Robert Zola Christensen

Balloner Forbudt

Когда я вхожу в аудиторию,

включается свет, я скидываю с плеча на пол сумку и ищу на полке папку с работой Ольги. То, что я до сих пор не научился хотя бы немного поддерживать вещи в порядке, конечно, ни в какие ворота не лезет. Одно время я даже делал две-три запасные копии какого-нибудь документа, чтобы потом было больше шансов найти его, когда мне, как сейчас, приходится заниматься поисками.

Меньше пяти минут до ее прихода. Куда запропастилась эта чертова папка? Родители Анники ужинают сегодня у нас. Она страшно рада, что они придут, ведь нужно обсудить, где и как мы будем отмечать ее сорокалетие. Оно приходится на середину июня. Анника обожает свои дни рождения.

Я слышу, как возится за стенкой Давид Хоконссон. Там у него царит порядок, не то что у меня. Хотя легко поддерживать порядок, если ты никогда по-настоящему не напрягаешься. Он воображает себя гандболистом. У нас на факультете он отвечает за составление планов и расписания, но ждет, что вот-вот совершит настоящий прорыв в университетском гандбольном клубе. Этот головокружительный прорыв пока заставляет себя ждать, но всякий раз, когда мы собираемся, чтобы определить даты приема экзаменов, а делать это приходится несколько раз в месяц, мы вынуждены выслушивать ржачные истории из гандбольной жизни, притом что смешного в них ноль. У меня нет никакого желания продолжать их слушать, поэтому я перешел на согласование всех вопросов по электронной почте, даже если он при этом сидит за стенкой, в двух метрах от меня. Когда мы сталкиваемся в коридоре, я вижу по его лицу, что он удивлен моим поведением, но тут уж ничего не поделаешь.

Вот она, ее работа, наконец-то. Между «Les mots et les choses»[1] Фуко и стопкой с отчетностью по успеваемости студентов, прослушавших базовый курс в весеннем семестре 2012 года. Мы прозвали его «вешний».

Я сажусь за свой стол и пролистываю то, что она написала. Три дня назад я получил мейл от этой студентки, она спрашивала, нельзя ли зайти забрать работу и услышать мое мнение о прочитанном. Разумеется, ответил я, только вот какую цель она преследует? Задание она сдала четыре месяца назад.

Теперь я вижу, что там масса ошибок, допущенных по небрежности. На первой странице она поместила карту Дании того периода, когда страна была больше, а территория, на которой сейчас расположен университет, была датской. Ольга Преображенская, так зовут девушку. Преображенская.

Что я про нее помню? В аудитории она всегда сидела за одним из последних столов, высокие скулы, бледная кожа. Если память мне не изменяет, она как-то рассказывала, что приехала из Петербурга, а вот, кстати, и она, Ольга-как-ее-там-Преображенская собственной персоной. Привет, говорю я, поднимаюсь со стула и приглашаю ее войти. Я уже забыл, что она такая высокая. Никак не ниже метра семидесяти пяти. Очень стройная и худенькая, ладно сложенная, этого у нее не отнимешь.

Спасибо, что нашли время, говорит она и улыбается своими ярко-красными губами. Она настаивает, чтобы я говорил с ней по-датски, хотя кашеобразный язык моей страны дается ей с трудом. Ее шведский, правда, тоже оставляет желать лучшего, но у нас здесь, на филологическом факультете, это не проблема. Студенты приезжают из разных стран, все говорят кто на чем может и чувствуют себя свободно.

Я хлопаю ладонью по ее листкам, словно говоря тем самым: ну посмотрим, что у нас тут. Что ты хочешь от меня услышать?

Она ничего не говорит, молча расстегивает длинными пальцами верхние пуговицы на своей кофточке. Под ней открывается белый топик с двумя узкими лямками. Я отчетливо вижу их, две маленькие грудки, почти как у девочки. Лифчика на ней нет.

