Третьяк, как обычно, перегибал палку. Почти всякая просьба пятидесятилетнего старосты деревни подчеркивалась каким-то особенно нездоровым прищуром, будто он выискивал место, откуда выдрать у собеседника клок. При взгляде на Третьяка мерещились ножи в тенях и любезное предложение расстаться с пожитками. Или с жизнью. И староста ничего не мог с этим поделать: вчерашний день, когда он промышлял душегубством на Озерных холмах, всё еще довлел над ним. Хотя счет уже давно пошел на года.

Истимир поднял глаза к небу. С рассвета не прошло и трех часов, а солнце, взбиравшееся по июльскому небу, уже слало душные поцелуи земле. Хотелось запереться в погребе. В бок косца1 воткнулось что-то острое, и он обнаружил, что это Лесьяр саданул его локтем.

– Хочешь, чтобы он тебе уши оборвал? – прошипел приятель. – Ведь и мне за компанию на орехи перепадет.

– Что, свежи еще орехи прошлой недели?

Товарищи заулыбались. Шесть дней назад выпивший Лесьяр поспорил с Душаном, конюхом, работавшим на почтовой станции Сивини, что поднимет почтовую лошадь. Спорили на десять копеек. Надо ли говорить, что Лесьяр расстался с честным заработком бондаря2 довольно-таки болезненным способом? Лошадь, толкаемая в живот плечами спорщика, рухнула вместе с ним. В результате Незабудка охромела. И хромота, будто зараза, едва не перекинулась на Лесьяра, когда Душан взялся пересчитывать ему ребра.

Смех, взошедший на памятных образах, готов был вырваться из молодых глоток, но стих еще на подъеме. Третьяк цепким взглядом изучал Истимира и Лесьяра. Что-то в позе старосты говорило, что первый, кто еще раз сверкнет улыбкой, лишится зубов. Впрочем, наваждение быстро растаяло, и Третьяк протянул пять мотков пеньковой веревки и плотную тряпку.

– Свяжете ему руки и ноги. Кляп тоже сгодится. – На красном лице старосты промелькнул ужас. Словно с дьявольского котла, на который таращился бывший разбойник, наконец-то сняли крышку.

– Кому свяжем? – Лесьяр выглядел откровенно озадаченным. – Мертвецу, что ли?

– Ему самому.

Истимир снова взглянул на солнце. До полудня еще далеко, а Третьяк уже умом поплыл. Не иначе бражку с первыми петухами разделил.

– Ты бы, староста, в тенек, что ли, присел. Или кваску холодного выпил. Зачем покойнику руки-ноги вязать, да еще кляп в пасть заталкивать?

– Чтобы он вас, идиотов, в могилу не свел!

Они смолкли, каждый по-своему переваривая прозвучавшее и то несусветное, что предстояло.

За последние семь недель по всей Пензенской губернии не пролилось и дождинки. Засуха стояла страшная. Столь же сильная пожаловала в гости три года назад, в 1793, но тогда она не продлилась и четырех недель. Сохли поля. Устья речушек напоминали потрескавшиеся глотки. Солнце превращало в безжизненную поросль картофель и капусту. Только зерновые и бобовые, смешанные с травянистым сорго, кое-как выдерживали яростные пинки светила.

Но надолго ли агрономических ухищрений могло хватить?

Только вчера деревня обсуждала сушь, кляня богов, а уже сегодня Третьяк провожал косца и бондаря, двух самых крепких парней Сивини. Они замерли у восточной дороги, ведущей к Моравскому тракту, и мусолили подробности немыслимого. Им предстояло добраться до Коро́стного перекрестка, что находился в трех верстах от деревни, и там откопать опойцу – заложного покойника, того, кто отдал Богу душу под давлением насилия, но так и не обрел упокоения на освященной земле.

Метод отогнать засуху предложила Рогдена, столетняя бабка, стиравшая белье всем желающим за три копейки. Требовалось, по ее словам, всего ничего. Во-первых, мертвяк, захороненный с ненавистью да с кровью. Во-вторых, какое-нибудь глухое болото. Затем покойник скармливался трясине, и шел дождь, дарованный Додолой, покровительницей сирот и весенних ливней. Так сказать, в качестве благодарности за то, что опойца переходил в загребущие лапы Чернобога.

