время боевых действий: 12 человек погибли, раненых – 30. Партизаны уничтожили 995 солдат противника, взяли в плен 6 человек. В ходе боевых операций было разгромлено 2 гарнизона, пущен под откос один поезд (разбит паровоз и 17 вагонов), взорвано 4 моста, ликвидировано 6200 м линий телефонной связи, уничтожено 8 складов, 7 автомашин, 17 казарм и построек. 52 партизана отряда «Комсомолец Карелии» были награждены медалью «Партизану Отечественной войны», двое – медалью «За отвагу», несколько человек получили ордена. Гимнастерку комиссара отряда Ивана Инниева украшали два ордена Красного Знамени и две медали (см.: Шлейкин, 2014: 85).

В описании приведенных боевых действий отряда «Комсомолец Карелии» встречаются эпизоды боев не только с финскими егерями, но и с немецкими воинскими частями, базировавшимися на Ухтинском направлении, где проходил боевой путь отряда – на северо-западе Карелии (ныне приграничные территории с Финляндией в районе Костомукши в Калевальском районе, на севере – граница с Мурманской областью). Причем описание последних боевых операций связано с походом в глубокий тыл противника – на территорию самой Финляндии (как говорили партизаны, «за Госграницу»): в августе 1944 г. группа из трех партизанских отрядов («Комсомолец Карелии», «Боевые друзья» и отряд им. Чапаева) общей численностью 212 человек успешно действовала в течение месяца на финляндской территории в районе городов Лиэкса и Йоэнсуу. Помимо эффективных боевых действий, подобные рейды имели огромный психологический эффект: местное население Финляндии, услышав о советских партизанах, бежало из хуторов и деревень.

Историю боевых действий комсомольского партизанского отряда дополняет рассказ ветерана отряда «Комсомолец Карелии» башкира Ж.И. Асылбаева: «Летом 1943 г. отряд провел несколько удачных операций. В районе деревень Кондоки, Костомукша силою двух взводов, в одном бою разгромил две группы противника. Операцией руководил опытный партизан – начальник штаба отряда Иван Васильевич Крючков. А дело было следующим образом. На одном из участков дороги партизаны устроили засаду, ждать пришлось недолго. Вскоре со стороны Костомукши показались три всадника, а за ними и весь конный отряд порядка 40 человек. Немного не доехав до партизанской засады, они остановились на отдых. Партизаны скрытно подобрались к противнику и внезапной атакой разгромили вражеский отряд. Однако им тут же пришлось вступить в бой с другой группой противника численностью до взвода, которая оказалась в этот момент на дороге. Натолкнувшись на плотный огонь, враги отступили. Партизаны захватили почту, рацию, оружие убитых, продовольствие и 2-х лошадей» (Степаков, 2004: 168–169). Жантарез Асылбаев стал бойцом отряда «Комсомолец Карелии» с начала его создания осенью 1942 г. За боевые заслуги он представлялся командованием к награждению орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 41. Д. 130. Л. 5; Д. 132. Л. 2). Любопытно, что изложение июльского боевого эпизода 1943 г. из жизни отряда, представленное выше в трех совершенно независимых друг от друга версиях (комиссара отряда карела Инниева, бывших бойцов отряда – одного из Омска, другого из Уфы), из различных источников в точности совпадает, даже в отношении приведенных цифровых значений и отдельных деталей (названий, фамилий).

В 1943 г. ЦК ЛКСМ республики значительно активизировал политическую и воспитательную работу с молодыми партизанами. По предложению Ю.В. Андропова в феврале 1943 г. первый секретарь ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлов направил в адрес молодых карельских партизан приветственную телеграмму. Обсуждение телеграммы проводилось на комсомольских собраниях в каждом отряде (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 12).

Организацией работы с партизанскими отрядами занимались секретарь ЦК ЛКСМ по военной работе Королев Н.С. и инструктор Тихонов Н.С. В довоенные годы оба работали секретарями райкомов комсомола, после начала Великой Отечественной войны воевали в составе партизанских отрядов, получили ранения. После того, как по инициативе ЦК ВЛКСМ приказом начальника Центрального штаба партизанского движения П.К. Пономаренко 14 октября 1943 г. была введена новая должность – помощников по работе среди комсомольцев и молодежи партизанских отрядов в республиканских и областных штабах, по Карело-Финской ССР помощником начальника республиканского штаба утвердили секретаря ЦК ЛКСМ по военной работе Николая Королева (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 129).

Инструктор военного отдела ЦК ЛКСМ республики Николай Тихонов имел большой партизанский опыт. В первой партизанской бригаде И.А. Григорьева 20-летний партизан был вначале секретарем комсомольской организации бригады, затем – инструктором по комсомольской работе при комиссаре бригады. Тихонов героически сражался во время похода партизанской бригады, в августе 1942 г. был тяжело ранен. В военном отделе ЦК ЛКСМ он занимался работой с партизанскими отрядами (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 186. Л. 133; Д. 187. Л. 7, 162). Осенью 1942 г. Н. Тихонов был командирован ЦК ВЛКСМ в Молотовскую (ныне Пермская) область для выступлений перед молодежью оборонных предприятий, каменноугольных шахт о подвигах партизан Карельского фронта.

В архивных фондах сохранился документ, который называется «Контрольный список комсомольских работников, действующих в тылу врага (помощники комиссаров по комсомолу)». На нем поставлена виза: А. Шелепин. 18.9.43. В списке – 18 помощников комиссаров (в каждом из 18 партизанских отрядов был помощник по комсомолу). В основном это были партизаны 1921–1923 г. рождения. В их числе: Татаурщиков Сергей Павлович, 1923 г., член ВКП(б), русский, образование среднее, награжден орденом Красной Звезды, помощник комиссара в отряде «Железняк» с 16 апреля 1943 г. (дата утверждения в ЦК ЛКСМ); Захаров Михаил Иванович, 1922 г., член ВКП(б), русский, образование неполное среднее, награжден орденом Красной Звезды, помощник комиссара в отряде «Красный онежец» с апреля 1943 г.; Голованова Клавдия Егоровна, 1922 г., кандидат в члены ВКП(б), русская, образование среднее, помощник комиссара в отряде «Мстители» с мая 1943 г.; Суслова Вера Ивановна, 1923 г., кандидат в члены ВКП(б), русская, образование неполное среднее, помощник комиссара в отряде «Комсомолец Карелии» с мая 1943 г.; Александров Дмитрий Степанович, 1918 г., член ВКП(б), карел, образование среднее, награжден орденом Красной Звезды, помощник комиссара в отряде «Вперед» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 136–137).

На одной из фотографий военных лет запечатлен снимок, сделанный во дворе здания ЦК ЛКСМ в Беломорске, после совещания в мае 1943 г. помощников комиссаров партизанских отрядов по комсомолу. Рядом с молодым Юрием Андроповым – зав. военным отделом ЦК КП(б) Н. Карахаев, секретарь ЦК ЛКСМ Н. Королев, комиссар партизанского отряда им. Т. Антикайнена Н. Макарьев, помощник комиссара в отряде «Мстители» К. Голованова, медсестра партизанского отряда «Вперед» Н. Сидорова, партизанка И. Васильева. Эта фотография публикуется сейчас во многих изданиях по войне в Карелии. Персонаж, запечатленный на военном фото в первом ряду Мария Петрова (позывной «Муха»), помощник комиссара партизанского отряда «Буревестник» по комсомолу. В одном из архивных личных дел Ю.В. Андропова хранится вырезка очерка из газеты «Комсомольская правда» с названием «Фронтовая фотография», где рассказывается о «Мухе». После войны Мария Николаевна Блогадырь (Петрова) жила в Староконстантинове Хмельницкой области, работала учителем (см.: Комсомольская правда. 1987. 28 июля). Мария Петрова была утверждена помощником комиссара в октябре 1942 г., Клавдия Голованова – в сентябре. В 1943 г. совещания помощников комиссаров отрядов по комсомолу вошли в постоянную практику работы ЦК ЛКСМ. Собрать представителей всех отрядов можно было только по завершении летней кампании партизанских походов.

Архивные документы позволяют выявить потери, которые понесли отряды партизанского пополнения, прибывшие в Карелию из других регионов. По данным на 9 августа 1943 г., наименьшие потери оказались среди иркутских, красноярских, башкирских и ярославских добровольцев. Среди иркутян погибли (убиты в боях, умерли от ран) – 3 человека, пропали без вести – 6 партизан; у красноярцев погибли 2 человека, пропали без вести – 4. Ярославцы потеряли 4-х погибших партизан, один пропал без вести. В небольшой башкирской группе летом 1943 г. потерь не было. Однако большие потери понесли группа из Свердловска (14 погибших, 20 человек считались пропавшими без вести). Среди представителей, прибывших из Ташкента, погибли 10 человек, один пропал без вести. Кроме того, в 1943 г., особенно летом, часть молодых партизан отчислялась из отрядов по состоянию здоровья – сказывались огромные физические и моральные перегрузки лесной войны, полученные ранения. Были отчислены 12 иркутян, 9 красноярцев, четверо из Свердловска, 3 ташкентца, один из Башкирии (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 189. Л. 30–37).

Отмечались случаи нарушения дисциплины во время обучения молодых партизан в спецшколе, на отдыхе, не все выдерживали нагрузок во время походов. В партизанской среде практиковались суровые наказания за совершенные проступки. Партизан Фомин из красноярской группы был расстрелян. Как выяснилось, еще в Красноярске он явился в комитет комсомола записываться в партизаны в нетрезвом виде. Несмотря на это, его сразу же зачислили в группу и приняли в комсомол, выдали комсомольский билет, хотя ему уже исполнилось 28 лет (там же. Д. 187. Л. 161 об.). Иногда таким образом райкомы на местах выполняли план набора. Непросто приходилось работать с подобным «пополнением» в Карелии. Из свердловской группы одного бойца отправили в штрафную роту, среди иркутян один застрелился, среди ярославцев один расстрелян, из ташкентской группы один застрелился, двоих расстреляли как изменников (там же. Д. 189. Л. 30–37).

В октябре 1943 г., в канун 25-летия ВЛКСМ родилась инициатива молодых партизан Карелии – направить письмо И.В. Сталину о принятии конкретных боевых обязательств. Данное письмо подписали 573 молодых партизана (точное количество подписей заверено подписью начальника Штаба партизанского движения КФССР генерала С.Я. Вершинина 26 октября 1943 г.). Появлению данной инициативы предшествовало проведение во всех партизанских отрядах комсомольских собраний. На собраниях обсуждались примеры личной отваги и стойкости молодых советских героев Зои Космодемьянской, Лизы Чайкиной, Александра Матросова, краснодонцев, а также героические образы прошлого (А.В. Суворова, М.И. Кутузова, А. Невского и др.). На собраниях молодые партизаны принимали обязательства: «Все комсомольцы должны быть впереди», «Комсомольцы – первые в боях» (там же. Д. 188. Л. 22, 24, 29, 36, 56).

В организации данного мероприятия проявилась характерная для Андропова как руководителя черта: каждое начатое дело должно обязательно иметь результат. После начала столь ответственного дела, как письмо Сталину, в партизанских отрядах Карелии регулярно выпускались боевые листки, в которых отражалось «открытие и пополнение боевых счетов». В каждом отряде (во всех взводах и отделениях) работали не менее 10–12 агитаторов. В ноябре 1943 г. собирались собрания по поводу приветствия Н.А. Михайлова к молодым партизанам в связи с годовщиной Октябрьской революции (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 134; Д. 188. Л. 29, 112).

О том, как проводилась политическая работа, рассказал самый молодой участник похода первой партизанской бригады в 1942 г. Борис Воронов, 1924 г. рождения. Осенью 1943 г. он находился в расположении отряда имени Тойво Антикайнена: «Жизнь на базе – известная: хозяйственные дела, военная да политическая учеба, подготовка к походу. Через день обязательный «политчас». Политруки нам сводки с фронтов читают, политинформацию «толкают». Я и тогда, и теперь политикой мало интересовался. Однако когда слышу иногда, что, мол, эта комиссарская политическая работа была не нужна, согласиться не могу. Очень была нужна. Во-первых, мы получали новости с фронтов. Во-вторых, помню, как нам в Марнаволоке рассказали о пытках Зои Космодемьянской, ух, какой настрой у ребят был! Прямо сразу в бой! И отомстить!» (цит. по: Гнетнев, 2011: 116). Борис Воронов был награжден орденами Красной Звезды, Красного Знамени, Отечественной войны первой и второй степеней, медалью «За отвагу».

Вопросы политической работы с молодыми партизанами обсуждались на совещаниях помощников комиссаров партизанских отрядов по комсомолу. Андропов в своих выступлениях подводил итоги боевых дел комсомольцев и молодежи, предварительно побывав в отрядах, говорил об опыте, ставил конкретные задачи. По свидетельству участников этих совещаний, «он всегда был конкретен, общая фраза была ему чужда» (Чекисты Карелии, 1986: 54). Для помощников комиссаров – молодых людей, но с серьезным боевым опытом, комсомольский руководитель республики воспринимался «примером подтянутости, опрятности, организованности» (там же. С. 57).

В совещании помощников комиссаров партизанских отрядов по комсомолу в ЦК ЛКСМ 6–7 декабря 1943 г. участвовали 14 помощников комиссаров, а также его организаторы: начальник штаба партизанского движения в Карелии Вершинин С.Я., первый секретарь ЦК ЛКСМ КФССР Андропов Ю.В., заведующий военным отделом ЦК КП(б) республики Карахаев Н.Ф., секретари ЦК ЛКСМ Королев Н.С., Ихалайнен П.И., инструктор военного отдела Тихонов Н.С. Стенограмма совещания была отправлена в Центральный штаб партизанского движения. Помощники комиссаров партизанских отрядов в своих выступлениях делились опытом работы. Так, помощник комиссара отряда «Комсомолец Карелии» Вера Суслова рассказала об организации массово-политической работы в отряде: о проведении конкурсов на скорость зарядки магазина автомата и пулемета, о конференциях по изучению материальной части вооружения, в том числе трофейного (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 112). Партизаны обсуждали новые инициативы отрядов: «Комсомолец Карелии» выступил с обращением к молодым лесорубам республики с предложением об организации соревнования. Другой партизанский отряд «Боевые друзья» с аналогичным призывом обратился ко всем комсомольцам КФССР (там же. Д. 188. Л. 190–192).

В конце 1943 – начале 1944 г. во время действий в тылу противника в партизанских отрядах проходили комсомольские собрания, на которых заслушивались отчеты молодых партизан о ходе выполнения обязательств, принятых при подписании письма Сталину. Как правило, они успешно выполнялись. Если кому-то не удалось выполнить свои личные обязательства, выясняли причину невыполнения. Единственным оправданием невыполнения личного обязательства в конкретный срок звучала фраза, зафиксированная в документах лаконичным и суровым военным языком: «Не было финнов, некого было убивать». В этом случае отчет о выполнении личного обязательства откладывался до следующего собрания (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 29; Д. 187. Л. 163).

Спецотдел ЦК ВЛКСМ в январе 1944 г. выделил для республики дополнительные тиражи литературы (в том числе серию брошюр «Библиотечка молодого партизана»), листовок, газет для населения оккупированных районов. 1 февраля 1944 г. Ю.В. Андропов направил в адрес секретарей ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлова и А.Н. Шелепина отчет о выполнении комсомольцами и молодежью партизанских отрядов Карелии обязательств, принятых в письме И.В. Сталину. К информации прилагался рукописный рапорт комсомольцев отряда «Комсомолец Карелии» о результатах выполнения обязательств. В оригинале этого архивного документа – 52 автографа, включая подписи командира, комиссара, его помощника по комсомолу (там же. Д. 188. Л. 140–145). Своеобразным ответом стали письма ЦК ВЛКСМ (Н.А. Михайлов) и МГК (А.М. Пегов) к комсомольцам и молодежи КФССР, приуроченные к 24-й годовщине Красной Армии. В письме Н.А. Михайлова содержались поздравления в адрес конкретных партизан. В свою очередь, молодые партизаны Карелии отправили ответное послание (там же. Д. 188. Л. 179–183, 183 а). 30 мая 1944 г. ЦК ВЛКСМ представил к награждению молодых карельских партизан грамотами ЦК ВЛКСМ.

26 января 1944 г. секретариат ЦК ВЛКСМ принял решение командировать на месяц отличившихся партизанок в различные регионы страны для проведения встреч и бесед с молодежью. Со всего Советского Союза было отобрано 9 девушек-партизанок. В их числе – две представительницы Карелии: Наталья Малая поехала в Молотовскую область (ныне Пермская), Анна Калашникова – в Омскую область. Подобное представительство можно воспринимать как высокую оценку участия карельской молодежи в партизанском движении. Н. Малая, 1922 г., с декабря 1941 г. медсестра отряда «За Родину», награжденная орденом Красного Знамени и медалью «За отвагу», за время своей командировки в город Молотов (2 февраля – 11 марта 1944 г.) провела 38 бесед с пермской молодежью, написала 2 заметки в газетах, выступила по радио. А. Калашникова во время пребывания в Омске (с 7 по 28 февраля 1944 г.) выступила 52 раза перед сибирской молодежью, сделала 3 выступления по радио, а также побывала на встречах в 8 колхозах области (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 6. Л. 141; Д. 188. Л. 138, 150; Оп. 47. Д. 30. Л. 55).

Об эффекте подобных встреч свидетельствует просто удивительный факт: во время встречи на Омском Сибзаводе рассказ карельской разведчицы Анны Калашниковой настолько воодушевил молодежь завода, что после встречи они решили одной из лучших бригад завода присвоить ее имя (!). Это документально зафиксированный факт – об инициативе сибиряков доложил в письме в ЦК ВЛКСМ секретарь Омского обкома комсомола (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 150).

Еще одним свидетельством достойной оценки со стороны руководства ЦК ВЛКСМ карельской партизанской молодежи (соответственно, и организаторов партизанского движения в Карелии во главе с Ю.В. Андроповым) являлось решение секретариата ЦК ВЛКСМ, принятое 12 февраля 1944 г.: выдать подарки молодым партизанам КФССР. Для скудного военного времени оказалось немало: мануфактуры – 500 м, бумаги – 150 кг, конвертов – 1,5 тыс., записных книжек – 100, 1 фотоаппарат ФЭД, носовых платков – 200, валенок – 2 пары, варежек – 200 пар, носков теплых – 50 пар, ремней – 50, шапок-ушанок – 50, рубашек нижних – 50, мундштуков – 1 тыс. (Там же. Оп. 53. Д. 6. Л. 144–145). Хороший подарок для партизан Карелии: в это время в партизанских отрядах насчитывалось 435 комсомольцев (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 188. Л. 135). В дополнение к подаркам, выделенным ЦК ВЛКСМ, секретарь ЦК А.Н. Шелепин 11 февраля 1944 г. направил письма в обкомы комсомола, которые направляли молодое партизанское пополнение в Карелию (в Красноярский крайком, Иркутский обком и др.) с пожеланием организовать сбор подарков партизанам-землякам и послать их в адрес ЦК ЛКСМ КФССР. Просьба секретаря ЦК ВЛКСМ по военной работе Шелепина в военное время звучала как приказ.

В июне 1944 г., когда началось освобождение Карелии, в 19 партизанских отрядах республики с общей численность 1700 партизан насчитывалось 442 комсомольца, то есть более четверти (наибольшее количество – в отряде «Комсомолец Карелии» – 52 человека). 266 комсомольцев-партизан имели ордена и медали (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 53. Д. 189. Л. 44; Д. 188. Л. 4). История партизанской войны с оккупантами в Карелии закончилась после освобождения территории республики и заключения перемирия с Финляндией 19 сентября 1944 г. В сентябре в 19 партизанских отрядах насчитывалось 1540 человек (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 252. Л. 81). За время войны в партизанском движении Карелии приняло участие 5286 человек. Безвозвратные потери составили 1472 человека, в т. ч. убито и умерло от ран – 975, пропало без вести – 487. По состоянию здоровья было отчислено 748 человек, со снятием с военного учета – 322. В части армии передано – 782, отозвано на партийную и советскую работу – 247 человек (Куприянов, 1979: 202–203). Военный совет Карельского фронта от имени Президиума Верховного Совета СССР во время войны наградил орденами и медалями 1384 партизана, в т. ч. дважды – 176, трижды – 19. Высшей наградой Карело-Финской ССР – Почетной грамотой Президиума Верховного Совета республики – были награждены 2077 партизан (там же: 205). Указом Президиума Верховного Совета СССР от 7 апреля 1945 г. 501 человек был награжден медалью «Партизану Отечественной войны» 1-й и 2-й степени.

Летом – осенью 1944 г. завершалась комсомольская карьера Ю.В. Андропова и решался вопрос о его переходе на ответственную партийную работу. Именно в этот период население Карело-Финской республики оказалось взбудоражено слухами о готовящемся выселении местного населения в отдаленные регионы страны. Было известно о проведении депортаций целых народов в южных территориях СССР.

Так называемый карельский вопрос неожиданно возник в июле – августе 1944 г., в период наступления Карельского фронта. В литературе до сих пор транслируется трактовка событий, связанных с данной проблемой, представленная в послевоенные годы членом Военного совета Карельского фронта, первым секретарем ЦК Компартии Карело-Финской ССР генерал-майором Г.Н. Куприяновым. В Национальном архиве Республики Карелия в личном фонде Куприянова (Р-3435) хранится его рукопись под названием «Национальный вопрос». Партийный руководитель республики приписал главную роль в решении данного вопроса собственной персоне. Однако изучение архивных документов (в частности, материалов Управления кадров ЦК ВКП(б), техсекретариата ЦК) позволяет предложить достоверную репрезентацию исторических событий 1944 г.

Впервые данный термин использовал военный корреспондент газеты «Правда» на Карельском фронте М.М. Шур. Именно он, военкор главного партийного издания в СССР, инициировал постановку самой проблемы. Мотивацией для ее обсуждения послужила критическая позиция члена Военного совета Карельского фронта генерал-лейтенанта Т.Ф. Штыкова по отношению к представителям центральных средств массовой информации. Он посчитал, что военкоры явно недостаточно освещают героические наступательные действия Карельского фронта. Подобная оценка работы военкоров «Правды», «Известий», «Красной Звезды», «Комсомольской правды» и других изданий была с обоснованным удивлением воспринята военными корреспондентами газет, которые ежедневно передавали свои материалы в редакции. Расхождения в оценках между представителями военного командования и журналистами центральных газет вызвали конфликтную ситуацию. Военкоры передавали свои репортажи часто прямо из окопов передовой Карельского фронта. Рискуя собственной жизнью, они освещали героизм и боевые подвиги фронтовиков. А вот победных реляций о выдающихся заслугах генералов и полководческих талантах командующих в их материалах практически не было.

Военкор на Карельском фронте Михаил Маркович Шур, командированный в Карелию газетой «Правда», выразил коллективное возмущение своих коллег действиями члена Военного совета фронта. 31 июля 1944 г. с Карельского фронта он написал 6-страничное письмо в редколлегию «Правды» с описанием и оценкой ситуации в Карелии (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 332. Л. 85–90). Редактор «Правды» П.Н. Поспелов получил письмо в Москве 5 августа 1944 г.

Военкор «Правды» М.М. Шур поставил проблему, которую определил термином «карельский вопрос». Собственную позицию в «карельском вопросе» он выразил предельно конкретно.

Редактор «Правды» П.Н. Поспелов не стал выносить обсуждение принципиального письма военкора газеты на заседание редколлегии. 13 августа 1944 г. он направил текст письма М.М. Шура члену ГКО, секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Жданову.

На докладной записке Поспелова сохранилась резолюция Жданова от 16 августа: «Тт. Маленкову, Щербакову. Просьба ознакомиться. Не следует ли обменяться мнениями на Секретариате?»

Двумя днями позднее, 15 августа, аналогичное послание П.Н. Поспелов отправил также секретарю ЦК А.С. Щербакову – руководителю ГлавПУРа Советской Армии и председателю Совинформбюро.

После ознакомления с содержанием письма военкора М. Шура Щербаков оставил запись крупным почерком карандашом синего цвета, адресованную Г.М. Маленкову: «1) Дело поэта Шубина я приказал срочно расследовать. 2) Надо бы инструктировать тт., которые поедут в Карелию, серьезно изучить и ту сторону вопроса, о которой пишет т. Шур. 17/VIII.1944». На следующий день, 18 августа, Маленков поручил разобраться с данным вопросом ответственному организатору Управления кадров ЦК ВКП(б) В.И. Репину. Резолюция Маленкова начертана красным карандашом, этим же красным цветом выделены два сюжета в письме Шура – эпизод, связанный с поведением майора Шубина, и заключение, в котором высказана позиция военкора по поводу «карельского вопроса», включая оценку «проявлении шовинизма и черносотенщины».

Отметим, что Павел Шубин, поэт, пользовался поддержкой члена Военного совета фронта генерал-лейтенанта Штыкова, который привез его в Карелию с Волховского фронта. Шубин являлся автором известной «Волховской застольной» («Выпьем за тех, кто командовал ротами, / Кто умирал на снегу, / Кто в Ленинград пробирался болотами, / Горло ломая врагу <…> / Выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальем…»). Поговаривали, что эта песня нравилась Сталину. Факты, о которых сообщал Шур, подтвердились. П. Шубин, допустивший насилие в отношении карельской девушки-учительницы, был наказан военным трибуналом. Защитил его член Военного совета фронта генерал Штыков, которому удалось добиться существенного смягчения приговора.

Итак, по поручению Г.М. Маленкова решением вопроса занимались работники ЦК партии. Нетрудно предположить аппаратный сценарий развития дела. Ответорганизатор Репин В.И., получив персональное поручение, был обязан подключить к разбору дела партийного руководителя КФССР Г.Н. Куприянова, однако последнему могла отводиться лишь исполнительная роль, обусловленная указаниями сверху. В ведомстве А.А. Жданова вопрос был снят с контроля и оказался в архиве уже 29 августа 1944 г. (!), в секретариате Маленкова – 8 сентября. Сохранилась записка на листке бумаги размером в 1/2 страницы, подписанная зам. начальника отдела Управления кадров ЦК ВКП(б) Кузнецовым П.М. и ответорганизатором Репиным В.И., адресованная Г.М. Маленкову и А.С. Щербакову.

Такова история «карельского вопроса». Все оказалось проще, нежели это описано Г.Н. Куприяновым. Вопрос действительно обсуждался в ЦК, но в рабочем порядке в аппарате ЦК ВКП(б), о чем работники Управления кадров доложили секретарям ЦК Маленкову и Щербакову. На этом аппаратном совещании (оно не было оформлено как обсуждение вопроса на заседании Секретариата ЦК) не присутствовал инициатор «карельского вопроса» военкор «Правды» М.М. Шур (в это время он находился на 3-м Белорусском фронте, осуществлявшем наступательную операцию), не было и представителей от газеты «Правда». По предложению ответорганизатора Управления кадров ЦК ВКП(б) Репина Владимира Ивановича, который по поручению Г.М. Маленкова занимался изучением данного вопроса, было решено не продолжать разбирательство в Карелии. Вопрос закрыли – для этого имелись весомые причины.

В рассуждениях о гипотетическом решении «карельского вопроса» методом массовой депортации следует принять во внимание несколько внешних и внутренних политических факторов. Политическое руководство СССР летом 1944 г. взяло курс на то, чтобы вывести Финляндию из войны, изолировать ее от нацистской Германии. 4 августа президент Ристо Рюти был отправлен в отставку, президентом стал маршал Карл Густав Эмиль Маннергейм, ориентированный на завершение изматывающей и гибельной войны для Финляндии. 5 сентября боевые действия СССР в отношении Финляндии были прекращены, 19 сентября в Москве заключено перемирие, Финляндия обязалась освободить свою территорию от немецких войск. Карельский фронт получил возможность перенести наступательные действия в Заполярье против немецких войск. Учитывая изложенные события, трудно представить даже гипотетическую вероятность неких насильственных мероприятий в отношении финно-угорского населения в освобожденных районах советской Карелии. Идея депортации, если она действительно вынашивалась недальновидными генералами Карельского фронта, могла привести к обострению военно-политической ситуации и срыву переговоров с Финляндией, что было недопустимо для руководства страны. В воспоминаниях бывшего резидента внешней разведки в Финляндии генерала Е.Т. Синицына о возможной депортации нет никакого упоминания. Наверняка А.А. Жданов, назначенный руководителем Союзной контрольной комиссии в Финляндии, получил на этот счет конкретные и четкие указания Верховного Главнокомандующего И.В. Сталина. Главная задача заключалась в том, чтобы быстрее вывести Финляндию из состояния войны с СССР, – это позволяло перебросить значительные боевые резервы на западные фронты в войне с гитлеровской Германией. «Карельский вопрос» никак не вписывался в геополитический сценарий сталинской политики.

Внутренний политический фактор был связан с важным обстоятельством: всем было известно, кто был инициатором создания Карело-Финской союзной республики в 1940 г., кто принял подобное политическое решение. Это был И.В. Сталин. По свидетельству Куприянова, на приеме в марте 1940 г. Сталин не спрашивал мнения о том, надо ли создавать союзную республику – он просто объявил свое решение (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 213. Л. 46). Как свидетельствуют записи посетителей кабинета Сталина в Кремле, О.В. Куусинен и Г.Н. Куприянов были приняты в Кремле 21 марта 1940 г. (после заключения мирного договора с Финляндией от 12 марта 1940 г.). Отметим, что для Куприянова это посещение кабинета советского вождя осталось единственным в его биографии (см.: Исторический архив. 1998. № 4. С. 103).

В архивных документах периода осени 1944 г. отсутствуют какие-либо упоминания по поводу «карельского вопроса». В этом контексте вызывает немало сомнений и возражений трактовка Г.Н. Куприяновым о наличии прямой связи «карельского вопроса», поставленного военкором «Правды» М.М. Шуром, с недоказанной попыткой ликвидации Карело-Финской союзной республики в 1944 г. по инициативе командования Карельского фронта. Возможно, учитывая тогдашнюю конъюнктуру (массовые депортации ряда народов), генералы Карельского фронта вынашивали подобную идею, пытаясь добыть веские свидетельства о якобы массовом сотрудничестве представителей финно-угорского населения с финскими оккупационными властями, обосновании слабости партизанского и подпольного движения в Карелии. В этом случае Карелия утратила бы статус республики (не только союзной, но и автономной). Возможно, последствием подобного развития событий могла стать депортация местного карело-финского населения в Сибирь. Представляется, что, защищая карело-финское население от необоснованных обвинений в пособничестве оккупантам в годы войны, Г.Н. Куприянов отстаивал не только интересы республики, но и собственное положение в политической элите. У его бывшего «товарища по Ленинграду» – Штыкова, ставшего на Карельском фронте ярым оппонентом Куприянова, были также и другие интересы. Оставаясь вторым секретарем Ленинградского обкома партии, Т.Ф. Штыков был заинтересован в восполнении территориальных потерь Ленинграда после выделения из Ленинградской области нескольких районов и передачи их в состав Новгородской и Псковской областей. Частично этот вопрос был решен: из Карело-Финской республики передали Ленинградской области территории Выборгского, Кексгольмского и Яскинского районов, города Выборг и Кексгольм.

Версия, изложенная Геннадием Николаевичем Куприяновым, о том, что именно он предотвратил депортацию населения в Карелии в 1944 г., не подтверждается документально. По его утверждению, на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) 30 августа 1944 г. было отвергнуто предложение о ликвидации КФССР (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 215. Л. 112; Оп. 1. Д. 116. Л. 520). Первый секретарь ЦК Компартии Карелии утверждал о том, что на заседании Секретариата ЦК, благодаря его усилиям, удалось заблокировать возможную депортацию финно-угорского народа, на которой настаивали представители командования Карельского фронта (Мерецков К.А., Штыков Т.Ф., Калашников К.Ф., Грушевой К.С., Мельников Д.И. и др.). Подлинник протокола № 169 заседания Секретариата ЦК партии, подписанный секретарем ЦК Г.М. Маленковым (он вел заседания и руководил работой Секретариата), включает материалы с хронологическими рамками от 28.08 по 12.09.1944 г. Конечно, в двухнедельном ежедневном режиме, тем более в условиях военного времени, Секретариат собираться не мог, многие вопросы решались заочно, по телефону, или же членам Секретариата высылались специальные бланки, в которых нужно было выразить свое согласие или высказать возражения. Данная процедура вошла в обычную практику во время войны.

В протоколе Секретариата ЦК ВКП(б) от 30 августа 1944 г. вопроса по Карело-Финской республике нет вообще (не было его и в предыдущие два дня). Однако протокол Секретариата от 31.08.1944 г. содержит известное постановление ЦК ВКП(б) «О недостатках политической работы среди населения районов Карело-Финской ССР, освобожденных от финской оккупации», которое публиковалось во многих документальных изданиях. Его объем – 1 страница текста. По нумерации это п. 115гс. Для внимательного исследователя указанная шифровка многое разъясняет. Аббревиатура «гс» означает – принято голосованием, т. е. опросом. В руководящих партийных органах в годы войны, включая политбюро, Секретариат, Оргбюро ЦК ВКП(б) голосование опросом между заседаниями по оперативным делам являлось обычной практикой. В данном случае очного заседания Секретариата не было, поэтому не могло быть никакого участия в нем генералов Карельского фронта. Но вопрос обсуждался в рабочем порядке в аппарате ЦК ВКП(б). Об этом свидетельствует начальная фраза принятого постановления от 31 августа: «Заслушав сообщение секретаря ЦК КП(б) Карело-Финской ССР т. Куприянова…» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 169. Л. 21.). Как правило, в протоколах указывались фамилии тех, кто имел отношение к подготовке документа. В этом случае фамилии Штыкова и других военных – оппонентов Куприянова были бы указаны. Однако не значится также и фамилия Куприянова, а ведь он утверждал, что после напряженного заседания Секретариата 30 августа лично ему было поручено подготовить проект постановления, что он и сделал, а на следующий день практически без правок постановление было подписано всеми секретарями ЦК. Следует обратить внимание на главный тезис указанного краткого постановления: «ЦК ВКП(б) отмечает, что массово-политическая работа поставлена неудовлетворительно» (там же). Получается, что если партийный руководитель Карело-Финской ССР засвидетельствовал личное авторство решения ЦК партии, он же дал сам себе неудовлетворительную оценку? Невольно возникает и другой вопрос: чем же тогда занимался многочисленный аппарат ЦК ВКП(б) в лице организационно-инструкторского отдела, Управления кадров, Управления агитации и пропаганды и др. подразделения, в функции которых входила подготовка документов? Тем более, как известно, при подготовке любого вопроса аппарат готовит и согласовывает проект постановления со всеми заинтересованными лицами.

О чем же говорилось в постановлении ЦК ВКП(б)? В небольшой констатирующей части документа указывалось, что ЦК КП(б) Карело-Финской ССР политически недооценил тот факт, что население освобожденных районов в течение трех лет находилось «под воздействием финско-фашистской пропаганды». В этой связи отмечалось, что финские власти на оккупированной территории проводили политику массового истребления населения КФССР, одновременно заигрывали с частью карел, разжигали вражду между карелами и русскими, натравливали карел на русских. В постановляющей части содержались несколько пунктов, в которых от ЦК Компартии союзной республики требовалось «исправить недостатки», «принять меры к коренному улучшению массово-политической работы», усилить «руководство газетами как центрами политической работы», «обязать руководящих партийных и советских работников систематически выступать с политическими докладами среди населения». Управлению пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) поручалось направить в КФССР грамотных лекторов, а также послать на постоянную работу 5 квалифицированных работников-пропагандистов, обеспечить создание в Карелии полиграфической базы для бесперебойного издания газет (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 169. Л. 21).