Я бесцельно переворачиваю листки и изрекаю что-то про Роскильдский мир, но на самом деле не свожу глаз с того, что она, очевидно, хочет мне продемонстрировать.

Тут она объясняет на своем раскуроченном до неузнаваемости датском, что в действительности она пришла поинтересоваться, не смогу ли я руководить ее магистерской, которую она начнет писать осенью здесь, в университете. Собственно, она подумала, почему бы не расширить ту работу, которую я сейчас держу в руках, поэтому и пришла поговорить.

Я говорю ей, что да, тема на самом деле актуальная и интересная, вне всякого сомнения, но как она, вероятно, помнит, я специализируюсь на датской литературе и культурологии с позиции географических факторов. Демонстрирую ей фотографии табличек и дорожных знаков, развешанные у меня на доске для объявлений, и рассказываю, как я весь февраль и март таскался пешком по Дании и Швеции, делая эти снимки, поскольку знаки, которыми мы пользуемся, например, дорожные, очень многое могут сказать о ментальном пространстве, в котором их установили. В качестве классического примера я привожу датскую табличку с надписью: Собака кусается, тогда как шведский вариант того же знака звучит несколько мягче: Осторожно, собака. Разве это не свидетельствует о том, кто мы и как мы мыслим?

Она улыбается, давая мне понять, что я чересчур увлекся.

Эта улыбка выводит меня из себя – что она себе возомнила? Что перед ней тут, мальчик? Может, в России такие штучки и прокатывают, но не надо заявляться сюда, в мой кабинет, и разыгрывать тут свои женские козыри, которых к тому же и нет, и, ловя себя на том, что, совершенно не стесняясь, пялюсь на ее грудки-«вишенки», я слышу собственный голос, говорящий, что изучение датского здесь, в Лундском университете, конечно же, не ограничивается узкими рамками, и я обязательно подумаю над ее предложением.

Кажется, это самый подходящий вариант,

говорю я и вытираю рот салфеткой. Анника кивает. На ней желтое летнее платье, которого я никогда раньше не видел.

Мы приехали в Симрисхамн выбрать банкетный зал в ресторане «Монс Бюкар». С большим удовлетворением продегустировали еду и напитки, которые будут подавать в день рождения Анники. Вино вполне приемлемо по цене, да и качество не вызывает нареканий. Мы говорим об этом владельцу, вполне вероятно, самому Монсу, когда он подходит к нашему столику. Это очень загорелый мужчина с очками, поднятыми на лоб.

Анника говорит, что, на ее взгляд, нам больше подходит Синий зал. Монс кивает.

Я возражаю, что синий цвет в нем слегка отдает темно-коричневым и что там темновато, хотелось бы больше света с улицы.

Монс со мной не согласен. Он полностью на стороне Ан-ники. Теперь уже она кивает. Они, по всей видимости, сходятся во мнении по большинству пунктов.

Потом мы идем к морю, взявшись за руки, ведь у нас выходные без детей. Девочек мы отправили к родителям Ан-ники. У нас забронирован номер в гостинице «Свеа». Нам обоим кажется, что мы как будто вернулись в молодость, но я чувствую, что это требует от нас усилий. Мы уже не болтаем так легко и непринужденно, как когда-то.

Меня удивляет, почему так происходит, ведь мы оба стараемся изо всех сил. Может, это на самом-то деле и мешает: то, что мы стараемся?

Я все-таки не уверен, что «Монс» – идеальный вариант, говорю я Аннике. Она ничего не отвечает.

Когда мы доходим до конца пешеходной улочки, и перед нами открывается порт и припортовая площадь, и я вижу чаек и облака, и вдыхаю запах водорослей и мороженого в вафельных трубочках, – мне тут же вспоминается Ольга.

