Мне казалось, что я была ходячим вулканом. Вот-вот всё взорвётся и полетит ко всем чертям. Любовь польётся из меня обличающей магмой, затопит города, и уже ничего не будет так, как прежде.
Тогда, когда мне хотелось кричать о своей любви, я молчала. Когда мне хотелось петь о своей любви, я терпела.
Файл с дневником стал моим убежищем, хранилищем. Крестражем, куда я запечатала важную часть своей души.
Я должна была обсуждать свою первую любовь с подругами. Вместо этого, пьянея от страха быть пойманной, я ночами стучала по клавиатуре.
Подруги
Я беспокоилась о том, что соседки узнают о моих свиданиях.
– Пойду за хлебом, – громко говорила я, делая обход по комнате в общежитии.
Карина играла на компьютере в какую-то мрачную стрелялку, где пугающая Алиса бродила по ещё более пугающей Стране Чудес. Карина скорчила гримасу и всё же сняла наушники.
– За хлебом, – терпеливо повторила я.
– Ясно, – кивнула Карина. – И?
Ей не терпелось вернуться к игре.
Лика с соседней кровати оторвалась от книги:
– Ты чего? – она тоже не поняла моего внезапного стремления отчитаться о планах на вечер.
– Да ничего, – я смутилась. Сердце колотилось. Казалось, меня вот-вот раскусят. – Я за хлебом, – в третий раз повторила с обречённостью приговорённого к смерти.
– Ну иди, – благосклонно разрешили соседки и явно мгновенно выкинули этот диалог из головы.
Я в нерешительности топталась на пороге. Интересно, они точно поверили, что я иду за хлебом? Вот дура, не могла я более достоверную отмазку придумать! Какой хлеб в десять вечера? К чему такая срочность?
Ещё раз посмотрела на соседок – вопреки моим опасениям никто не пронзал меня укоризненными взглядами и не стремился поймать с поличным. Я облегчённо вздохнула и убежала на свидание.
Когда я вернулась в комнату в два часа ночи без хлеба, меня никто ни о чём не спросил.
***
В первые дни учёбы в университете студенты делились страшилками. Кто-то рассказывал про клопов, кто-то про тараканов и злобных преподов. Мне досталась страшилка про гея, который открылся своим соседям в общежитии – и те написали на него заявление коменданту, чтобы несчастного парня отселили в другую комнату. С ним никто не хотел жить.
Я не помню, кто мне рассказал эту историю. Вообще не представляю, откуда я её могла услышать. Не удивлюсь, если выяснится, будто я сама её сочинила – настолько мой разум был одурманен паникой.
Я тогда полюбила – так же сильно, насколько боялась своей любви. Я была уверена: если мои соседки по комнате узнают, они меня выселят. Не захотят жить с лесбиянкой. Испугаются.
Я сама была напугана – и не представляла, что может быть по-другому.
Я просыпалась и засыпала со вкусом страха на губах.
Хуже всего было то, что мне не с кем было поговорить. Я так сильно любила, что любовь струилась по моим венам вместе с кровью, стучала в голове, помогала моим лёгкими дышать, а мышцам лица – улыбаться. Любовь просачивалась наружу сквозь меня, и мне едва удавалось её сдерживать. Мне казалось, что я была ходячим вулканом. Вот-вот всё взорвётся и полетит ко всем чертям. Любовь польётся из меня обличающей магмой, затопит города, и уже ничего не будет так, как прежде.
И я не взрывалась. Сдерживалась. Тогда, когда мне хотелось кричать о своей любви, я молчала. Когда мне хотелось петь о своей любви, я терпела.
Любовь крутилась на языке, была в каждом моём жесте. И как же я боялась, что кто-то её услышит, кто-то её заметит.
С моими соседками я быстро сдружилась, и мы стали хорошими подругами. Не лучшими – мои лучшие подруги остались в родном городе. Я с ними всё ещё часто созванивалась – и всё же молчала.
Страх был слишком силён. Сильнее меня уж точно.
Тогда я завела дневник. Впервые за восемнадцать лет я вела его регулярно. Да что там регулярно! Несколько раз в день я открывала запароленный файл, лежащий на секретном сетевом диске, и выливала шрифтом Times New Roman свою любовь. Описывала всё, что в ином случае рассказывала бы подругам.
Как она на меня посмотрела. Как я гладила её волосы. Как она коснулась моей щеки. Как я умерла на одну маленькую вечность – чтобы воскреснуть абсолютно счастливой. Как я держала её руку, и мне казалось, что я держу весь земной шар или что-то не менее ценное. Как я сжимала её в объятьях и дышала, дышала, дышала. И чувствовала себя живой. Как она целовала мою шею, и я начинала верить в теорию мультивселенной, потому что одному миру не вместить было всё моё наслаждение.
Я должна была обсуждать свою первую любовь с подругами. Вместо этого, пьянея от страха быть пойманной, я ночами стучала по клавиатуре. Записывая каждый поцелуй, запоминая каждое прикосновение.