В материалах к протоколу Секретариата от 31 августа 1944 г. по данному вопросу содержится только выписка постановления Секретариата. Также указано, кому направлено постановление: ЦК КП(б) Карело-Финской ССР, тт. Александрову, Шамбергу, Шаталину (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 117. Д. 439. Л. 131). Следует дать пояснение: Шамберг М.А. – зав. оргинструкторским отделом ЦК ВКП(б), Александров Г.Ф. – начальник Управления пропаганды и агитации ЦК партии, Шаталин Н.Н. – зам. начальника Управления кадров ЦК. Обычный дежурный вопрос, никаких намеков на предшествующие бурные дебаты (как описано в мемуарах Куприянова) по поводу возможной депортации финнов, карел, вепсов в дальние края. Больше никаких документов по указанному постановлению в деле нет. Хотя именно в этом деле должны быть записки двух противоборствующих сторон в «национальном вопросе» (по терминологии Куприянова). Нет никаких документов от военного командования Карельского фронта, требовавшего депортации финно-угорского населения Карелии за якобы массовое сотрудничество с финскими властями в оккупированных районах. Нет в материалах и записки ЦК КП(б) КФССР во главе с Г.Н. Куприяновым, который доказывал обратное.

Представляется, что роль Г.Н. Куприянова в решении «карельского вопроса» существенно преувеличена. В аппарате ЦК ВКП(б), а именно в техсекретариате Оргбюро ЦК партии, отложились два документа. Первый – 2-страничная записка секретаря ЦК КП(б) Карело-Финской ССР Куприянова секретарю ЦК ВКП(б) А.А. Жданову.

К данной записке прилагался объемный доклад Г.Н. Куприянова (69 машинописных страниц) «Об участии карело-финского народа в Великой Отечественной войне», датированный 31 июля 1944 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 292. Л. 3—71). Как уже отмечалось выше, именно в этот день военный корреспондент газеты «Правда» на Карельском фронте М.М. Шур написал письмо в редколлегию газеты о положении в Карелии, в котором был поставлен «карельский вопрос». В целом позиция Куприянова совпадает с мнением Шура. Кто же ее автор? Вероятно, именно Михаил Шур, который не побоялся публично поставить «карельский вопрос» (письмо в редколлегию «Правды»). Волей случая военкор «Правды» стал попутчиком члена Военного совета Карельского фронта Куприянова в его противостоянии с другими членами Военного совета, в первую очередь с генерал-лейтенантом Штыковым. Куприянов лишь упомянул, что в ЦК ВКП(б) его спросили о корреспонденте Шуре. Он ответил, что незадолго до поездки в Москву виделся с военным корреспондентом Шуром на фронте (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 244 Л. 41, 41об., 42). В интерпретации «карельского вопроса», представленного Куприяновым в послевоенные годы, военкор М. Шур оказался в забвении.

В этом нет ничего удивительного. Как свидетельствует письмо военкора в редколлегию «Правды», существовало принципиальное разногласие в оценке подпольной деятельности в карельском Шелтозере. По данным капитана М. Шура, в Шелтозере сформировалась массовая карельская подпольная организация, однако, как утверждал военкор, это была не партийная, а советская подпольная организация, состоящая из беспартийных людей и молодежи, согнанной оккупантами на строительство оборонительных укреплений в районе Свири. Термин «советская» был подчеркнут в докладной записке. Таким образом, офицер-правдист в своей оценке, по сути, показал ограниченный характер партийного руководства: советская подпольная организация олицетворяла народную инициативу в организации подпольной борьбы с оккупантами. Конечно, подобное высказывание являлось серьезным ударом по амбициям Г.Н. Куприянова, который позиционировал себя в качестве руководителя и организатора подпольной деятельности в республике.

Отметим, что письмо Куприянова Жданову заканчивалось обращением: «Прошу ознакомиться и дать мне Ваши указания» [курсив наш. – Ю.В.]. Опытный и осторожный Жданов, как и в истории с письмом М. Шура, решил посоветоваться с коллегами по Секретариату. Вероятно, после раздумий по поводу «указаний», 16.08.44 он написал на записке Куприянова резолюцию, адресованную Маленкову и Щербакову: «Просьба ознакомиться». Отметим, что именно в этот же день Жданов поставил аналогичную резолюцию на письме П.Н. Поспелова с запиской Шура.

Второй архивный документ – 3-страничная записка Г.Н. Куприянова секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову.

В отличие от текста письма А.А. Жданову, которому предшествует обращение к адресату по имени-отчеству и напечатано на обычной бумаге, записка Г.М. Маленкову оформлена на бланке ЦК КП(б) КФССР. Как и в письме Жданову, к записке прилагается тот же 69-страничный доклад об участии карельского народа в Великой Отечественной войне (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 67. Л. 4—72). Однако доклад датирован 3 августа 1944 г., причем это 2-й экземпляр машинописного текста (Жданову был направлен 1-й экземпляр). Маленков не мог не обратить внимания на данный нюанс.

Необходимо подчеркнуть, что отчеты о деятельности партийных организаций в годы войны готовились во всех областях и республиках – это было требование центрального партийного органа. Аналогично делали и комсомольские руководители республик и областей по указанию ЦК ВЛКСМ. Так, в августе 1944 г. Ю.В. Андропов направил в ЦК ВЛКСМ докладную записку «О работе комсомола Карело-Финской ССР в дни Отечественной войны» объемом 35 страниц машинописного текста через одинарный интервал. 7 августа записка была получена в ЦК комсомола (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 6. Д. 259). Кстати, в записке Куприянова (69 страниц, напечатанных с двойным интервалом) немало страниц текста состоит из комсомольских материалов.

Отметим следующее обстоятельство: первая записка Куприянова была отправлена А.А. Жданову раньше (причем не от имени ЦК Компартии республики, а от имени первого секретаря). Вторая записка адресовалась Г.М. Маленкову от имени ЦК Компартии Карелии. В заключение Куприянов просил Маленкова высказать мнение ЦК партии и «дать соответствующие указания» [курсив наш. – Ю.В.]. На документе виза: «Ознакомился. Маленков. 4/ VIII». Документ был передан в техсекретариат, на штампе техсекретариата обозначена дата – 7.08.1944. Никаких распоряжений в адрес работников аппарата не последовало. Указания ЦК были даны партийному руководителю карельской организации на аппаратном совещании в ЦК ВКП(б).

В текстах указанных записок Куприянова, адресованных Жданову и Маленкову, нет ни одной оригинальной мысли, отличной от подробного обоснования «карельского вопроса», поставленного М.М. Шуром. В текстах доклада об участии финно-угорских народов в Великой Отечественной войне, отправленных Жданову и Маленкову, рапортовалось, что в Карелии на защиту советской Родины выступило около 100 тыс. человек, в т. ч. более 24 тыс. представителей карело-финской национальности (в Красную Армию – 94,5 тыс., в партизанские отряды – 2 тыс.) (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 67. Л. 7). До войны население республики составляло 686 333 человек, в т. ч. русских – 63,2 %, карел – 23,1 %, вепсов – 2 %, финнов – 1,8 %, прочих национальностей – 9,9 % (там же. Л. 11). По информации Куприянова, на оккупированной территории осталось не более 40 тыс. человек, в т. ч. 24 тыс. представителей карело-финского народа (около 50 %) (там же. Л. 12). Данные цифры были занижены, к тому же, возможно, в них не были включены переселенцы из Ленинградской области. В послевоенный период Куприянов уточнил показатели: в оккупированных районах Карелии оставалось 50 тыс. человек – 5,5 % населения, проживавшего там до войны. Кроме того, около 30 тыс. человек оставались в оккупированных пограничных с Карелией районах Ленинградской области – их финские власти переселяли в Карелию (см.: Куприянов, 1972: 257).

По утверждению Куприянова, высказанному в послевоенное время, он отправил свою записку, помимо Жданова, Маленкова, Щербакова, также Сталину (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 244. Л. 21 об.). Однако в личном фонде И.В. Сталина (есть специальная внутренняя опись писем и заявлений в адрес Сталина за период 19.01–25.12.1944 г.) никаких материалов ни от руководства ЦК КП(б) КФССР, ни от командования Карельского фронта нет (РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 886).

Важно обратить внимание на следующее обстоятельство. Когда на ознакомление Маленкова пришла записка из приемной Жданова, это не могло не вызвать раздражения у опытного аппаратчика. Тем более, Жданову позднее, 4 ноября 1944 г., была направлена Куприяновым и другая записка – «О промышленном освоении богатств Карелии (о богатствах КФССР и перспективах их использования)», в которой определялся ключевой вопрос: при решении всех проблем «должен быть решен вопрос народонаселения республики» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 293. Л. 21). Откровенная демонстрация номенклатурной солидарности и определенной ориентации на секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Жданова со стороны Куприянова имели свои негативные последствия. При этом следует отметить, что никаких непосредственных личных посещений Куприяновым Жданова в 1944 г. не было: за весь период 1941–1944 гг. Жданов лишь дважды принимал Куприянова – 20.06.1942 г. и 24.11.1943 г., оба раза в Москве (Журнал посещений А.А. Жданова, 2014: 336).

Ответная реакция Маленкова не заставила себя долго ждать. 22 ноября 1944 г. Куприянова вызвали на заседание Оргбюро ЦК ВКП(б). В повестку дня был поставлен вопрос «О работе ЦК КП(б) Карело-Финской ССР». В постановлении ЦК ВКП(б) констатировались «крупные недостатки» в работе ЦК Компартии Карелии, в частности, отмечалось неудовлетворительное выполнение постановления ЦК ВКП(б) от 31.08.1944 г. В итоге работу признали «неудовлетворительной». Особая критика предназначалась персонально первому секретарю партийной организации Карелии Куприянову – обвинения основывались на создании в республике «настроения самодовольства и благодушия» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 45. Д. 764. Л. 93; Оп. 116. Д. 187. Л. 3–4). Однако наиболее суровые последствия для Куприянова наступили позднее – при раскрутке Маленковым «ленинградского дела» в 1949–1950 гг.

На протяжении всех военных лет политическое руководство страны, в том числе И.В. Сталин, получало оперативную и достоверную информацию о ситуации на оккупированной территории Карело-Финской ССР. Следует отметить в этом деле заслугу комсомольского руководителя республики Ю.В. Андропова. Материалы, основанные на докладных записках, статьях Андропова о героических делах и подвигах комсомольцев и молодежи Карело-Финской ССР, в том числе представителей карельского, финского, вепсского народов, поступали, как правило, от первого секретаря ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлова в адрес партийного и государственного руководства СССР (Сталина И.В., Маленкова Г.М., Щербакова А.С., Андреева А.А., Ворошилова К.Е., Пономаренко П.К. и др.), широко были представлены в газетах и журналах, в передачах и репортажах Всесоюзного радио. Заведующий военным отделом ЦК ВЛКСМ Д.В. Постников, у которого с Андроповым сложились дружеские отношения, в своих письмах настойчиво требовал: «Давай материал!» – для радио, «Комсомольской правды», в журнал «Смена». 19 января 1942 г. Постников написал Андропову: «Твой материал пойдет в журнал «Смена». Очерк сделают. Новый писатель в когорте писателей появился – Юрий Андропов. Читай. Материал попал к Осипову, редактору «Смены». Он редактировал для радио и теперь его не отдает. Идет межведомственная борьба между «Комсомолкой» и «Сменой». Пиши в «Комсомолку». Шли на мое имя. Я ваш полпред и буду отстаивать интересы Карело-Финской республики. Меня и так прозвали – Верный сын Карело-Финского народа» (цит. по: Шлейкин, 2014: 67). По инициативе Постникова «Комсомолка» отправила в Карелию собкора. В стране стали широко известны брошюры и материалы писателя Геннадия Фиша о героях и героинях карельского народа.

В январе 1942 г. прозвучала молодежная передача Всесоюзного радио, посвященная комсомолу Карелии, в марте 1942 г. транслировалась новая радиопередача, регулярно передавались сообщения по радио. 23 апреля 1942 г. М. Тюрин, зам. заведующего отделом пропаганды и агитации ЦК ВЛКСМ по вопросам радиовещания, сообщал в своем письме Андропову, что карельские материалы, прозвучавшие по радио, получили «широкий отклик молодежи». Радиопередача, посвященная молодежи КФССР, вызвала большой интерес у слушателей. «Молодежь у Вас прекрасная, мужественная», – писал адресат. Он настоятельно просил посылать информацию регулярно, хотя бы раз в две недели, в радиосектор ЦК ВЛКСМ (там же: 75).

Материалы о молодежи Карелии, включая трофейные экспонаты, были широко представлены на постоянной Всесоюзной выставке «Комсомол и молодежь в Отечественной войне», которая открылась в Москве в 1943 г. Можно привести также пример, связанный с инициативой молодых карельских партизан: в октябре 1943 г. было принято решение о написании коллективного письма И.В. Сталину по поводу принятия боевых обязательств. В начале 1944 г. на имя Сталина отправлялись рапорты о ходе выполнения принятых обязательств.

Оснований для принятия решения о каких-либо насильственных мерах в отношении карельского населения, тем более какой-либо депортации, в Карелии объективно не существовало. В 1944 г. Куприянов докладывал в ЦК ВКП(б), что в Финляндию ушло добровольно и угнано насильно 1,6 % населения оккупированной территории – 1183 человека. В их числе девушки, вышедшие замуж за финнов: в одном из районов (Петровском) – 5 человек, в другом (Заонежском) – 7 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 122. Д. 67. Л. 65). По подсчетам современных исследователей, общий процент всего населения Карелии, оказавшегося в зоне оккупации и причастного к коллаборационизму (политическому, военному, экономическому, культурному и пр.) составлял не более 3,5 % (см.: Веригин, 2009: 412). Протоколы заседаний бюро ЦК ЛКСМ Карелии в сентябре – декабре 1944 г. свидетельствуют о том, что среди рассмотренных персональных дел комсомольцев можно насчитать не более двух десятков молодых людей, обвиненных в сотрудничестве с оккупантами, включая личные отношения (заключение браков, наличие детей и т. п.) (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 14. Д. 832).

Важно привести мнение участника подготовки книги Г.Н. Куприянова «За линией Карельского фронта» – Д.З. Генделева, главного редактора издательства «Карелия». В воспоминаниях о Куприянове он высказался определенно: «У меня вызывают сомнения слухи о якобы намечавшемся выселении карел сразу после окончания боевых действий в республике. Об этом Куприянов мне никогда ничего не говорил» (Воспоминания, 2010: 438). Известно, что в ходе подготовки книги к изданию (а это творческий процесс) между автором и редактором, издателем неизбежно возникают не только формальные, но и доверительные отношения, обсуждаются проблемы, которые по ряду причин или вообще не вошли (или тогда не могли войти) в публикацию, или же оказались в крайне усеченном виде. Для советского периода брежневской эпохи второй половины 1960-х – первой половины 1970-х гг., когда готовилась куприяновская рукопись и ее издание, идеологические, концептуальные, цензурные и т. п. соображения играли доминирующую роль, тем более в столь деликатном вопросе, как национальный вопрос.

Удивительно, что из версии «карельского вопроса», изложенной в интерпретации Куприянова, совершенно выпала фигура такого авторитетного политического и государственного деятеля международного уровня, как Отто Вильгельмович Куусинен, занимавшего должности председателя Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР и зам. председателя Президиума Верховного Совета СССР. Без его участия национальный вопрос не мог решаться. Особое значение мнение Куусинена имело для Сталина, которому он, несомненно, доверял. Сталин сам объявил кандидатуру О.В. Куусинена на названные должности. Заслуженный коминтерновец Куусинен в феврале 1941 г. стал также членом ЦК ВКП(б) (партийный руководитель Карелии Куприянов тогда же был избран кандидатом в члены ЦК). С 1943 г. Куусинен в основном находился в Москве, в Карелию приезжал на партийные пленумы и сессии Верховного Совета республики.

Позиция О.В. Куусинена могла быть определяющей, если бы «карельский вопрос» принял реальную критическую остроту. Как свидетельствуют архивные документы из личного фонда Куусинена, его позиция была определенной. Обратимся к рукописным материалам Куусинена, подготовленных для выступлений в 1941–1945 гг., в которых представлены теоретические основания для понимания политических подходов и история попыток внешнего влияния на карело-финское население Карелии (РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Д. 20). Куусинен утверждал: карело-финский народ видит главного врага советского Отечества в лице немецких фашистов. Их «кровавые пособники» – финские войска, которые на территории КФССР творят преступные действия. Правительство соседней страны – Финляндии – «злостный и кровожадный сосед – ведет войну против Карелии и против всего Советского Союза. Однако, по оценке Куусинена, в 1943 г., после Сталинграда, позиция Финляндии в войне претерпела вынужденные изменения» (там же. Л. 1–4).

По свидетельству Куусинена, в оккупированных районах Карело-Финской ССР проявлялась ненависть местного населения как к финским, так и немецким оккупантам. Одновременно сохранилась преданность советскому Отечеству. В советском тылу карельское и финское население самоотверженно, как и ранее, напрягало свои усилия в поддержку фронта. По оценке Куусинена, иного отношения со стороны карельского и финского населения республики нельзя было и ожидать: до войны карело-финский народ получил благоприятные условия для свободной и счастливой жизни (там же. Л. 22, 24–25).

В послевоенные годы О.В. Куусинен дополнил изложенные размышления в материалах, подготовленных для выступления по радио (финская редакция) 31 марта 1950 г. «К десятилетию образования союзной Карело-Финской ССР» (РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Д. 22). Он объявил, что в годы Великой Отечественной войны карело-финский народ с честью сражался на фронтах и самоотверженно трудился в тылу, отдавая все для победы над врагом. Партизанские отряды в значительной части состояли из карельских и финских товарищей. Многие из них отличились «высоким героизмом». Население оккупированных районов Карелии оказывало содействие партизанам и подпольщикам. Финские захватчики посредством националистической пропаганды и «мелких подачек» стремилось политически развратить карельское население. Однако карельский трудовой народ отвернулся от финских националистов. Оказалось, что советское воспитание народа обладало высоким превосходством (РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Д. 22. Л. 3–4). Финская пропаганда провалилась. У финских властей это вызывало удивление: «какой это чуждый народ, – говорит на финском языке, но никак не соглашается ненавидеть русских» (там же. Л. 24).

В архивных фондах не удалось обнаружить каких-либо письменных свидетельств, хотя бы косвенных, о попытках военного командования Карельского фронта добиться осуществления депортации финно-угорского населения Карелии. Были ли они в реальности? Несомненно, отдельные члены Военного совета Карельского фронта высказывали и обсуждали возможность проведения подобной операции по аналогии с депортациями ряда народов на юге страны, а также репрессиями и принудительным выселением ингерманландцев из Ленинградской области в 1930-е гг. и в марте 1942 г. Опыт массовых выселений у ленинградских руководителей, включая второго секретаря Ленинградского обкома партии Штыкова Т.Ф., имелся. Судьбы людей, в том числе детей, вероятно, их не интересовали.

В отношении возможной депортации населения в Карелии, возможно, у кого-то из генералов могла быть личная мотивация, связанная с перспективой карьерного роста, новыми звездами на погонах, орденами и пр. Объяснение может заключаться и в ином видении и оценках военной ситуации со стороны нового командования Карельского фронта, сформированного в 1944 г. на основе бывшего штаба Волховского фронта, обладавшего, как считалось, успешным опытом проведения наступательных операций. Многие члены Военного совета Карельского фронта имели немалый довоенный опыт руководящей работы в партийных аппаратах, что не могло не наложить отпечаток на их поведение и стиль руководства в штабе фронта. Будучи членом Военного совета Карельского фронта, Т.Ф. Штыков сохранял должность второго секретаря Ленинградского обкома ВКП(б), являлся кандидатом в члены ЦК ВКП(б). К.Ф. Калашников до войны работал первым секретарем Московского горкома партии, генерал-майор К.С. Грушевой до войны был секретарем Днепропетровского обкома КП(б) Украины.

Как можно было бы расценить попытки, направленные на ликвидацию союзной республики, депортацию ее основного населения? Кто мог решиться на подобный шаг, то есть бросить вызов вождю народов? Второй секретарь Ленинградского обкома партии Штыков? Это невозможно даже представить – расценили бы как очередной заговор, уклон и т. п. Однако, по версии Куприянова, именно член Военного совета Карельского фронта, второй секретарь Ленинградского обкома партии Т.Ф. Штыков настойчиво добивался решения о депортации населения и ликвидации республики, даже якобы докладывал свои предложения Сталину. Версия Куприянова о том, что Штыков и Мерецков были на приеме у Сталина с целью, чтобы обосновать и доказать свою позицию (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 244. Л. 27), не подтверждается. Как свидетельствуют журналы записи лиц, принятых Сталиным в его кабинете в Кремле, Мерецков со Штыковым были на совещании у Сталина 11 июня 1944 г. Этот эпизод описан в мемуарах маршала К.А. Мерецкова. Командующий был вызван в Москву, чтобы получить жесткий приказ – в срок не более 10 дней организовать подготовку Карельского фронта к наступлению. Приказ был выполнен: Свирско-Петрозаводская наступательная операция началась 21 июня, столица республики город Петрозаводск был освобожден 28 июня (см.: Мерецков, 1988: 364, 366, 370). Отвлекаться на обсуждение других вопросов, не связанных с действиями фронта, никто бы не позволил. Принципиальные политические вопросы решал сам И.В. Сталин.

В хронологический период наступления Карельского фронта против финляндских войск (июнь – август 1944 г.) генерал-лейтенант Штыков однажды был в числе посетителей кабинета Сталина. Вместе с командующим фронтом К.А. Мерецковым он был вызван на совещание 25 августа 1944 г., в котором участвовали Г.М. Маленков, В.М. Молотов, Л.П. Берия, А.С. Щербаков, а также первый заместитель начальника Генштаба генерал армии А.И. Антонов, начальник Оперативного управления Генштаба С.М. Штеменко. Совещание проходило ровно 1,5 часа (22.20–23.50) (см.: Исторический архив. 1998. № 4. С. 196; 1996. № 4. С. 84–85). Политическое руководство страны поставило задачи Генштабу и Карельскому фронту в отношении дальнейших действий, с учетом изменившейся политической ситуации в августе 1944 г., после чего руководители фронта сразу же отправились их выполнять. Поэтому физически генерал Штыков уже не мог быть в Москве в последних числах августа, когда, по утверждению Куприянова, на Секретариате ЦК рассматривался вопрос о депортации. Перед командованием Карельского фронта стояла новая важная задача – в ближайшее время начать наступление против немецких войск в Заполярье.

Если бы второй секретарь Ленинградского обкома партии, член Военного совета Карельского фронта Т.Ф. Штыков предпринимал активные действия, направленные на подготовку депортации местного карельского населения, то он обязательно должен был заручиться поддержкой члена ГКО, своего непосредственного руководителя в партии – секретаря ЦК и первого секретаря Ленинградского обкома партии А.А. Жданова, однако в указанные временные рамки не зафиксировано посещений Штыковым ни Смольного, ни кабинета Жданова в Москве (см.: Журнал посещений А.А. Жданова, 2014: 380). Утверждения о Штыкове как креатуре и любимце Сталина, его постоянной связи с вождем представляются надуманными. Подобную легенду раздувал сам Штыков, преувеличивая собственную значимость. Способствовал этому и Куприянов, вероятно, чтобы продемонстрировать силу своего оппонента, которого удалось победить в «национальном вопросе». Штыкову действительно в 1943 и 1944 гг. нередко доводилось быть в кабинете Сталина в Кремле, однако практически во всех случаях он сопровождал своих непосредственных руководителей на совещаниях у Сталина. Являясь вторым секретарем Ленинградского обкома партии, он сопровождал первого секретаря, члена Политбюро ЦК ВКП(б) А.А. Жданова. В качестве члена Военного совета Волховского фронта (с апреля 1943 г.), Карельского фронта (с февраля 1944 г.), позднее 1-го Дальневосточного (в 1945 г.) Штыков сопровождал командующего фронтом К.А. Мерецкова. Как свидетельствуют данные Архива Президента РФ, вместе со Ждановым на совещаниях у Сталина Штыков находился в 1943 г. – 16.04, с Мерецковым – 27.12. В 1944 г. 1.03, 5.05 – вместе со Ждановым, 11.06 – со Ждановым и Мерецковым, 18.02, 25.08, 2.11 – с Мерецковым (см.: Исторический архив. 1998. № 4. С. 196).

В период формирования нового состава штаба Карельского фронта, сопровождавшегося вытеснением ряда прежних представителей штаба и членов Военного совета, конфликт интересов привел к острой личной неприязни в отношениях между Штыковым и Куприяновым. «Товарищи по Ленинграду» – бывшие партийные коллеги (оба возглавляли ленинградские райкомы партии: Штыков – Октябрьский, Куприянов – Куйбышевский) на волне периода «большого террора» в 1938 г. получили новые назначения: Штыков стал вторым секретарем в Смольном, Куприянов отправился руководить партийной организацией Карелии. По свидетельству К.А. Мерецкова, в качестве члена Военного совета Волховского фронта Штыкову удалось наладить успешное взаимодействие с партизанским движением в Ленинградской области, которое насчитывало тысячи партизан (в т. ч. 4 партизанских бригады и один полк). Штаб фронта получал полезную разведывательную информацию от партизан, координировал боевые операции совместно с партизанами (см.: Мерецков, 1988: 319). После прибытия Штыкова на Карельский фронт, как утверждал Куприянов, Штыков распространял разговоры о том, что «никакого партизанского движения и подпольной работы на оккупированной территории не было» (НАРК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 244. Л. 14об.). Для генерал-майора Куприянова, который позиционировал себя руководителем карельского подполья и партизанского движения, и продолжал быть членом Военного совета фронта при Мерецкове, подобные оценки нового члена Военного совета генерал-лейтенанта Штыкова, который был старше его по званию, являлись прямым вызовом, вмешательством в его непосредственные дела не только как члена Военного совета, но и как первого секретаря ЦК КП(б) Карело-Финской ССР. Тем более болезненным для Куприянова оказался «национальный вопрос». Обвинение нового военного командования в адрес карело-финского народа о якобы неправильном поведении во время оккупации большей части территории республики воспринималось в качестве критики в адрес партийного руководства Карелии и лично первого секретаря.

Служебные амбиции бывших «товарищей по Ленинграду» перешли в плоскость непримиримого противостояния и борьбы. Штыков получил весьма эмоциональную и нелицеприятную характеристику со стороны Куприянова в послевоенные годы: «человек недалекий» (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 215. Л. 87–88), который «всегда пытался казаться умнее, чем он есть на самом деле. И это ему иногда даже удавалось», «политический интриган» (там же. Д. 188. Л. 303, 305), «ограниченный и тупой политический шарлатан», «карьерист высшей марки», который «в достижении личных целей не стеснялся в средствах и методах», «ханжа в личной жизни» (там же. Д. 244. Л. 12 об., 32). По оценке Куприянова, как член Военного совета фронта Штыков занимался лишь хозяйственными вопросами (см.: Куприянов, 1972: 327).

Примечательно, что в послевоенных мемуарах бывшего командующего Карельским фронтом маршала К.А. Мерецкова нет ни слова о «карельском вопросе» (см.: Мерецков, 1988). В воспоминаниях бывшего начальника политуправления фронта генерал-лейтенанта С.К. Калашникова также нет никаких упоминаний по этому поводу. Более того, Калашников привел примеры помощи наступающим войскам со стороны местного населения в Карелии (см.: Калашников, 1981: 172–174). В воспоминаниях Калашникова, в отличие от Куприянова, дана совершенно другая характеристика Штыкова: «одаренный острым и живым умом, он был прост с людьми, хотя и очень требователен» (Калашников, 1981: 112). Маршал Г.К. Жуков в своих воспоминаниях высоко отзывался о членах Военного совета Ленинградского фронта, в состав которого, помимо А.А. Жданова и А.А. Кузнецова, входил Т.Ф. Штыков. По его оценке, члены Военного совета работали дружно, творчески, энергично, ни считаясь ни со временем, ни с усталостью. По характеристике Жукова, «они были выдающимися деятелями нашей партии и государства» (Жуков, 1970: 314).

В конце октября 1944 г. получила продолжение история, связанная со сложным характером взаимоотношений военного командования Карельского фронта и средств массовой информации. В период завершения боевых операций Карельского фронта в Заполярье 25 октября 1944 г. в ЦК ВКП(б) поступила срочная телеграмма, адресованная секретарям ЦК партии Маленкову Г.М. и Щербакову А.С. Телеграмма на бланке «Правительственная» подписана единолично членом Военного совета Карельского фронта, генерал-лейтенантом Штыковым Т.Ф. Любопытно, что подписи командующего фронтом Мерецкова К.А. на ней не было.

Данный документ – единственное послание в ЦК ВКП(б) из штаба Карельского фронта, которое удалось обнаружить в архивах. Текст телеграммы чрезмерно большой по объему для подобного рода срочных сообщений. Можно предположить, что в этой телеграмме нашла отражение конфликтная ситуация, сложившаяся у политработников Карельского фронта с ведущими средствами массовой информации уже в начале наступления (в конце июня – июле 1944 г.). Не только «Правда», но и другие издания отозвали своих корреспондентов с Карельского фронта, другие же (пример с газетой «Известия») ограничили активность военкоров указаниями редакторов. Несомненно, спорные вопросы командование фронта могло решить на месте – собрать совещание военкоров, политического управления фронта. Постановлением ЦК ВКП(б) на время командировки на определенный фронт военкоры откреплялись от партийной организации редакции газеты и прикреплялись к партийной организации соответствующего фронта. Начальник политуправления Карельского фронта генерал-майор С.К. Калашников имел возможность согласовать вопрос по телефону лично с секретарем ЦК ВКП(б) А.С. Щербаковым, который являлся начальником Главного политического управления Красной армии и одновременно председателем Совинформбюро. Они в довоенные годы вместе работали в Москве: Щербаков – первым секретарем Московского обкома партии, Калашников – первым секретарем Московского горкома. К тому же не было тайной, что Калашников женат на сестре Щербакова.

В содержании телеграммы нет никаких упоминаний о «карельском вопросе», тем более о действиях командования фронта по устранению явлений, изложенных в письме военкора «Правды» М.М. Шура. Однако обращают на себя внимание неоднократные напоминания генерала Штыкова не только о необходимости «должной оценки» боевых действий рядового и сержантского состава, но и офицеров и генералов фронта. Был ли смысл давать указания руководителям средств массовой информации в период, когда Финляндия в сентябре вышла из войны и обязалась освободить свою территорию от немецких войск, а боевые действия Карельского фронта на территории Заполярья приближались к успешному завершению? В этой связи телеграмма явно запоздала по времени. Вероятно, поэтому она была списана в архив в тот же день, когда поступила в ЦК ВКП(б), – 25 октября 1944 г. Фамилия автора телеграммы Штыкова дважды подчеркнута красным карандашом Г.М. Маленкова. Что бы это значило? Поскольку никаких других пометок нет, остается только делать предположения.

Действия генерал-лейтенанта Штыкова в случае с телеграммой напоминают о похожей ситуации, которая случилась в начале 1943 г. В мемуарах К.А. Мерецкова описан следующий эпизод. На совещании у начальника ГлавПУР Красной Армии генерал-полковника Щербакова А.С. прозвучала резкая критика в адрес «Фронтовой правды» Волховского фронта. По утверждению Щербакова, во время наступательных действий фронта по прорыву ленинградской блокады в январе 1943 г. в газете оказалось мало материалов о наступательных боях. Критика была адресована непосредственно членам Военного совета Волховского фронта генералам Штыкову и Калашникову (см.: Мерецков, 1988: 320). Следует отметить, что к той ситуации Штыков был непричастен: он стал членом Военного совета Волховского фронта позднее – в апреле 1943 г. Главным виновником являлся начальник политуправления фронта генерал-майор Калашников (шурин А.С. Щербакова).

Не возникло ли в 1944 г. у члена Военного совета уже Карельского фронта желания продемонстрировать, как он усвоил уроки по поводу освещения наступательных операций в средствах массовой информации, которые ему преподал когда-то руководитель Главного политуправления и Софинформбюро генерал Щербаков? Может быть, в этом и заключалась мотивация отправки телеграммы в адрес Маленкова и Щербакова? Подобный шаг вполне соответствовал решительному и взрывному характеру генерала Штыкова. Чрезмерное и непродуманное усердие проявлялись им и позднее – на Дальнем Востоке, в Северной Корее [в его биографии есть эпизоды, когда Штыкова лишили должности посла, понизили в воинском звании с генерал-полковника до генерал-лейтенанта, отправили на должность зампреда провинциального облисполкома. – Ю.В.].

Жалоба Т.Ф. Штыкова по поводу недостаточного освещения наступательных действий Карельского фронта вызывает немало вопросов. Достаточно полистать подшивки, например, газеты «Правда», чтобы убедиться, что наступление Карельского фронта освещалось достаточно подробно. В газете оперативно печатались материалы военкора М. Шура, переданные в редакцию по телеграфу: За рекой Свирь // Правда. 1944. 26 июня. С. 3 (информация по телеграфу с Карельского фронта от 25.06); репортажи с передовой (Правда. 1944. 7 июля. С. 3. Информация М. Шура от 6.07 по телеграфу; 8 июля. С. 3; 15 июля. С. 2). В период наиболее активных наступательных действий (Свирско-Петрозаводская, Сортавальская операции), начиная с 21 июня – в первой половине июля 1944 г. в оперативных сводках Советского Информбюро сообщения с Карельского фронта открывали ежедневные оперативные сводки на всех фронтах. 25 июня 1944 г. «Правда» на первой полосе сообщила, что накануне Москва в 20.30 салютовала войскам Карельского фронта 20-ю артиллерийскими залпами из 224 орудий. 26 июня была напечатана редакционная статья о Карельском фронте «Новые славные победы советского оружия». 30 июня, также на первой полосе, говорилось о том, что 29 июня в 22 часа в Москве состоялся салют в честь войск Карельского фронта, освободивших столицу КФССР г. Петрозаводск, 24-ю артиллерийскими залпами из 324 орудий. На страницах «Правды» рассказывалось об освобождении Петрозаводска, городов и населенных пунктов Карелии, о митинге 30 июня в честь освобождения Петрозаводска (Правда. 1944. 2 июля. С. 3), публиковалось письмо И.В. Сталину от участников митинга в Петрозаводске (там же. 7 июля. С. 2). 18 августа вторая полоса «Правды» была полностью посвящена сообщению Чрезвычайной государственной комиссии по установлению и расследованию злодеяний захватчиков и их сообщников на территории Карело-Финской ССР. В 1944 г. события, связанные с освобождением Заполярья, освещал военный фотокорреспондент газеты «Красная звезда» и Совинформбюро Я.Н. Халип. Его снимки с Карельского фронта были представлены в средствах массовой информации.

Следует отметить, что летом 1944 г. центральные газеты на своих полосах освещали наступательные боевые действия, которые активно развивались на всех фронтах – освобождение Украины, Белоруссии, Прибалтики, Молдавии и других оккупированных территорий СССР. Не могло быть «второстепенных» фронтов. На ограниченной газетной площади рассказывалось о событиях, которые происходили в действующей армии и в тылу, одновременно публиковались подробные сводки Совинформбюро, Указы Президиума Верховного Совета СССР о многочисленных награждениях, присвоении высоких званий, приказы Верховного Главнокомандующего, сообщения из-за рубежа. В связи с изменением политической ситуации в августе – сентябре стала меняться риторика в отношении Финляндии. После заключения перемирия в Москве 19 сентября советское руководство не требовало от Финляндии объявления войны Германии, но финляндское правительство обязалось освободить свою территорию от немецких войск. В газетах сообщалось, как недавние союзники разрушили и сожгли финский город Рованиеми. В этом городе располагался штаб 20-й горной армии. Отступая, немецкие части выполняли приказ командующего армией генерал-полковника Рендулича – осуществляли тактику «выжженной земли». Немцы спалили дотла село Хюрюнсалми, были разрушены почти все строения в общинах Куусамо и Тайвалкоски, а также повсюду в Лапландской губернии, за исключением прибрежных районов Ботнического залива (см.: Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 259, 261, 264; Калашников, 1981: 180). В такой ситуации новые события требовали приоритетного освещения в печати. На этом фоне Заполярье действительно оказалось в тени. Несомненно, уполномоченный представитель СССР в Союзной контрольной комиссии А.А. Жданов получил от И.В. Сталина указания о том, как действовать, что и как освещать в средствах массовой информации.