При взгляде на самую крутую табличку

в моей коллекции, слезы наворачиваются у меня на глаза. Я сфотографировал ее в Вене на Южном вокзале, когда мы с Анникой оказались в тех краях на длинных выходных. Мы поехали без детей. Этот знак был установлен на платформе, к которой прибывали переполненные поезда с беженцами из Сирии.

На разных языках, не ограничиваясь немецким и английским, сообщалось, что представители австрийских властей одеты в желтые жилетки и что паспорт нужно держать наготове. Дальше шел перечень действий, которые предстояло совершить. Список заканчивался предложением, одним махом отметавшим все поверхностное, оставляя единственно важное: ВЫ В БЕЗОПАСНОСТИ.

В этом ракурсе я рассматриваю и ситуацию, в которой оказался сам. А именно, на скользкой дорожке, на грани катастрофы, подвергнув риску личную жизнь и карьеру, да что там, подвергнув риску вообще все, что у меня есть, я вдруг начинаю чувствовать себя в безопасности: уже несколько недель от Ольги ни слуху ни духу, и тень Торстена пока что не объявлялась.

Это приятное чувство, и я уже уверен, что жизнь опять вошла в привычное русло. Почему бы и нет? События же не обязаны развиваться по наихудшему из мыслимых сценариев.

Я нажимаю на иконку Spotify внизу монитора и активирую подборку песен группы Love Shop[4], я составил ее пару дней назад. Они играют музыку, которая не пытается выдать себя за нечто большее, чем она есть, и я подумываю по этой причине, не подарить ли мне Аннике на день рождения два билета на их концерт. Один билет мне, один – ей. Она, правда, кажется, говорила, что такая музыка не в ее вкусе, но я убежден, что она изменит мнение, когда мы послушаем выступление группы вживую. Она обязана дать им шанс.

Анники нет дома. Час назад она прислала мне эсэмэску. Ей очень жаль, но придется задержаться на работе. Ее с одним из коллег назначили ответственными за организацию предстоящей кафедральной поездки с воркшопами и совместным отдыхом. Я как-то забыл про эту поездку, но Анника говорила, что планирует ехать, было такое.

Мне нужно в школу к Лерке на родительское собрание, написал я ей в ответ. Терпеть не могу родительские собрания, но в таких штуках приходится участвовать. Жизнь есть жизнь.

Начинает играть Однажды ночью наступит лето[5], а я тем временем опять внимательно разглядываю свои таблички, просматриваю архивные папки. Я классифицировал их по странам, где они мне попались, по типу сообщаемой ими информации, по форме, по историям, которые с ними связаны. Тесть сказал мне, что я филателист, только помешался на табличках. Трудно с ним не согласиться. Ихъ бин филателист.

Привет! – говорит Ольга

совершенно естественным тоном. Привет! – отвечаю я вполголоса.

Дверь в кабинет Давида открыта, и я знаю, что наш вечный гандболист сидит там у себя и прислушивается ко всему, к чему только возможно. Думаю, он заметил, что она не первый раз приходит ко мне. Третий только на этой неделе.

Сейчас не самое подходящее время, говорю я уже громче, в надежде, что Давид услышит. Я еще не успел ознакомиться с черновым наброском вашего обоснования темы.

Она понимающе улыбается, тихонько проскальзывает в мой кабинет и закрывает за собой дверь. Она ослепительно хороша. Этого у нее не отнимешь. Выступающие скулы, темные волосы, не говоря уже про длинные ноги. Они мне особенно нравятся. Да, есть что-то немного жесткое и решительное в ее ауре, но разве это не свойственно всем русским?

Нам нельзя здесь встречаться, говорю я. А как насчет того помещения, где мы брали столы? – спрашивает она. Да, это, конечно, вариант, отвечаю я. Тогда через пять минут? Я киваю. Она исчезает, ее глаза сияют.