Работало ли это на самом деле – бабка не помнила.

Языческой ереси сейчас же воспротивился Людевит, батюшка Введенской церкви, справлявший здесь же, в Сивини, богослужения. Святой отец имел плотные плечи и немалый рост под косую сажень, так что безбоязненно мог поноси́ть окружающих во славу Божью. На защиту обряда встал хмурый Третьяк. Спорщики быстро исчерпали доступные доводы, и батюшка Людевит с достоинством покинул собрание, разменяв лоскут рясы на пучок седых волос, вырванных из бороды старосты.

А потом Третьяк приумножил подозрения относительно своего разбойничьего прошлого.

По его заверениям, на Коростном перекрестке был прикопан пропавший в прошлом году сборщик подушной подати. Тот еще ублюдок, бравший с мужчин деревни не по рублю, а все полтора. Как будто они шкурками горностая подтирались. Его исчезновению никто особо не удивился. Такую гниду мало было придушить. И если мотивы Рогдены, веровавшей в языческих идолов, соответствовали ее образу столетней бабки, то осведомленность Третьяка о месте расположения трупа наводила на тревожные мысли. Правда, лиходейство старосты сыграло на руку деревне. Так что обвинений, как и вопросов, не последовало.

И теперь Истимир и Лесьяр в нетерпении переступали с ноги на ногу, изнывая от желания убраться подальше от свербящего взора старосты. Холщовые котомки и лопаты из осины уже заняли свои места на плечах приятелей.

– Коростный перекресток – дурное место, – напомнил Третьяк, и на его лице второй раз за утро пронеслась тень, гонимая ветрами воспоминаний. – Лихой люд потому и убрался оттуда, что из-за баловства нечисти промысел худо пошел. Сборщика найдете в трех аршинах от чахлой березки. Не ошибетесь. Про Скотову топь ведаете. Мертвяка туда оттащите.

На языке Лесьяра закрутился мучавший его вопрос, словно дьявольский волчок. Наконец бондарь не выдержал:

– Не страшно-то: всей Сивини раскрыться, что сборщика прибил, а? Деньги-то его куда дел? Обратно-то в деревню ничего не вернулось.

– Не я губил – не мне и возвращать. – В уголках глаз старосты пролегли опасные морщинки. – Мало ли что твоя мамка спросонья нашептала, когда я с нее слез. Пущай она ответ и держит.

Шутка была спущена с привязи, но никто не улыбнулся. Невысказанная угроза, поданная одним взглядом, сулила ледяное соседство с пропавшим сборщиком податей.

Истимир толкнул притихшего приятеля и потащил за собой.

– Вернемся до сумерек, – бросил он на прощание.

– Ступайте с Богом. И помните: без перемочки3 сдохнем вслед за полями.

Вскинув руку в небрежном жесте, Лесьяр подстроился под шаг Истимира, уже взбивавшего лаптями облачка пыли. Бондарь обернулся, бросая на деревню легкий взгляд того, кто скоро должен вернуться. В тенях домика, принадлежавшего мукомолу Позвизду, сверкнула золотая точка. Лесьяр ухмыльнулся. Похоже, за их отбытием наблюдал батюшка Людевит собственной персоной. Небось опять одной рукой крестился, а второй почесывал хозяйство под рясой.

– Пошли уже, – позвал его Истимир. Когда угрюмый староста сделался ничего не значащей букашкой, застывшей на фоне опаленных солнцем домиков, косец накинулся на приятеля: – Совсем сдурел? А если он тебе в глотку сосновую шишку забьет и скажет, что так и было?

Лесьяр, абсолютно уверенный в своей счастливой звезде, изобразил растерянность:

– А я что, без шишки хожу?

Косец подавился заготовленной репликой и рассмеялся. Хохотнул и бондарь.

По бокам от выбеленной дороги потянулись поля картофеля. Зелень давно покинула стебли и листья, уступив отравленной солнечной желтизне. Почва шелушилась трещинами. Казалось, между грядками вбивали штыри, что использовались для строительства Чугунного Колесопровода, первой железной дороги Российской Империи. Фигурка вдалеке, не разгибая спины, собирала с умирающих листьев паразитов. Трещали одуревшие от жары цикады.