Продолжением «карельского вопроса» стало наградное дело. По версии Г.Н. Куприянова, осенью 1944 г. секретарь ЦК ВКП(б) Г.М. Маленков отклонил награждение большой группы карельских партизан и подпольщиков. Якобы это была некая месть за неудавшуюся депортацию карело-финского народа (хотя Маленкова никак нельзя назвать ее сторонником). Разобраться в данном вопросе позволило изучение архивных документов.

В конце сентября 1944 г. ЦК КП(б) Карело-Финской ССР подготовил наградные документы, подписанные первым секретарем ЦК Куприяновым Г.Н. и начальником штаба партизанского движения при Военном совете Карельского фронта Вершининым С.Я., и отправил их на рассмотрение в ЦК ВКП(б). Ю.В. Андропов в наградном листе, датированном, как и большинство других документов, 23 сентября 1944 г., был представлен к награждению орденом Красного Знамени (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 41. Д. 132. Л. 89). Именно этот наградной лист обычно приводится как свидетельство награждения Андропова высокой наградой, однако оно не состоялось.

На основании данного представления оргинструкторский отдел ЦК ВКП(б) 31.10.1944 подготовил проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении 518 человек. В представлениях отмечены отдельные изменения: в наградных листах нескольких человек орден Красного Знамени заменен на орден Отечественной войны I или II степени. В основном это были представители молодого поколения: Иван Вахрамеев (посмертно) и Федор Тимоскайнен (посмертно), Павел Удальцов и Сильва Паасо. Документы передали на утверждение в Секретариат ЦК ВКП(б). 9 человек были представлены к награждению орденом Ленина, 28 – орденом Красного Знамени, 1 (Вершинин С.Я.) – орденом Кутузова I степени, 39 – орденом Отечественной войны I степени, 60 – орденом Отечественной войны II степени, 110 – орденом Красной Звезды, 6 – орденом «Знак Почета», медалью «За отвагу» – 183 человека, медалью «За боевые заслуги» – 82. В числе представленных к награждению орденом Ленина был Аате Питкянен (посмертно) (обозначен как связной подпольного райкома КП(б), на самом деле он был связной ЦК ЛКСМ). К награждению орденом Красной Звезды представили Николая Королева, Николая Тихонова, Сергея Татаурщикова, Сергея Жиганова, орденом Отечественной войны II степени – Любовь Туманову (посмертно), медалью «За отвагу» – Михаила Захарова.

Этот большой комплект из 518 оформленных представлений к награждению в ноябре 1944 г. не вошел в Указ Президиума Верховного Совета СССР. Наградные листы с представлением к орденам и медалям остались лежать в кабинетах ЦК ВКП(б). Почему? Вероятно, возникали некоторые вопросы по персональному составу представленных к награждению из Карелии (сомнения по отдельным кандидатурам остаются и сегодня). Невольно возникает ощущение, что партийные руководители республики единовременным представлением столь масштабного списка стремились, во-первых, продемонстрировать размах подпольной работы и партизанского движения в Карелии; во-вторых, показать силу партийного руководства и влияния в этом деле; в-третьих, подчеркнуть массовое участие представителей финно-угорских народов в борьбе с оккупантами (в частности, в числе самой многочисленной группы представленных к награждению орденами – шелтозерского подполья были члены вепсских семей Горбачева Д.М. и Тучина Д.Е. – их жены и матери).

Однако причина несостоявшегося решения заключается в другом. Объяснение оказалось неожиданно простым. Начиная с лета 1944 г., в условиях массированного стратегического наступления советских войск на фронтах Великой Отечественной войны, резко возросло количество представлений к наградам. Возник непредвиденный кризис. С июля 1944 г. недостаток наград стал крайне остро ощущаться в действующей армии, на фронте. Особенно не хватало наиболее востребованных орденов – Отечественной войны, Красной Звезды. В августе – сентябре 1944 г. Гознак провалил производственный план по изготовлению орденов и медалей. 29 сентября 1944 г. было принято постановление СНК СССР о расширении производства. Однако установленный помесячный план изготовления орденов и медалей не выполнялся: в октябре изготовили лишь 50 % наград, в ноябре – 65 % (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 332. Л. 115, 145).

Вопрос рассматривался в ЦК ВКП(б). Г.М. Маленков направил руководству Президиума Верховного Совета СССР (зам. председателя Швернику Н.М. и секретарю Президиума Горкину А.Ф.) полученную секретарем ЦК ВКП(б) 13 сентября 1944 г. докладную записку Главного управления кадров Наркомата обороны СССР, в которой констатировалось: за 1941–1944 гг. было награждено 4,2 млн человек, из них за 8 месяцев 1944 г. – 2,09 млн. По состоянию на 1 сентября 1944 г. Наркоматом обороны было недополучено 710 тыс. орденов и медалей. Московский Монетный двор увеличил мощности, но и этого было недостаточно. Президиум Верховного Совета СССР даже обратился в ГКО с просьбой выделить дополнительно завод для организации производства наград (там же. Л. 116–117). По данным Наркомата обороны, на 1.11.1944 г. действующая армия не получила от секретариата Президиума Верховного Совета СССР 705 тыс. орденов и медалей для вручения награжденным. Ситуация с обеспечением наградами оценивалась «крайне неблагополучной» (там же. Л. 143).

В записке А.С. Щербакову от 22 декабря 1944 г. А.Ф. Горкин объяснил причину затянувшегося кризиса с наградами: за 1941–1943 гг. в СССР было произведено 2 273 300 награждений, а за 11 месяцев 1944 г. – 3 761 702, в том числе за июль – ноябрь – 2 133 110, за один ноябрь – 727 548. В результате обеспечение фронтов наградами сложилось «чрезвычайно неблагоприятно» (там же. Л. 144).

В таких условиях в Москву поступили наградные документы на подпольщиков и партизан из Карело-Финской республики. Представляется, что если бы представление пришло бы в начале 1944 г., вопрос мог быть решен положительно. Так и произошло, к примеру, с награждением украинских и белорусских партизан. Абсурдно представлять, что кто-то (Маленков или др.) строили козни в отношении Карелии. Так, по данным Центрального штаба партизанского движения на 15.02.1944 г., в КФССР медалью «Партизану Отечественной войны» были награждены в общей сложности 546 человек (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 322. Л. 26). Положением о медали «Партизану Отечественной войны» право награждения данной медалью обеих степеней от имени Президиума Верховного Совета СССР было предоставлено начальнику Центрального штаба партизанского движения с последующим утверждением Президиумом Верховного Совета СССР. По ходатайству о награждении передовиков сельского хозяйства КФССР от 18 марта 1944 г., адресованному Маленкову от имени ЦК КП(б) и Совнаркома Карелии, были награждены 46 человек (орденами – 29, медалями – 19) (там же. Оп. 127. Т. 1. Д. 477. Л. 20–23).

В архивных фондах хранится множество объемных дел с неудовлетворенными ходатайствами о награждении периода лета – осени 1944 г. Наиболее показательный пример – представление о награждении организаторов подпольной работы и партизанского движения, направленное Маленкову первым секретарем ЦК ВЛКСМ, членом ЦК ВКП(б) и Оргбюро ЦК ВКП(б) Н.А. Михайловым 2 июня 1944 г. Ранее это ходатайство представлялось через Центральный штаб партизанского движения, но из-за его ликвидации в январе 1944 г. осталось нереализованным. Всего в списке к награждению представлено 44 человека. В Управлении кадров ЦК ВКП(б) одобрили ходатайство Михайлова. Зам. начальника этого управления Н.Н. Шаталин, непосредственно занимавшийся вопросами награждений орденами и медалями, подготовил Маленкову записку, в которой поддержал просьбу ЦК ВЛКСМ (вопрос о кандидатурах был уже заранее согласован с обкомами партии). Кроме того, было предложено добавить в наградной список секретарей ЦК ВЛКСМ Шелепина А.Н., Романова Н.Н., Мишакову О.П. – к награждению их орденом Трудового Красного Знамени. Был также подготовлен проект Указа Президиума Верховного Совета СССР о награждении Михайлова орденом Ленина. Однако на материалах дела сохранилась резолюция Маленкова: «Пусть Михайлов позвонит мне по телефону». Поскольку материалы представления в июле были отправлены в архив, нетрудно догадаться, чем закончился этот разговор (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Т. 1. Д. 477. Л. 31–34, 36–38, 40–41). Награждения не состоялись.

Летом 1944 г. в ЦК ВКП(б) приходили многочисленные ходатайства о награждении от министерств, ведомств, организаций, заводов. Так, на ходатайстве к награждению советских дипломатических, хозяйственных работников, работающих в Тувинской Народной республике, в 1944 г. включенной в состав СССР, наложена резолюция: «Отложить до более благоприятного времени» (Маленков, Молотов) Дата: 29.09.1944—3.10.1944. Наркомат электропромышленности 21.10.1944 г. добивался награждения 69 работников завода № 208 (г. Новосибирск). Доходило до того, что члены ГКО лично лоббировали награждения подведомственных организаций. В.М. Молотов ходатайствовал о награждении 149 сотрудников Наркомата иностранных дел СССР. На проекте Указа Президиума Верховного Совета СССР он написал: «т. Шаталину. Если у Вас есть замечания, позвоните мне немедленно по телефону. 4/XI будет в газетах. В. Молотов. 4/XI» (там же. Л. 122, 126, 135–141).

В подобной ситуации не могло состояться решение вопроса о награждении более чем полутысячи карельских подпольщиков и партизан. Для сравнения: Указом Президиума Верховного Совета СССР орденами и медалями были награждены 228 партизан Украинской ССР и 483 партизан Белорусской ССР (см.: Правда. 1944. 9 августа. С. 2; 10 августа. С. 1; 16 августа. С. 2; 17 августа. С. 1; 18 августа. С. 1). Это были территории, в которых масштаб партизанского движения, как известно, был огромный. Так, 16 июля 1944 г. в параде белорусских партизан в освобожденном Минске приняли участие 30 партизанских бригад (всего в оккупированных районах республике действовало 213 партизанских бригад и 258 отдельных партизанских отрядов, общее количество отрядов составляло 1255). К лету 1944 г. в Белоруссии действовало 374 тыс. партизан, объединенных в крупные отряды, части и соединения. В оккупированных районах РСФСР в организованных отрядах партизан находилось 260 тыс. человек, на Украине – 220 тыс. (см.: Жуков, 1970: 526, 658).

В первом квартале 1945 г. наконец удалось преодолеть кризисную ситуацию с изготовлением наград, в результате ежемесячный выпуск орденов и медалей увеличился в 2,5 раза в сравнении с августом 1944 г. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 121. Д. 332. Л. 117 об.). Следует отметить, что в 1945 г. награждение карельских партизан и подпольщиков все же состоялось, но в более ограниченном объеме и только медалью «Партизану Отечественной войны». Примечательно, что новые наградные листы в деле о данном награждении в 1945 г. не оформлялись – оказались востребованы прежние представления, оформленные в сентябре 1944 г. На основании письма зав. оргинструкторским отделом ЦК ВКП(б) Шамберга М.А. секретарю Президиума Верховного Совета СССР А.Ф. Горкину от 5 марта 1945 г. о представлении к награждению медалью «Партизану Отечественной войны» Указом Президиума от 7 апреля 1945 г. данной медалью был награжден 501 человек (в т. ч. 160 комсомольцев). Медаль «Партизану Отечественной войны» I степени получили 243 человека, II степени – 258 (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 41. Д. 130. Л. 1–2). Ранее награжденные этой медалью, пользовавшейся большим уважением в партизанской среде, были исключены из списка (в т. ч. Ю. Андропов, награжденный медалью в 1943 г.).

Материалы аналитической разведки военного времени в отношении Финляндии, подготовленные под руководством Ю.В. Андропова, побудили автора данной книги представить современное понимание природы войны на Севере в 1941–1944 гг., геополитических сюжетов «войны-продолжения» Финляндии против СССР.

В современной Финляндии обсуждение дискуссионных вопросов, особенно истории Второй мировой войны, нередко происходит в русле мифотворчества, которое связано не столько с историей, сколько с политикой. Известный финский историк, член-корреспондент Финляндской академии наук и искусств, профессор Университета Хельсинки Тимо Вихавайнен заявил, что «Финская доктрина» в годы Второй мировой войны сводилась к формуле: страна ведет войну вместе с Германией, но не в союзе с Германией. Оказывается, что переговоры между Финляндией и Германией осенью 1941 г. проводились по поводу сотрудничества, но не о военном союзе. Понималось это так, что Финляндия и Германия ведут «общую войну против СССР на севере, но не имеют при этом общих целей». Логика рассуждения финляндского историка весьма странная. При этом утверждается: сегодня «бо́льшая часть финнов полагает, что это была самостоятельная война, война между СССР и Финляндией, а Гитлер воевал отдельно» («Германия и СССР воспринимались в Финляндии одинаково»: «31 спорный вопрос» русской истории: СССР как агрессор [Электронный ресурс]. URL: http: //lenta.ru/articles/2014/02/24/winterwar/ (дата обращения: 01.03.2014). В русле подобных утверждений даже в нейтральной Финляндии переворачивается интерпретация вопроса об оккупационном режиме на территории Советской Карелии (в Восточной Карелии, по финскому определению).

Известно, что к началу Великой Отечественной войны в Норвегии было сосредоточено до 40 немецких дивизий, в апреле 1941 г. из Германии прибыли еще 4 немецкие дивизии на территорию Финляндии. По свидетельству резидента советской внешней разведки в Финляндии Елисеева (агентурный псевдоним Синицына Е.Т.), за 11 дней до 22 июня 1941 г. один из самых ценных источников информации резидента, имеющий надежные связи в высших правительственных и военных кругах страны, сообщил ему информацию чрезвычайной важности: утром 11 июня в Хельсинки подписано тайное соглашение между Германией и Финляндией об участии финских вооруженных сил в предстоящей войне Гитлера против СССР, которая начнется 22 июня. Источником информации был участник подписания этого соглашения. Сообщалось также, что Финляндия вступит в войну на 4 дня позднее (Синицын, 1996: 117–118). В Москву сразу же была отправлена шифрованная телеграмма-молния в адрес Л.П. Берии. Затем каждые два дня направлялись шифровки о скрытой подготовке Финляндии к войне. Полученная информация, в т. ч. об ее источнике, дважды докладывалась И.В. Сталину (11 и 17 июня 1941 г.) начальником внешней разведки П.М. Фитиным в присутствии комиссара госбезопасности В.Н. Меркулова (там же: 133, 197). Как свидетельствуют документы, инициаторами секретного союза, заключенного Финляндией и Германией для совместного ведения войны с СССР, были В. Таннер и Р. Рюти (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 148. Л. 45).

Влиятельный министр финляндского правительства Вяйнё Таннер убедил президента страны Ристо Рюти в превосходстве Германии в предстоящей войне с СССР. В течение многих лет Таннер являлся лидером социал-демократической партии Финляндии, входил в ее правое крыло. Он был авторитетным государственным деятелем страны: министр иностранных дел (1939–1940), министр торговли и промышленности (1941–1942), министр финансов в правительствах Ю. Рангеля и Э. Линкомиеса (1942–1944). В своей публичной речи в Тампере 30 июля 1941 г. Таннер заявил: «Советский Союз сам стал <…> объектом нападения Германии. Для Финляндии наступил исторический момент <…> Советский Союз связан теперь борьбой с равнозначным государством, поддерживающим нашу борьбу <…> мы защищаем себя продвижением на чужую территорию» (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 148. Л. 72). Когда руководитель английского кооперативного союза Пальмер в выступлении по радио 23 октября 1941 г. осудил Таннера за союз с Германией, Таннер категорично и назидательно ответил: «Мы в Финляндии также умеем думать, и что мы точно взвесили, что для нас лучше…» (там же: 73).

В конце июля 1941 г. председатель сейма Финляндии Вяйнё Хаккила, соратник Таннера, председатель социал-демократической фракции в сейме, на заседании сейма объявил причину вступления Финляндии в войну: «Мы долго ждали изменения мировых событий в благоприятную для нас сторону и <…> теперь, к нашему счастью, совершили такой благоприятный оборот…» (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 213. Л. 74, 83). После нападения Германии на СССР финляндские газеты призывали «прикрыть дыхательные пути русским и этим помочь немцам в разгроме России и извлечь себе из этого выгоды» (там же. Д. 188. Л. 109). 31 августа 1941 г. для согласования совместных действий в Финляндию прибыл с визитом начальник штаба оперативного управления Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии генерал-лейтенант А. Йодль. 10 октября 1941 г. А. Гитлер подписал директиву о наступлении войск зимой 1941/1942 г., в которой указывалось направление «финским войскам с южного направления на Беломорск, Кемь и, если это будет возможным, также в направлении на Лоухи» (цит. по: Куприянов, 1979: 57).

Свастика стала опознавательной атрибутикой вооруженных сил оккупационных войск Финляндии – она красовалась на башнях танков, фюзеляжах самолетов. Свастика являлась центральным изображением на нагрудном знаке шюцкоровской организации «Лотта Свярд». Трудно понять логику тех, кто утверждает, что финляндская свастика («хакаристи») отличается от нацистской тем, что развернута в другую сторону. Якобы это есть древний символ, не имеющий отношения к немецкому фашизму. Однако графическое изображение самой свастики совпадает, а цветовое различие и 45-градусный поворот хакаристи вправо не вносит существенных различий. К тому же гитлеровская свастика позиционировалась также в качестве древнего национального символа.

На фотографиях военного времени множество кадров, где бросаются в глаза крупные изображения финляндской свастики на боевой технике (танках и самолетах). Подобные снимки запечатлены на параде финляндских войск в Аänislinna (оккупированный Петрозаводск) 10 октября 1941 г. Свастикой разрисованы также финляндские военные трофеи: бывший советский истребитель И-15 (Утти, 24 июня 1941 г.), русский истребитель в составе финляндских ВВС (Миккели, 26 июня 1941 г.). Даже на аэросанях сверху есть большая хакаристи (Тиккурила, 16 февраля 1944 г.) (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс).

В мае 1942 г. к президенту Р. Рюти прибыл представитель А. Гитлера с заманчивым предложением: Германия высказывала согласие на присоединение к Финляндии любых территорий на севере России, какие она только пожелает (Синицын, 1996: 187). А в июне Гитлер прилетел в Финляндию лично, чтобы поздравить командующего К.Г. Маннергейма с 75-летием. Маннергейм получил высшую военную награду Германии – Рыцарский Крест. В ходе визита Гитлера и представительной немецкой делегации в Миккели, Ставке финляндского военного командования, проходили переговоры об активизации военных действий финляндских войск на северном направлении и под Ленинградом.

Вопрос об «отдельной», «самостоятельной», «особой» и других подобных терминологических определениях войны Финляндии против СССР в 1941–1944 гг. не отличается новизной. Как свидетельствуют архивные документы, с подобной коллизией в годы Великой Отечественной войны столкнулся молодой руководитель Ю.В. Андропов, приобщенный О.В. Куусиненом к делам аналитической разведки в отношении Финляндии. Позиция Куусинена в данном вопросе отражена в его рукописных материалах для выступлений в 1941–1945 гг., в которых освещены пропагандистские методы финляндского политического руководства. Эти документальные свидетельства хранятся в личном фонде О.В. Куусинена в РГАСПИ. Куусинен подчеркивал, что участие Финляндии в нападении Германии на Советский Союз летом 1941 г. не являлось случайностью. Об этом свидетельствовала враждебная политика соседнего государства в предвоенные годы. Немецкие союзники в Финляндии – ее правительство и руководство – готовило военный плацдарм под видом внешней лояльности. Несмотря на то, что в мирном договоре с СССР 1940 г. Финляндия обязалась не участвовать ни в каких коалициях, враждебных СССР, осуществлялись закулисные попытки правящих кругов Финляндии в этой области. В результате в 1941 г. финляндская армия в совместной войне гитлеровской Германии осуществила вторжение в СССР. Присоединение финляндского правительства к военным действиям германского фашизма не было случайностью. В этом проявилась очевидность готовности участвовать в войне против СССР. В самой Финляндии, отмечал Куусинен, проявлялась активность финских фашистов (РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Д. 20. Л. 5—18, 25).

Источники резидентуры советской внешней разведки из Финляндии сообщали в Москву информацию, которая свидетельствовала, что приведенные выше оценки О.В. Куусинена соответствовали реальности. Так, советская разведка получила информацию, что 15 июня 1941 г. командующий финской армией К. Маннергейм издал приказ о подчинении германскому главному командованию финского армейского корпуса для использования в военных действиях против СССР. Также был подписан приказ об установлении постоянного контакта верховной Ставки финляндской армии со Ставкой Гитлера (см.: Синицын, 1996: 266).

В 1943 г. риторика финляндских властей в отношении войны с СССР заметно изменилась. Власти Финляндии, констатировал О.В. Куусинен, находили тысячи разных уверток, чтобы оправдать себя, особенно в критической ситуации после Сталинграда. Они придумывали совершенно непревзойденные по лицемерию образцы оправдания своей антисоветской войны. На словах говорилось одно, на деле выходило совсем иное. На деле правители Финляндии осуществляли захватническую войну, а на словах – оборонительную. На деле они изо всех сил помогали войне Германии. На словах же – ничего подобного: у нас якобы своя война, и ничего общего с войной, ведущейся Германией, мы не имеем. В результате на деле правители продали независимость Финляндии, хотя на словах стремились показать себя защитниками ее независимости. На словах в стране объявлялась полная демократия, на деле действовал фашистский режим, мало чем отличающийся от гитлеровского в Германии. На деле происходило ограбление народа до нитки, на словах же – забота о его благополучии. Но самая лицемерная и лживая увертка, как считал Куусинен, – их объяснение целей своей войны (там же. Л. 32–37, 39). 13 марта 1942 г. госсоветник Юхо Паасикиви на массовом собрании в крупнейшем зале Финляндии Мессухалли заявил: после нападения СССР на Финляндию ей пришлось воевать против Советского Союза, но теперь «рядом с могущественной великой Германией» (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 28. Л. 57).

В специальной лекции Куусинена о Финляндии (конец 1943 г.) представлено разъяснение вопроса о немецко-финляндском сотрудничестве. В разделе лекции, озаглавленном как «Разоблачение финляндских заявлений о том, что Финляндия не является вассалом гитлеровской Германии», он определил захватнический характер войны со стороны Финляндии, приводил многочисленные примеры зверств со стороны захватчиков. Раздел «Разоблачение финляндских заявлений о том, что Финляндия не воюет в союзе с гитлеровской Германией» [курсив наш. – Ю.В.] чрезвычайно актуален сегодня. Еще в 1943 г. Куусинен подчеркивал: сколько раз им ни доказывалось, все равно они не признают этого факта. В качестве доказательства приведен т. н. «Антикоминтерновский пакт», подписанный с Германией 25 ноября 1941 г. в Берлине. Финляндский сейм ратифицировал этот пакт. Планы Финляндии строились на ожидании победы Германии в войне с СССР. Утверждение об «обособленной войне» Финляндии против СССР, а со стороны Германии – своей войны с СССР, по терминологии Куусинена – «это жульничество» (РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Д. 56. Л. 10–14, 16 об., 24).

В связи с присоединением Финляндии к Антикоминтерновскому пакту следует упомянуть публичное заявление В. Таннера, сделанное еще 4 июля 1941 г.: «Финляндия не имеет повода быть недовольной, если Советский Союз, как политический строй, будет уничтожен» (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 148. Л. 72). Однако в условиях, когда ситуация в ходе войны существенно изменилась, В. Таннер внес коррективы в собственные объяснения. 12 марта 1944 г. в речи в Доме рабочих в Хельсинки он признал: «Когда Финляндия вступила в войну летом 1941 года, поводом для этого послужило всеобщее мнение, я бы сказал, убежденность в том, что Германия разгромит Советский Союз…», «когда создалась благоприятная обстановка, Финляндия снова вступила в войну при нападении Германии на Советский Союз» (там же: 74). В своих послевоенных мемуарах Таннер подчеркивал: «Финляндия оказалась втянутой в войну рядом с Германией без заключения каких-либо политических соглашений» (там же: 95).

В финляндском архиве военной фотографии сохранились изображения советских агитационных плакатов (Выборг, 17 октября 1942 г.). На плакатах в духе жесткой пропаганды военного времени показаны союзнические отношения финляндских правителей с немцами (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс). Определение Финляндии как союзника гитлеровской Германии неоднократно высказывалась газетой «Правда», что являлось свидетельством официального характера данного утверждения. Главный партийный орган страны, ключевые материалы которого нередко редактировал И.В. Сталин, опровергал определения войны Финляндии против СССР как «самостоятельной», «своей», «особой» (Правда. 1944. 1 июля. С. 4.; 18 августа. С. 1). Более того, в передовой редакционной статье «К соглашению о перемирии с Финляндией» было четко сказано: «Финляндия в лице ее правящих кругов была одним из самых злостных и упорных союзников гитлеровской Германии» (Правда. 1944. 21 сентября. С. 1).

Признание Финляндии в качестве союзника гитлеровской Германии в ходе Великой Отечественной войны является реальным фактом. В литературе используются и другие термины. Так, маршал Г.К. Жуков в своих воспоминаниях называл Финляндию, как и других союзников Германии, ее сателлитом (см.: Жуков, 1970: 498, 527), маршал А.М. Василевский – приспешниками Германии (см.: Василевский, 1988: 1: 195). Используя современную терминологию и методы проведения боевых операций, можно выявить определенное сходство финляндской военной машины как своего рода ЧВК (частная военная компания) под контролем гитлеровской Германии. Определенное подобие налицо: не афишируя принадлежность к сильному покровителю, не оформляя документально никаких формальных обязательств, она обеспечивалась своим патроном продовольствием, оружием и боеприпасами. Военные функции согласовывались и исполнялись под руководством немецких военачальников и инструкторов.

Германия предпринимала значительные усилия, чтобы сохранить союзника на северном – самом протяженном фронте войны с СССР. 27 июня 1944 г. финляндское правительство обнародовало заявление о визите министра иностранных дел Германии Риббентропа в Хельсинки. В нем говорилось о «духе, который лежит в основе товарищества по оружию между армиями, и дружбы, существующей между двумя народами» (Правда. 1 июля. С. 4). С 22 июня в течение 4-х дней проходили переговоры немецкой делегации с президентом Финляндии Р. Рюти и министром иностранных дел Х. Рамсеем. Сообщалось, что «по всем пунктам достигнуто полное согласие и взаимное понимание между финляндским и германским правительствами» (там же). 25 июня 1944 г. было подписано соглашение Рюти с Риббентропом без согласия финляндского сейма (РГАСПИ.Ф. 495. Оп. 269. Д. 148. Л. 98).

В газете «Правда» итоги этого визита были расценены как заключение военного союза. К такому же мнению присоединились власти в США. 30 июня Госдепартамент США направил ноту о разрыве дипломатических отношений с Финляндией и объявил, что правительство Финляндии оказалось «в положении марионетки нацистской Германии» (Правда. 1 июля. С. 4). Финляндское правительство осознанно дало повод для разрыва отношений, хотя возлагало большие надежды на США, которые в течение всей войны сохраняли стабильные дипломатические отношения с Финляндией.

Заключение Московского перемирия СССР и Финляндии 19 сентября 1944 г. диктовалось объективными условиями. Оно позволило СССР перебросить порядка 600 тыс. человек советских войск на Западный фронт. Продолжение же войны с Финляндией, армия которой насчитывала 450 тыс. человек, включая оккупацию ее территории, потребовало бы до миллиона советских солдат (см.: Синицын, 1996: 215).

Следует отметить, что в современной историографии Финляндии высказываются трактовки, которые отличаются от приведенных выше утверждений историка Т. Вихавайнена, а также нынешних ветеранов «Лотты Свярд» и других организаций. Одним из серьезных научных изданий является книга финских исследователей: Юссила О., Хентиля С., Невакиви Ю. Политическая история Финляндии 1809–2009. М.: Весь Мир, 2010. 472 с. Данное второе издание на русском языке сделано на основе шестого издания книги на финском языке. Книга переведена на многие языки мира. Ее авторы – ведущие финские историки Осмо Юссила, Сеппо Хентиля, Юкка Невакиви. С. Хентиля является автором хронологического раздела, охватывающего 1917–1944 гг. под названием «От обретения независимости до окончания Войны-продолжения» (С. 127–256). Временные рамки раздела Ю. Невакиви «От Войны-продолжения до сегодняшнего дня» – 1944–2009 гг. (С. 257–441). В данной книге констатируется ряд фактов, опровергающих позицию Т. Вихавайнена.

Авторы обращают внимание на то, что 12 сентября 1940 г. Финляндия подписала договор о транзите германских войск в Норвегию. В течение нескольких недель из Германии в Финляндию морем было доставлено значительно больше вооружений и военных материалов, чем западные державы ввезли в страну за все время Зимней войны (там же: 235). В середине декабря 1940 г. Гитлер утвердил в окончательном варианте секретный план похода Германии на Восток под условным названием «Операция «Барбаросса». Известная роль в нем была отведена и финнам, о которой они сами поначалу знали очень немного (см. там же: 236). Весной 1941 г. 1400 финляндских добровольцев были зачислены в ряды элитной группы немецких войск Ваффен СС. В 1942 г. финляндский батальон был направлен на немецкий Восточный фронт. Он прошел с боями путь от Украины до Кавказа, потеряв около 250 человек своего личного состава (Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 237).

В июне 1941 г. высшее руководство Финляндии сделало осознанный выбор: оно решило принять участие в военном походе Гитлера. Другой возможный вариант, связанный с отказом от сотрудничества, рассматривался как превращение Финляндии в поле битвы между Германией и СССР. Тесное военное сотрудничество с Германией и осведомленность относительно ее военных секретов сделали отказ настолько гипотетическим, что о нем всерьез и не задумывались. В начале июня 1941 г. Финляндия сообщила Германии условия своего участия в войне: сохранение независимости, Германия должна напасть первой, Финляндии не следовало начинать военные действия до тех пор, пока их не начнет СССР. «Узкий круг» в правительстве имел основания надеяться на то, что общественное мнение поддержит вступление Финляндии в войну на стороне Германии.

Немцы приступили к переброске своих войск в Северную Финляндию в первых числах июня 1941 г. Финляндия начала выводить на позиции свои войска прикрытия 10 июня. Неделю спустя главные силы армии получили приказ о мобилизации. Уже 14 июня немцы полным ходом вели работы по минированию акватории Финского залива, финны также подключились к этим военным приготовлениям. 22 июня 1941 г. в своей речи по радио А. Гитлер с пафосом заявил, что германские солдаты борются на берегах Северного Ледовитого океана «в союзе <…> со своими финскими товарищами» (цит. по: Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 238). Финляндское политическое руководство поспешило опровергнуть это сообщение, заявило о нейтралитете Финляндии и заняло выжидательную позицию в отношении действий СССР. Авторы книги констатируют, что после того, как 25 июня русские нанесли по многочисленным объектам в Финляндии бомбовые удары, спровоцированные действиями германской авиации, премьер-министр Юкка Рангель объявил, что страна вновь находится в состоянии войны с СССР.

Боеспособность финляндской армии, оснащенной германским оружием, летом 1941 г. была совершенно иной, чем осенью 1939 г. В Финляндии была проведена мобилизация более массовая, чем в какой-либо из участвовавших во Второй мировой войне стран. На наступательном этапе «войны-продолжения» под ружьем находилось полмиллиона мужчин. Это оказалось возможным потому, что на различных вспомогательных работах и работах по обслуживанию и снабжению армии было занято почти 150 тыс. членов женской шюцкоровской организации «Лотта Свярд». На гражданской службе также по большей части были заняты женщины.

В течение всей «войны-продолжения» правительство придерживалось тезиса об «отдельной» войне: Финляндия определялась не союзницей Германии, а «соратницей по борьбе». Однако, как отмечается в указанном издании финляндских историков, противник у соратников был общий и нападение они подготовили совместно. В Северной Финляндии ответственность за ведение боевых действий взяла на себя Лапландская армия немцев, сформированная 21 января 1942 г. (с 22 июня 1942 г. переименована в 20-ю Горную армию), которая состояла из шести дивизий. Финляндские войска (две дивизии), расположенные в Северной Финляндии, в оперативном отношении были подчинены немецкому командованию (см.: Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 238–239).

Правительство Финляндии не делало официальных заявлений об особых целях в войне, отличных от интересов Германии. Считалось, что финны стремились вернуть территории, утраченные по Московскому мирному договору 1940 г. Поэтому в целом войну считали «войной-искуплением» и «продолжением» Зимней войны, или «войной-продолжением» 1939–1940 гг. Еще до начала военных действий в кругах как политического, так и военного руководства обсуждались различные очертания будущей восточной границы Финляндии. Из пяти вариантов, намеченных Генеральным штабом, самая дальняя граница была проведена восточнее Онежского озера. Наилучшей со стратегической точки зрения альтернативой считали границу, идущую через три перешейка между Финским заливом, Ладожским и Онежским озерами и Белым морем (см. там же: 241).

Совместные военные действия финнов и немцев начались в Северной Финляндии уже в конце июня – начале июля 1941 г. В июле – августе в наступление на Суоярвском – Петрозаводском направлении в помощь финляндским войскам была брошена элитная 163-я немецкая дивизия, отличившаяся в боевых действиях в Европе. СССР, оказавшийся в крайне сложном положении из-за нападения Германии, хотел заключить с Финляндией сепаратный мир еще в начале августа 1941 г. Сталин просил президента США Франклина Д. Рузвельта оказать на Финляндию давление с тем, чтобы она согласилась на это. Соединенные Штаты довели до сведения правительства Финляндии предложение Сталина, но дальше этого дело не пошло.

В начале июля 1941 г. финляндская армия перешла в наступление в Северной Финляндии, нарушив границу 1939 г. 10 июля 1941 г. Маннергейм отдал исполненный пафоса приказ по армии, в котором повторил обещание, данное им в феврале 1918 г., заявив, что он не вложит клинок в ножны до тех пор, пока Восточная Карелия не будет свободной. Правительство было недовольно тем, что главнокомандующий, не проконсультировавшись, сделал заявление в духе идеи «Великой Финляндии» – такие заявления многие члены кабинета считали излишним (см. там же: 242).

Финны называли себя освободителями Восточной Карелии: казалось, наконец-то идея этнического родства народов обретает реальное воплощение. Часть русского населения Восточной Карелии (20 тыс. человек) была отправлена в концентрационные лагеря. Во время «войны-продолжения» в руках финнов оказалось около 67 тыс. русских военнопленных. Из них почти треть умерли в результате болезней, вызванных истощением. Примерно 1200 военнопленных были расстреляны без суда и следствия. Финляндских солдат, плененных Красной Армией, оказалось около 6 тыс. Из них примерно треть умерли в плену (там же: 243–244).