Без спешки и суеты поворачиваюсь к монитору компьютера и сохраняю файл, с которым работаю. Серия лекций для Народного университета и Северного общества. Я предполагаю в популярно-развлекательном стиле продемонстрировать, какие базовые ингредиенты входят в состав датского менталитета. Пока что я успел написать про поражение от Пруссии в 1864 году, про народные университеты и про садоводческие товарищества в городской черте. Теперь я собираюсь перейти к датскому дизайну и его стилям. Арне Якобсен, Вегнер и прочие. Должно получиться недурно.

Я встаю из-за стола и выхожу в коридор, но вместо того, чтобы поспешить вниз, заглядываю к Давиду поздороваться. Мы обмениваемся парой ни к чему не обязывающих реплик про гандбол. Он рассказывает, что подумывает выучиться на арбитра. В сентябре как раз будет такой курс. Потом напрягает память и вспоминает, что это будет в октябре, он уверен, что такой курс – хороший вариант для него.

Ну тогда удачи и спасибо за приятную беседу, говорю я и направляюсь в подвал. Делаю вид, что не просто гуляю, а хочу, например, забрать чашку кофе, которую я забыл в преподавательской. Кроме того, я же могу идти на какое-нибудь собрание. Поди догадайся, куда и зачем человек идет. Внезапно я замечаю всю нарочитость своего поведения, оно настолько неестественно, что это может привлечь внимание остальных.

Все потому, что у меня интрижка на стороне. Да, именно так, дружок. У тебя интрижка.

Конечно, это ужасно, но в этом есть и, как бы поточнее выразиться, что-то, что замечательным образом делает тебя живее, чем ты был, и весь твой организм охватывает непривычное напряжение. Как будто ты снова стал молодым бычком. Я думал, что это ощущение уже умерло во мне окончательно. Но, оказывается, оно еще живо.

Голова вот-вот расколется.

Рядом со мной в постели лежит Анника. Она до пояса замоталась в одеяло, на ней желтый топ, оставляющий не так уж много пространства для воображения. Одна из грудей свисает, прижатая локтем Анники. Другая вдавлена в простыню. Не то чтобы очень эстетичное зрелище. Знать бы, в каком часу она вернулась домой.

В спальне стоит запах перегара. С улицы доносится пение птиц. Анника, наверное, открыла ночью окно. Во сколько я, собственно говоря, вернулся? Не помню. Что-то такое случилось вчера, но вчерашний вечер частично стерся у меня из памяти.

Я приподнимаюсь в кровати. Голова трещит. Натягиваю на себя футболку и выхожу в коридор. Заглядываю к дочкам. Они каждая в своей комнате, лежат на своих кушетках. Прежде чем спуститься вниз и сварить кофе, я аккуратно задергиваю шторы в комнате Лерке. Отыскиваю в шкафчике упаковку растворимых болеутоляющих, наливаю в стакан холодной воды и бросаю туда две таблетки. Жду, пока они растворятся, и вливаю в себя шипучую жидкость. Мне кажется, что ощущение нереальности, наверное, скоро должно исчезнуть, но оно пока не исчезает.

Не могу оправиться от удивления, увидев в прихожей свои брюки. Они в расстегнутом и вывернутом виде валяются поверх ботинок, как будто я в спешке как попало стаскивал их с себя.

В гостевом туалете горит свет, дверь приоткрыта. Я заглядываю внутрь. Остальные мои вещи свалены в кучу рядом с унитазом. Часы я обнаруживаю в раковине. Что это еще за дела? Зрелище наводит на тревожные мысли. Я, кажется, порядком набрался вчера. Воспоминания о прошедшем вечере расплываются. Мы спустились с Ольгой в подвал, это я помню. Было важно увести ее туда.

Я поспешно подбираю с пола одежду, отношу в ванную на второй этаж и запихиваю в корзину с грязным бельем. Потом возвращаюсь на кухню, наливаю себе чашку черного кофе и выхожу с ней в сад.