Файл с дневником стал моим убежищем, хранилищем. Крестражем, куда я запечатала важную часть своей души.
Если бы не этот дневник, я бы сошла с ума. Я бы не выдержала держать всю эту любовь в голове – лопнула бы, как стакан, куда с избытком налили кипяток.
***
И всё же мне было необходимо с кем-то поговорить. Я задыхалась от этой нужды, будто бы потребность в честном дружеском разговоре стала для меня наравне с потребностью есть и спать.
– У меня кое-кто появился, – начинаю я. Медленно, шаг за шагом ломаю стену из страха, которую сама и выстроила. Воздвигла эту крепость между собой и миром.
– Рада за тебя! Наконец-то! Как его зовут? Кто он? Давно вы вместе? Уже было? Рассказывай всё.
Я невольно смеюсь. Варя, моя лучшая подруга детства из Мурманска. Она всегда была такой. Живой, радостной. Больше жизни она любила, наверное, только саму любовь. Живи мы в мире «Винкс», Варя была бы феей романтики.
Вдох-выдох. И ещё один. Сердце стучит так, что слышно, наверное, за Полярным кругом.
Несколько секунд требуется, чтобы решиться. В конце концов, кого я боюсь? Варю? Да я с ней дружу тринадцать лет. Тот человек, с которым мы гуглили слово «минет». Я могу всё ей рассказать.
Наверное.
Вдох-выдох.
Выхожу с копьём против стотысячной армии. Ветер развевает моё знамя. Я решительно швыряю копьё в главного врага – в свой страх.
– Это она.
Дышу, просто дышу. Лёгкие, кажется, забыли, как качать кислород. Страшно так, что я падаю – хотя сижу в кресле за столом. Телефон скользит из мокрых рук.
Хоть бы она поняла.
Хоть бы она приняла.
Хоть бы…
– Ого, ничего себе! Вот это да! Кто бы мог подумать.
Принюхиваюсь, всматриваюсь, вслушиваюсь, пробую слова на вкус. Как ищейка. Пытаюсь отыскать любые признаки отвращения, омерзения, брезгливости.
Вроде бы ничего.
Вздыхаю так, что болят рёбра.
Разговариваем дальше. Я купаюсь в нашем общении, как в прохладном озере в жаркий день. Наслаждаюсь возможностью впервые в жизни не скрываться. Быть собой. Рассказываю, как я полюбила. Щедро делюсь эпизодами своей жизни, моментами своей любви. Разливаю радость как из водомёта. И говорю про неё, про ту, которая стала для меня жизнью, захлёбываюсь от счастья говорить.
Подруга слушает. Постепенно переходим на следующую тему.
– Твои одноклассники собирают встречу выпускников, – сообщает Варя. – Приедешь?
– Да не знаю, – я морщусь. – Полгода же всего не виделись. Хвастаться мне пока особо нечем.
– Как это нечем? – возмущается Варя. – А отношениями? Конечно, не нужно говорить, что у тебя девушка. Скажешь, что появился загадочный парень. Она же у тебя похожа на парня, да? Точно похожа!
Я теряюсь и что-то мычу в ответ.
Варя ещё что-то говорит, но я уже не слушаю. Не слышу.
– Но суть в том, что это девушка. И что я люблю девушку. И что меня целуют женские губы и трогают женские руки. В этом вся соль, – наверное, как-то так я должна была ответить. Но вместо этого я улыбаюсь, смеюсь и обсуждаю, кто из одноклассников в какой универ поступил.
Радость обесцвечивается, развеивается в воздухе, теряется.
Нет, не поняла. Не приняла.
Ну что ж. Я на самом деле была к этому готова.
Наверное.
***
Я приехала в Мурманск на новогодние каникулы. Встретилась со всеми знакомыми и приятелями – близкими и не очень. Любовь грела меня даже на расстоянии. Казалось, что вдалеке от нёе я стала любить ещё сильнее, хотя чисто теоретически была уверена, что это невозможно.
Отнюдь.
Пришёл черёд долгожданной встречи. С Жанной мы жили в одном доме – в соседних подъездах. Ходили в один детский сад. Помню, как мы играли в северное сияние. Пародируя перламутровые росчерки на небе, мы бегали под чёрным небом, сходились и расходились.
Жанна с детства была моей лучшей подругой, а ещё она с детства ходила с мамой в церковь.
И я знала, знала, тысячу раз знала, что должна молчать.
Но ещё знала, что больше не могу так жить. Мне казалось это таким несправедливым – что мой близкий человек не знает о моей великой любви. Это было неправильно.
Мы гуляем мимо лицея, где я когда-то училась, когда я останавливаюсь и заговариваю. Достаю из кармана свою любовь, кладу на ладошку и показываю – смотри, какая красивая. Смотри, как светится. Искрится. Сияет не хуже северного сияния.
Жанна жестом меня останавливает.