По обоснованному мнению финляндских историков О. Юссила, С. Хентиля и Ю. Невакиви, новейшие исследования показывают, что сотрудничество финляндских военных с немцами было в начале «войны-продолжения» более тесным, чем считали ранее. Немцам выдали около 3 тыс. русских военнопленных (комиссары и евреи были обречены на смерть). В обмен финны получили от немцев примерно 2 тыс. пленных из числа родственных финнам народов. Из них большая часть добровольно вступила в созданный в финской армии т. н. батальон соплеменников (см.: Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 245). Немцы использовали десятки тысяч русских военнопленных в качестве бесплатной рабочей силы в Северной Финляндии. Поскольку сотрудничество финнов с немцами, по оценке финляндских специалистов, зашло так далеко, что тогда остается от почитаемого тезиса об «отдельной войне»? Вопрос риторический. В реальности Финляндия являлась союзником гитлеровской Германии в войне против СССР. Если кому-то не нравится термин «союзник», можно заменить его другим определением – сателлит, например. От этого ничего не изменится.

Данное заключение подтверждается возможностью свободного доступа к изучению огромного количества (около 160 тыс.) архивных фотографий военного времени, выложенных на сайте Сил обороны Финляндии. Как свидетельствуют архивные снимки, на протяжении «войны-продолжения» немецкие генералы находились в тесном контакте и сотрудничестве с финляндскими военными руководителями. Приведем некоторые факты. 24 июня 1941 г. в район северной границы прибыл командующий армией «Норвегия» генерал-лейтенант Н. фон Фалькенхорст. Вместе с финским генералом Я. Сииласвуо они инспектировали финские войска. Генерал Фалькенхорст приветствовал группу представительниц организации «Лотта Свярд». В начале сентября 1941 г. немецкий генерал А. Йодль, начальник оперативного управления Верховного главнокомандования вермахта, прибыл в ставку финляндского военного главнокомандования в Миккели. В течение нескольких дней фельдмаршал К.Г. Маннергейм вел переговоры с генералом Йодлем. 14 октября 1941 г. генерал Г. Файге вручил Железные кресты группе финских офицеров. 17 октября 1941 г. в Рукаярви немецкого генерала В. Эрфурта, назначенного немецким представителем в финляндском Генштабе, посетил финский полковник Э.Ю. Раапана. 3 ноября 1941 г. к финскому генералу П. Талвела прибыл оберфюрер СС Г. Мюллер, эсэсовец остановился в доме Талвела. 1 июня 1943 г. на полуострове Ханко немецкий генерал СС Ф. Штайнер и финский генерал-лейтенант Л. Мальмберг инспектировали войска финских добровольцев войск СС. 4 июня 1943 г. немецкие гости приехали в Выборг: бывший командир дивизии СС «Викинг» обергруппенфюрер СС Штайнер, бывший командир дивизии «Норд» обергруппенфюрер СС М. Кляйнхайстеркамп (Kleinheisterkamp). В Майнила состоялась встреча Штайнера с финским генерал-майором А.О. Пайяри. 29 июля 1943 г. в Хямеенлинна немецкий генерал Эрфурт приветствовал курсантов «Лесных курсов». 2 февраля 1944 г. в Туусула генерал Эрфурт присутствовал на занятиях офицеров школы по подготовке зимних охранников. 17 августа 1943 г. немецкий генерал Векман (Weckmann) прилетел на самолете в Финляндию. Его прибытие запечатлено на аэродроме в Малми. 29 марта 1944 г. генерал Шульц, немецкий командующий ВВС, посетил Рованиеми (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс).

В контексте военного сотрудничества наиболее показателен визит А. Гитлера в Финляндию. На многочисленных снимках запечатлены сюжеты, связанные с этим событием. В декабре 1941 г. фюрер подарил командующему финляндскими вооруженными силами Маннергейму автомобиль «мерседес». Дорогой бронированный автомобиль доставлен фельдмаршалу в Миккели 16 декабря. 4 июня 1942 г. Адольф Гитлер лично прибыл на 75-летие маршала Маннергейма на аэродром Иммола. Вместе с ним прилетела представительная делегация: начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии генерал-фельдмаршал В. Кейтель, имперский шеф прессы НСДАП обергруппенфюрер СС О. Дитрих, финский генерал П. Талвела – представитель финляндского военного командования в немецкой Ставке. Маннергейм был награжден высшей военной наградой Германии – Рыцарским крестом, а также получил в подарок три внедорожника.

Изучение архива фотографий военного времени позволяет представить картину активной совместной военной деятельности Финляндии и Германии в различных направлениях. На снимках запечатлены немецкие пилоты в Хельсинки – 25 июня 1941 г., немецкие солдаты в Лоймола – 20 июля 1941 г. 5 октября 1941 г. начальник Генштаба финляндской армии генерал А.Э. Хейнрикс вручил финские награды эсэсовским офицерам. Немецкие газетчики Боргман и Штромойер (Stromeuer) прибыли в Новинкаярви 11 октября 1941 г. Группа финских и немецких офицеров сфотографировалась у немецкой бронетехники 15 октября 1941 г.

Фотографии свидетельствуют об участии немецких офицеров в совместных зимних военных курсах. 18 октября 1941 г. состоялось дружеское вечернее застолье в Хельсинки.

Приведем еще примеры. Финские летчики объясняют немцам возможности разведки истребительной авиации (Тикшеозеро, 31 июля 1942 г.). Немецкая эскадрилья истребителей «фокке-вульф». На фото – разрисованый самолет немецкого аса (Петайнен, 11 августа 1942 г.). Немецкая делегация прибыла на аэродром Менсуваари 13 августа 1942 г.: генерал-полковник А. Келлер, подполковник Зибель (Siebel), капитан Шульце, капитан Лесснер (Leissner), обер-лейтенант Гетц и финский офицер связи лейтенант Полвиандер (Polviander). 13 августа 1942 г. на Ладоге в районе Лахденпохьи состоялся парад немецкой военной флотилии, которым руководил генерал-полковник Келлер. На немецком параде присутствовал финский полковник Э.И. Ярвинен Järvinen, позднее он стал генералом. Финский капитан Кокко и немецкий инструктор сфотографированы в Йоэнсуу, 4 сентября 1942 г. Немецкие медики участвовали в церемонии презентации «Лесной дом» в Хельсинки 19 октября 1942 г. Сцена мероприятия украшена огромными полотнищами национального флага Финляндии и немецкой свастикой. Руководитель немецкой группы военной пропаганды полковник фон Ведель (Wedell) и его адъютанты приехали на экскурсию на Северном Карельском перешейке 25 октября 1941 г. Полковник Ярвинен и другие финские офицеры получили высокие немецкие награды. Немецкие гости подполковник Вахтель (Wachtel) и Шальке в Сортанлахти, 29 октября 1942 г. На военном снимке зафиксирован момент пребывания немецких, итальянских, японских, венгерских и румынских военных представителей на Ухтинском направлении (5 апреля 1943 г.). Немецкие офицеры знакомятся с финском боевым подразделением (Сантахамина, 5 мая 1943 г.). Запечатлены совместные лесные учения курсантов в Парола 27 июля 1943 г. 28–29 июля 1943 г. в программе обучения курсантов – деятельность патрульно-постовой службы. Немецкие офицеры прибыли к отправной точке. Немецкие офицеры в Хаттула 15 августа 1943 г. Уже знакомый нам Э.И. Ярвинен, получивший чин генерала, представляет немецким офицерам Аänislinna (оккупированный Петрозаводск) 22 августа 1943 г. Немецкий офицер – руководитель полетов инструктирует финских пилотов и раздает летчикам цели для бомбардировки (Иммола, 2 июля 1944 г.) (там же).

На фотографиях военного времени широко представлена немецкая военная техника и боеприпасы. Так, 25 июня 1941 г. на аэродроме в районе Хельсинки производится заправка и вылет бомбардировщиков «Юнкерс» Ю-88. Сфотографирована немецкая бомба, ее вес – 1000 кг. Запечатлена авария немецкого самолета «фокке-вульф» (Утти, 8 сентября 1941 г.). Самолет французского производства «Моран-Сольнье» MS406 готовится к патрульному полету (Аänislinna, 17 марта 1942 г.), «Моран-Сольнье» на аэродроме в Латва, 6 сентября 1943 г. Немецкие истребители «Мессершмитт» (Ме-109) в Малми, 6 и 28 февраля 1944 г. Финские солдаты на фронте пополняют боеприпасы – немецкие ручные гранаты (Пеннанен, 18 апреля 1944 г.). Немецкий транспортный самолет «Юнкерс» Ю-52 1 мая 1944 г. в бухте Эспоо. Немецкие бомбардировщики «Юнкерс» Ю-87 в Иммола, 28 июня 1944 г. «фокке-вульф» – истребитель-бомбардировщик в Иммола, 28 июня 1944 г. Немецкие бомбы на погрузке (Иммола, 2 июля 1944 г.). Немецкие штурмовики на аэродроме и в небе Иммолы, 2 июля 1944 г. (там же).

В годы «войны-продолжения» финляндское пропагандистское ведомство активно снимало сюжеты, связанные с немецкими и финляндскими СС. Так, 28 сентября 1942 г. группа немецких эсэсовцев прибыла в Аänislinna (Петрозаводск), состоялась их встреча с финскими генералами и офицерами. 1 июня 1943 г. немецкий транспортный корабль доставил финских добровольцев-репатриантов на полуостров Ханко. Ряд фотографий демонстрирует добровольцев на палубе немецкого транспортного судна, затем построение батальона эсэсовских добровольцев в военной форме для участия в параде. В мероприятии участвовали немецкий обергруппенфюрер СС В. Штайнер и финский генерал-лейтенант Л. Мальмберг, который выступил перед ними с речью. На одном из фото – эпизод чемпионата по лыжным гонкам: немецкий эсэсовец Богнер (Bogner) на финише после гонки в эсэсовском мундире (Оунасваара, 26 марта 1944 г.) (там же).

Примечательно, что сотрудники военного пропагандистского ведомства в Финляндии наиболее активно фиксировали факты совместной военной деятельности с вооруженными силами гитлеровской Германии в 1941–1942 гг. В 1943–1944 гг. количество подобных снимков заметно сократилось, что свидетельствует об изменении позиции финляндских военных руководителей в отношении дальнейших перспектив, связанных с продолжением войны.

Главнокомандующий вооруженными силами Финляндии маршал Карл Густав Маннергейм начал сомневаться в победе Германии уже в конце 1941 г. Летом 1942 г. финляндский армейский корпус был выведен из-под немецкого командования. Поворот в отношении перспектив дальнейшей войны произошел после капитуляции немцев в Сталинградской битве. 3 февраля 1943 г. в главной Ставке финского командования состоялось совещание высшего руководства, на котором обсуждалась возможность и пути выхода из войны (см.: Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 246). В этом совещании участвовали президент Р. Рюти, премьер-министр Ю. Рангель, главнокомандующий К.Г. Маннергейм, министр иностранных дел Р. Виттинг, военный министр Р. Вальден, министр финансов В. Таннер (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 148. Л. 96).

В марте 1943 г. министр иностранных дел К.Х. Рамсей в Берлине сообщил о планах Финляндии заключить сепаратный мирный договор. Финляндии с трудом удалось отклонить договор о политическом союзе, на котором настаивала Германия. Со стороны парламента выдвигались требования изменить курс с «политики войны на политику мира», поддерживался выход из войны. Фронт начал рушиться (см.: Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 247).

В апреле 1944 г. Германия прекратила поставки зерна в Финляндию и запретила экспорт оружия в Финляндию (там же: 249). Однако затем продолжилась военная поддержка немцев поставкой вооружений, включая самоходные установки, тяжелые и противотанковые орудия, помощь авиацией, пехотными частями и пр. (там же: 251). Р. Рюти, К.Г. Маннергейм, Э. Линкомиес пытались избежать привязки Финляндии к Германии путем заключения пакта. В течение трех дней «узкий круг» в правительстве был занят поисками выхода из создавшегося положения. В итоге пришли к согласию относительно того, что собственно пакт Финляндия не подпишет, но президент Ристо Рюти от своего имени даст обязательство, на котором настаивала Германия. В личном письме, адресованном Гитлеру, которое Риббентроп получил 26 июня, Рюти пообещал, что не заключит сепаратный мир и не позволит назначенному им правительству начать переговоры о перемирии или мире без согласия Германии. Давая обязательство, президент знал, что он серьезно болен, на основании чего при необходимости он мог бы оставить свой пост (там же: 253). В середине августа 1944 г. в Финляндию прибыл представитель Гитлера – фельдмаршал В. Кейтель. Однако Маннергейм, избранный президентом, заявил, что частное обязательство Рюти его не связывает обязательствами (там же: 255).

Финляндские историки акцентируют внимание на факте, что советское руководство не требовало от Финляндии объявлять войну Германии (см. там же: 262). На множестве снимков из финляндского архива военной фотографии зафиксированы разрушения, произведенные недавними союзниками – немецкими войсками в финских городах и селах после заключения Финляндией перемирия с СССР 19 сентября 1944 г. Так, показаны картины разрушенного и сожженного портового город Кеми (8 октября 1944 г.). Немцы уничтожили в Кеми внутреннюю гавань, в порту набережная была повреждена крупными авиабомбами, разрушена железнодорожная станция. Здание мэрии Кеми было взорвано. Люди копались в руинах, пытаясь найти уцелевшие консервы, обувь и пр. (Кеми, 10 октября 1944 г.). Покидавшие Финляндию немецкие войска взорвали множество мостов: железнодорожный и автодорожный мост в Хаукипудас (5 октября 1944 г.), большой железнодорожный и автомобильный мост в Симо (6 октября 1944 г.) и др. Немецкая артиллерия уничтожила дома в городе Торнио (10 октября 1944 г.). Снимки запечатлели разрушенный город Рованиеми: горящие дома, пожары, сгоревшие церкви. Как и многие кварталы, рынок города Рованиеми был полностью уничтожен. Лишь немногие здания были спасены от пламени пожара (16–20 октября 1944 г.). В селе Колари только руины остались от местной церкви. Почти полностью был уничтожен пожарами город Муонио (30 октября 1944 г.) (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс).

По настоянию Союзной контрольной комиссии, прибывшей в Хельсинки после заключения Соглашения о перемирии, парламент Финляндии принял закон о военных преступниках, на основании которого могли быть осуждены обвиняемые в развязывании войны. Правительство Финляндии должно было заставить суд, состоявший из профессиональных юристов и представителей различных партий, вынести приговоры. В результате 21 февраля 1946 г. были объявлены приговоры тем, кто, как считали в широких общественных кругах, только искупал чужую вину. Сроки варьировались от 10 лет исправительной тюрьмы (Ристо Рюти) до двух лет тюремного заключения (министры Антти Кукконен и Тюко Рейникка, обвиненные как члены комиссии по иностранным делам в правительствах военного времени). Премьер-министры Юкка Рангель и Эдвин Линкомиес были осуждены на 6 и 5,5 лет соответственно, министр финансов Вяйнё Таннер, тоже входивший в комиссию по иностранных делам, – на 5,5 лет, Т.М. Кивимяки, посланник Финляндии в Берлине в военное время, – на 5 лет, министр иностранных дел Карл Хенрик Рамсей – на 2,5 года лишения свободы (там же: 271). В 1946–1947 гг. из 1,6 тыс. привлеченных к суду приговорены были только 400 человек, из них около 10 человек – к наказаниям от 6 месяцев до 5 лет лишения свободы в исправительной тюрьме (см.: Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 272). Как правило, осужденные военные преступники оказались на свободе раньше положенного срока. Так, В. Таннер был досрочно освобожден в 1948 г., в 1949 г. помилован (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 148. Л. 33, 42).

Финляндия понесла более тяжелые, чем другие страны германского блока, военные потери: погибло около 90 тыс. финнов (Юссила, Хентиля, Невакиви, 2010: 280). Но страна вышла из войны, в отличие от всех других стран, воевавших против СССР, с самыми незначительными потерями гражданского населения и материальных ценностей. В результате уже в 1948 г. производство в стране достигло довоенного уровня.

В связи с реализацией Московского перемирия СССР и Финляндии от 19 сентября 1944 г. следует отметить важное обстоятельство. Председатель Союзной контрольной комиссии генерал-полковник А.А. Жданов являлся сторонником сильного давления на правительство Финляндии как побежденной страны. Деятельность СКК он рассматривал как продолжение войны, но иными средствами: все взять под контроль, осуществлять нажим со стороны СССР в статусе победителя.

Однако еще в условиях войны оформилась другая точка зрения о будущем Финляндии. Соседняя страна воспринималась как суверенная демократическая республика, дружественная СССР. Данную позицию высказывал О.В. Куусинен, а к его мнению прислушивался И.В. Сталин. Таким образом, у Куусинена и Жданова были разные точки зрения в данном принципиальном вопросе. Об этом свидетельствовал в своих воспоминаниях резидент советской внешней разведки в Финляндии генерал Е.Т. Синицын (см.: Синицын, 1996: 140), который в ноябре 1943 г. ездил в Беломорск для консультаций с О.В. Куусиненом. Резидент НКГБ в 1944–1945 гг. работал в Хельсинки в качестве заместителя политического советника СКК П.Д. Орлова. По роду своей официальной и нелегальной работы он часто встречался по конкретным рабочим вопросам с председателем СКК А.А. Ждановым. Руководитель разведки поддерживал позицию Куусинена – об этом свидетельствует немалый вклад, который он внес в дело демократизации послевоенной Финляндии, установлении добрососедских отношений с СССР.

Политические разногласия между А.А. Ждановым и О.В. Куусиненом в области внешней политики, проявившиеся в 1944 г., в значительной степени объясняют позицию Куусинена, которую он занял в период «ленинградского дела» 1949–1950 гг. – невмешательства в противоборство партийных группировок в политической элите СССР в условиях позднего сталинизма.

В послевоенные годы – период позднего сталинизма – в СССР достигла апогея модель высшей власти, основанная на сверхцентрализации. Механизм функционирования власти в стране осуществлялся в условиях безраздельного господства одной формы собственности (государственной), одной идеологии (марксизма-ленинизма), правлении одной партии (коммунистической), руководстве одного лидера (см.: Лельчук, 1998: 5). Понимание сути сталинской системы позволяет выяснить мотивацию действий и поступков исторических деятелей, дать им оценку.

Партийные лидеры не стеснялись между собой называть вождя Хозяином. Соратники И.В. Сталина, не обладавшие политической самостоятельностью, имели определенную ведомственную автономность при решении оперативных вопросов, входивших в сферу их ответственности. Создание данной модели высшей власти началось накануне Великой Отечественной войны, а своего расцвета система достигла в послевоенный период (см.: Хлевнюк, 2010: 398–463).

Частью этой автономности являлось формирование иерархической системной сети партийных групп «покровитель – доверенные лица». Под руководством партийных лидеров, выполнявших функции покровителей, формировались политические группировки – партийные элиты: выдвиженцы, назначенцы, ставленники, доверенные лица в центральной, региональной, местной власти. Партийные лидеры старались расставить на ключевые посты своих людей. Сложившиеся формальные и неформальные коммуникации в рамках партийных группировок позволяли осуществлять согласование групповых – ведомственных и региональных интересов через доверенных людей, чтобы обладать реальными рычагами административного влияния. Участники разных партийных групп были воспитанниками и одновременно заложниками одной политической системы, нередко становились ее жертвами. Система установила правила игры – если кто-то не следовал неписаным правилам поведения, в лучшем случае он выпадал из номенклатурной обоймы.

Личное соперничество между партийными руководителями за влияние переросло в борьбу за лидерство и схватку за власть. Методы политической борьбы приобрели характер закулисных и негласных междоусобиц, лицемерия, коварства, стремления добиваться цели любой ценой. Противоборство партийных группировок проявлялось даже в тяжелейшие периоды войны. Об этом свидетельствует один из архивных документов. 21 октября 1941 г. Л.П. Берия направил для информации Г.М. Маленкову докладную записку начальника 1-го отдела НКВД СССР старшего майора госбезопасности Шадрина Д.Н., адресованную зам. наркома внутренних дел СССР Меркулову В.Н. В записке сообщалось о результатах осмотра здания ЦК ВКП(б), проведенного охраной 1-го отдела НКВД после эвакуации аппарата ЦК ВКП(б). Особое внимание обращалось на факте обнаружения в кабинете секретаря ЦК партии А.А. Жданова оставленных пяти совершенно секретных пакетов с документами (РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 5. Л. 13). Можно предположить, что подобная информация Маленковым без промедления докладывалась Сталину, который нередко выступал арбитром в столкновениях внутрипартийных групп, практиковал систему сдержек и противовесов. Аналогично действовали руководители и на местах.

Важная часть формирования новой системы высшей власти – выдвижение молодых лидеров, получавших свои посты и власть непосредственно по воле Сталина. В условиях многочисленных партийных «чисток», массовых репрессий, «большого террора» 1930-х гг. новая волна молодых выдвиженцев сделала головокружительную карьеру. Образовательный уровень кадров в руководстве в предвоенные годы был низок. Не обладая знаниями и культурой, многие руководители брали политической «сноровкой» и изворотливостью. При этом они старались окружить себя людьми серыми и подобострастными, опасаясь соперников и создавая фон для собственного возвышения, выдвигая послушных воле начальства исполнителей. В 1939 г. в «номенклатурную обойму» входила партийная молодежь: из секретарей обкомов, крайкомов и ЦК союзных республик 53,2 % имели возраст от 31 до 35 лет (см.: Лельчук, 1998: 118).

В годы Великой Отечественной войны значительный объем функций в аппарате ЦК ВКП(б), в СНК и ГКО возлагался на Г.М. Маленкова. Однако на рубеже 1945–1946 гг. И.В. Сталин изменил состав своего ближайшего окружения: ключевые позиции в партийном и государственном руководстве заняла «ленинградская группа». На первые роли в руководстве партийным аппаратом был выдвинут А.А. Жданов (29 декабря 1945 г. Сталин добавил Жданова в «пятерку» – руководящую группу политбюро ЦК партии, таким образом оформилась «шестерка»). В октябре 1946 г. появилась «семерка» – в состав руководящей партийной верхушки, составлявшей ближайшее окружение вождя, был включен Н.А. Вознесенский. 4 мая 1946 г. пленум ЦК вывел Маленкова из состава Секретариата ЦК, он был лишен всех реальных рычагов управления партийным аппаратом. Фактическим руководителем Секретариата и Оргбюро стал Жданов, в его ведении также было Управление пропаганды и агитации. Ленинградский выдвиженец А.А. Кузнецов занял прежнюю маленковскую должность секретаря ЦК партии, он стал руководителем Управления кадров. В результате «ленинградская группа» заняла ключевые позиции в партийном и государственном руководстве. К тому же в функции Кузнецова добавилось кураторство органов государственной безопасности, в структуре которых он начал чистку выдвиженцев Берии. В отставку был отправлен ставленник Берии министр госбезопасности В.Н. Меркулов.

Сложившийся в результате этих перестановок баланс политических сил в партийной системе просуществовал до середины 1948 г. В июле 1948 г. Сталин инициировал новую перестановку в партийном руководстве: было принято решение политбюро о введении в состав Секретариата Г.М. Маленкова Г.М. и П.К. Пономаренко. 10 июля в двухмесячный отпуск по состоянию здоровья был отправлен Жданов. 10 августа по предложению Маленкова состоялось решение политбюро «О реорганизации аппарата ЦК ВКП(б)»: было ликвидировано Управление кадров, которое возглавлял Кузнецов и через которое почти два года назначались кадры «ленинградцев». Маленков возглавил вновь созданный отдел партийных, профсоюзнах и комсомольских органов.

После внезапной смерти Жданова 31 августа 1948 г. опорой для Сталина вновь стали Маленков и Берия. Продолжением перетряски высшей власти явилось «ленинградское дело» 1949–1950 гг., когда были физически уничтожены многие ленинградские руководители и выдвиженцы. В феврале политбюро обвинило сподвижников Жданова (Кузнецов, Родионов, Попков) в «групповщине». 21 февраля комиссия ЦК партии во главе с Маленковым отправилась в Ленинград для проведения совместного заседания бюро обкома и горкома партии. На заседании звучали грозные обвинения о противопоставлении Ленинградской партийной организации Центральному комитету ВКП(б). На следующий день состоялся пленум, на котором было принято постановление о «враждебной антипартийной группе». 13 августа 1949 г. А.А. Кузнецов, М.И. Родионов, П.С. Попков, П.Г. Лазутин были арестованы в кабинете Маленкова. Маленков лично руководил следствием, санкционировал пытки, добивался признаний в антигосударственной деятельности. Расстрел руководителей «ленинградской группы» состоялся 1 октября 1950 г. На смену репрессированных в Ленинграде и области пришли выдвиженцы и ставленники Маленкова.

Новые центры конкуренции лидеров и противовесы инициировались и создавались Сталиным в рамках сложившейся системы высшей власти. В «ленинградском деле» именно он являлся главным организатором. Маленков понимал указания Хозяина с полунамека. Так, 17 августа 1949 г. бывший член политбюро ЦК ВКП(б), зам. председателя Совета министров СССР Н.А. Вознесенский, в марте снятый со всех постов в связи с «ленинградским делом», отправил Сталину личное письмо, в котором написал: «Великая просьба – дать мне работу, какую найдете возможной, чтобы я мог вложить свою долю труда на пользу партии и Родины <…> Отдам все свои силы и труд, чтобы оправдать доверие». Подписи автора письма предшествовала фраза «Преданный Вам». На данном документе красным карандашом рукой Сталина поставлена виза: «Тов. Маленкову. И.» (РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 5. Л. 96). Нет никаких указаний – решение вопроса отдано на усмотрение Маленкову. Сталинская подпись в виде одного инициала имени свидетельствовала об особом доверительном и конфиденциальном характере поручения, не требующем лишних слов. 27 октября 1949 г. Н.А. Вознесенский был арестован, 1 октября 1950 г. расстрелян.

Волна «ленинградского дела» (1949–1953 гг.) прокатилась по всему северо-западному региону страны, но особенно болезненным оказался ее карельский отголосок в 1949–1950 гг. Судьба многих партийных, советских, хозяйственных руководителей Карело-Финской ССР попала в жернова репрессий по «ленинградскому делу». Были арестованы и испытали суровые тяготы сталинских тюрем и лагерей Куприянов Г.Н. (бывший руководитель республиканской партийной организации), Виролайнен В.М. (в 1947–1950 гг. председатель Совета министров Карело-Финской ССР), Власов И.В. (бывший председатель Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совете министров республики, в годы войны – зав. оргинструкторским отделом ЦК Компартии), Соляков П.В. (бывший зам. министра лесного хозяйства, управляющий трестом «Южкареллес», в 1937–1940 гг. председатель СНК КАССР, в 1940–1947 гг. секретарь ЦК КП(б) КФССР), Трофимов А.А. (бывший зав. отделом тяжелой промышленности ЦК Компартии республики), Бультякова М.В. (в годы войны – секретарь подпольного Сегозерского райкома комсомола, была в заключении в финляндском лагере). Десятки работников были сняты с работы, получили партийные взыскания, оказались в положении изгоев из категории «бывших». В их числе бывший зампред правительства республики Саккеус В.К., бывший министр лесной промышленности республики Малышев А.И., бывший второй секретарь Петрозаводского горкома ВКП(б) Васильев В.И. и секретарь горкома по агитации и пропаганде Басов Н.Н., бывший министр финансов и зампред правительства Ракчеев С.С., бывший министр рыбной промышленности Ломов С.М., бывший председатель Совета профсоюзов КФССР и член бюро ЦК КП(б) Бесперстов Н.И., бывший зампред правительства и председатель Госплана республики Альперович Б.С., бывший зав. отделом легкой промышленности ЦК Компартии КФССР Башкуров А.И., бывший зам. министра просвещения Иванов П.В., бывший зав. сектором кадров ЦК КП(б) Санков Н.М., бывший первый секретарь ЦК ЛКСМ республики Голубев В.И., бывший зав. отделом ЦК ЛКСМ Удальцов П.И. (в годы войны – секретарь подпольного Шелтозерского райкома комсомола) и др. Карельские исследователи и родственники дополнят этот список десятками персонажей в качестве жертв «ленинградского дела». Кто-то попал под репрессии по собственной вине, однако многие оказались заложниками политической системы сталинизма.

Партийный руководитель Карелии (июнь 1938 – январь 1950 г.) Г.Н. Куприянов был типичным воспитанником сталинской партийной системы. По характеристике карельского писателя О.Н. Тихонова, в его образе отражалась примечательная черта руководящей партийной элиты – «сановно-мужицкий аристократизм» (Тихонов, 1990: 391). В период позднего сталинизма в партийном окружении Куприянова нередко его величали терминами «батька», «хозяин».

Г.Н. Куприянов окончил 4 класса сельской школы в родной деревне с депрессивным названием – Рыло Солигаличского уезда Костромской области. Трудовая биография началась в 1919–1925 гг. в качестве рабочего-плотника. В конце 1920 г. он вступил в комсомол, регулярно привлекался на сборы ЧОН. В течение двух лет (сентябрь 1925 – июнь 1927 г.) обучался в Костромской губсовпартшколе, был секретарем комсомольской ячейки, вел пропагандистскую работу, руководил политкружками на предприятиях Костромы, вступил в ВКП(б). После окончания учебы был командирован и назначен преподавателем обществоведения в школу в Солигаличский уезд.

В период «большого террора» 1937–1938 гг. партийная карьера Куприянова развивалась стремительно. В 1929 г. «после чистки партии» (как написано в автобиографии) он был выдвинут на должность зав. РОНО. В 1931 г. началась партийная биография – зав. культпросветотделом райкома партии в Солигаличе. В 1932–1935 гг. Куприянов являлся студентом Коммунистического университета им. Сталина в Ленинграде. С 1935 г. работал инструктором, зав. домом партактива в Смольнинском райкоме партии, зав. отделом школ в Дзержинском райкоме.

Стаж руководящей работы Куприянова в партийных органах был невелик: сначала в качестве второго секретаря Куйбышевского райкома партии в течение всего лишь одного месяца (ноябрь – декабрь 1937 г.), затем был утвержден первым секретарем этого же райкома. После 6 месяцев работы руководителем Куйбышевского райкома партии г. Ленинграда 32-летнего партийного работника по рекомендации секретаря Ленинградского горкома ВКП(б) А.А. Кузнецова (с одобрения А.А. Жданова) направили возглавить партийную организацию Карелии.

По сложившейся практике, в качестве партийного руководителя Куприянов, наряду с прокурором, наркомом НКВД входил в состав т. н. «тройки» («особой тройки») НКВД. Тройка утверждала списки осужденных «врагов народа», в т. ч. «расстрельные» приговоры к «высшей мере наказания». После 28 июня 1938 г., когда Куприянов стал членом «тройки» НКВД Карелии, по ее постановлениям было расстреляно более 500 человек. Членом «особой тройки» он состоял с 20 сентября 1938 г. Этой тройкой репрессировано 1819 человек (см.: Гордиенко, 2010: 125–126).

Один из ключевых вопросов, обсуждаемых до сих пор, – обвинения в предательстве, которые нередко предъявляются в адрес Ю.В. Андропова по отношению к партийному руководителю Карелии Г.Н. Куприянову, который сам же положил начало данной версии: Ю.В. Андропов и П.С. Прокконен были названы им «агентами Берии и Маленкова» (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 1. Д. 121. Л. 22, 23). Куприянов высказывал также подозрения в доносительстве на него со стороны знаменитого советского полярника И.Д. Папанина, который являлся депутатом Верховного Совета СССР от Карело-Финской республики (в годы войны – уполномоченным ГКО). Однако, если взглянуть на данную проблему сквозь призму противостояния и борьбы группировок в партийной системе периода позднего сталинизма, подобные обвинения представляются бессмысленными. Оба партийных руководителя республики были воспитанниками одной и той же сталинской системы. Обнаружилось даже хронологическое совпадение, пусть и случайное: Г.Н. Куприянов в 32 года стал руководителем партийной организации Карелии (в июне 1938 г.), Ю.В. Андропов в 32 года – вторым секретарем ЦК Компартии Карелии (в январе 1947 г.). Волей судьбы и исторических обстоятельств они оказались в разных политических группировках. Никакой личной борьбы между ними в течение длительной совместной работы в Карелии (9,5 лет) не было. Андропов во многом действительно был обязан своему партийному руководителю и признавал это. Борьба (причем жестокая, порой кровавая) происходила между группировками, которые они представляли. Партийным лидером одной из них (ленинградской) являлся А.А. Жданов. Ее выдвиженцем был Куприянов. Андропов оказался представителем другой – противоборствующей элиты, возглавляемой Г.М. Маленковым. В сталинизме понятие предательство могло быть применимо только внутри отдельных политических элит – как нарушение неписаных партийных заповедей. Таков был дух сталинской эпохи: человеческая чистота и честность заменялись жесткими требованиями партийной морали. В покаянных письмах Куприянова на имя И.В. Сталина, написанных перед арестом 17 марта 1950 г., называлось немало фамилий партийных, военных и государственных руководителей, с которыми он вел беседы на политические темы (Папанин И.Д., Кузнецов А.А., Прокконен П.С., Виролайнен В.М., Андропов Ю.В., Гореленко Ф.Д. и др.). В этом Куприянов раскаивался, но, как он утверждал, эта «ошибка» никому не принесла вреда: «Никто из упомянутых в моем заявлении лиц не был подвергнут из-за этого репрессии. Да и в самом заявлении я писал Сталину, что все они честные люди, «если виноват, так это я, судите меня, я не прошу пощады» (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6265. Л. 296). Однако в условиях политического режима того времени подобные разговоры для их участников представляли реальное опасное последствие не только в виде лишения занимаемой должности, но и были чреваты угрозой оказаться в местах не столь отдаленных. Недавний партийный руководитель республики хорошо знал правила системы. В исповеди Куприянова 1971 г. записана двусмысленная фраза: «Мне не в чем упрекнуть себя. Я никому не причинил зла ради самого зла» (цит. по: Тихонов, 1990: 408).

В этой связи следует привести свидетельство членов семьи председателя правительства Карело-Финской ССР П.С. Прокконена. Он не раз предупреждал жену, что в любой момент может произойти непредвиденное: «Готовься к любому развитию событий» (Прокконен, 2010: 150–151). Поэтому она училась по настоянию мужа, чтобы получить специальность на случай, если его арестуют и ей придется кормить семью (там же: 185). Годы сталинского режима прошли в страхе, под угрозой тюрьмы. По словам сына Прокконена, «во времена Сталина …в доме всегда стоял собранный чемоданчик и мама прекрасно понимала, что в любой момент может остаться с детьми одна или даже быть сослана. Но судьба была благосклонна, все аресты обошли семью стороной» (там же: 151).

Г.Н. Куприянов всегда публично позиционировал свою принадлежность к ленинградской политической элите. В 1960-е гг. он написал в своих тетрадях: «Мы гордимся тем, что мы ленинградцы. Кто бы мог тогда, зимой 1942 г., в самые страшные дни блокады, подумать, что Кузнецов, Попков, Капустин, Соловьев, Иванов будут расстреляны с ведома и согласия Политбюро <…> Главная их вина – они были умнее, чем окружавшие Сталина подхалимы и интриганы. А Сталин и его приближенные не любили людей умнее и честнее себя» (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 214. Л. 124–125). Для него А.А. Кузнецов ассоциировался с образом самого «душевного и близкого друга» (там же. Л. 106). Когда Куприянову вынесли приговор Военной коллегии Верховного суда СССР в 1950 г., его обвинили в «проведении изменническо-подрывной и вредительской деятельности» и в «преступной связи с Кузнецовым А.А.» (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6265. Л. 98).