Усаживаюсь в садовое кресло, в одно из тех, что родители Анники подарили нам в свое время. Жду, пока подействуют таблетки.

Просто невероятно, сколько маленьких плодов на наших двух айвовых деревьях. Со временем здесь будет очень даже неплохой тенек. Вдруг мы, к примеру, решим поужинать в саду.

Я пытаюсь расслабиться, избавиться от тревожного чувства, но со мной что-то не так, где-то внутри поселилась тихая паника, не желающая исчезать.

В окно комнаты, из которой мы сделали что-то вроде подсобки, мне видно Аннику. Она смотрит на меня. Я машу ей рукой. Ее лицо пропадает из оконного проема. Спустя несколько секунд она выходит в сад.

С добрым утром, говорю я. Она отвечает не сразу. Я вижу, что она держит в руке рубашку, в которой я был вчера. Что это? – спрашивает Анника, протягивая ее мне.

Внизу спереди она чем-то изгваздана, включая пуговицы, заляпанные полностью. Это не просто пятно, это пятнище. И не может быть никаких сомнений в том, что это. Это кровь. Я отхлебываю кофе, у которого чудовищно кислый привкус, и говорю, что у меня из носа пошла кровь.

Не знаю, какой черт меня дернул это ляпнуть, ведь это неправда, и мне это прекрасно известно. Разрозненные обрывки вчерашнего вечера, собиравшиеся уже, видимо, в моей голове после того, как я проснулся, понемногу начинают обретать очертания.

Анника разворачивается и идет обратно в дом. Я смотрю ей вслед. Не знаю, поверила ли она мне, сейчас это беспокоит меня меньше всего. Я знаю, что на рубашке не моя кровь. Речь не обо мне. Это кровь Ольги.

У нас заседание, основная цель которого – позаседать,

что мы и делаем каждый четверг. Этот раз – последний перед летними каникулами, и сегодня среди прочих всплыл вопрос, всплытия которого я никак не предполагал. Поднимает его Бритта, и речь идет о Патрике, нашем завхозе, о том, каковы его дела и моральное состояние. Потому что они у него хуже некуда. Он серьезно обижен, а причина обиды – наша с ним небольшая стычка в прошедший понедельник. Бритта говорит, что ей необходимо точно знать, что именно произошло у Патрика в кабинете.

Я рассказываю все как было: что я в то утро, о котором мы говорим, был в отчаянном положении и рассердился на него, поскольку он уплетал круассаны вместо того, чтобы помочь мне, выполнив обязанности, за которые ему и платят зарплату.

Ну-ну, говорит она, глядя на меня поверх очков. Она выпятила челюсть, и вид у нее как всегда пугающе целеустремленный, это вид человека, эффективно решающего поставленные задачи.

Как уже сказано, Патрик был очень обижен, говорит Бритта, обижен настолько, что был вынужден обратиться к врачу и не вышел на работу.

Мне жаль.

Если я правильно поняла, вы назвали его идиотом. Это правда?

Мне не хочется грешить против истины, и я говорю, что, возможно, я и назвал его этим словом, но не стоит забывать, что в тот момент у меня в аудитории сидело порядка восьмидесяти студентов, которым не показали обещанный фильм из-за того, что Патрик ел выпечку, вместо того чтобы выполнять свои непосредственные обязанности.

Я оглядываюсь по сторонам в надежде на то, что кто-нибудь мне посочувствует, но направленные на меня взгляды полны даже не просто презрения, но и физического удовольствия, которым так часто сопровождается выражение презрения.

То есть вы не отрицаете, что назвали его идиотом? – продолжает гнуть свою линию Бритта.

Нет, наверное, назвал.

Слово «идиот» не относится к лексике, которую мы обычно используем в этих стенах. Мы никогда не говорим друг с другом подобным образом. Скажу прямо: ваше поведение неприемлемо.