– Я не уверена, что хочу это слушать.
Мне на миг кажется, что она ошиблась и сказала какую-то нелепицу. Неправильно сформулировала предложение. Перепутала все буквы алфавита и собрала их в смешном порядке.
Я беру паузу, а потом всё равно продолжаю.
– Пойми, когда она целует мою шею, я…
– Ты же знаешь, что попадёшь в ад, верно?
Жанна не угрожает. Она просто сообщает прописную истину голосом проводницы, которая предупреждает безбилетников о штрафе. Жанна ещё раз на меня смотрит, пожимает плечами, и мы двигаемся дальше.
Наверное, я должна была переживать о том, что задела её веру. Но мне кажется, что это Жанна атаковала мою религию. Ведь если я в кого и верила тогда, так это в свою любовь. Я поклонялась ей, возносила молитвы. Если бы нужно было – приносила бы девственников в качестве кровавых жертв. Я верила в свою любовь так, как древние верили в солнечную колесницу или разящую магию молнии.
И мою религию только что осквернили.
***
Я вернулась в Москву в общежитие перед Рождеством. Через несколько дней начинались экзамены, но ещё оставалось немного времени отдохнуть. Ох, ладно, чего уж тут лукавить – провести с ней.
Она приезжала на следующий день.
А в Рождество мы устроили праздничный вечер с соседками. Долго обнимались после недельной разлуки, перебивая друг друга, обменивались историями, дарили гостинцы, привезённые из дома. Карина подарила шарф, который связала её мама, – до этого подруга полгода жаловалась, что я хожу с голой шеей. Лика привезла рукодельную птичку, которую можно было повесить на ёлку. Ёлки в общежитии не было, поэтому я прикрепила птичку на скотч к облезлым обоям над кроватью.
Долго выбираем фильм. Никак не сходимся во мнениях: я категорически отказываюсь от ужастиков, которые предлагает Карина, а Лика уговаривает посмотреть стёбную комедию.
Пахнет пиццей. Пенится пиво.
– Девочки, мне нужно кое-что вам сказать.
Я решаюсь.
Так уютно, так хорошо. По-доброму и по-семейному.
Они слишком хорошо ко мне относятся – и имеют право знать, с кем дружат. Кого считают другом.
Я не должна от них такое скрывать.
Слова рождаются в глубине души, поднимаются в горло и там застывают комом. Я несколько раз открываю и закрываю рот, как рыба, выброшенная на берег.
Это последние секунды дружбы и спокойствия. Я знаю это и пытаюсь растянуть их как можно дольше.
Но они имеют право знать.
Они должны иметь возможность отказаться от общения с человеком, который им неприятен. Они заслуживают правды.
И всё равно не могу вымолвить ни слова.
Иду к тумбочке и достаю из шкатулки кольцо. Широкое, серебряное. Надеваю на большой палец правой руки – прочитала где-то, что это знак принадлежности к «теме». Левая рука – свободна, правая – занята.
Возвращаюсь на кровать, где мы расположились перед экраном ноутбука.
Молчу, дышу. Жду.
Ну, выселят так выселят. Они имеют на это право.
У меня есть право сказать. У них есть право отречься.
Лика не понимает ничего:
– И что это?
– Кольцо, – отвечаю я.
– И что это значит?
Я молчу.
Карина фыркает:
– Ох, надо же, какой демонстративный жест, – и улыбается.
– Да объясните мне кто-нибудь, что тут происходит! – требует Лика.
Карина смеётся и объясняет:
– Ну, типа лесбиянки носят кольцо на большом пальце. Правда, я не уверена, что многие о таком правиле знает. Но я слышала об этом пару раз.
Я сглатываю и жду продолжения.
Лика вздыхает:
– А, фух! А я-то уже испугалась. Так что смотреть-то будем?
– Вот это я уже смотрела, вот это тоже… – Карина невозмутимо возвращается к поискам фильма.
Я возмущаюсь:
– Э-э! В смысле? Это всё? Вся реакция?
– А что ты ещё хочешь? – Лика пожимает плечами.
– Ну… – я растерянно оглядываюсь. – Ярких эмоций. Удивления. Изумления.
Лика фыркает:
– Я тебя умоляю, ты думаешь, мы не знали?
– Ага, – поддакивает Карина.
Несколько секунд я тупо перевожу взгляд с одной подруги на другую. Не верю в то, что происходит.
– Вы знали? Что я и… Что мы встречаемся?
– Знали, – теперь они обе хихикают.
Чувствую себя дурой, но совершенно счастливой дурой. И тоже смеюсь. Радость искрится и пенится, как пиво в стаканах.
– Спасибо вам, – говорю я так искренне, как только могу.
– Было б за что. Фильм лучше выбери! – ворчат по-доброму.
И снова мне становится тепло и уютно.
И свободно дышать – впервые за последние полгода.
Так прекрасно свободно дышать.
И говорить о своей любви.
И любить.
И конечно же, дружить.