Куприянов воспринимал себя в качестве представителя ленинградской партийной организации. Перед отъездом в Карелию он приехал на прием к Жданову, чтобы получить от него «указания об основных направлениях в работе партийной организации Карелии». В Карелию отправился «с наказом» Жданова и напутствием «не подвести ленинградскую партийную организацию». В республике уже работали «старые и добрые друзья по Ленинграду», которые приехали в республику ранее: бывший председатель исполкома Дзержинского райсовета Ленинграда П.В. Соляков занимал должность председателя Совнаркома Карелии (затем третьего секретаря ЦК Компартии), с Б.С. Альперовичем (председатель Госплана) и И.М. Трускиновым (зав. отделом пропаганды и агитации ЦК) они несколько лет работали в Ленинграде. Позднее Ленинградский обком направил в КФССР еще 12 партийных и советских работников (см.: Куприянов, 1972: С. 3–6, 11, 16, 238, 240). В феврале 1941 г. на XVIII конференция ВКП(б) по предложению Жданова Куприянов был избран кандидатом в члены ЦК.

Молодой партийный выдвиженец не упускал возможности пропагандировать в своем окружении личную благосклонность к нему не только со стороны Жданова, но и Сталина. В его речи постоянно звучали намеки о приближенности к вождю: был на приеме, позвонил по телефону, подошел во время конференции и пр. Доступ к сталинской власти для советских партийных функционеров имел знаковый характер – как проявление доверия вождя, а также как показатель высокого места в неформальной иерархии. Это касалось также и отношений с другими партийными и государственными деятелями – Куприянов обязательно сообщал окружению: позвонил председатель Госплана СССР Н.А. Вознесенский или же А.Н. Косыгин (бывший председатель Ленсовета), либо председатель исполкома Ленсовета Попков П.С. прислал личный подарок – именное оружие (см. там же: С. 191–192, 201, 276). На отдыхе Куприянов много общался с Всеволодом Ивановым – секретарем ЦК ВЛКСМ (в годы войны – первый секретарь Ленинградского обкома комсомола).

В политическую группировку, во главе которой стоял А.А. Жданов, входили ленинградские руководители и представители политического руководства страны – выходцы из Ленинграда: Вознесенский Н.А. (член политбюро ЦК партии, зам. председателя правительства, председатель Госплана СССР), Кузнецов А.А. (секретарь ЦК ВКП(б), член Оргбюро ЦК) Родионов М.И. (председатель Совета министров РСФСР, член Оргбюро ЦК), Попков П.С. (первый секретарь Ленинградского обкома и горкома партии), Иванов В.Н. (второй секретарь ЦК ВЛКСМ), Капустин Я.Ф. (второй секретарь Ленинградского горкома партии), Лазутин П.Г. (председатель Ленгорисполкома) и др. В эту политическую обойму входил выходец из Ленинграда (бывший первый секретарь Куйбышевского райкома партии), партийный руководитель Карелии Г.Н. Куприянов. По разным причинам от данной группы дистанцировались А.Н. Косыгин (бывший председатель Ленсовета), Т.Ф. Штыков (бывший второй секретарь Ленинградского обкома партии), которые избежали участи участников «ленинградского дела». В 1946 г. Штыков нередко посещал в Москве Жданова, причем иногда задерживался в его кабинете на довольно продолжительное время: 8 января (15.25–16.15), 28 мая (22.10–23.40), 15 июня (15.05–16.10), 25 июня (21.20–21.35), 7 июля (0.45–02.05), 27 июля (14.40–15.10), 12 августа (16.00–16.30), 22 августа (15.15–15.40), 23 августа (17.45–17.50) (Тетрадь регистрации приема посетителей А.А. Жданова в г. Москве. Записи за 1946 г. // Исторический архив. 2016. № 1. С. 55, 64, 67; № 2. С. 57, 60, 63).

Г.Н. Куприянов стал одной из многочисленных жертв системы, которая его породила, воспитала и выдвинула наверх. Запоздалое прозрение Куприянова произошло не в предвоенные, и не в послевоенные годы, когда в сталинском фаворе была ленинградская партийная группировка во главе с А.А. Ждановым, а после того, когда он сам оказался жертвой сталинской системы. Прозрение пришло после 6 лет тюрем и лагерей по «ленинградскому делу» (1950–1956 гг.), когда бывшему партийному руководителю и бывшему генералу выбили зубы, искалечили руки, подвергали унизительным и садистским физическим пыткам и издевательствам. Куприянов записал: «Это были времена самого страшного кровавого режима личной, ничем не ограниченной власти Сталина» (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 244. Л. 10). Однако раскаяния с его стороны не было. Утверждая, что нельзя «валить все только на Сталина» (там же. Л. 46), за этой фразой он подразумевал не себя, а других партийцев, считал, что всегда честно выполнял долг члена партии. В медицинском заключении в Бутырской больнице ему был поставлен диагноз – «потеря чувства дистанции». В тюремной рукописи под названием «Чувство дистанции» Куприянов определил этот термин следующим образом: «Это чувство суеверного страха у людей рабского воспитания. Это страх перед сталинскими методами управления страной. Это омерзительное, холопское самоунижение…» (цит. по: Тихонов, 1990: 405).

После реабилитации Куприянов добился восстановления в партии. В 1960-е гг. в числе виновных в создании системы сталинизма он называл многих партийных и государственных деятелей, в том числе своего прежнего ленинградского покровителя А.А. Жданова, на которого возложил основную ответственность за репрессии против финнов-ингерманландцев в Ленинградской области (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 244. Л. 46). Обида на некоторых бывших «товарищей по Ленинграду», помимо Жданова, нашла особенно резкое выражение в отношении персоны бывшего второго секретаря Ленинградского обкома партии Т.Ф. Штыкова, охарактеризованного Куприяновым в качестве «человека недалекого». Штыкову досталось за создание комплекса «Свирская Победа», при создании которого он использовал свои полномочия и возможности второго секретаря обкома партии. По указанию Штыкова еще до начала Свирско-Петрозаводской операции Карельского фронта в Лодейное Поле прибыла масса художников, скульпторов, фотографов, рабочих различных специальностей. Они разработали проект монумента Сталина и музей «Свирская Победа». Фигуру Сталина соорудили во весь рост (величиной в три человеческих роста), в металле, на гранитном постаменте. Рука вождя указывала направление наступления – на северо-запад. Это грандиозное сооружение должно было продемонстрировать главную роль вождя в освобождении Севера. Кто после этого мог предъявить обвинения по поводу умаления заслуг Сталина в победе на Севере? «Ленинградскую группу» позднее обвинили в недооценке роли вождя в освобождении от блокады. Куприянову также было предъявлено обвинение в умышленном принижении роли Сталина в обороне Карелии и Заполярья и приписывании себе особых заслуг.

Следует отметить, что бывшие «товарищи по Ленинграду» (Штыков и Куприянов) действовали аналогичными методами. В Петрозаводске портреты Куприянова, написанные лучшими художниками Карелии, украшали краеведческий музей. В Лодейном Поле для музея по распоряжению Штыкова построили несколько зданий. Лучшие художники и скульпторы Ленинграда делали портреты Сталина, Мерецкова, а также и Штыкова. В экспозиции музея насчитывалось 86 портретов и фотографий самого Штыкова (включая одиночные и групповые изображения). Затраты на создание музея составили несколько миллионов рублей (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 215. Л. 87–88). Мемориал славы – военно-музейный комплекс «Свирская Победа» в Лодейном Поле после войны получил статус филиала Центрального музея Вооруженных Сил. На его территории был разбит парк площадью 19 га, построены павильоны авиации, артиллерии, войск связи, бронетанковых и инженерных войск, главное здание музея. В связи с «ленинградским делом» в 1951 г. по приказу И.В. Сталина мемориал «Свирская Победа» был уничтожен одновременно с Музеем обороны Ленинграда, созданным во время блокады. Памятник-приказ со скульптурой И.В. Сталина высотой 5,5 м демонтировали после XXII съезда партии. Сегодня информация о Свирско-Петрозаводской операции осталась в Лодейнопольском историко-краеведческом музее лишь в общей экспозиции о событиях Великой Отечественной войны.

Ленинградской партийной элите, возглавляемой А.А. Ждановым, противостояла противоборствующая политическая группировка во главе с Г.М. Маленковым, в орбите влияния и сотрудничества с которым находился также Л.П. Берия. В эту же группу входил председатель ВЦСПС В.В. Кузнецов, член Оргбюро ЦК партии. К маленковской группировке относились доверенные лица партийного лидера: Шкирятов М.Ф. (зам. председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б), секретари ЦК ВКП(б) и члены Оргбюро ЦК Пономаренко П.К. и Патоличев Н.С., Пегов Н.М. (первый секретарь Приморского крайкома партии, затем зав. отделом легкой промышленности ЦК ВКП(б), член Оргбюро ЦК), Михайлов Н.А. (первый секретарь ЦК ВЛКСМ, член ЦК партии и Оргбюро ЦК ВКП(б), Шелепин А.Н. (секретарь ЦК ВЛКСМ), Шамберг М.А. и Громов Г.П. (заворги ЦК партии; сын Шамберга был женат на дочери Маленкова), Александров Г.Ф. (начальник Управления пропаганды и агитации ЦК ВКП(б), член Оргбюро ЦК, Шаталин Н.Н. (зам. начальника Управления кадров ЦК, член Оргбюро ЦК), и др.

Доверенные лица обеспечивали поддержку Маленкову в Оргбюро (в качестве членов этого органа) и Секретариате ЦК партии. В данной партийной группе оказался Ю.В. Андропов. Представляется, что в приобщении Андропова к маленковской партийной группировке основная роль принадлежит Н.А. Михайлову, который сотрудничал с Андроповым на протяжении многих лет. Михайлов являлся бессменным руководителем ЦК ВЛКСМ в течение 14 лет (1938–1952 гг.). Он возглавлял молодежную организацию страны в период оформления и укрепления системы сталинизма. Михайлов в 1939 г. стал членом ЦК ВКП(б) и, как свидетельствуют архивные документы, одним из наиболее активных членов Оргбюро ЦК партии в периоды, когда работой этого органа руководил Маленков. В качестве члена ЦК Михайлов также постоянно участвовал в заседаниях Секретариата ЦК ВКП(б). Председательстующим в этом партийном органе являлся Маленков.

В период раскрутки «ленинградского дела» преемник Андропова в должности первого секретаря ЦК ЛКСМ Карелии Голубев В.И. давал письменные показания о положении в республике не следователям, даже не сотрудникам Комиссии партийного контроля, а непосредственно Н.А. Михайлову, причем уже в качестве бывшего секретаря. В его обширной объяснительной записке сообщалось о фактах, связанных с участием ленинградской делегации на съезде комсомола Карелии. Назывались также компрометирующие факты в отношении руководителей карельского комсомола: Татаурщикова, Тихонова, Терво, Соколова, Сорокина, Кочетова, Комиссаровой и др. Фамилии Андропова в показаниях Голубева не встречается.

По свидетельству Г.Н. Куприянова, «Андропов получил большое доверие у Маленкова и Берии» (НА РК.Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 198. Л. 17 об.). В личном фонде Г.М. Маленкова в РГАСПИ отложились документы, проливающие свет на важные нюансы их взаимоотношений. В период, когда Ю.В. Андропов стал генеральным секретарем ЦК КПСС, к нему обратился по телефону пенсионер Маленков Г.М. Он настойчиво предлагал рассмотреть в политбюро и принять программу «Защита организма». Предлагалось создание в структуре АН СССР нового Института проблем устойчивости биологических систем. В основе исследований по защите организма планировалось использовать теорию устойчивости биологических систем, разработанную доктором биологических наук, профессором Маленковым А.Г. – сыном Г.М. Маленкова (РГАСПИ. Ф. 83. Оп. 1. Д. 35. Л. 231, 243). После разговора с Андроповым этим вопросом было поручено заниматься помощнику генерального секретаря Шарапову В.В., однако это не удовлетворило Маленкова. 4 июля 1983 г. он написал рукописное пространное письмо Андропову с подробнейшим обоснованием своих предложений, к письму также прилагались подготовленные проект постановления ЦК КПСС «О мерах по защите организма человека и повышении его устойчивости» и программа «Защита организма» (там же: 150–154). Маленков настаивал на личной встрече, чтобы изложить детали, о которых, как он писал, «я имею ввиду говорить с Вами лично» (там же: 212–213). На следующий день было написано еще одно письмо, в котором содержалась загадочная фраза: «Хочу подчеркнуть ответственность за решение вопроса о программе «Защита организма» в максимально короткие сроки. Прошу принять. У меня есть основания к настойчивости в просьбе о моей встрече [курсив наш. – Ю.В.] (там же: 213 об.). Маленковская недомолвка, выраженная в данной фразе, может свидетельствовать о негласном моральном праве автора письма к подобной настойчивости. Тайну из прошлого могли знать только они. В последующем Маленков написал еще два письма Андропову (там же: 213–224).

Справедливости ради необходимо отметить, что Г.Н. Куприянов незаслуженно обвинил Маленкова в том, что влиятельный партийный руководитель раздавал ордена тем, кто был предан лично ему (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 188. Л. 273). Уже упоминался эпизод с представлением к награждению по ходатайству ЦК ВЛКСМ в июне 1944 г., когда Управление кадров ЦК ВКП(б) подготовило проект Указа о награждении Михайлова орденом Ленина, секретарей ЦК комсомола Мишаковой и Романова – орденами Трудового Красного Знамени, Андропова – орденом Красного Знамени. Однако Маленков остановил решение этого вопроса, которое уже было поддержано в аппарате ЦК ВКП(б), подготовлены соответствующие проекты документов. Вообще за годы Великой Отечественной войны Н.А. Михайлов получил единственный орден Отечественной войны I степени в 1945 г., а также 4 медали, в т. ч. медаль «Партизану Отечественной войны» I степени (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 3275. Л. 7).

О том, что над Куприяновым сгущаются тучи, опытный партийный руководитель понял, когда в июле 1949 г. Андропов был вызван в Москву в КПК к М.Ф. Шкирятову по поводу крупной недостачи и хищений на Беломорском рыбзаводе (т. н. «рыбное дело»). Затем туда же вызвали и Куприянова. По его описанию, Шкирятов очень ругал Куприянова, в итоге на него «все свалили при помощи Андропова». Тогда же Куприянов сделал заключение: «Андропов был посвящен Шкирятовым о будущей судьбе Куприянова» (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 198. Л. 13об.-14). Вероятно, так оно и было. В этой связи становится понятной неожиданная и бескомпромиссная позиция Андропова по поводу карельского подполья в годы войны. Андропов заявил: «Никакого участия в организации подпольной работы я не принимал! Ничего о работе подпольщиков не знаю. И ни за кого из работавших в подполье ручаться не могу». После этих слов Куприянов воскликнул: «Юрий Владимирович, я не узнаю Вас!» (НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 2. Д. 188. Л. 207–208; Д. 198. Л. 14–15).

В 1946 г. Г.Н. Куприянов допустил роковую ошибку. На партактиве в Сортавале он сообщил его участникам об отстранении Маленкова от партийной должности, после чего кандидатуру бывшего секретаря ЦК ВКП(б) не выдвинули, как было принято, в почетный президиум (лишившись временно должности секретаря ЦК ВКП(б), Маленков оставался членом политбюро ЦК и был зам. председателя Совета министров СССР – правительства страны, которое возглавлял Сталин). Известно, что о сортавальском скоропалительном демарше руководителя партийной организации Карелии Маленкову доложили. Двухлетнее отстранение Маленкова от руководства партийным аппаратом лишь отсрочило неминуемую развязку. После ареста лидеров «ленинградской группы» в августе 1949 г. Г.Н. Куприянов был обречен.

Гипотетически второй секретарь ЦК Компартии КФССР Ю.В. Андропов мог выступить в защиту руководителя республиканской партийной организации Г.Н. Куприянова – это означало разделить его судьбу. Был и другой вариант: найти отговорки, промолчать, сослаться на незнание дела – его неизбежно ожидала бы та же участь. По предположению Р.А. Медведева, автора политической биографии Ю.В. Андропова в серии «ЖЗЛ», Андропов сознательно выбрал третий путь: он выступил с унизительной самокритикой и поддержал все обвинения в адрес Куприянова. Объяснение подобному поступку сформулировано следующей фразой: «Занимать в тоталитарной системе высокий пост и не предавать время от времени своих друзей, соратников или просто ни в чем не повинных людей было невозможно. Здесь каждый сам делал свой выбор, и каждый сам искал оправдания своим прегрешениям» (Медведев, 2012: 29). Эту жесткую и однозначную позицию поддерживает карельский исследователь Ю.В. Шлейкин, автор биографической хроники Ю.В. Андропова, лауреат литературной премии ФСБ России в 2014 г. (см.: Шлейкин, 2014: 237).

Предшественник Ю.В. Андропова на посту председателя КГБ В.Е. Семичастный (до этой должности он являлся первым секретарем ЦК ВЛКСМ) в своих мемуарах высказал мнение о «ленинградском деле», в котором Андропов «выглядел в этой истории не самым лучшим образом»: «…Мне известно, что после смерти Куприянова руководители теперь уже Карельской автономной социалистической республики передали две объемные тетради с его записями, сделанными им во время пребывания в тюрьме, Шелепину, а тот – Брежневу. В записях утверждалось, что и Андропов приложил свою руку к тому, что некоторые ленинградцы оказались среди репрессированных» (Семичастный, 2002: 415). По свидетельству бывшего председателя КГБ, «что было сделано с этими тетрадями, каков их дальнейший путь, никому и ничего не известно. Их можно было передать в прокуратуру, а можно было и поберечь на всякий случай, дав знать Андропову, что они существуют» (там же). Семичастный сообщил также, что в середине 1960-х гг. в ЦК КПСС поступило письмо из Ленинграда, в котором Андропов обвинялся в причастности к «ленинградскому делу». Из ЦК оно было передано на рассмотрение в Комитет партийного контроля, оттуда – в КГБ (в это время его возглавлял Семичастный). По описанию Семичастного, чекисты провели расследование, которое показало, что «часть сведений действительно имела место», однако «главным виновником репрессий Андропов, конечно же, не был» (там же: 416). Заключение КГБ Семичастный передал зам. председателя КПК Сердюку З.Т. По поводу данной истории в своих мемуарах В.Е. Семичастный сделал следующий вывод: рассмотрение дела не получило никаких последствий, поскольку «Андропов был подходящей фигурой для Брежнева» (там же). Ожидания со стороны Семичастного, в воспоминаниях которого сквозила неприкрытая обида на Андропова, который заменил его в КГБ после скандальной отставки от занимаемой должности, были выражены в короткой характеристике: Андропов – человек «в высшей степени беспринципный и бесхарактерный» (там же: 458).

По поводу изложенной в мемуарах позиции В.Е. Семичастного можно отметить следующее. Он занимал должности секретаря, первого секретаря ЦК комсомола Украины (1946–1950 гг.), секретаря ЦК ВЛКСМ (1950–1958 гг.), первого секретаря ЦК ВЛКСМ (1958–1959 гг.), председателя КГБ при Совете министров ССР (1961–1967 гг.). Семичастный оказался одним из основных участников смещения первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева, под руководством которого работал еще на Украине, который фактически спас его карьеру (а возможно, и судьбу) в истории с репрессированным братом. Кто и для кого был «подходящей фигурой» в разные советские эпохи – это другая история. А вот в отношении одного из приведенных выше сюжетов возникли обоснованные сомнения. Речь идет об утверждении, что после смерти Куприянова руководители Карельской АССР (в 1956 г. бывшая союзная Карело-Финская республика стала автономной в составе РСФСР) передали две объемные тетради с его записями, сделанными им во время пребывания в тюрьме, А.Н. Шелепину (предшественник Семичастного сначала в должности первого секретаря ЦК ВЛКСМ, затем – председателя КГБ при СМ СССР), а тот – Л.И. Брежневу. Руководители Карелии не могли это сделать. Дело в том, что в воспоминаниях Куприянова давалась нелицеприятная оценка поведению в годы войны ряда руководителей Карелии 1960-х – 1970-х гг.: первому секретарю Карельского обкома КПСС И.И. Сенькину (1958–1984 гг.), председателю Президиума Верховного Совета Карельской АССР П.С. Прокконену (1956–1979 гг.) и др. Куприянов обвинял Прокконена в том, что в период «ленинградского дела» он «не возвысил свой голос председателя Совмина Карелии» в его защиту. Критика высказывалась также в адрес первого заместителя председателя Совета министров КАССР Стефанихина В.В. (1956–1957 гг.), бывшего зампреда правительства КФССР (1941–1947 гг., в годы войны – представитель Карело-Финской ССР при правительстве СССР в Москве, в 1957–1973 гг. – ректор Петрозаводского государственного университета) (см.: Воспоминания, 2010: 440). Поэтому руководители республики оказывали категорическое противодействие публикации книги Куприянова в Карелии, хотя она неоднократно включалась в планы издательства «Карелия», но затем снималась по указанию сверху.

Через семь лет после издания мемуаров В.Е. Семичастного, в 2009 г., в газете «Известия» появилось его интервью, данное журналисту Н. Добрюхе. В этой публикации вновь в центре внимания оказались две «тяжелые карельские тетради» Г.Н. Куприянова «об излишнем усердии Андропова в так называемом расстрельном «ленинградском деле». Сообщалось, что «во времена Берии и Маленкова, когда старость начала брать верх даже над таким человеком, как Сталин, разгорелась страшная борьба за его власть и вылилась в «ленинградское дело». В этом кровавом деле сыграл свою роль и Юрий Андропов…» В интервью было сказано, что Куприянов написал целое досье на Андропова, в котором утверждалось, что репрессии были делом рук Андропова. Досье попало в распоряжение Брежнева. По рассказу Семичастного, он дал команду сотрудникам КГБ все выяснить (Неизвестный Андропов // Известия. 2009. 19 июня. № 107. С. 5).

Несложно увидеть разночтения повествования в данном интервью с мемуарами Семичастного. Исчезли важные свидетельства – как «тяжелые карельские тетради» попали к Брежневу, а также факты о расследовании письма из Ленинграда. Возможно, виновато время, стирающее из памяти очевидцев события прошлого. Или же журналисты, печатающие интервью и помогающие авторам в написании мемуаров, проявили чрезмерное усердие, чтобы оживить сюжеты яркими красками на потребу читателям. А может быть, прав был разведчик генерал В.А. Кирпиченко, который заметил, что в Семичастном «было больше комсомольского задора, чем политической мудрости» (Кирпиченко, 2001: 152). Ведь знаменитый руководитель внешней разведки работал в КГБ и при Семичастном, и при Андропове – мог сравнивать. Ю.В. Андропова он считал выдающимся государственным деятелем.

Однако критическая тональность Владимира Ефимовича Семичастного значительно уступает обличительному настрою ряда других авторов. Так, С.Н. Семанов утверждал: «Преданность Андропова своему начальнику не выдержала первого же испытания. Он, как и ряд других его коллег, «дал материал» (то есть политические обвинения) по начавшемуся в Петрозаводске «делу Куприянова». 24–25 января 1950 г. состоялся пленум ЦК Карело-Финской республики, где Андропов обвинил своего шефа во всех смертных грехах, да еще покаялся, что своевременно его не разоблачил» (Семанов, 2014: 29). Критики Андропова, не располагая достоверными материалами, нередко ссылаются друг на друга. Семанов писал: «Вот тележурналист Л. Млечин рассказал, будто бы А. Шелепин видел даже донос Андропова на Куприянова. Возможно. Однако несчастный Куприянов был обречен, ибо судьба его накануне пленума в Петрозаводске уже была предрешена в Москве. В этих условиях защищать Куприянова мог бы только герой или сумасшедший. Но вот Юрий Владимирович ни тем ни другим никогда не был» (там же: 30). Заключение получилось очень глубокомысленным. Только оно никак не связано с первым тезисом. «Дело Куприянова» в КПК, в котором содержатся письменные показания Ю.В. Андропова в качестве одного из 44 свидетелей (!), составлялось позднее решений партийных органов в Москве о снятии Куприянова с руководящей должности. Арест последовал через два месяца после снятия с должности.

Журналист Л.М. Млечин предлагает своему читателю ряд трактовок фактов, связанных с биографией Андропова. Выше упоминалось свидетельство генерал-лейтенанта В.А. Кирпиченко, у которого председатель КГБ СССР Ю.В. Андропов однажды поинтересовался о сотруднике органов, который когда-то чуть не завел на него отдельное дело. Из этого факта Млечин сделал вывод, что Андропов был незлопамятный человек: «Юрий Владимирович не только не пытался наказать этого человека, но даже не отправил его на пенсию…» (Млечин, 2008: 53). Но интерпретация данного тезиса получилась необычная: «Незлопамятность и широта души – качества положительные. Но зачем же держать в аппарате госбезопасности следователя, который фабриковал такие гнусные дела? Если этот случай подлинный, то выходит, что Юрий Владимирович Андропов в душе не осуждал палачей и фальсификаторов следственных дел?» (там же). Оказывается, не только он. Министром госбезопасности Карело-Финской республики с 1943 г. был полковник А.М. Кузнецов. В сентябре 1950 г. его сменил полковник Н.П. Гусев, ставший впоследствии генералом. Млечин подчеркнул, что ни того ни другого в хрущевские времена к ответу за соучастие в «ленинградском деле» не привлекли (там же). Это глубокомысленное размышление напоминает запоздалое доносительство на чекистов уже ушедшего прошлого.

А теперь следует обратиться к теме «доноса», запущенной в обиход Л. Млечиным, которое рассматривается как важное обвинительное свидетельство со стороны многих любителей написания политической биографии Андропова. В книге Млечина читаем: «Александр Николаевич Шелепин рассказывал, что в бытность председателем КГБ он видел форменный донос на Куприянова, подписанный Андроповым. Уже в брежневские времена Шелепин прямо сказал об этом Андропову и предупредил, что поставил об этом в известность Брежнева. Зачем ты это сделал? – обреченно произнес Андропов. Но он напрасно испугался. Эта история не помешала Брежневу сделать Андропова председателем КГБ. Леонид Ильич, как и многие властители, любил держать на ключевых постах людей, в чем-то замешанных. Они служили рьяно и преданно» (там же: 52–53).

По утверждению Млечина, «посадили практически всех руководителей республики, кроме Андропова» (там же: 51). По его оценке, «многие петрозаводские историки считают, что во время чистки перепуганный Юрий Владимирович топил товарищей по партии, чтобы уцелеть самому» (там же: 52). Хотелось бы уточнить, каких историков имеет в виду автор, какие версии предлагаются и насколько они достоверны? Однако до сих пор никто из исследователей не назвал новых имен репрессированных по «ленинградскому делу» в Карелии, помимо нескольких фамилий, приведенных Г.Н. Куприяновым в его тетрадных записях.

После того, как открылся доступ к архивному фонду Куприянова в начале 1990-х гг., ряд имен обнародован. В частности, их перечислил писатель И. Минутко. Однако получился некий казус. В своих архивных записях Куприянов нередко неверно указывал инициалы персонажей. В результате они перекочевали на страницы книжных изданий. Так, Минутко вслед за Куприяновым повторил, что «по инициативе Андропова арестованы»: И.В. Власов, В.М. Виролайнен, И.Р. Соляков [правильно: П.В. Соляков – Ю.В.], А.А. Трофимов, М.М. Бультякова [правильно: М.В. Бультякова – Ю.В]. Никак не заслужил столь резкой критики со стороны писателя С.П. Татаурщиков, который якобы действовал по указанию Андропова (Минутко, 2004: 70–72). Писатель С. Чертопруд, в свою очередь, повторил с ошибками текст Минутко (Чертопруд, 2006: 82). Оба автора допустили грубые ошибки в оформлении научно-справочного аппарата: в частности, неверную трансляцию куприяновских записей фамилий (так, П.В. Сепсяков оказался у обоих Селеяковым). Чертопруд повторил слова Млечина о «форменном доносе» Андропова на Куприянова (там же: 77).

Изучение текста письменных показаний Ю.В. Андропова из «дела Куприянова» позволило констатировать, что содержание приведенных фактов соответствовало действительности. Они являются достоверным материалом, характеризующим репутацию бывшего руководителя партийной организации Карелии. Работники КПК щепетильно проверяли информацию, проводили беседы и получали письменные объяснения, сообщения, заявления свидетелей по делу, которые были названы в показаниях Андропова, которые сопоставлялись с информацией других свидетелей по делу. Следует отметить, что в данном деле ни сам Куприянов, ни другие арестованные не отказывались называть Андропова среди своих «соучастников». В этом Ю.В. Андропов мог убедиться сам: известно, что став председателем КГБ, он попросил помощников принести ему «дело Куприянова». Его письменные показания, о которых сообщал А.Н. Шелепин как о «форменном доносе» (Млечин не уточнил источник своей информации), не были изъяты как компромат на советского партийного и государственного деятеля. Это является свидетельством того, что по прошествии почти двух десятилетий Андропову как автору этих показаний нечего было скрывать – факты имели основание. Благодаря Ю.В. Андропову «дело Куприянова», которое могло быть изъято из архива целиком (или уничтожено), вернулось на свое прежнее место и осталось ожидать своих будущих исследователей. В этой связи следует также подчеркнуть, что благодаря поддержке и помощи Ю.В. Андропова были опубликованы в Ленинграде и Петрозаводске две книги воспоминаний Г.Н. Куприянова. Без его участия они остались бы лежать невостребованными в виде рукописных записей мемуариста в многочисленных школьных тетрадках. Кстати, сравнение текста опубликованных книг и архивных записей показывает, что квалифицированные редакторы Лениздата и издательства «Карелия» проделали весьма качественную работу по доработке рукописей до достойного уровня.

Один из обсуждаемых вопросов, связанных с политической биографией Ю.В. Андропова, – тема его покровителей. Оказывается, что на протяжении комсомольской и партийной карьеры у Ю.В. Андропова были не только недоброжелатели, но и значительное число покровителей, которые оказывали ему содействие в различных ситуациях. Еще в Ярославле, когда он стал третьим секретарем Ярославского обкома комсомола, его поддерживал А.И. Шахурин, первый секретарь Ярославского обкома партии, будущий нарком авиационной промышленности СССР. Секретарь Ярославского обкома партии А.Н. Ларионов спасал Андропова от чрезмерной бдительности инструктора ЦК комсомола Антонины Капустиной в истории с его выдвижением на пост первого секретаря обкома комсомола. В той истории Г.П. Громов, секретарь ЦК ВЛКСМ по кадрам, пришедший в ЦК ВЛКСМ с должности зам. заведующего отделом руководящих партийных органов ЦК ВКП(б), также поддержал Андропова после получения докладной записки инструктора ЦК ВЛКСМ А. Капустиной[27], командированной в Ярославль для подготовки пленума обкома комсомола, по поводу неточностей в анкетных данных Андропова. Преемник Шахурина на посту руководителя ярославской партийной организации Н.С. Патоличев (впоследствии известный партийный и государственный деятель СССР) распорядился принять Андропова в партию раньше положенного по уставу кандидатского срока.

В период Великой Отечественной войны, а также в послевоенные годы неизменную поддержку Андропову оказывал первый секретарь ЦК ВЛКСМ, член ЦК ВКП(б) и Оргбюро ЦК ВКП(б) Н.А. Михайлов. В 1947 г. А.Н. Ларионов, будучи в 1946–1948 гг. в ЦК ВКП(б) заведующим отделом кадров партийных органов Управления кадров, содействовал возможному продвижению в карьере второго секретаря ЦК Компартии КФССР Андропова. В Карелии с сентября 1950 г. до перевода в Москву в июне 1951 г. Ю.В. Андропов работал под руководством партийного руководителя республики А.Н. Егорова. Когда Андропов только начинал работу в комсомоле, Егоров был первым секретарем Рыбинского горкома партии, затем работал заместителем председателя Ярославского облисполкома.

С карельских времен покровителем Андропова стал О.В. Куусинен. Когда 1950 г. преподал Андропову суровый урок политического выживания, благодаря Куусинену молодой партийный руководитель осваивал науку политической борьбы. По свидетельству И.Е. Синицина, помощника председателя КГБ Ю.В. Андропова по вопросам политбюро ЦК КПСС в 1973–1979 гг., однажды Андропов сказал, что его «практически спас от репрессий в связи с «ленинградским делом» выдающийся финский социал-демократ, а затем большевик Отто Вильгельмович Куусинен» (Синицин, 2015: 19). Это признание о роли Куусинена в судьбе Андропова оказалось неожиданным для Синицина: «Откровение прозвучало из глубины души за много лет бесед и обсуждений различных вопросов» (там же: 20). Информированный и образованный помощник Андропова, напомним, был сыном генерала Синицына Е.Т., многие десятилетия работавшего в области внешней разведки. По версии бывшего помощника члена политбюро ЦК КПСС, в период борьбы партийных группировок, связанной с «ленинградским делом», Отто Куусинен остался в стороне от этой драки и сумел вытащить из нее своего любимца – молодого партийного руководителя Андропова (см. там же). По предположению Синицина, это он сделал, «пользуясь своими скрытыми, но достаточно близкими отношениями со Сталиным» (там же: 215).

Однако данному заключению противоречит другое свидетельство человека, хорошо знавшего О.В. Куусинена, – его жены Айно Куусинен. В ее мемуарах содержатся критические признания в отношении своего высокопоставленного мужа: «Он ни разу даже пальцем не пошевелил, чтобы уберечь меня от тюрем и лагерей» (Куусинен А., 1991: 208); «Он всегда держал нос по ветру <…> Я не смогла вспомнить ни одного случая, когда бы Куусинен помог кому-нибудь в беде <…> Когда в Карелии был арестован сын Отто, он и пальцем не пошевелил, чтобы ему помочь (там же: 211); «Он отказывался помогать кому-либо даже в мелочах» (там же: 212). Айно Куусинен констатировала: «Он научен был горьким опытом не полагаться только на свое мнение, когда надо было оценить чей-либо характер или способности. Внимательно выслушивая других, он уточнял свое представление о человеке. Был он крайне осторожен, всеми средствами старался избежать ошибок в оценках» (там же: 26).

Кто же прав в этом заочном споре? Несомненно, О.В. Куусинен дистанцировался от противоборства между партийными группировками Г.М. Маленкова и А.А. Жданова. Следуя своим правилам, он не вмешивался в жестокое подавление ленинградской элиты в 1949–1950 гг. Но нельзя забывать немаловажное обстоятельство, которое остается в тени: по мнению Роя Медведева, с которым нельзя не согласиться, в Карелии О.В. Куусинен являлся не только формальным, но и фактическим руководителем республики. Карельская партийная и государственная элита прекрасно знала, что он относился к Андропову с вниманием и симпатией. Когда Ю.В. Андропов оказался фигурантом «ленинградского дела», Куусинен как опытный политик, следуя своим правилам невмешательства в политическое противоборство партийных группировок во власти, отдавая предпочтение испытанным коминтерновским скрытным методам ведения политической борьбы, консультировал своего молодого ученика, давал советы и рекомендации о линии поведения в отношении опального Куприянова, о позиции в партийном активе в Карелии и в отношении недоброжелателей. В конце 1949–1950 г. Андропов подолгу бывал в командировках в Москве. Своего покровителя он посещал не только в его московском рабочем кабинете, но и нередко навещал дома – дорога в квартиру О.В. Куусинена № 19 в первом подъезде, на 10-м этаже в Доме правительства на набережной Москвы-реки была ему хорошо знакома. Возможно, получал приглашения и на дачу Куусинена в Серебряном Бору. Анализируя поведение Андропова на пленуме ЦК КП(б) КФССР 24–24 января 1950 г., на котором «снимали» Куприянова, невольно соотносишь ситуацию с поведением Куусинена в отношении Н. Бухарина в 1929 г. По свидетельству Айно Куусинен, «у Отто никогда не было близких друзей <…> Дружба Отто с Бухариным продолжалась до 1929 года. В 1929 году Бухарин был изгнан из «Правды» и из Коминтерна. И именно Отто, его старый товарищ, произнес в ЦК самую желчную речь <…> Когда опасность нависала над самим Отто, эмоций для него не существовало» (Куусинен А., 1991: 212–213). Не эта ли линия поведения была рекомендована молодому ученику?