Я смотрю на Давида и Кристера. Я бы не возражал, если бы с этого фланга пришла поддержка, но ее нет. Оба чрезвычайно заняты тем, что смотрят в окно.

Мне кажется, моя вина тут очевидна, и можно переходить к следующему вопросу, говорю я. Я чувствую, что у меня просто нет сил на эти препирательства, хотя в своих собственных глазах я предстаю жертвой, о которую вытирают ноги.

Разумеется, это прекрасно, что вы осознаете свой проступок, говорит Бритта. Теперь мне ясно, что у вас склонность к агрессии.

В общем, возвращаясь к сути вопроса, продолжает она с выражением лица, свидетельствующим о том, что сейчас последует нечто очень важное, мы пришли к выводу, что вам необходимо извиниться.

Извиниться?

Если вы не хотите, чтобы этот инцидент привел к последствиям, то извиниться вам придется.

Бритта умеет выразиться лаконично, когда необходимо. Этого у нее не отнимешь.

Малин, эта любительница сверкать сиськами по бассейнам, демонстративно кивает в знак согласия.

Если нет возражений, я предлагаю встретиться у меня в кабинете четырнадцатого июня в час дня.

О’кей, говорю я. Больше мне сказать нечего.

И после того, как вы лично принесете Патрику свои извинения, продолжает Бритта, он готов забыть об этом происшествии, и все мы спокойно двинемся дальше – на летние каникулы. Мне кажется, они нам необходимы.

Хорошо, так и поступим, начинаю я свою фразу, но потом все внезапно летит под откос, потому что последняя капля таки переполнила чашу моего терпения.

Знаете, в чем проблема Швеции? – слышу я свой собственный голос, даже не зная, к чему этот голос клонит.

Они ошарашенно смотрят на меня.

Я скажу вам, в чем главная проблема этой страны, продолжаю я, и тут из меня буквально начинает бить фонтан, я выкладываю им все, что думаю, хотя здесь и сейчас это совершенно неуместно, но я говорю помимо собственной воли. Говорю, что люди в Швеции скоро окончательно превратятся в недотрог, к которым пальцем не смей прикоснуться, это будут сплошь лесбиянки, инвалиды, скучные амебы, лишенные харизмы, зануды, разучившиеся радоваться жизни, и мне невыносимо на это смотреть. Хотя нет, не просто невыносимо смотреть, от этого хочется выть. Я разошелся, и меня уже не остановить. Прежде чем удалиться, я успеваю сказать, что Швеция может идти в задницу.

На календаре четырнадцатое июня,

до дня рождения осталось всего три дня, а через час с небольшим мне необходимо быть в кабинете Бритты, если я хочу сохранить надежду на спасение своей шкуры. Ладно, не все коту масленица, решил я для себя, все равно, по большому счету, вариантов у меня нет. Никаких. Извинений никаким образом не избежать, уже приняты все меры для того, чтобы я не отвертелся.

Но сейчас моя задача состоит в том, чтобы отвезти домой шатер, который мы взяли в магазине Прокат палаток. Мы уже сложили в багажник длинные, узкие пластмассовые чехлы с колышками и штангами, осталось только водрузить сам шатер на рейлинги только что вымытой машины. Но это только на словах легко, потому что штуковина дьявольски тяжелая. Мы с тестем бьемся с ней уже почти полчаса. И хотя желания у нас хоть отбавляй, силенок тестю не хватает. Я предлагаю сходить еще раз в прокат и спросить, не поможет ли нам кто-нибудь из сотрудников. Плюс нужно одолжить у них несколько такелажных ремней, чтобы закрепить шатер как следует на крыше машины.

Обойдемся. Сами справимся, говорит тесть.

Ладно, отвечаю я, и мы продолжаем. Хотя, если уж на то пошло, корячился бы тогда сам, без меня.

Теперь еще пошел дождь. Теплые капли с неба, ощущение даже приятное.

Дождь, говорит тесть.