Политическую же защиту от обвинений для Андропова обеспечивали представители партийной группировки, членом которой он являлся: Маленков – Шкирятов – Михайлов. Сценарий участия второго секретаря ЦК Компартии Карелии в конкретных событиях определяли также другие члены маленковской элиты – руководители отдела партийных, профсоюзных и комсомольских органов Г.П. Громов, заведующий отделом (тот самый секретарь ЦК ВЛКСМ по кадрам, который поддержал Андропова в ярославский период в 1938 г.) и его заместитель Е.И. Громов (именно он был руководителем делегации ЦК ВК(б), участвовавшей в памятном пленуме ЦК КП(б) КФССР 24–25 января 1950 г., на котором «снимали» Куприянова). Одним из ключевых участников был Г.В. Кузнецов, инспектор ЦК ВК(б), руководивший работой комиссии, которая осуществляла проверку работы карельской партийной организации. Он выступал с докладами о результатах работы комиссии на заседаниях Секретариата и Орбюро ЦК ВКП(б), а также на январском пленуме в Петрозаводске.

Нельзя недооценивать еще один фактор, немаловажный в условиях позднего сталинизма. Второй секретарь ЦК Компартии Карелии, ведающий промышленностью, неизбежно должен был работать в постоянном контакте с руководителями разного уровня из структур НКВД – МВД – МГБ. Территория республики была покрыта густой сетью лагерей ГУЛАГа. Обслуживание ББК, в который входил Беломорско-Балтийский канал, а также множество его различных предприятий, осуществлялись соответствующими ведомствами. Значительную часть рабочей силы в республике (лесная, деревообрабатывающая, целлюлозно-бумажная промышленность, добыча железной руды и нерудных строительных материалов и пр.) составляли заключенные. Лесную и бумажную промышленность в стране курировал Г.М. Маленков, который многие вопросы решал с Л.П. Берией.

В предвоенные годы в Карелии силами заключенных заготавливалось более 50 % всего объема лесозаготовок. Подобная тенденция сохранилась в послевоенный период. В этой связи примечателен следующий факт. 17 января 1948 г. в ЦК Компартии КФССР была получена телеграмма категории «Высшая правительственная», подписанная председателем Совета министров СССР И.В. Сталиным и секретарем ЦК ВКП(б) А.А. Ждановым. В тексте телеграммы содержалось предупреждение по поводу неудовлетворительного выполнения плана лесозаготовок. Указывалось, что руководители республики «примирились с отставанием» (Шлейкин, 2014: 203). Для обсуждения выхода из критической ситуации 21 января на бюро ЦК Компартии КФССР обсуждался вопрос о том, как выполняют план лесозаготовок заключенные в лагерях и лагпунктах МВД в Беломорском, Медвежьегорском, Сегежском, Олонецком, Пряжинском и Прионежском районах. Решили увеличить поощрительные выдачи заключенным хлеба, табака, муки. Ставилась задача: направлять ежедневно на лесозаготовки 12 тыс. человек (там же: 204). 1 апреля на бюро ЦК Компартии обсуждался вопрос о приеме спецпоселенцев – бывших власовцев и «указников» (колхозников, выселенных за невыработку обязательного минимума трудодней). Планировалось принять около 6 тыс. человек. Плановые цифры по выходу на лесозаготовки во втором квартале 1948 г. установили следующие: 5 тыс. человек гражданского населения и 10 тыс. спецконтингента. В апреле 1948 г. в Москву было направлено письмо руководства республики зам. председателя Совета министров СССР Л.П. Берии о нереальности плана заготовок на 1948 г. и просьбой об уменьшении плана (там же: 206–207).

О.В. Куусинен, политический тяжеловес в советском руководстве страны, оказал Ю.В. Андропову содействие в последующем выдвижении. Здесь можно предложить следующее объяснение прагматического характера с его стороны. 26 апреля 1951 г. Куусинен был на совещании у Сталина (21.00–22.25), в котором принимали участие В.М. Молотов и Вилле Песси, генеральный секретарь Компартии Финляндии (см.: Исторический архив. 1997. № 1. С. 21). Сталина беспокоила ситуация, сложившаяся в компартии Финляндии в начале 1950-х гг.: в партии появились конфликты и разногласия в руководстве. Генеральный секретарь КПФ Вилле Песси считался надежным коммунистом: он прошел школу становления в период активной деятельности Коминтерна.

В. Песси осенью 1944 г. стал генсеком КПФ, с 1945 г. – депутатом сейма Финляндии. Однако его позиции в руководстве партии пошатнулись: многих молодых партийцев не устраивала политика руководства компартии, они требовали замены генерального секретаря на IX съезде КПФ осенью 1951 г. Руководство КПФ обсуждало вопрос о его замене. Однако в тайных переговорах у Сталина 26 апреля было принято решение, что Песси сохранит свой руководящий пост. На IX съезде КПФ в ноябре 1951 г. он был вновь избран генсеком партии и членом политбюро (там же: 103).

На переговорах И.В. Сталина, В.М. Молотова, О.В. Куусинена и В. Песси в апреле 1951 г. проблемы Финляндии обсуждались в связи с северо-западным регионом СССР. Еще с 1920-х – 1930-х гг. в Коминтерне, а также в советском руководстве сложилась традиция рассматривать Финляндию в более тесной связке с прибалтийскими государствами, а не со скандинавскими странами. В послевоенные годы подобный взгляд в сталинской тайной дипломатии сохранился, хотя Прибалтика являлась частью СССР. Однако советскому руководству приходилось непросто в попытках выкорчевывания в новых советских республиках т. н. «буржуазного национализма». В решении вопросов северо-западного региона и Финляндии к мнению О.В. Куусинена относились как к оценке авторитетного и глубокого эксперта и знатока. По свидетельству Айно Куусинен, «Сталину он был необходим, это был его «логос». Сталин мало знал о капиталистических странах, о дипломатии, а Куусинен был искусный дипломат, хорошо знал обстановку в других странах. Он устраивал Сталина еще и тем, что всегда оставался в тени <…> Он умел так ловко изложить Сталину свои предложения, что тот принимал мысли Отто за свои собственные» (Куусинен А., 1991: 210).

Однако у Куусинена был серьезный недостаток: как отметила А. Куусинен, «у Отто не было абсолютно никаких организационных способностей» (там же: 35). Это был политик, теоретик, работа его проходила «за кулисами» (см. там же: 214). В Советском Союзе, особенно после «ленинградского дела», ощущалась острая нехватка нестандартно мыслящих, опытных руководителей, хорошо знающих северо-запад и Скандинавию. Вот тогда и прозвучала кандидатура молодого и уже опытного партийного работника из Карело-Финской ССР Юрия Андропова. Он был необходим Куусинену как перспективный работник в области тайной дипломатии, способный организовать реализацию внешней политики советского руководства и взаимодействие с компартиями за рубежом. Эта работа требовала знаний, опыта, способностей. В этой связи примечательна рукописная характеристика Песси, написанная Отто Куусиненом по просьбе руководства ЦК ВКП(б): «Песси является убежденным коммунистом, серьезно и ответственно относится к работе. Но в сложной послевоенной обстановке чувствует себя политически и теоретически недостаточно подготовленным для порученной ему руководящей работы. В этом заключается причина его излишней настороженности и неуверенности» (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 17. Л. 138). В условиях развернувшейся холодной войны СССР с Западом интересы внешней политики СССР требовали проведения постоянной работы и организации контактов с руководителями зарубежных компартий, чтобы они оставались в орбите советского влияния.

В своих воспоминаниях И.Е. Синицин сформулировал причину, почему О.В. Куусинен, «крупный, международного масштаба деятель», способствовал продвижению молодого Андропова в Москву: «видный деятель КПСС и Коминтерна явно «положил глаз», что называется, на молодого и талантливого партийца Андропова. Он явно увидел в нем, как и Сталин, достаточно перспективного деятеля <…> Юрий Андропов стал любимым учеником Куусинена» (Синицин, 2015: 215). Уже 21 июня 1951 г. Андропов был утвержден инспектором ЦК ВКП(б). В этой должности он занимался вопросами работы партийных организаций прибалтийских республик. Однако нельзя согласиться с трактовкой Синицина по поводу последующего передвижения Андропова в 1953 г. на работу в МИД. Он указал неверную причину: «Маленков решил почистить аппарат ЦК от работников, принятых в аппарат с согласия Сталина. Неизвестного ему молодца из былинной Карелии Маланья, как называли Маленкова его друзья-соперники за женоподобный вид и писклявый голос, направил в МИД заведующим 4-м европейским отделом» (там же). Как отмечалось выше, Маленков хорошо знал Андропова, он не был инициатором указанного кадрового передвижения.

А вот другое мнение, высказанное И.Е. Синициным, важно отметить. Он утверждал, что «первым учителем и покровителем Андропова в области тайной дипломатии был О.В. Куусинен, сыгравший решающую роль в его жизни» (там же: 211). В чем это проявилось? По оценке Синицина, «многие качества Андропов перенял именно у Куусинена: мудрая осторожность, скрытность, умение и желание действовать за кулисами, равнодушие к почестям и наградам» (там же: 212). В связи с данной характеристикой можно обратиться к описанию характера и образа Отто Куусинена в мемуарах Айно Куусинен. Очень многие штрихи из этой характеристики обнаруживаются в позднем Андропове. Так, Айно Куусинен писала: «Я сидела часами, стараясь понять, что за человек был Куусинен. Никакие кремлевские архивы – даже если их когда-нибудь откроют – не смогут дать объективного представления об его характере, его личности. Куусинен всегда останется для советского правительства – нынешнего и будущих – чем-то инородным…» (Куусинен А., 1991: 209). И далее: «Мудрая осторожность, сильное чувство самосохранения были его главными качествами… Он был всегда нужен тем, кому принадлежала власть» (там же: 211). Наконец, еще одна характерная оценка: «Он был как бы окутан тайной. С годами качество это усиливалось: в любой компании он казался посторонним. Во многих соратниках он вызывал страх, хотя часто казался робким, был даже скромен» (там же: 213). Как и ранее Куусинен, Андропов в брежневское время не примыкал ни к каким партийным группам. В частности, он дистанцировался от группировки «комсомольцев» в КПСС, лидером которых был А.Н. Шелепин (к ней принадлежали В.Е. Семичастный, Б.С. Бурков, Н.Н. Месяцев и др.).

Ю.В. Андропов, получив огромный опыт тайной дипломатии в Венгрии, в 1957 г. возглавил отдел по работе с компартиями социалистических стран. Его непосредственным руководителем стал секретарь ЦК КПСС, член президиума (политбюро) ЦК О.В. Куусинен, в ведение которого входила внешняя политика СССР, а также в значительной степени и вопросы идеологии. В 1961 г. Андропов был избран в состав членов ЦК КПСС, в 1962 г. стал секретарем ЦК.

Нельзя обойти вниманием оценки в мемуарах Айно Куусинен, связанные с деятельностью Отто Куусинена: «О Финляндии Куусинен говорил всегда с ненавистью, не любил даже свой язык <…> Судя по всему, Отто мечтал покорить Финляндию. Однажды он мне признался, что хотел бы взять власть в Финляндии, а впоследствии стать «проконсулом» всей Скандинавии. А когда коммунизм победит во всей Европе, он снова вернется в Москву, и весь мир будет подчиняться его воле. Он, конечно, имел в виду, что все это будет завоевано вооруженным путем <…> В середине 30-х годов он пришел к убеждению, что победы коммунизма не достичь политическими средствами, нужна военная сила <…> Шестнадцать лет (1940–1956) он был председателем Президиума Верховного Совета Карело-Финской республики, хотя вряд ли участвовал в управлении этой так называемой республикой <…> Как странно, что этот человек, сыгравший такую роль в политике огромной страны, был иностранцем, чужаком. Его ведь, в сущности, мало интересовал Советский Союз. Строя свои тайные планы, он не думал о благе России. И даже не мечтал о победе коммунизма. Нет, этот чужак имел лишь одну цель: пройти победным маршем по земле своей родины» (Куусинен А., 1991: 214–215). Данное суждение представляется весьма сомнительным. В этой связи можно привести свидетельство резидента советской внешней разведки в Финляндии Е.Т. Синицына. По его оценкам, Куусинен рассматривал Финляндию как суверенную демократическую республику, дружественную СССР (Синицын, 1996: 140). Работая резидентом разведки под прикрытием в качестве заместителя политического советника Союзной контрольной комиссии, Синицын занимался сбором агентурной информации для руководителя СКК А.А. Жданова, лично докладывал ему о полученных данных от влиятельных финских источников, неоднократно был свидетелем телефонных разговоров Жданова со Сталиным.

Следует также учитывать обстоятельства, связанные с изданием книги Айно Куусинен, написанной на немецком языке. Первое ее издание готовилось к публикации в ФРГ в условиях разгара холодной войны Запада против СССР. По воле автора публикация увидела свет после смерти автора в ФРГ и Финляндии. На субъективном мнении Айно Куусинен отразились ограниченные хронологические рамки ее реальных отношений с О.В. Куусиненом в пределах менее одного десятилетия (1922–1931 г.). После разочарования в муже (брак, заключенный в 1923 г., формально расторгнут не был) она в 1931–1933 гг. находилась в США по заданию Коминтерна, в 1934–1937 гг. выполняла задание советской внешней разведки в Японии, сотрудничала с Р. Зорге. 1 января 1938 г. была арестована. На субъективном мнении Айно Куусинен, несомненно, сказались тяжелые испытания, перенесенные и описанные ею в воспоминаниях. А.А. Куусинен с 1938 г. пришлось пройти более чем 15-летнюю суровую школу выживания в сталинских лагерях и тюрьмах. Выехать из СССР она смогла только в 1965 г., через год после смерти О.В. Куусинена.

В личном деле Айно Андреевны Куусинен в РГАСПИ сохранился документ, в котором сообщается, что по поручению руководства Коминтерна зам. заведующего отделом кадров Секретариата Исполкома Коминтерна Черномордик М.Б. 21 марта 1935 г. получил указание: сообщить информацию о деятельности «Мортон» (агентурный псевдоним А. Куусинен). 10 апреля Черномордик доложил, что политкомиссия Коминтерна 21 апреля 1933 г. приняла решение об отстранении Мортон от работы в США. Она обвинялась в раскольнической, фракционной деятельности в финской федерации по отношению к политбюро ЦК Компартии США (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 450. Л. 1). Со ссылкой на конкретные источники в руководстве компартии США сообщалась также компрометирующая информация: «Во время пребывания в США Мортон жила исключительно широко, имела большую квартиру, роскошно обставленную, носила весьма дорогую одежду <…> Когда она выехала из квартиры, то там нашли, т. е. она оставила очень много мало-ношенной одежды и ряд довольно ценных предметов. Члены ЦК в США говорят, что она весьма близко была связана <…> с тов. Виртаненом, т. е. как политически, так и лично» (там же: 3). Коминтерновец М.Б. Черномордик, как и многие другие сотрудники аппарата Коминтерна, был репрессирован (расстрелян) в 1937 г.

В январе 1950 г. Г.Н. Куприянов был освобожден от должности первого секретаря ЦК КП(б) Карело-Финской ССР. Партийным руководителем Карелии он являлся с июня 1938 г. – сначала первым секретарем Карельского обкома ВКП(б), а после создания союзной республики в марте 1940 г. – ЦК КП(б) КФССР. Закончилась совместная работа в Карелии Г.Н. Куприянова и Ю.В. Андропова, продолжавшаяся девять с половиной лет – с июня 1940 г., после избрания Андропова первым секретарем ЦК ЛКСМ республики. 11 октября 1944 г. Ю.В. Андропов был утвержден вторым секретарем Петрозаводского горкома партии (должность первого секретаря горкома совмещал Куприянов), а в январе 1947 г. он стал вторым секретарем Компартии республики.

Архивные документы свидетельствуют, что совместная работа двух партийных руководителей Карелии могла прерваться не в 1950 г., а раньше, осенью 1947 г. В недрах аппарата ЦК ВКП(б) сложилось мнение о необходимости кадровых изменений в партийном руководстве Карело-Финской республики. Данная позиция изложена в документе под названием «Заключение на первого секретаря ЦК КП(б) КФССР Куприянова Г.Н.», который был подготовлен зам. заведующего отделом Управления кадров ЦК ВКП(б) А.Л. Дедовым и инспектором ЦК В.П. Доброхотовым. Подробная справка объемом 3,5 машинописной страницы через одинарный интервал, датированная 3 августа 1947 г., включала 1 страницу положительного резюме, в остальном тексте перечислялись многочисленные «крупные недостатки» в работе партийного руководителя республики. Данный документ находится в коллекции Управления кадров ЦК ВКП(б) (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 127. Т. 2. Д. 1342. Л. 1–4). Аналогичная характеристика на Куприянова Г.Н. также есть в его личном партийном деле (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 206573. Л. 8—11).

В указанном «Заключении» отмечалось: «Наряду с некоторыми удовлетворительными общими показателями партийной и хозяйственной работы в руководстве ЦК КП(б) Карело-Финской ССР и первого секретаря Куприянова имеют место крупные недостатки». Констатировалось, что медленно выполняется решение Оргбюро ЦК от 22.11.1944 г. «О работе ЦК КП(б) Карело-Финской ССР», критически оценивалась персональная «практика руководства т. Куприянова»: он «не развернул критики и самокритики недостатков в работе, <…> в партийной организации республики получили распространение вредные настроения самодовольства и благодушия». В этом же решении ЦК ВКП(б) указал Куприянову на «примиренческое отношение к проявлению безответственности и недисциплинированности и непринятия мер, в связи с фактами недостойного поведения отдельных руководящих работников (пьянство, недобросовестное отношение к своим обязанностям)» (там же. Л. 2).

В этой связи подчеркивалось, что «уровень и метод руководства с его стороны партийными организациями отстает от задач, которые поставлены перед Карело-Финской республикой». Главным виновником сложившейся ситуации назывался первый секретарь: «Тов. Куприянов, имея мягкий характер, не всегда проявляет нужную требовательность к отдельным работникам и партийному аппарату, часто решение ряда вопросов принимает на себя, не создает должного напряжения и четкости в работе аппарата, недостаточно воспитывает кадры в духе большевистской закалки и критической оценки их работы…» (там же. Л. 3). Данный документ завершался итоговым выводом и рекомендацией: «Тов. Куприянов опытный партийный работник и в состоянии был бы исправить отмеченные недостатки в своей работе, но, имея в виду, что т. Куприянов на руководящей партийной работе в республике находится около девяти лет и что уровень его руководства не отвечает современным требованиям, считаем целесообразным направить его на учебу и в дальнейшем использовать на руководящей партийной работе в другой республике или области» [курсив наш. – Ю.В.] (там же. Л. 4).

Трудно поверить в оценку Куприянова как человека с «мягким характером», которая дана в характеристике. Скорее, наоборот, это был руководитель авторитарного типа, который не терпел каких-либо возражений со стороны окружения. Возможно, в кабинетах работников руководящего партийного органа в Москве он вел себя по-другому, поэтому у них сложилось подобное впечатление. Судя по формулировке о стаже «руководящей партийной работы в республике» – около 9 лет, текст характеристики был составлен ранее – не позднее июня 1947 г. (партийная биография Куприянова в Карелии началась 17 июня 1938 г.).

Примечательно, что к «Заключению» на Куприянова прилагались также три характеристики на других секретарей ЦК Компартии Карелии. Первая из них – на второго секретаря Ю.В. Андропова (от 3 сентября 1947 г.), ее автор – инспектор Управления кадров В.П. Доброхотов. Данный документ завершается следующей оценкой: «Первый секретарь ЦК КП(б) Карело-Финской ССР т. Куприянов характеризует т. Андропова только положительно. Безусловно, с обязанностями второго секретаря ЦК КП(б) справится» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 206573. Л. 8—11). Кроме этого, прилагались положительные характеристики на Логинова С.П. – секретаря по кадрам ЦК Компартии и Яковлева И.С. – секретаря по пропаганде и агитации, датированные 5 сентября 1947 г. (там же. Л. 7–9). На основании указанных документов можно судить лишь о возможных вариантах кадровых перестановок, которые, вероятно, намечались в 1947 г. Конкретных предложений сохранившиеся документальные материалы не содержат. Секретарь ЦК Компартии Карелии С.П. Логинов был направлен на учебу в ВПШ при ЦК ВКП(б) в Москву. Секретарь ЦК И.С. Яковлев в июле 1948 г. стал ректором Карело-Финского государственного университета. Возможным являлось также предложение о назначении руководителем партийной организации республики представителя из другой области, как произошло с назначением Куприянова в 1938 г.

Вполне допустим вариант, что в то время кандидатура 32-летнего Андропова рассматривалась в качестве преемника Куприянова. Инициатором такого кадрового решения мог быть Алексей Николаевич Ларионов, который в 1946–1948 гг. в ЦК ВКП(б) занимал должность заведующего отделом кадров партийных органов Управления кадров. Еще в 1938 г., будучи третьим секретарем Ярославского обкома партии, Ларионов ходатайствовал о выдвижении Юрия Андропова первым секретарем Ярославского обкома ВЛКСМ. Более того, тогда он взял на себя смелость и ответственность в этом деле, несмотря на выявленные бдительным инструктором ЦК ВЛКСМ А. Капустиной неточности в биографических данных Андропова. А ведь это было время массовых репрессий, в т. ч. в отношении партийных и комсомольских работников – период «большого террора». Мнение А.Н. Ларионова в давней довоенной истории оказалось решающим для секретаря ЦК ВЛКСМ по кадрам Г.П. Громова. В годы войны первый секретарь ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР Ю. Андропов, как свидетельствуют документы, в т. ч. личная переписка, поддерживал контакты с первым секретарем Ярославского обкома партии А.Н. Ларионовым, назначенным на эту должность в 1942 г. В 1947 г. инициативный, решительный и смелый партийный работник А.Н. Ларионов, занимавший ключевую должность в Управлении кадров ЦК ВКП(б), несомненно, мог содействовать выдвижению своего молодого коллеги[28]. Может быть, именно он являлся автором проекта кадрового обновления в карельском партийном руководстве. 17 декабря 1947 г. А.Н. Ларионов завизировал документ с предложением направить первого секретаря ЦК Компартии Карело-Финской ССР Г.Н. Куприянова на учебу и в дальнейшем использовать на руководящей партийной работе в другой республике или области (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 100. Д. 206573. Л. 11).

Однако никаких перестановок в 1947 г. не произошло. Г.Н. Куприянов, являвшийся выдвиженцем ленинградской партийной организации, продолжил руководить партийной организацией Карелии. В данном случае следует учитывать, что Управление кадров в 1947 г. находилось в подчинении секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Жданова. Секретарем ЦК ВКП(б) вместо оказавшегося в опале Г.М. Маленкова стал бывший секретарь Ленинградского горкома партии А.А. Кузнецов, который в 1938 г. рекомендовал Куприянова в качестве руководителя партийной организации Карелии. Возможно, если бы в 1947 г. произошли перемены в карельском партийном руководстве, судьба Г.Н. Куприянова и других карельских руководителей оказалась бы более благосклонной. Подтверждением может служить пример одного из ленинградских руководителей – бывшего второго секретаря Ленинградского обкома партии Т.Ф. Штыкова, волей судьбы оказавшегося сначала на Дальнем Востоке, затем в Северной Корее и избежавшего участи своих коллег по ленинградской партийной организации.

В 1948 г. Жданов заболел и умер 31 августа. Маленков вернул свои прежние позиции в ЦК ВКП(б). В 1949 г. по его инициативе и при непосредственном руководстве развернулось «ленинградское дело», волны которого накрыли и Карелию. Несколько месяцев в Петрозаводске работала комиссия из Москвы. 2 декабря 1949 г. состоялось первое рассмотрение вопроса в ЦК ВКП(б). Председательствовал на заседании Секретариата ЦК партии Г.М. Маленков, присутствовали секретари ЦК Пономаренко П.К., Попов Г.М., Суслов М.А., члены ЦК Михайлов Н.А., Пегов Н.М., Шкирятов М.Ф., председатель ВЦСПС Кузнецов В.В., заведующие отделами ЦК партии, заместители заведующих отделами.

Подробности о данном заседании Секретариата неизвестны, так как никаких материалов к заседанию по п. 136 в архивном фонде нет.

26 декабря 1949 г. под председательством секретаря ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкова состоялось заседание Оргбюро ЦК. В повестке дня первым значился вопрос «О работе ЦК КП(б) Карело-Финской ССР». Как свидетельствует двухстраничное постановление по данному вопросу (протокол № 474), главным объектом резкой критики являлся персонально первый секретарь ЦК Компартии республики Г.Н. Куприянов. Недостатки в деятельности партийной организации Карелии оказались обусловлены «ленинградским делом» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 475. Л. 2–3). После отчета Куприянова с содокладом выступил инспектор ЦК ВКП(б) Г.В. Кузнецов – он доложил об итогах проведенной проверки. Работа ЦК КП(б) была признана неудовлетворительной. Партийному руководству Карелии ставили в вину «зажим критики и самокритики», укрывательство от ответственности виновников, а также преследование тех, кто выступал с критикой недостатков в организациях, непринятие мер по заявлениям, письмам и «сигналам» в партийные органы, провалы в кадровой политике. В контексте данной риторики, обычной для документов того времени, персонально в адрес Куприянова прозвучали угрожающие формулировки. Он обвинялся в том, что «не ведет борьбы с фактами обмана государства, приписок в выполнении планов», сам лично «допускает факты очковтирательства»: в докладах на съездах и пленумах сообщал «неправильные, фальсифицированные данные о результатах работы промышленности и сельского хозяйства». В постановлении было сформулировано положение, которое впоследствии повторялось в принимаемых решениях и постоянно звучало в обсуждениях: «Куприянов утратил чувство большевистской скромности, создал вокруг себя обстановку восхваления и подхалимства». Также было записано: «Признать неудовлетворительными объяснения, данные т. Куприяновым по вскрытым при проверке фактам его неправильного поведения» (там же. Л. 2).

В ходе проверки московской комиссии всплыло «рыбное дело» в Беломорске, которое тянулось более двух лет, в 1947–1949 гг. Главный бухгалтер Министерства рыбной промышленности республики Вичурин проводил ревизию на Беломорском рыбокомбинате. Прокуратура республики потребовала предать суду директора рыбокомбината Мешкова и министра рыбной промышленности Ломова. Куприянов своей властью запретил их судить, прикрыл это дело. Об этом деле стало известно в Москве. Оно разбиралось в конце июля 1949 г. в Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) зам. председателя Шкирятовым М.Ф. В КПК были вызваны Куприянов, Андропов, зав. промышленным отделом Башкуров, зам. председателя Совета министров Саккеус, министр рыбной промышленности Ломов. По итогам разбирательства в Москве о фактах хищений ценных видов рыбы и государственных средств директора Беломорского рыбокомбината Мешкова и министра Ломова отдали под суд, Саккеуса и Башкурова сняли с должностей. Куприянову вынесли партийное взыскание – поставили на вид.

Вспомнили также «спиртовое дело», когда председатель Госплана республики Альперович Б.С. подписал наряд на получение со склада в управлении делами Совмина 56 литров этилового спирта для технических целей группе партийных и советских руководителей. Спирт приобретался по промышленной цене, без торговой наценки и использовался на личные нужды.

Вновь прозвучали сюжеты, связанные с резонансным делом по поводу денежной реформы 14 декабря 1947 г., которое в народе назвали «делом декабристов». Как известно, до трех тысяч рублей, хранящихся на сберкнижке, обменивались на новые деньги в соотношении 1: 1. Из Москвы накануне вечером руководителю партийной организации республики пришла секретная телеграмма с информацией о предстоящей реформе. Оказалось, что ряд номенклатурных партийных и советских работников в срочном порядке внесли вклады на сберкнижку в Центральной сберкассе г. Петрозаводска, в т. ч. адъютант Куприянова по его поручению – 2500 руб. личных денежных средств своего начальника. Секретный пакет о денежной реформе получил также министр финансов Ракчеев С.С., в ведомстве которого кадрами заведовала жена Куприянова. Ходили слухи, что она также срочно положила деньги на счет в сберкассу. Внесли вклады министр финансов, начальник Управления гострудсберкасс. Об этом деле стало известно, было заведено уголовное дело, состоялся суд. Однако на скамье подсудимых оказались лишь исполнители. Осудили заведующую Центральной сберкассой Данилову, главного бухгалтера Кудряшову и несколько работников этой сберкассы. Фамилии руководителей на процессе не упоминались. По свидетельству Бравого Я.Н. – государственного обвинителя на суде по делу о денежной реформе, Данилова признала свою вину, просила проявить снисхождение, обязалась трудом искупить вину. Кудряшова же в последнем слове неожиданно заявила: «Происходит явная несправедливость. Судят стрелочников. Мы оказались стрелочниками. Только мы оказались виноватыми. Мы без вины виноватые <…> Судят нас, рядовых. Начальство вышло сухим из воды. Надо тогда и их сюда пригласить» (Воспоминания, 2010: 432).

Для участников заседания Оргбюро ЦК ВКП(б), в числе которых присутствовал второй секретарь ЦК Компартии КФССР Ю.В. Андропов, были очевидны возможные последствия подобной критики. Тем более что понимание «неправильного поведения» Куприянова прямо связывалось с «ленинградским делом». В п. 3 постановления подчеркивалось: «Признать неправильным, что ЦК КП(б) и Совет Министров Карело-Финской ССР без разрешения союзного правительства учредили представительства Совета Министров, а также представительства некоторых республиканских министерств и ведомств в городе Ленинграде» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 475. Л. 3).

Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) поручалось «рассмотреть имеющиеся в ЦК ВКП(б) материалы о неправильном поведении т. Куприянова, дополнительно заслушать его объяснения и о результатах доложить ЦК ВКП(б)». Секретариату ЦК было поручено в недельный срок подготовить проект постановления по отчету ЦК КП(б) республики, в котором требовалось отметить «вскрытые при проверке недостатки» и предусмотреть «меры по укреплению руководства ЦК КП(б) Карело-Финской ССР» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 475. Л. 3).

В 1950 г. произошли чрезвычайные для Карелии события: под председательством Маленкова состоялось два заседания Секретариата ЦК ВКП(б), на которых рассматривались персональные дела руководителей ЦК Компартии Карелии: в январе 1950 г. – первого секретаря Куприянова Г.Н., в апреле 1950 г. – второго секретаря Андропова Ю.В. Результаты оказались прямо противоположные.

14 января 1950 г. Секретариат ЦК рассмотрел вопрос «О первом секретаре ЦК КП(б) Карело-Финской ССР» (протокол № 477, п. 63.). Участники заседания: секретари ЦК ВКП(б) Пономаренко П.К., Суслов М.А., Хрущев Н.С., члены ЦК Михайлов Н.А., Пегов Н.М., Шкирятов М.Ф., заведующие отделами и представители ЦК и аппарата. Секретариатом было принято решение: «освободить т. Куприянова от занимаемой должности <…>, отозвав его в распоряжение ЦК ВКП(б)» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 479. Л. 21). В материалах к Секретариату содержатся документы, проливающие свет на некоторые детали данного заседания. В записке Г.М. Маленкову, подготовленной (как и в 1947 г.) А.Л. Дедовым, зам. заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б), отмечалось: в связи с проверкой работы и отчетом ЦК КП(б) Карело-Финской ССР на Оргбюро ЦК ВКП(б) вскрыто много недостатков и ошибок в работе ЦК КП(б) Карело-Финской ССР и т. Куприянова. В политбюро ЦК еще 12 января были отправлены материалы по персональному вопросу о Куприянове с запиской Дедова на имя И.В. Сталина. В этой записке повторялись те же критические формулировки, что и в записке Маленкову: «Тов. Куприянов с обязанностями первого секретаря ЦК Компартии республики не справляется, в своей работе допускает факты зажима критики и самокритики товарищей, выступавших с критикой подвергал преследованиям, не вел борьбы с фактами обмана государства, сам занимался очковтирательством, завышал плохие результаты работы промышленности и сельского хозяйства, кроме этого допустил серьезные ошибки в работе по подбору и воспитанию кадров, внутрипартийная работа в республике запущена, свой авторитет т. Куприянов в парторганизации подорвал и поправить состояние дел в республике не сможет» (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 687. Л. 30). Из аппарата политбюро была получена выписка из протокола заседания политбюро, оформленного той же датой, что и заседание Секретариата (протокол заседания политбюро № 72 от 14.01.1950 г., п. 250). На выписке из политбюро – автограф Сталина (там же. Л. 29).

Унизительная процедура снятия с должности для бывшего первого секретаря ЦК КП(б) КФССР на этом не закончилась. Продолжение происходило на заседании Оргбюро ЦК партии через день, 16 января 1950 г. Рассматривался вопрос «О работе ЦК КП(б) Карело-Финской ССР» (протокол заседания Оргбюро ЦК № 478, п. 4). Председатель – Маленков Г.М. Присутствовали члены Оргбюро Александров Г.Ф., Булганин Н.А., Кузнецов В.В., Михайлов Н.А., Патоличев Н.С., Пономаренко П.К., Суслов М.А., Черноусов Б.Н., Шаталин Н.Н., члены ЦК ВКП(б) Пегов Н.М., Шкирятов М.Ф., кандидаты в члены ЦК, члены Центральной Ревизионной комиссии, зав. отделами ЦК, заместители заведующих отделами (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 687. Л. 29).

На заседании Оргбюро Куприянов, формально уже освобожденный политбюро и Секретариатом от должности партийного руководителя КФССР, выступил с отчетным докладом о работе ЦК КП(б) республики за период с ноября 1944 г. по сентябрь 1949 г. В данном случае он считался, в соответствии с постановлением Секретариата, отозванным в распоряжение ЦК ВКП(б). Затем был заслушан содоклад инспектора ЦК ВКП(б) Г.В. Кузнецова. Работа ЦК КП(б) Карело-Финской ССР была признана неудовлетворительной. В качестве одного из главных недостатков назывался низкий уровень критики и самокритики. Куприянов обвинялся в том, что он «создал обстановку восхваления и подхалимства в республиканской организации» (там же. Л. 2–3).

Для последующих событий своего рода черной меткой явилась следующая фраза из п. 7 постановления Оргбюро: «Признать неправильным, что ЦК КП(б) и Совет министров Карело-Финской ССР без разрешения союзного правительства учредили представительства Совета министров, а также некоторых республиканских министерств и ведомств в г. Ленинграде». Требовалось «немедленно ликвидировать представительства в г. Ленинграде» (там же. Л. 6). Данный факт являлся основанием для последующих обвинений Куприянова и его карельского окружения в участии в «ленинградском деле». Комиссии партийного контроля поручалось рассмотреть материалы, имеющиеся в ЦК ВКП(б) «о неправильном поведении т. Куприянова». Констатировалось, что Куприянов не справился с руководством партийных организаций республики, допустил крупные ошибки в своей работе и поведении. В постановлении Оргбюро еще раз вписали формулировку об освобождении Куприянова от обязанностей первого секретаря ЦК Компартии Карелии, хотя, как отмечалось выше, 14 января он уже был отстранен от этой должности сначала Секретариатом, затем политбюро ЦК ВКП(б). Удивительный факт: получается, Г.Н. Куприянов трижды освобождался от занимаемой должности.

Материалы, связанные с подготовкой заседания Оргбюро ЦК партии, состоявшегося 16 января 1950 г., как свидетельствуют документы, готовились заранее. 20 декабря 1949 г. Г.М. Маленков получил записку инспектора ЦК партии Г.В. Кузнецова объемом 11 страниц (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 693. Л. 135–145). В ней особо отмечалось, что Куприянов не только не устранил ошибки, указанные в постановлении от 22.11.1944 г.[30], но и усугубил их, решение ЦК не выполнялось. А вот постановление от 31.08.1944 г. вообще не называлось[31]. Примечательно, что по поводу обвинения в адрес Куприянова в связи с «зажимом критики» наиболее ярко прозвучал следующий пример: когда секретарь ЦК ЛКСМ Карелии В. Голубев на пленуме в феврале 1949 г. критиковал работу лесной промышленности, Куприянов грубыми окриками прерывал его выступление: а что сделал комсомол? (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 693. Л. 138)

Наряду с указанной запиской в декабре 1949 г. Маленкову поступили еще несколько критических материалов в адрес Куприянова: 22.12.1949 г. докладная о серьезных недостатках в работе лесозаготовительной промышленности КФССР от зам. заведующего отделом тяжелой промышленности ЦК ВКП(б) Алексеева В.И. (5 страниц) (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 693. Л. 146–150); 22.12.1949 г. записка инструктора отдела пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) Саркисова Б.Е. (8 страниц) (там же. Л. 152–159); 23.12.1949 г. письмо зав. транспортным отделом ЦК ВКП(б) Чумаченко Г.А. (5 страниц) (там же. Л. 161–165). Указанные документы с обличительным содержанием позднее послужили основанием для предъявления обвинений и возбуждения ряда персональных дел против карельских руководителей, в т. ч. уголовных.

29 декабря 1949 г. по поручению Маленкова секретарь ЦК ВКП(б) П.К. Пономаренко и А.Л. Дедов представили проект постановления ЦК ВКП(б). В окончательной редакции в числе тех, кто готовил проект постановления Оргбюро, значатся фамилии: Куприянов, Кузнецов Г., Андропов, Шкирятов, Суслов, Пономаренко, Хрущев, Маленков (там же. Л. 113–114). Следует отдать должное Г.Н. Куприянову. Зная о приближающейся развязке и находясь под тяжелым психологическим давлением в сложившейся ситуации, он подготовил отчет о работе ЦК КП(б) КФССР за период с ноября 1944 г. по сентябрь 1949 г. Этот отчет был утвержден на заседании бюро ЦК Компартии Карелии 26 сентября 1949 г. На следующий день, 27 сентября, 16-страничный отчет, напечатанный через одинарный интервал, был отправлен Сталину. Куприянов писал: «Сталину Иосифу Виссарионовичу <…> Докладываем Вам, т. Сталин, о выполнении постановления 22 ноября 1944 г.» (там же. Л. 117–118). Воспитанный в партийной системе и хорошо знакомый с ее правилами, в сложившейся ситуации карельский руководитель мог надеяться только на снисхождение и милость партийного вождя в отношении своей собственной судьбы. Возможно, поэтому он избежал расстрельного приговора, на чем настаивал Маленков.

Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 16 января 1950 г. было распечатано и отправлено в адрес ЦК КП(б) КФССР, в т. ч. 25 экземпляров – для райкомов республики и Петрозаводского горкома партии. Однако, по невнимательности работников аппарата (для того времени – чрезвычайное происшествие), в распечатке оказалась указана неверная дата – 10.01.1950. В материалах дела на оригинале текста для распечатки исправлено – 16.01 (там же. Л. 108). А поскольку в Карелию уже отправили экземпляры с неправильной датой, до сих пор в литературе имеет хождение именно она. Эта же неверная дата называется и в материалах третьего пленума ЦК КП(б) КФССР, состоявшегося 24–25 января 1950 г., на котором «снимали» Куприянова и искореняли «куприяновщину», хотя к тому времени он уже не был партийным руководителем республики. В постановлении данного пленума также указана неверная дата.

Постановление ЦК ВКП(б) «О работе ЦК КП(б) Карело-Финской ССР» от 16.01.1950 г. имело конкретный объект критики – руководителя партийного органа республики. После того как вопрос был решен, постановление в целом вдруг оказалось неактуальным. Об этом свидетельствует факт, что уже 27.02.1950 г. оно было снято с контроля в аппарате ЦК ВКП(б) и списано в архив помощником Маленкова Сухановым Д.Н. (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 693. Л. 166). Так закончилась история почти 12-летнего руководства Г.Н. Куприянова партийной организацией Карелии.

Судьба Куприянова, таким образом, была решена в Москве, об этом знали все руководители республики. Однако ему пришлось пройти еще через одно партийное чистилище – политическую экзекуцию на пленуме в Петрозаводске 24–25 января 1950 г. Руководству партии понадобился этот изощренный сценарий унижения недавнего непререкаемого в республике руководителя. Чей конкретно сценарий был реализован – маленковский, бериевский, коллективный, аппаратный – не столь важно. Система сталинизма успешно продемонстрировала свою назидательную функцию не только в отношении самого Куприянова, но и всей карельской номенклатурной элиты. На пленуме присутствовало более двухсот человек – партийные, советские работники, руководители общественных организаций. Каждый из участников третьего пленума, по задуманному сверху сценарию, должен был извлечь для себя уроки из показательного процесса по избиению их бывшего партийного руководителя.

В условиях апогея сталинизма это напоминало показательные судебные процессы 1930-х гг. над известными руководителями партии. В качестве унизительного и поучительного урока подобный опыт был использован в Грузии в 1952 г., когда Сталин поручил Берии провести пленум ЦК Компартии республики, связанный с «мингрельским делом». Это были назидательные уроки – напоминание вождя о полной зависимости политического и физического существования партийных функционеров любого уровня от его личной воли. Данный факт является подтверждением предположения, что главным автором идеи и сценаристом партийного пленума в Карелии в январе 1950 г. был И.В. Сталин.

Московскую делегацию на III пленуме ЦК Компартии Карело-Финской ССР возглавлял зам. заведующего отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б) Громов Е.И., с докладом выступил Кузнецов Г.В. – инспектор ЦК ВКП(б). Воспитанные в сталинской политической системе участники пленума 24–25 января 1950 г. показали себя достойными функционерами партийной организации – они действовали по неписаным правилам поведения. Каялись все без исключения – в попутчики к Куприянову не хотел никто. Для выступлений в прениях записалось 54 человека, за два дня работы пленума выступило 34 человека, включая самого Куприянова (НА РК. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3940. Л. 2).

В своем выступлении Г.Н. Куприянов признавал «огромные недостатки и ошибки» в руководстве партийной организацией республики, критиковал себя и других руководителй республики – Андропова Ю.В., Прокконена П.С., Виролайнена В.М. Он раскаивался по поводу фактов, озвученных в докладе московской делегации. В частности, Куприянов с запоздалым сожалением вспоминал о допущении «безобразного факта», связанного с «рыбным делом» в Беломорске, – увольнением Вичурина, проводившего ревизию, который «разоблачил жуликов». Партийный руководитель признавал собственную вину в том, что получил от Вичурина несколько заявлений, но отказался принять его – защитила Вичурина КПК в Москве (НА РК. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3942. Л. 4). Другим болезненным обвинением для Куприянова, обнародованном в докладе инспектора ЦК ВКП(б) Г.В. Кузнецова, была его роль в денежной реформе в декабре 1947 г. По заявлению докладчика, Куприянов был «лично замешан» в неприглядной истории с обменом денег. В выступлении на пленуме объяснение партийного руководителя республики выглядело неубедительно – виновником признавался адъютант, несвоевременно выполнивший поручение своего начальника о внесении вклада из личных средств в сберкассу в размере 2500 руб. (там же. Л. 12). Об угнетающем психологическом состоянии Куприянова в связи с данным делом свидетельствует архивный документ – трехстраничная рукописная вставка в текст выступления на III пленуме для стенограммы заседания, которая сделана рукой Куприянова через несколько дней после пленума (там же. Л. 12–14). Огромные пробелы между строками, словами (всего по 4–5 слов в строке) создают впечатление клинически болезненного случая. Попытка выгородить себя в данной истории не снимала обвинения с руководителя республиканской организации: почему оказался возможным подобный вопиющий прецедент – зафиксированный факт участия ряда партийных, советских, хозяйственных работников, а также их родственников в нарушении правил проведения денежной реформы? Возникал и другой вопрос: из какого источника просочилась информация о строго засекреченной операции по обмену старых денег на новые? Подобные деяния (или бездействие) могли квалифицироваться как нарушение нескольких статей уголовного кодекса.

Бдительные работники Управления кадров ЦК ВКП(б) выявили серьезные нарушения в кадровой политике в Карелии, о чем говорилось в докладе Г.В. Кузнецова. В выступлении на пленуме 24 января 1950 г. Куприянов дал нелицеприятную персональную характеристику целой группе своих выдвиженцев: Малышеву А.И., Трофимову А.А., Васильеву В.И., Бесперстову Н.И., Ракчееву С.С. Наиболее резко он критиковал председателя Комитета культурно-просветительных учреждений Власова И.В., проявившего, по терминологии Куприянова, особое угодничество и подхалимство, злоупотребление доверием своего покровителя. Власов многие годы был одним из наиболее доверенных лиц первого секретаря ЦК Компартии республики Уроженец Ленинграда (1905 г.), член ВКП(б) с 1925 г., в 1933 г. он прибыл в Петрозаводск, в 1941–1944 гг. являлся зав. оргинструкторским отделом ЦК КП(б) КФССР. В годы войны Куприянов возложил на него персональное руководство организацией подпольной деятельности в оккупированных районах республики. Однако в биографии Ивана Власова был серьезный пробел – руководящий партийный работник имел лишь начальное образование. Начальную городскую школу он закончил еще в дореволюционном 1915 г., затем поступил в городское училище, но проучился недолго. Когда Куприянов рекомендовал Власова в 1940 г. на должность зам. заведующего отделом кадров ЦК Компартии Карело-Финской ССР, каким-то образом в документах в графе «образование» появилась строка – незаконченное среднее. Однако в нескольких характеристиках зав. отдела главного партийного органа республики по-прежнему констатировался уровень образования – «начальное», «низшее».

При выдвижении на руководящую партийную должность в ЦК Компартии КФССР в справке-объективке и листке по учету кадров Власова И.В. каким-то образом изменился не только статус образования выдвиженца, но и должность, занимаемая им в 1933–1934 гг.: сравнительно невысокая должность зав. орготделом Контрольной комиссии Карельского обкома партии трансформировалась в более краткое наименование в анкете – зав. орготделом Карельского обкома партии – значительная разница в карьерном статусе.

В послевоенные годы метаморфоза с образованием Власова И.В. произошла при утверждении его председателем Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совете министров республики. В графе «образование» появилась строка – среднее. Хотя в ряде характеристик руководителя культуры, подписанных Куприяновым Г.Н. и секретарем ЦК КП(б) по кадрам Логиновым С.П., как и ранее, засвидетельствовано образование – начальное. Это констатируется и в последней характеристике Куприянова – рекомендации Власова от 17 ноября 1949 г. на обучение на годичных курсах в ВПШ при ЦК ВКП(б) (НА РК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 1780, Л. 47). Отдельным решением III партийного пленума в январе 1950 г. он был отозван с учебы в ВПШ.

Нет необходимости уличать бывшего партийного руководителя Карело-Финской республики в манипулировании анкетными данными доверенного ставленника. Важнее другое: низкий уровень образованности не способствовал эффективной реализации возложенных на него ответственных функций. В этом, как представляется, заключается причина явно недостаточного уровня компетентности в организации созидательной и нестандартной подпольной работы в годы Великой Отечественной войны в Карелии, отсутствия творческого подхода в руководстве учреждениями культуры и просвещения (музеями, библиотеками, Домами культуры и пр.) в послевоенный период. Неграмотность восполнялась проявлением личной преданности и лояльности своему покровителю, которая порой принимала уродливые формы, которые проявились в организации выставок, написании художниками портретов, изготовлении скульпторами бюстов, фотографами фотоальбомов, создании кинохроники и псевдолитературных произведений, пьес и пр., возвеличивающих персону партийного руководителя республики. Предметом насмешек стал известный факт, когда Власов пытался сфотографировать Куприянова на коне, падая в грязь.

Выступающие на партийной пленуме 24–25 января 1950 г., в том числе недавнее ближайшее окружение Куприянова, соревновались в обвинениях в адрес своего бывшего покровителя, критиковали друг друга, не забывая и о собственных ошибках и просчетах – занимались самоунижением и клялись в верности партии и товарищу Сталину. На заседаниях пленума председательствовал второй секретарь ЦК КП(б) Карело-Финской ССР Ю.В. Андропов. Его выступление было 21-м по счету. Как и выступления всех других участников пленума, оно содержало критику и самокритику, однако его нельзя назвать обличительным или радикальным, хотя причин и поводов для критики Куприянова и его окружения накопилось немало. Несомненно, текст выступления Андропова в январе 1950 г. готовился задолго до партийного пленума и редактировался не только автором, но и в Москве. Можно утверждать, что Андропов был заранее посвящен в перечень обвинений, которые содержались в докладе Г.В. Кузнецова: в машинописном тексте его выступления затрагивался ряд проблем, созвучных тексту докладчика (по указанию руководителя делегации из Москвы доклад не стенографировался).

Рассуждения по поводу того, почему же он не защищал своего руководителя, которому, конечно, во многом был обязан, в данном случае являются бессмысленными. Оспаривать или ставить под сомнение решения руководящих органов партии являлось недопустимым. В условиях апогея сталинской системы подписанием собственного приговора было заниматься не принято – это означало бы публичное выступление против Вождя.

На пленуме было принято немало организационных решений, связанных со снятием с партийных должностей, выведением конкретных лиц из состава бюро и ЦК Компартии республики. В отношении Г.Н. Куприянова было продублировано решение, принятое ранее в Москве. Показательный процесс критики и покаяния в партийной среде, происходивший на пленуме в январе 1950 г., получил продолжение 17 марта 1950 г., когда Куприянов был арестован по «ленинградскому делу». В республике началась кампания борьбы с «куприяновщиной», в которой выделялись представители недавнего ближайшего окружения бывшего партийного руководителя Карело-Финской ССР.

На III пленуме ЦК Компартии Карелии была высказана изрядная доля критики в адрес Андропова как второго руководителя в партийной иерархии республики, отвечающего за работу промышленности, однако никаких негативных последствий не произошло. Чтобы объяснить ситуацию и показать, кто же защитил Ю.В. Андропова, необходим взгляд на его персону в фокусе борьбы партийных группировок в политической элите того времени. Андропов выполнил задание, которое было ему поручено в Москве, – на партийном пленуме продемонстрировать единодушное одобрение решений, принятых центральными органами партии. 13 февраля 1950 г. он выступил с докладом на собрании актива петрозаводской городской партийной организации. В газете «Ленинское знамя» 17 февраля опубликованы положения доклада Андропова.

Карельский отголосок «ленинградского дела» отразился не только на партийном руководстве республики, но и на комсомольских руководителях. Аналогичный сценарий осуществлялся в Ленинграде и Москве. В ноябре 1949 г. ЦК ВЛКСМ вывел из состава ЦК комсомола Всеволода Иванова, арестованного по «ленинградскому делу».

В 1956 г. постановление пленума ЦК ВЛКСМ об исключении Иванова В.Н. из состава ЦК ВЛКСМ было отменено решением первого секретаря ЦК ВЛКСМ А.Н. Шелепина «как неправильное».

В мае 1945 г. В. Иванова избрали вторым секретарем ЦК ВЛКСМ. В марте 1949 г. он был утвержден инспектором ЦК ВКП(б), а в ноябре арестован. Голосование об исключении Иванова из состава членов ЦК «за антипартийные поступки», оформленное постановлением пленума ЦК, проводилось в срочном порядке опросом – рассылались бюллетени. Голосование было единогласным. В опросном листе разборчиво проставлены подписи В. Семичастного, Н. Красавченко, М. Зимянина, П. Машерова и др. Бюллетень с подписью члена ЦК ВЛКСМ, первого секретаря ЦК ЛКСМ Карелии В. Голубева, датированной 12.11.1949 г., получен по почте (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 18. Д. 1864. Л. 1).

Сохранились архивные документальные свидетельства компрометирующего содержания о поездке и пребывании второго секретаря ЦК ВЛКСМ В. Иванова и секретаря Ленинградского обкома комсомола Ситникова на съезд комсомола Карелии. Это означает, что собирался материал для открытия «дела» в карельском комсомоле. Через месяц после карельского партийного пленума 24–25 января 1950 г., на котором «снимали» Куприянова, на V пленуме ЦК ЛКСМ КФССР 27–28 февраля 1950 г. прозвучала критика «крупных недостатков и ошибок» в работе бюро и секретарей ЦК комсомола республики. 1 марта 1950 г. В.И. Голубев, преемник Ю.В. Андропова в должности руководителя карельского комсомола, был освобожден ЦК ВЛКСМ от занимаемой должности «за допущенный развал работы республиканской комсомольской организации, зажим критики, создание вокруг себя обстановки подхалимажа и угодничества, за растрату комсомольских средств…» (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 58. Д. 1594. Л. 12). Как отмечалось выше, подобные формулировки звучали и на партийном пленуме в Карелии с обвинениями в адрес Куприянова. В комсомольской среде, по подобию партийных обычаев, в обиход вошла практика величать руководителя «хозяином». Система декораций воспроизводилась и копировалсь на всех уровнях властной иерархии. В андроповский период руководства ЦК ЛКСМ КФССР такого не было.

Внутренняя пружина «дела Голубева», как свидетельствуют архивные документы, непосредственно связана с «ленинградским делом». Дело не в формальных биографических данных: родина Василия Голубева – Ленинградская область (деревня Старина Тихвинского района), он закончил сельхозтехникум в Ораниенбауме. После окончания техникума работал по специальности в Вологодской области. С 1939 г. призван на службу в погранвойска, был инструктором по комсомольской работе, с декабря 1941 г. – помощник начальника политотдела по комсомольской работе войск НКВД по охране тыла Карельского фронта. В августе 1944 г. стал вторым секретарем ЦК ЛКСМ Карелии, после ухода Ю.В. Андропова на партийную работу его избрали первым секретарем.

Организаторам раскрутки «ленинградского дела» понадобились данные об отношениях руководителя комсомола Карелии с представителями Ленинграда. Результаты проверки появились в записке члена ЦК ЛКСМ Мартынова П.И. от 18 февраля 1950 г., адресованной вновь избранному партийному руководителю республики А.А. Кондакову (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 58. Д. 1594. Л. 24–28). Автор записки с сентября 1949 г. работал инструктором орготдела ЦК Компартии республики, ранее являлся зав. отделом ЦК комсомола Карелии. В ней сообщалось, что «т. Голубев проводил вредную кадровую политику Куприянова»: он «любил тех, кто смотрел ему в рот, кто всегда соглашался с ним», а его подчиненные даже называли его «хозяином» (там же. Л. 25). Примечательно, что данная формулировка в точности повторяла критику, которая звучала в отношении Куприянова. При этом Голубев был сам объявлен «подхалимом и угодником»: ему припомнили факты почти трехлетней давности, когда на II съезд комсомола республики, состоявшийся 11–13 апреля 1947 г., приезжали бывший секретарь ЦК ВЛКСМ В.Н. Иванов, а также делегация Ленинградского обкома ВЛКСМ во главе с секретарем обкома Ситниковым. Как выяснилось, на гостей были потрачены немалые средства из комсомольского бюджета – не менее 15 тыс. руб., в т. ч. на подарки (отрезы на пальто и костюмы, предметы с карельской вышивкой, изделия с резьбой из карельской березы – эти подарки квалифицировались как «взятки»), на проведение банкетов (там же. Л. 24). Ленинградский след являлся главным обвинением в указанном документе. Все другие факты, связанные с критикой некоторых секретарей ЦК ЛКСМ Карелии, с просчетами в кадровой работе, звучали на этом фоне как второстепенные.

Следует подчеркнуть, что в обвинительной записке Мартынова П.И. назывались события 1947 г. – с тех пор прошло уже почти три года. Забыли напомнить эпизод, когда в июле 1947 г. Голубев, находясь за рулем служебной автомашины, да еще в нетрезвом виде, совершил аварию. Об этом факте он сам доложил телеграммой на имя первого секретаря ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлова. Тогда ограничились жесткой воспитательной беседой на бюро ЦК КП(б). О прецеденте «безответственного отношения к расходованию средств комсомольского бюджета» в Карелии стало известно еще в начале 1948 г., после проведения финансовой проверки ЦК ВЛКСМ. За это Василий Голубев получил выговор решением секретариата ЦК ВЛКСМ от 22 мая 1948 г. Но 12 января 1949 г. этот выговор был снят (РГАСПИ. Ф. М-1. Оп. 58. Д. 1594. Л. 1об., 16). Примечательно, что в 1948 г. В.И. Голубев был награжден двумя орденами: орденом Знак Почета (Указом Президиума Верховного Совета СССР от 24.07.1948 г. в связи с 25-летием республики) и орденом Ленина 28.10.1948 г. в связи с 30-летием ВЛКСМ. В апреле 1949 г. он был избран членом ЦК ВЛКСМ, в январе 1950 г. на III пленуме ЦК Компартии КФССР стал членом бюро ЦК Компартии республики.

И вдруг произошел стремительный разворот: орденоносца и члена ЦК комсомола снимают с должности и отправляют в Олонецкий район на работу зав. сельскохозяйственным отделом райсовета. Позднее, 12 апреля 1950 г., состоялось бюро ЦК ВЛКСМ – рассматривался вопрос «О крупных недостатках в работе бюро и секретарей ЦК ЛКСМ Карело-Финской ССР». В постановлении было записано, что в организации «отсутствовала критика и самокритика, сложилась обстановка семейственности и панибратства». Бывшего первого секретаря обвиняли в том, что он «культивировал чуждые нравы – подхалимство, подбор кадров по приятельским отношениям», допустил «крупные ошибки и недостатки в работе и личном поведении», что привело к «моральному разложению некоторых комсомольских работников» (там же. Л. 18). На IV пленуме ЦК Компартии КФССР в мае 1950 г. Голубев был исключен из состава ЦК и выведен из членов бюро ЦК КП(б) республики.

Комсомольский руководитель Карелии Василий Голубев лишился должности, был отправлен на работу в район на невысокую должность – зав. отделом Олонецкого райисполкома он являлся в 1950–1954 гг., затем был в этом же районе председателем колхоза им. Молотова в 1954–1956 гг., председателем колхоза им. ХХ съезда в 1956 г., с 1962 г. работал на Онежском тракторном заводе в Петрозаводске. Но В.И. Голубева не постигла трагическая судьба ленинградца Всеволода Иванова, погибшего в тюремных застенках. Можно предположить, что В. Голубев получил советы старших коллег, как правильно вести себя в этой ситуации, которая могла оказаться для него роковой. 7 марта 1950 г. он обратился с объяснительным письмом лично к первому секретарю ЦК ВЛКСМ Н.А. Михайлову. Бывший первый секретарь ЦК ЛКСМ КФССР Голубев В.И. детально описал все сюжеты, связанные с участием ленинградской делегации на съезде комсомола Карелии, а также с посещением республики секретарем ЦК ВЛКСМ Всеволодом Ивановым (фамилия Иванова выделена им прописными буквами). Василий Голубев информировал о том, что от него требовали сверху: о получении «товарищами из Ленинграда» ценных подарков, о банкетах с их участием, кто, где и как «собутыльничал» с Ивановым и представителями Ленинградского обкома комсомола.

В. Голубев повторил и подтвердил правомерность всех обвинений, высказанных в его адрес, включая просчеты в кадровой работе, «крупные ошибки» в деятельности секретарей ЦК ЛКСМ республики. Основное внимание акцентировалось на критической оценке и ответственности за собственные «грубейшие проступки в личном поведении». За сумбурным изложением множества конкретных деталей «банкетов и выпивок» хлебосольного карельского руководителя, встречавшего гостей комсомольского съезда, заслонялись поводы для предъявления ему обвинений в осознанном стремлении к сотрудничеству с ленинградцами, после взлета оказавшимися в опале.

Суть всех объяснений сводилась к самокритике и раскаянию бывшего комсомольского руководителя: «Сейчас этот факт я рассматриваю как подхалимство и угодничество <…> Лично я <…> утратил остроту и принципиальность <…> зазнался, переоценил себя <…> Я считаю совершенно правильно решение пленума ЦК ЛКСМ об освобождении меня от работы первого секретаря. Сейчас я глубоко осознал все свои ошибки <…> где бы мне не пришлось работать, честной работой я искуплю свою вину…» (там же. Л. 21–22). Оценивая сложившуюся ситуацию, обусловленную репрессиями «ленинградского дела», докладная записка В. Голубева была составлена точно и квалифицированно. В аппаратной интриге свою роль она, несомненно, выполнила. Никаких резолюций Н.А. Михайлов не оставил. Следует отметить, что фамилия Андропова в показаниях Василия Голубева ни разу не называлась. Однако история с «делом Голубева» свидетельствует о том, что существовала реальная угроза в отношении Андропова (по аналогии с В. Ивановым) – бывшего комсомольского руководителя республики, второго секретаря (после Куприянова) в партийном руководстве сначала Петрозаводска, затем республики.

За годы долгого руководства партийной организацией Карелии на Г.Н. Куприянова накопилось немало компрометирующих материалов. В этом отношении поведение власти союзной республики в зеркальном отражении напоминало порядки, установившиеся в высшем руководстве страны. Сталинская система воспроизводила себя на всех уровнях одинаково. Персональное дело Куприянова состоит из 7 объемных томов (1-й том – 305 стр., 2-й – 460 стр., 3-й – 299 стр., 4-й – 369 стр., 5-й – 293 стр., 6-й – 251 стр., 7-й том – 111 стр.).

Часть документов, приобщенных к материалам дела, связана с проведением III пленума ЦК Компартии Карело-Финской ССР в январе 1950 г. Во втором томе есть текст выступления Ю.В. Андропова на пленуме.

Вопрос об ингерманландцах, затронутый в выступлении Ю.В. Андропова, имел особое значение для республики. Представляется, что проект партийного руководителя Карелии Куприянова, связанный с массовым переселением в республику финнов-ингерманландцев, оказался серьезным стратегическим просчетом. Ингерманландцы (финны-ингерманландцы, ингерманландские финны) – представители финно-угорской этнической группы. В 1930-е гг., в начале Великой Отечественной войны, в марте 1942 г. они подвергались массовым принудительным переселениям из территории Ленинградской области и Карелии в другие регионы СССР. В районах, присоединенных к СССР по мирному договору с Финляндией в 1940 г., осталась также значительная часть финского населения, которое советские власти должны были репатриировать в Финляндию, но не успели этого сделать. В соответствии с п. 10 договора о перемирии с Финляндией от 19 сентября 1944 г. ингерманландцы подлежали репатриации из Финляндии в СССР.

Массовый завоз в республику представителей этнической финно-угорской группы, близкой коренным народам Карелии, по замыслу Куприянова, мог принести двойную выгоду: во-первых, обеспечить республику рабочей силой, особенно в сфере лесозаготовок; во-вторых, существенно повысить процент коренных народов в общей структуре населения союзной республики. Последний аспект позволял сохранить долгосрочный статус Карело-Финской ССР, соответственно, сложившуюся партийную иерархию и место в ней конкретных представителей. Завоз же рабочей силы ингерманландцев, отличавшихся трудолюбием и умением работать в родной лесной стихии, рассматривался как главный ресурс для улучшения работы промышленности и резкого роста по выполнению плановых показателей. При этом надежда на завоз рабочей силы заслоняла необходимость развития механизации производственных процессов в лесной отрасли. Внедрение механизации позволило бы значительно сократить количество рабочей силы на производстве, однако этот трудоемкий процесс требовал значительного напряжения сил.

Г.Н. Куприянов решал вопрос о переселенцах единолично, благодаря содействию нового секретаря ЦК ВКП(б) А.А. Кузнецова. Отметим: 4 мая 1946 г. Маленков был снят с этой должности. После данной кадровой перестановки Куприянов стал бывать на приеме у Жданова. Так, первый раз после смещения Маленкова он был на приеме в кабинете Жданова в Москве 28 мая 1946 г. (Тетрадь регистрации приема посетителей А.А. Жданова в г. Москве. 1946 г., январь – июнь // Исторический архив. 2016. № 1. С. 57, 64). В Москве он добился разрешения на переселение нескольких тысяч семей ингерманландцев в Карелию. Любопытное совпадение случилось 28 мая 1946 г. Через 20 минут после выхода Куприянова из кабинета Жданова следующим посетителем, ожидавшим приема у партийного лидера, оказался Терентий Фомич Штыков. Вероятно, встречаться они не пожелали. В марте 1942 г. Штыков, занимавший должность второго секретаря Ленинградского обкома партии, несмотря на тяжелейшие условия блокадного города, организовал принудительное выселение ингерманландского населения по Дороге жизни в северные районы Сибири.

Проект массового завоза в Карелию новой рабочей силы отражал привычные гулаговские методы партийных руководителей, которые обеспечивали рабочую силу через квоты НКВД. Вопрос о создании условий для работы и проживания партийную власть, похоже, не беспокоил: о деталях решения переселенческого вопроса не были извещены даже секретари ЦК Компартии республики, которые должны были организовать создание условий для обеспечения приема целых эшелонов переселенцев. Даже второй секретарь ЦК Ю.В. Андропов, отвечавший за промышленность республики, узнал об этом, когда вопрос был уже решен в Москве (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6265. Л. 371). Возможные негативные последствия неосуществленного «ингерманландского» проекта Куприянова предсказать несложно. Значительная часть переселенцев уехала бы обратно. В 1947 г. в Карелию прибыло 12 тыс. человек разных национальностей – уволилось 9 тыс., в 1948 г. приехало 15 тыс. человек – уволилось 5 тыс. работников. Уже в ходе завоза ингерманландцев в 1949 г. выяснилось, что республика не готова к их приезду и не может их принять. Однако это реальное обстоятельство не остановило Куприянова. Он категорически и единолично отверг предложение Совета министров СССР о значительном сокращении и ограничении завоза переселенцев (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6265. Л. 371, 373).

Ситуация с завозом новой рабочей силы в Карелию из других регионов СССР складывалась неимоверно тяжелая. В марте 1948 г. в ЦК Компартии поступила информация Министерства госбезопасности республики о жалобах лесозаготовителей, прибывших по набору из других областей страны, на тяжелые условия жизни. В одном из писем сообщалось: «Питание <…> очень плохое, едим только хлеб и картошку, сахару не достать. Зарплату не выдают по нескольку месяцев, дают только аванс по 5 руб. в день. В общем, к нам относятся, как к заключенным, очень плохо. Вот что значит попасть по вербовке в КФССР…» (Шлейкин, 2014: 205). Аналогичные письма приходили и в партийный орган республики. Рабочие одного из леспромхозов, приехавшие по вербовке, писали: «Живем в тесноте и грязи. Аванс дают по 10–20 руб. в неделю. Не хватает даже на хлеб и соль. Инструмент из рук вон плохой, часто ломается <…> Многие из нас ехали, чтобы остаться в кадрах, но сейчас в этом разочаровались и не знают, как отбыть год» (там же).

Решением этой проблемы занималось правительство СССР. 14 апреля 1948 г. Совет министров СССР принял постановление о проведении оргнабора рабочих для направления в лесную промышленность КФССР в количестве 12 тыс. человек до 1 июля. Однако к июлю в республику прибыли только 6300 человек – 52 % от запланированного (там же: 207–208). 11 февраля 1949 г. было принято постановление Совета министров СССР «О мероприятиях по восстановлению и развитию лесозаготовок в Карело-Финской ССР». Для переселенцев предусматривались льготы и стимулы. Так, на льготных условиях предлагалось приобретение коровы, поросенка, 5—10 голов птиц. Выделялись деньги на переезд из расчета 1 тыс. руб. на работника и 300 руб. на члена семьи. С переселенцев списывались недоимки. На первый год работы они освобождались от уплаты сельхозналога и подоходного налога. Им должны были выделяться земельные участки под огороды, ссуды на строительство домов. Ближайший план предусматривал прием в районах республики 15 тыс. семей переселенцев из различных регионов страны и 6300 семей ингерманландцев. Но селить их было некуда. Некому было строить новые дома. В республику прибывали эшелоны с семьями переселенцев. Некоторые везли с собой скот, птицу. Вдруг выяснялось, что в районе, куда они направлялись, принять не могут. Поезд направляли в другой район. Он приходил на станцию, но люди отказывались выходить из вагонов и разгружаться. Они требовали везти их туда, куда планировалось, или возвращаться обратно. Нередко местные работники начинали рассказывать, как нелегко жить и работать в Карелии. Запуганные люди собирались отправляться обратно. Оказывалось, что обещанных коров и земли под огороды нет (там же: 219–220). В результате оказалась провалена приемка переселенцев в запланированных масштабах, соответственно, проваливался и план лесозаготовок. Предприятия лесной промышленности, на которые возлагалось строительство нового жилья, не выполнили задания. Надежды переселенцев на новую жизнь были разочаровывающими. Они попадали в неблагоприятные условия с низкими заработками, необеспеченным питанием, неорганизованным обучением рабочим специальностям. Не было создано условий для проведения досуга – не хватало клубов, библиотек, киноустановок и радиоузлов (там же: 228). Действительность в лесной Карелии не соответствовала тем обещаниям, которые переселенцы получили от организаторов набора.

Постановлением бюро ЦК КП(б) и Совета министров КФССР от 1 декабря 1949 г. «О мероприятиях по приему, размещению и трудоустройству переселяемого в КФССР населения 1950 г.» был утвержден план переселения населения из других областей СССР на 1950 г. в количестве 12 тыс. семей, в том числе 8 тыс. семей ингерманландцев. В адрес Совета Министров СССР была направлена просьба: «обязать министерство внутренних дел СССР (т. Круглова) дать указания во все области и республики, где проживают финны-ингерманландцы, о беспрепятственном разрешении их выезда в Карело-Финскую ССР» (Особые папки, 2001: 169).

Важно подчеркнуть, что вопрос о переселенцах коренной национальности был не только хозяйственный, но и политический. Так, в населенных пунктах в западной части Карелии, отошедшей по мирному договору СССР и Финляндии 1940 г. к Советскому Союзу, осталось немало финнов, которых после Зимней войны советские власти должны были репатриировать в Финляндию, но это не было сделано, что порождало ненависть с их стороны, включая часть карел, также желавших репатриироваться (см.: Синицин, 2015: 284). По свидетельству Урхо Кекконена, который в качестве депутата сейма в 1940–1943 гг. был руководителем Комитета по делам переселенцев[34], репатрианты, эвакуированные с территории, отошедшей в 1940 г. по мирному договору к СССР, были настроены крайне враждебно к Советскому Союзу (РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 269. Д. 31. Л. 212). На военных фотографиях из финляндского архива запечатлены сюжеты подписания документов об экстрадиции, погрузке и отправке ингрийцев (ингерманландцев) 18 июня 1944 г. в Финляндию на немецком транспортном судне в порту Палдиски (Архивные фотографии военного времени: Электронный ресурс).

Среди ингерманландцев, которые длительное время проживали в районах, составлявших территорию Финляндии, также наблюдалось стремление к выезду из СССР в Финляндию или другие страны. Ингерманландцы подверглись неоднократным репрессиям в СССР в 1930-е – начале 1940 гг. Недальновидная позиция советского руководства в национальной политике неизбежно привела бы к разочарованию местного коренного населения: со стороны власти не было сделано ни анализа реальной ситуации, ни разработки и принятия принципиальных решений, предвосхищавших негативные проявления. О проведении в рамках национальной политики конкретных мер в пользу репрессированных народов в условиях сталинизма никто не задумывался. Вместо принятия подобных решений по национальным проблемам советское руководство требовало усиления карательных мер от спецслужб против националистических и «буржуазных» проявлений, наказания недовольных граждан.