Да, правда, дождь.

Через окно машины мне видно, как вспыхивает экранчик моего мобильного на переднем сиденье. Пришла эсэмэска. Я напрягаю зрение и вижу, что она от Ольги.

Дождь усиливается. Тесть уже промок насквозь. И футболка, и брюки fjällräv[11], и густая борода. Удерживая шатер одной рукой, другой я ухитряюсь открыть дверь машины и взять телефон с сиденья.

Срочное сообщение, говорю я, размахивая мобильником под струями дождя.

От Анники? – спрашивает он.

Я ограничиваюсь отрицательным кивком.

Ольга просит прощения, что не отвечала на мои эсэмэски (собственно, я послал всего одну), но она никак не могла, поскольку в ее жизни за это время много всего произошло, и ей пришлось этим всем заниматься. Пишет она по-шведски.

Я вижу, что колени у тестя уже подогнулись, а лицо слегка побагровело от напряжения. Он улыбается мне, давая понять, что все в полном порядке и я могу болтать в свое удовольствие.

Ольга пишет, что хочет поговорить. По важному делу. Спрашивает, удобно ли мне сегодня. Предлагает встретиться в 14.00. Это уже через два часа.

Постараюсь успеть, отвечаю я, хотя мой ответ и не вяжется с цейтнотом, в который я угодил. Я сам не вполне понимаю, какие мысли крутятся у меня в голове.

На этот раз уже Ольга

первой присылает мне мейл. Вот только монитор моего компьютера весь в солнечных бликах, и глаза режет от контактных линз, которые я приобрел вместо старых очков, и вообще мне не хочется читать это письмо сейчас, потому что я уже сыт по горло, это уже перебор, к тому же вечеринка совсем скоро. Сегодня вечером.

Снизу из сада, где орудует тесть, раздается шум. Он раздобыл где-то небольшой садовый трактор, чтобы подстричь лужайку. Он ведет себя по-хозяйски, но мне приходится с этим мириться, если я хочу рассчитывать на его помощь. А я хочу. Я предупредил его, что скоро пора начинать ставить этот чертов шатер. Гости придут через четыре часа. Надо было, конечно, самому взяться за дело, но тут дочки загнали соседскую кошку на большую детскую площадку. Они швыряют в нее какой-то грязью, которую соскребают из луж на площадке.

Ночью шел дождь. Теперь мы все надеемся, что вечером его не будет. Все-таки нужно открыть письмо, глянуть, чего хочет Ольга, но тут я слышу, что меня зовет тесть. Он выключил мотор. У него какая-то проблема с айвой.

Наверное, я мог бы не предаваться столь обильным возлияниям,

но, с другой стороны, не каждый же день твоей жене исполняется сорок лет. Помню, я помахал этой грымзе Камилле рукой, после чего вернулся в дом, но поскольку особого желания спускаться в сад у меня не было, я отправился в хозяйственное помещение, где у нас стоит стиральная машина. Там я, видимо, уснул на полу, зарывшись в груду грязного белья.

Стоя посреди сада, я оглядываюсь по сторонам. Сегодня нам придется повозиться, поскольку кругом все еще валяются одноразовые тарелки с остатками еды и стоят пластиковые стаканчики с недопитым вином. Шатер тоже нужно разобрать сегодня и отвезти обратно в прокат. Я рассчитываю на то, что тесть подъедет и поможет мне. Совершенно не припоминаю, во сколько тесть с тещей отбыли домой. Ладно, поглядим. Еще нужно собрать несколько синих ящиков с разными емкостями, контейнерами для еды и подносами для посуды. Их надо отвезти и сдать в кейтеринговую фирму, в которой мы взяли их напрокат. Часть складных стульев и столов нужно вернуть соседям.

Я нахожу большой полиэтиленовый мешок и начинаю складывать в него мусор. С чего-то же надо начинать.