Вопрос об объективных трудностях интеграции финно-угорских народов в новое советское пространство вообще не только не обсуждался, но даже не ставился. В феврале 1940 г. советское руководство приняло решение о переселении более 2 тыс. бывших граждан Финляндии, оказавшихся на территории, присоединенной к СССР, в тыловые районы Карелии. Тяжелые условия жизни бывших финских граждан на новом месте, высокая заболеваемость и смертность, жесткий контроль со стороны местных органов внутренних дел и госбезопасности породили закономерный результат – враждебный настрой финнов в отношении СССР. Этот негативный опыт переселения финнов не учитывался в послевоенные годы.

Последствия реализации «ингерманландского» проекта в Карелии в условиях апогея сталинизма можно было предвидеть. Ю.В. Андропов в своем выступлении на пленуме ЦК КП(б) в январе 1950 г. высказал здравую и дальновидную оценку в данном вопросе: «Я не говорю о том, что не надо было этого делать, но ведь это вопрос очень важный…» (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6265. Л. 371). Аналогичную позицию занимал и О.В. Куусинен. Они предвидели, что реализация куприяновского проекта могла вылиться в «ингерманландское дело» с новыми массовыми репрессиями. Прецедент уже был в Карелии в 1930-е гг., во времена т. н. «карельской лихорадки». В 1929 г., когда на Западе разразился экономический кризис и свирепствовала безработица, многие финны лишились работы. Советское правительство воспользовалось данной ситуацией и развернуло масштабную пропагандистскую кампанию: чтобы выполнить пятилетку, нужна была техника и рабочие руки. Финнов стали агитировать переехать в Советскую Карелию – «строить социализм». Только из Финляндии в Карелию переселилось около 12 тысяч финнов. Советские власти начали вести пропаганду также среди канадских и американских финнов, обещая им рай земной. Не менее 5 тысяч человек поддались этой «карельской лихорадке». Особое внимание сосредоточили на вербовке рабочих, имевших ценные инструменты, владельцев заводов или своих мастерских. Просили все имущество брать с собой, обещая бесплатную перевозку (были зафрахтованы пароходы) и по приезде в Карелию – денежную компенсацию.

Итог этой кампании имел печальные и трагические последствия. Технику конфисковывали, не выдав компенсации, деньги отобрали. Переселенцев уговорили сдать заграничные паспорта, и позже, в глухих карельских лесах, они оказались беззащитны перед произволом. Переселенцы жили в тяжелейших условиях, получали гроши, нищенские заработки совершенно не соответствовали их мастерству. Через какое-то время многие из приехавших финнов поняли, что их жестоко обманули, и попытались выехать обратно. Но уехать смогли лишь единицы – те, кто предусмотрительно не сдали заграничные паспорта. Начался сталинский террор (см.: Куусинен А., 1991: 82–85). В 1950-е г. могла разыграться новая трагическая страница истории – в отношении ингерманландцев.

20 апреля 1950 г. бюро ЦК Компартии отменило принятое 1 декабря 1949 г. постановление о вербовке в республику в 1950 г. 8 тыс. семей ингерманландцев дополнительно к ранее завербованным на работу в лесной промышленности. Дальнейшее организованное переселение ингерманландцев в республику было решено прекратить, в том числе немедленно прекратить направление ингерманландцев на работу в пограничные районы республики. Соответствующим органам поручалось в 3-месячный срок переместить ранее ввезенных ингерманландцев из пограничных районов в непограничные районы (Особые папки, 2001: 118–119).

О возможном драматическом последствии куприяновского проекта массового завоза семей ингерманландцев в Карелию в кратчайшие сроки свидетельствует докладная записка в ЦК КП(б) КФССР секретаря Куркийокского райкома партии Калабина И.Г. от 12 октября 1950 г. Партийный руководитель пограничного района информировал о критическом недостатке рабочей силы в большинстве колхозов района. Он констатировал, что с начала заселения района много приезжало переселенцев – если бы они остались, то было бы достаточно рабочих рук в колхозах и совхозах. Но в последние 2–3 года сотни семей выбыли за пределы района – не сумели закрепиться на постоянное место жительства. Получив паспорт, ссуды от государства и прожив непродолжительное время, многие из переселенцев выбыли из района в неизвестном направлении. Одновременно особое внимание обращалось на территориальное расположение района в запретно-пограничной зоне по соседству с Финляндией. В этой связи в записке сообщалось, что среди переселенцев немало людей, которые не имеют права проживать в пограничном районе: часть переселенцев в годы войны пребывали в плену в Германии, Финляндии, проживали на оккупированной врагом территории, служили или работали у немцев в полиции, старостами, в т. ч. бывшие изменники Родины и представители преступного элемента. Райком партии высказывал просьбу оказать содействие в выселении этих лиц из района и впредь их не завозить (Особые папки, 2001: 122–124). На основании данной записки МГБ получило соответствующие указания. Проверка установила, что в районе проживали бывшие подданные иностранных государств, получивших советское гражданство, ингерманландцы, которые во время войны были вывезены в Финляндию, репатрианты, лица, имевшие судимость. Часть из них была признана не имеющей права проживать в пограничных районах и подлежала выселению (там же: 170). В случае продолжения реализации постановления от 1 декабря 1949 г. по массовому завозу рабочей силы указанные негативные процессы могли достичь критического уровня и вызвать массовое выселение переселенцев с использованием методов насилия. Поэтому непродуманный и необеспеченный проект Куприянова изначально был обречен на провал.

Значительную часть материалов дела Куприянова составили показания свидетелей. Вызванным в КПК предлагалось дать письменные показания по «вопросу о поведении бывшего первого секретаря ЦК КП(б) Карело-Финской ССР т. Куприянова Г.Н.». В КПК на беседы к зам. председателя этого контролирующего партийного органа Шкирятову М.Ф. и инструктору ЦК ВКП(б) Колесникову С.И., который непосредственно занимался делом Куприянова, в общей сложности были вызваны 44 человека. За редким исключением это были представители из Карелии – те, кому приходилось работать или сотрудничать с первым секретарем ЦК Компартии республики: партийные, советские, хозяйственные работники, журналисты, писатели. Свидетельств Прокконена П.С., Папанина И.Д., кого-либо из бывшего командования Карельского фронта (что симптоматично) среди них не было. Отказ от показаний исключался – заявления, объяснения, сообщения написали все приглашенные свидетели по персональному делу. Кто-то мог испугаться – за себя, за свою семью и родных, а кто-то считал себя обязанным выполнить долг партийца – все были коммунистами. В их числе оказался второй секретарь ЦК КП(б) Карелии Ю.В. Андропов.

Среди показаний, представленных в деле Куприянова, были факты не только политического и нравственно-этического характера. Расследование некоторых сюжетов могло привести к уголовным делам. Это касалось, например, таких фактов, как расходование золотого фонда на подпольные нужды в годы Отечественной войны. Неправильное оформление выдачи золотых вещей без проставления веса последних создавало подозрения о серьезных злоупотреблениях. Золотые и серебряные вещи (монеты, часики, кольца и пр.) предназначались для подпольщиков, направляемых в тыл противника, с целью обмена на продукты питания в оккупированных районах.

Расследование «рыбного дела», «спиртового дела», нарушений во время проведения денежной реформы в декабре 1947 г., искажение статистики и приписки в лесной промышленности, сельском хозяйстве, рыболовной отрасли потребовали привлечения к разбирательству многих участников – одних в качестве подозреваемых, других как свидетелей и очевидцев, третьих в роли экспертов.

Для освещения ситуации в КПК привлекалась большая группа ответственных партийных работников Карело-Финской ССР: Васильев В.И. (второй секретарь Петрозаводского горкома партии в 1947–1950 гг.), Крючков Я.С. (зав. сельскохозяйственным отделом ЦК КП(б), в 1950–1952 гг. – зам. председателя Совета министров КФССР), Чернышева М.Д. (зам. зав. отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК КП(б) республики), Свидский А.А. (зам. зав. отделом тяжелой промышленности ЦК Компартии), Яковлев Я.В. (зав. особым сектором ЦК КП(б), Жуков А.И. (помощник первого секретаря ЦК КП(б) КФССР в 1946–1950 гг.), Ипатов К.А. (лектор отдела пропаганды и агитации ЦК КП(б) КФССР), Корочкин В.И. (первый секретарь Сортавальского райкома партии), Кустов Н.А. (зав. сельскохозяйственным отделом Сортавальского райкома партии), Лавров С.И. (секретарь партийной организации завода № 789 («Авангард»), в 1946–1948 гг. – председатель исполкома Петрозаводского горсовета), Луговской М.Е. (зам. зав. отделом пропаганды Петрозаводского горкома ВКП(б).

Письменные показания представили ответственные советские работники республики: Горбачев М.В. (зам. председателя Президиума Верховного Совета КФССР), Малышев А.И. (министр лесной и целлюлозно-бумажной промышленности КФССР), Анхимов Н.М. (министр сельского хозяйства КФССР), Карахаев Н.Ф. (зам. министра лесной и бумажной промышленности КФССР, в годы войны – зав. военным отделом ЦК Компартии), Власов И.В. (председатель Комитета по делам культурно-просветительных учреждений при Совете министров КФССР; в годы войны – зав. оргинструкторским отделом ЦК Компартии), Колосенок С.В. (начальник управления по делам искусств при Совете министров КФССР), Иванов В.А. (начальник управления сельского хозяйства при Совете министров КФССР, в 1948–1949 гг. – зав. сельскохозяйственным отделом ЦК Компартии), Хилиль В.И. (начальник Главного управления КФССР по делам литературы и издательства, в 1946–1947 гг. – ответственный редактор журнала «На рубеже»). Привлекались также ответственные хозяйственные работники и специалисты: Коновалов Н.Т. (зав. рыболовным пунктом в Беломорском районе), Ерохин С.П. (ответственный работник лесной промышленности), Шалаев М.П. (ответственный работник сельского хозяйства).

К выяснению многих деталей, связанных с работой и поведением руководителя партийной организации республики, привлекались представители силовых ведомств: Серебряков Б.П. (министр внутренних дел КФССР в 1946–1950 гг.), Сафонов В.П. (пом. прокурора в Заонежской прокуратуре), а также адъютанты и сотрудники охраны: Шуклин С.С. (адъютант первого секретаря ЦК КП(б) КФССР), Зайцев Г.М. (сотрудник НКВД – МГБ, в годы войны – адъютант Куприянова Г.Н.), Загрядский И.А. (сотрудник НКВД – МГБ).

Целую группу свидетелей составили представители средств массовой информации: Чернышева Т. (собкор газеты «Комсомольская правда»), Моносов И.М. (редактор республиканской партийной газеты «Ленинское знамя»), Трофимов Ф.А. (зам. редактора республиканской партийной газеты «Ленинское знамя»), Кликачев А.И. (зав. отделом партийной жизни республиканской газеты «Ленинское знамя»), Сулимин С.И. (редактор журнала «На рубеже», зам. редактора газеты «Ленинское знамя»), Крючкова П.Ф. (литературный работник, редактор). Были подключены также руководители Союза писателей республики: Тимонен А.Н. (председатель Союза писателей КФССР), Широнин В.А. (секретарь Союза писателей КФССР). В числе свидетелей оказались ученые и преподаватели: Машезерский В.И. (кандидат исторических наук, ученый секретарь президиума Карело-Финской научно-исследовательской базы АН СССР, зав. сектором истории; с 1950 г. – директор Института языка, литературы и истории Карельского научного центра АН СССР), Гардин Е.С. (кандидат исторических наук, научный сотрудник Института языка, литературы и истории Карело-Финского центра Академии наук СССР), Голицын М.Н. (преподаватель республиканской партийной школы при ЦК Компартии).

Письменные показания всех свидетелей по делу проверялись и сопоставлялись. Возможно, имели место фальсификации в документах по указанию сверху. Так, на основании критической информации парткома Сегежского ЦБК назывались фамилии заместителей министра лесной и бумажной промышленности СССР Лопухова Е.И. и Комарова С.М. По поводу приведенных данных есть сомнения. Известно, что лесное хозяйство курировал Маленков Г.М. По его инициативе в октябре 1949 г. был одобрен т. н. «Сталинский план преобразования природы». С рядом его положений не были согласны первый зам. министра отрасли Евгений Иосифович Лопухов и зам. министра Сергей Михайлович Комаров – квалифицированные и опытные специалисты в области лесного хозяйства. Их мнение основывалось на научном подходе к развитию отрасли. Именно Е.И. Лопухов вдохновил писателя Леонида Леонова на творчество, связанное с лесной тематикой: в декабре 1947 г. Л.М. Леонов опубликовал нашумевшую статью в газете «Известия» под названием «В защиту Друга», готовил к изданию роман «Русский лес» (1953). Однако у Лопухова появилось немало недоброжелателей. 27 октября 1950 г. коллегия Минлесхоза СССР по докладной записке группы экономистов в ЦК ВКП(б) «О некоторых антибольшевистских теориях и делах в области лесного хозяйства» заклеймила Лопухова за «неправильную» позицию в области лесоводства. Повезло, что Маленков и Берия не сделали организационных выводов.

В связи с «делом Куприянова» могла иметь место фальсификация материалов на неугодных руководителей лесной отрасли. Это касается не только Лопухова, но и Комарова. Основная часть его трудовой биографии в лесной и бумажной отрасли связана с Ленинградом. В 1944–1946 гг. он возглавлял отраслевой отдел в Ленинградском обкоме партии, в 1946–1948 гг. – отраслевой отдел в Управлении кадров ЦК ВКП(б) (в этом управлении существовали десятки отраслевых отделов), в апреле – ноябре 1947 г. работал министром целлюлозной и бумажной промышленности, после объединения двух министерств – зам. министра лесной и бумажной промышленности. Однако в 1950 г. С.М. Комаров был отправлен на «укрепление» в Пермский край – директором Соликамского ЦБК.

Когда зам. председателя КПК Шкирятов М.Ф. вызвал в свой кабинет Куприянова Г.Н. 17 марта 1950 г., он знал содержание записок всех 44 свидетелей по персональному делу. Информация, несомненно, докладывалась секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову, который информировал И.В. Сталина. После этого было принято персональное решение.

В первом томе персонального дела Куприянова особое значение имеет важный документ – объяснительная записка самого Г.Н. Куприянова, адресованная секретарю ЦК КПСС Аристову А.Б., председателю КПК Швернику Н.М., зам. председателя КПК Бойцову И.П. от 15 июня 1956 г. (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6265. Т. 1. Л. 295–298). Содержание текста изложено автором записки в виде тезисов.

Информация о том, как рассматривалось дело Г.Н. Куприянова в Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) в 1950 г., содержится в документе, включенном в седьмой том персонального дела – в записке Н.М. Шверника от 23 апреля 1957 г., направленной в ЦК КПСС (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6265, Т. 7. Л. 61–63). На XIX съезде в 1952 г. ЦК ВКП(б) был переименован в ЦК КПСС. Комиссия партийного контроля тогда же преобразована в Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. В 1952 г. председателем КПК стал Шкирятов М.Ф., до этого занимавший должность заместителя председателя КПК. В 1956 г. председателем КПК назначен Шверник Н.М. Руководитель органа, который рассматривал персональное дело бывшего партийного руководителя Карелии, обладал наиболее полной и достоверной информацией.

Карельское время Ю.В. Андропова (1940–1951) стало для него школой не только становления как политика, но и выживания, особенно в период позднего сталинизма, когда тяжелая волна «ленинградского дела» докатилась до Карелии. 1950 год мог оказаться роковым для второго секретаря ЦК КП(б) КФССР Андропова: возникла угроза не только в отношении его политической карьеры, но и самой жизни. Это не преувеличение.

В условиях инициированной И.В. Сталиным кампании по развитию критики и самокритики в партийной среде поощрялось доносительство: для партийцев данная установка воспринималась как партийный долг, обязанность, для простых граждан – как средство борьбы за интересы страны, республики, области. Отказ от сообщения в партийные органы информации, компрометирующей партийных работников или несвоевременное информирование рассматривались как проявления партийной беспринципности и наказуемыми проступками. От партийных органов любого уровня требовалась активизация работы с заявлениями, письмами и «сигналами» граждан. Однако нередко обращения граждан в руководящие партийные инстанции по своему содержанию преследовали личную прагматическую цель – наказать (устранить, унизить) неприятелей (конкурентов, соперников, оппонентов).

21 апреля 1950 г. на заседании Секретариата ЦК ВКП(б) был вынесен вопрос «Заявление т. Петрова о секретаре ЦК КП(б) Карело-Финской ССР т. Андропове» (протокол № 500, п. 81). На заседании Секретариата присутствовали Г.М. Маленков (председатель), П.К. Пономаренко, Н.А. Михайлов, Н.М. Пегов, М.Ф. Шкирятов, зав. отделами и заместители заведующих отделами ЦК (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 116. Д. 504. Л. 19; Оп. 118. Д. 830. Л. 54). Ответственными за организацию проверки назначались зам. заведующего отделом Дедов А.Л. и зам. председателя Комиссии партийного контроля Шкирятов М.Ф.

В материалах к заседанию Секретариата ЦК содержатся документы, позволяющие осветить данный сюжет в деталях (РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 118. Д. 830. Л. 54–74). Основанием для постановки вопроса на Секретариате послужила записка М.Ф. Шкирятова секретарю ЦК ВКП(б) Г.М. Маленкову от 12 апреля 1950 г.

Как правило, подобные проверки ничем хорошим не заканчивались. В системе сталинизма обвинения в хозяйственных нарушениях являлись наиболее весомым основанием для проведения репрессий. В ЦК Компартии Карелии за работу промышленности персонально отвечал второй секретарь – с января 1947 г. эту должность занимал Ю.В. Андропов. Промышленность в послевоенные годы находилась в неудовлетворительном состояния: «республика три года подряд не выполняет плана выпуска валовой продукции, лесная и рыбная промышленность находятся в глубоком прорыве, принося народному хозяйству республики большие убытки. В 1949 г. 12 отраслей промышленности не выполнили план, среди них пищевая промышленность, лесная, мясомолочная и другие <…>» (РГАСПИ. Ф. 589. Оп. 3. Д. 6265. Л. 375). Данная критическая оценка была высказана в выступлении Андропова на III пленуме ЦК КП(б) КФССР 25 января 1950 г. – на этом пленуме «снимали» Куприянова Г.Н., первого секретаря республиканской партийной организации.

Кроме бригады представителей ЦК ВКП(б), начавшей проверку республиканской организации в сентябре 1949 г., в Карелию прибыла группа московских чекистов. Репрессии по «ленинградскому делу» проводились по общему сценарию: сначала партийным руководителям предъявлялись обвинения в хозяйственных нарушениях, затем – в различных злоупотреблениях, наконец, следовали факты личной нескромности. Руководителя снимали с работы, выносили партийное взыскание, вплоть до исключения из партии. В итоге следовал арест с предъявлением политических обвинений.

Многие годы спустя, по свидетельству генерал-лейтенанта В.А. Кирпиченко, одного из руководителей органов госбезопасности на протяжении многих десятилетий, однажды в разговоре с ним председатель КГБ Ю.В. Андропов поинтересовался, «как чувствует себя и как работает один наш сотрудник старшего поколения, и рассказал с грустной усмешкой, что этот человек в момент, когда было сфабриковано т. н. ленинградское дело, выделил его, Андропова, вопрос в отдельное дело, что означало на практике неминуемый арест» (Кирпиченко, 2001: 153). В 1950 г. Андропов мог оказаться по персональному делу не только арестованным в связи с «ленинградским делом», но и быть расстрелянным. Несколько представителей его окружения из числа организаторов подпольной работы в годы войны подверглись арестам. Остались свидетельства, что следователи выбивали у них показания против Андропова. Так, Марии Бультяковой пришлось пережить арест, допросы с пристрастием и заключение в гулаговских лагерях (1951–1955 гг.). Следователи требовали от девушки признания в измене Родины, сотрудничестве с финляндской разведкой, шпионаже. Принуждали также дать показания против Андропова[54].

Изучением вопроса «о заявлении т. Петрова» непосредственно занимался инструктор отдела партийных, профсоюзных, комсомольских органов ЦК ВКП(б) И.Ф. Шашелев. По итогам проведенной им в течение 5,5 месяца работы 7 октября 1950 г. Г.М. Маленкову была представлена докладная записка.

Документ завизирован Громовым Г.П. – заведующим отделом партийных, профсоюзных, комсомольских органов ЦК ВКП(б) и его заместителем Громовым Е.И. Судя по тому, что вопрос был снят с контроля 9 октября 1950 г. и отправлен в архив помощником Маленкова Сухановым Д.Н., рассмотрение вопроса действительно завершилось и больше на заседание Секретариата ЦК не выносилось.

«Заявление т. Петрова» представляет своеобразный жанр анонимного послания, которое с полным основанием можно определить не иначе, как донос, – автор скрывался под псевдонимом. Публикуемые документы выявляют механизм реагирования политической системы на подобные «сигналы» граждан.

Ни в одном из архивных документов фамилия автора «сигнала» в ЦК ВКП(б) не называлась. Однако в ходе работы с архивными документами удалось не только ознакомиться с оригиналом заявления анонимного «т. Петрова», но и ответить на вопрос – кто же скрывался за этим псевдонимом? Таким образом, расследование, проведенное И.Ф. Шашелевым шесть с половиной десятилетий назад, получило сегодня реальное продолжение.

Письмо, направленное в КПК М.Ф. Шкирятову, датировано 4.03.1950 г. Прошло более месяца после III пленума ЦК Компартии республики, на котором обличали и «снимали» Куприянова. Несомненно, написание «заявления т. Петрова» потребовало немало времени, оно не могло быть сочинено за один присест. Текст написан от руки карандашом на 16 страницах ученической тетради в линейку (8 листов с оборотом).

Содержание текста анонимного послания свидетельствует, что «вымышленный» т. Петров обладал информацией, в том числе конфиденциальной, которую можно было получить только в партийном аппарате. Это позволило идентифицировать анонима как партийного аппаратчика в ЦК КП(б) республики. Явное стремление блеснуть познанием трудов партийных вождей, подкованность автора послания в сталинской теории, а особенно знание положений в области работы с кадрами показывало, что он, вероятно, обучался в партийном учебном заведении, занимался не только политическим самообразованием, но профессионально работал с кадрами. Структура «заявления т. Петрова» в ЦК ВКП(б) выявляет в авторе доноса значительный опыт аппаратчика в работе с жалобами и письмами в партийные органы. В его послании акцентировано внимание на сюжетах, которые не могли остаться без суровых последствий в отношении объекта критики: серьезные хозяйственные и финансовые провалы и просчеты в промышленности, политические обвинения (теоретическое обоснование политики Куприянова), личная нескромность партийного руководителя («бросил жену чуть ли не с тремя детьми»). Подобных обвинений в условиях раскрутки «ленинградского дела» вполне хватило бы для того, чтобы, в лучшем случае, упечь партийного работника в отдаленные места на длительный срок.

В записке инструктора ЦК ВКП(б) И.Ф. Шашелева отмечалось, что критику в отношении Андропова в выступлениях на партийных пленумах высказывали члены ЦК КП(б) Яковлев и Королев. Кто они? Известно, что оба входили в ближайшее окружение бывшего первого секретаря ЦК Компартии КФССР Г.Н. Куприянова. Яковлев Иван Семенович в 1944–1948 гг. являлся секретарем ЦК КП(б) КФССР по пропаганде и агитации, закончил Академию общественных наук при ЦК ВКП(б), кандидат исторических наук, в 1948–1956 гг. был ректором Карело-Финского государственного университета. В марте 1948 г. И.С. Яковлев защитил в Москве кандидатскую диссертацию по теме «Большевики КФССР во главе партизанского движения в годы Великой Отечественной войны». Отзыв о работе представил Г.Н. Куприянов. Следует отметить следующий факт: 5 января 1950 г. на бюро ЦК Компартии, на котором председательствовал Андропов, обсуждался вопрос о работе кафедры марксизма-ленинизма Карело-Финского государственного университета. Прозвучали резкие критические замечания в адрес ректора университета И.С. Яковлева, который был заведующим кафедрой. Не эта ли персональная критика глубоко задела амбиции бывшего секретаря ЦК Компартии республики по пропаганде и агитации? Не это ли событие вызвало последующий враждебный настрой ректора КФГУ в отношении молодого второго секретаря ЦК КП(б) Андропова – студента-заочника историко-филологического факультета университета?

Королев Михаил Федорович, 1912 г. рождения, член ВКП(б) с 1932 г., происходил из семьи крестьян-бедняков Тверской области. Трудовую деятельность начал с 12 лет, в 1926–1931 гг. работал плотником, слесарем в Москве.

В годы войны Королев М.Ф. был комиссаром партизанского отряда «Красный партизан», награжден двумя орденами Красного Знамени и двумя медалями. По ходатайству Куприянова он вернулся в Карелию из Новосибирска, стал зав. отделом ЦК Компартии КФССР, членом бюро ЦК. Жена Королева, член ВКП(б), преподавала английский язык в Петрозаводском Дворце пионеров. Однако в ее анкетных данных был изъян для семьи руководящего партийного работника того времени – она значилась как «дочь служителя культа» (НА РК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 5048. Л. 7). В биографии Королева был эпизод в 1939 г., когда он написал заявление в бюро Карельского обкома ВКП(б) с просьбой разрешить отъезд из Карелии «по семейным обстоятельствам» в Москву, где в то время проживала его семья: жена отказалась переехать на жительство в Петрозаводск, в результате чего возник «факт разрыва семейных отношений». Одновременно констатировалось «плохое состояние здоровья», для чего требовался «нормальный режим» и «систематическое лечение», которого в Петрозаводске, как писал Королев, получить нельзя. Письмо датировано 29 июня 1939 г. – Королев отработал месяц в качестве секретаря парткома Онежского металлургического завода. Решением бюро обкома партии ему было отказано (там же. Л. 15). Дальнейшей стремительной карьере Королев был обязан непосредственно партийному руководителю Карелии Г.Н. Куприянову: через год молодой выдвиженец стал секретарем Петрозаводского горкома партии по кадрам, после двух месяцев работы на этой должности в октябре 1940 г. был назначен начальником управления трудовых резервов при СНК КФССР.

Королев М.Ф. выделялся в партийной среде уровнем образования – имел высшее образование. До приезда в Карелию в 1938 г. он закончил Ленинградскую Высшую коммунистическую сельскохозяйственную школу им. С.М. Кирова (1936–1938). 8 июля 1944 г. Королев отправил письмо Куприянову с просьбой направить его на учебу в ВПШ в Москву в счет двух мест, выделенных для партийной организации Карело-Финской ССР. В письме он выразил «горячее стремление в дальнейшем политическом росте и наибольшей квалификации партийного работника» (там же. Л. 25). Распоряжением Куприянова просьбу удовлетворили. Во время пребывания в ВПШ Королев одновременно обучался на заочном отделении исторического факультета Московского педагогического института им. В.И. Ленина (в 1946 г. сдал 19 экзаменов). После направления в Новосибирск перевелся в Новосибирский педагогический институт. Вернувшись в Петрозаводск, в декабре 1947 г. оформился на 4-й курс заочного отделения истфака Ленинградского педагогического института им. А.И. Герцена. В мае 1945 г. студент 5-го курса ленинградского вуза сдал документы для зачисления на заочное отделение Карело-Финского государственного университета. Королев преподавал в республиканской 2-годичной партийной школе – он вел курс партийного строительства. Он высказывал желание написать диссертационную работу о партизанском движении в Карелии.

Предварительные косвенные свидетельства по поводу авторства записки в КПК (признаки партийного образования, владение внутриаппаратной информацией, должностная функция по работе с кадрами) подтвердились сопоставлением почерка в рукописи записки «т. Петрова» (в документе, хранящемся в РГАСПИ) и текста оригинала выступления М.Ф. Королева на III пленуме ЦК КП(б) с правкой автора, в котором большой абзац вставки в конце машинописного текста выступления написан им от руки (НА РК. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3942. Л. 153), а также документов личного дела. После этого стало очевидно, кто являлся анонимным «т. Петровым» – член бюро ЦК КП(б) КФССР, заворг ЦК М.Ф. Королев. В его текстах часто повторяется характерная фраза: «во многом виноват» (виновен, повинен) – в одном случае назывался Андропов, в другом – Куприянов, в третьем – Васильев, в четвертом – бюро ЦК. В аппарате ЦК КП(б) Королев, будучи секретарем партбюро аппарата ЦК, распространял информацию «об избиении руководящих работников». Эта кампания была направлена в первую очередь против второго секретаря Ю.В. Андропова. Примечательно, что в то же время в бытность Куприянова партийным руководителем Карелии входивший в его ближайшее окружение Королев – «Петров» в своем анонимном послании не преминул назвать своего недавнего покровителя «банкротом».

На бюро ЦК КП(б) 27 апреля 1950 г. было принято решение об освобождении Королева от обязанностей заворга ЦК Компартии Карелии. Одним из поводом послужила информация, что он скрыл факты личной связи с Куприяновым после отставки бывшего партийного руководителя, в личной переписке изъявлял желание работать под его руководством (НА РК. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3944. Л. 53). IV пленум ЦК КП(б), проходивший 30–31 мая 1950 г., принял специальное постановление «О Королеве», в котором записано: «За непартийное поведение после 3 пленума вывести из состава членов бюро и освободить от обязанностей зав. отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов Королева М.Ф.» (там же. Л. 1).

История, связанная с обвинениями Ю.В. Андропова со стороны некоторых его партийных коллег, продолжалась до осени 1950 г. Об этом докладывал секретарь ЦК КП(б) Карелии И.И. Цветков в записке заведующему отделом партийных, профсоюзных и комсомольских органов ЦК ВКП(б) Громову Г.П. от 26.08.1950 г. Комиссия, утвержденная на IV пленуме в мае 1950 г. (Цветков И.И., Крючков Я.С., Голубев Г.И.) проводила проверку обоснованности фактов, приведенных Яковлевым и Королевым. В материалах указанной записки И.И. Цветкова изложены подробные материалы расследования. Одновременно комиссия доложила о результатах проверки заявления т. Андропова на IV пленуме о неправильном поведении Королева, связанном с попыткой Королева «создать групповщину в аппарате ЦК КП(б)». Рассмотрение данного вопроса происходило на V пленуме ЦК 26–27 сентября 1950 г.

В бюро ЦК КП(б)

На V пленуме были доложены результаты проверки, проведенной комиссией под руководством секретаря ЦК КП(б) КФССР И.И. Цветкова. В присутствии членов ЦК Королева и Яковлева – участников пленума – было объявлено главное обвинение, предъявленное ими на IV пленуме в отношении Андропова. По их мнению, он должен понести бо́льшую ответственность, они считали невозможной его работу вторым секретарем ЦК КП(б). В постановлении пленума поставлен итог долгому разбирательству. В нем записано, что материалы проверки, проведенной комиссией, уполномоченной IV пленумом, по поводу конкретных обвинений в адрес Андропова Ю.В., «не вносят каких-либо существенных дополнений к тому, что было известно и подвергнуто обсуждению на 3 пленуме ЦК» (НА РК. Ф. П-8. Оп. 1. Д. 3942. Л. 159). В частности, особо подчеркивалась необоснованность обвинений Андропова в отношении Шелтозерского подполья в годы войны. Было объявлено об установлении фактов встреч в Москве в феврале 1950 г. Куприянова с Яковлевым. Примечательно, что в своем выступлении на IV пленуме в мае 1950 г. именно Яковлев призывал «искоренить до конца куприяновщину» (там же. Д. 3944. Л. 137). При общем единогласном голосовании по постановлению пленума воздержался один из его участников – Яковлев И.С.

Находясь в Москве «в распоряжении ЦК ВКП(б)» с 1 февраля до ареста 17 марта 1950 г., Г.Н. Куприянов встречался с некоторыми представителями своего бывшего карельского окружения, получал от них информацию. В этой связи примечательна характеристика, сохранившаяся в 1970-е гг. в одной из его многочисленных неопубликованных рукописей. Объектом резкой и незаслуженной критики с его стороны оказался бывший секретарь ЦК КП(б) КФССР И.И. Цветков, руководивший работой комиссии в 1950 г., результаты которой не могли удовлетворить Куприянова. Цветков был охарактеризован как «теоретик», «какой-то прощелыга, случайно попавший в партаппарат». Литературное творчество Куприянова вывело некий собирательный образ: «цветковы» – «уроды и уродишки, [которые] встречаются в партаппарате» (Записки партийного работника. 1974–1977 гг. НА РК. Ф. Р-3435. Оп. 1. Д. 116. Л. 205). Нетерпимость и непримиримость Куприянова часто проявлялась в подобных нелепых и оскорбительных характеристиках многих людей, причем во многих случаях – совершенно незаслуженно. После работы в Карелии Иван Иванович Цветков работал заместителем министра культуры СССР. Министром культуры в то время был Н.А. Михайлов.

После реабилитации Г.Н. Куприянова секретарь Вологодского горкома партии Королев М.Ф. в 1956 г. обратился с заявлением к первому секретарю Карельского обкома партии Лубенникову Л.И. с просьбой о признании обвинений в его адрес в постановлении бюро ЦК Компартии КФССР от 27.04.1950 г. необоснованными. В заявлении Королева были названы несколько фамилий партийных работников, которые в 1949–1950 гг., по его мнению, попали в кампанию «избиения кадров». Первым в этом списке значился бывший второй секретарь Петрозаводского горкома партии Васильев В.И. (НА РК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 5047. Л. 8—10).

Однако стенограмма III пленума ЦК Компартии Карело-Финской ССР от 24–25 января 1950 г. свидетельствует, что именно член бюро ЦК Королев М.Ф., цитируя товарища Сталина о развитии критики и самокритики в партийной среде, был одним из наиболее яростных обвинителей второго секретаря Петрозаводского горкома ВКП(б). Немаловажным обстоятельством представляется также факт, что Васильев В.И. являлся преемником Ю.В. Андропова на этой должности (Андропов работал вторым секретарем горкома партии в 1944–1947 гг.). Обвинения в адрес партийного руководителя столицы Карелии косвенным образом могли затронуть также предшественника.

26 октября 1956 г. бюро Карельского обкома партии, на котором присутствовал Королев М.Ф., приняло постановление, в котором обвинения в документе 1950 г. признали необоснованными отчасти – в вопросе «о непартийном отношении к критике и самокритике и подхалимстве перед бывшим первым секретарем ЦК КП(б) КФССР Куприяновым» (НА РК. Ф. П-3. Оп. 6. Д. 5047. Л. 1).

Следует отметить следующее обстоятельство. В ходе всех указанных персональных разбирательств в партийных органах Карелии в период «ленинградского дела» в тени осталась фигура О.В. Куусинена, председателя Президиума Верховного Совета Карело-Финской ССР, зам. председателя Президиума Верховного Совета СССР. Его фамилия не встречается ни в одном деле. Однако это не является свидетельством, что авторитетный государственный деятель Карело-Финской ССР и СССР не принимал никакого участия в судьбах отдельных исторических персонажей. Есть косвенное доказательство. В выступлении по радио (финская редакция) 31 марта 1950 г. «К десятилетию образования союзной Карело-Финской ССР» Куусинен подчеркнул, что в послевоенный период многие способные молодые работники в республике выдвинулись на ответственную работу. Он не называл конкретных имен, но, несомненно, в числе основных подразумевался Юрий Андропов, которому Куусинен покровительствовал. О.В. Куусинен высказал мнение, что «силы, таланты, способности» в республике «вполне достаточны», чтобы обеспечить всестороннее развитие народного хозяйства и культуры Карело-Финской ССР (РГАСПИ. Ф. 522. Оп. 2. Д. 22. Л. 12). Данная фраза была произнесена (это важно отметить) хронологически после III пленума, на котором «сняли» партийного руководителя республики Куприянова, причем незадолго до появления в КПК «заявления т. Петрова» об Андропове.