Я сам понимаю, что был не на высоте, и мне хочется, чтобы маленький цирковой номер, который я устроил на крыше, поскорее остался в прошлом. Но…

Вот она. В кухне. Именинница с массивными грудями под белой футболкой. Что она делает? Она выглядывает в сад, и я опять принимаюсь за работу, начинаю складывать стулья и собираю их в штабель возле сарайчика.

Анника идет ко мне. Идет босиком, в одних трусиках и футболке. Девочка-хиппи из конца шестидесятых.

Привет, говорю я, продолжая возиться со стульями.

Вчера все отлично прошло, говорю я, прекрасная еда, я обещал твоей подруге Камилле дать телефонный номер повара. В следующем году их очередь. Юбилей у Мартина.

Анника кивает. Подходит к живой изгороди и смотрит в дыру.

Она по-прежнему молчит: понятное дело, Камилла не могла удержать язык за зубами.

Сделанного не воротишь, говорю я, мы не можем целую вечность дуться друг на друга. Мы взрослые люди и должны принять случившееся как взрослые люди. Я надеюсь, что это просто будет эпизод, о котором мы когда-нибудь будем рассказывать внукам. Мол, когда бабушке стукнуло сорок, дедушка учудил такое…

Я говорю ей, что на самом деле уже очень жду, когда мы полетим в Болгарию. Меня очень радует эта предстоящая поездка. У нас будет свой отдельный бассейн, в котором девочки будут купаться, а если вдруг среди ночи захочется чашку кофе, пожалуйста, бери бесплатно в кафе, оно открыто круглосуточно. Вот это я понимаю, все включе – но.

Мне кажется, я не хочу в Болгарию, отвечает она.

Я не пойму, что она имеет в виду, и мне совершенно не нравится тон, которым она это произносит.

В Болгарии вообще-то намного лучше, чем об этом рассказывают, продолжаю я гнуть свое, но мы можем придумать и что-то другое, почему нет. Например, мне кажется, что в парке аттракционов Лаландия могут оказаться большие скидки, если поехать туда не в те дни, когда у датских школьников летние каникулы.

Она отрицательно качает головой.

Я думаю, что дело не в том, где проводить отпуск. И не в тебе. Просто мне кажется, что моя жизнь дошла до той стадии… пауза… когда я не могу сказать с уверенностью, чего я хочу.

Это как-то связано с Хенриком Хенрикссоном? – спрашиваю я.

Еще одна пауза.

Пока еще, наверное, рано о чем-то говорить.

Ладно.

У меня такое чувство, что в моей голове что-то оторвалось и летит в пустоту. Я смотрю на Аннику, потом снова беру черный полиэтиленовый мешок и бросаю в него салфетки, пластмассовые вилки и прочий мусор, и хотя это, наверное, не то же самое, что, по Киркегору, заглянуть в мергельную яму, ощущение все равно такое, как будто во мне, бродящем вдоль столов и собирающем в мешок мусор, кажется, пробили зияющую дыру.

М. Фуко. «Слова и вещи. Археология гуманитарных наук» (1966).

Фредерик Скавлан – норвежский актер, журналист и телеведущий. За свое ток-шоу первым из норвежцев получил звание лучшего ведущего на шведском телевидении.

Бьорн Руне Борг – знаменитый шведский теннисист.

Love Shop – датская поп-рок-группа, образованная в 1986 году.

Композиция группы Love Shop из альбома «1990».

Ежегодный городской праздник в Мальмё, собирающий более миллиона посетителей.

Датский вариант игры «Монополия».

Один из фильмов популярного датского семейного сериала.

Карл Микаэль Бельман (1740–1795) – шведский поэт и музыкант.

Аксель Эверт Тоб (1890–1976) – шведский поэт и композитор.

Шведская компания, специализирующаяся на снаряжении для пешего туризма, в основном на одежде и рюкзаках. Модный и дорогой бренд.