Вскоре разбитые солнцем поля сменились лесом, и приятели ступили в изумрудную духоту. Несмотря на вездесущую тень, образовываемую дубами и осинами, дышать было совершенно нечем. Словно сушь вытягивала из листьев жизнь, обращая ее в разлитое по теням раскаленное призрачное олово.

Лесные шелесты убаюкивали, и Лесьяр, желая сбросить подступавшую дремоту, спросил:

– Как думаешь, Третьяк действительно прикончил того сборщика?

– Если не лично, то кто-то из его дружков постарался. В память о былых деньках. – Истимир с трудом подавил зевок. С левой стороны челюсти щелкнуло. – Думаешь, Сивинь просто так всякие изуверы за версту обходят?

– А обходят?

– Еще бы. Не зря же староста каждые три недели по ночам в сторону Ефаево шастает. Может, он их прикармливает.

– Ага, как волков.

Когда движение палящего солнца, скользившего за ветвями, совпало с полетом сверкавших в синеве жаворонков, они сделали привал. Ноги Истимира напоминали два гудящих улья, трутни которых никак не могли поделить пчелиную матку. Развалившись на траве, он принялся перетягивать лыковые шнурки, опоясывавшие портянки лаптей. Бросил взгляд на ноги Лесьяра.

Бондарь, не испытывая ни малейшего дискомфорта от дороги, копался в котомке. На его ногах красовались новенькие сапоги. Черные, блестящие, с мелкими складками на голенищах. Чудо, а не сапоги.

Зависть мягко пощупала сердце Истимира.

– Ладная обувка, – заметил он. – Где прикупил? До ярмарки в Симанка́х еще две недели.

– Где добыл, там уже нет, – с неохотой ответил Лесьяр. Его лицо приобрело мечтательное выражение.

– Добыл на доход бондаря? От стука по бочкам? Не смеши.

– Это ты по траве косой стучишь, а мне – зазноба подарила.

Истимира разобрал смех. Бедовый приятель, разделивший с ним одно детство, порой напоминал ломоть хлеба. Только упавший. Вроде и для утоления голода годится, а подобрать всё равно никто не спешит.

– Надолго ли тебя хватит? Я вот как с Любомилой перед Богом предстал, так и беды не знаю. Ухожен. Сыт. Обстиран. Суженая потому что, смекаешь?

Губы Лесьяра сами собой фыркнули, выдав не лучшее из чувств – презрение. Он смутился и приложился к баклаге с медовухой. Пары, поднятые на корице и мускатном орехе, шибанули в нос. Последовало еще одно фырканье. На этот раз по делу.

Истимир, озадаченный поведением приятеля, достал из котомки два вареных яичка, нарезанное сало в промасленной бумаге да пирог с груздями и брусникой. В который раз задался вопросом, что же такого в жизни ветреного бондаря могло приключиться. Желая сгладить неловкость, Лесьяр протянул косцу баклагу с медовухой. Через дюжину глотков ухаб, едва не разваливший беседу, остался далеко позади. Они неспешно перекусили и, подгоняемые ворвавшимся ветерком, отправились дальше.

Отмахав по лесу еще полверсты, Истимир и Лесьяр выбрели на северные луга, тянувшиеся по обе руки к сплюснутым от жара полоскам деревьев. Некогда сочные и ранимые травы и цветы задыхались под гнетом солнца. Краски, дарованные природой, поблекли. Васильки, ромашки и маргаритки теперь годились разве что на венки мертвецам.

За лугами показался подлесок с Коростным перекрестком.

Лопата уже порядком натерла плечо Лесьяру, и он поблагодарил Бога, завидев впереди чащу, раздвинутую подлеском. Приятели с облегчением ступили на перекрестье двух грунтовых дорог. Огляделись. Та же земля. Те же кустарники и травы на обочине. То же неугомонное солнце, что, казалось, поджаривало плоть прямо на костях.

– И чего Третьяк тревогу бил? – Истимир обозрел перекресток блуждающим взглядом. С таким же успехом они могли торчать и в любой другой глуши Пензенской губернии. – Ничего особенного.

– И никаких берез, – добавил Лесьяр сумрачным голосом.

Обочины перекрестка изобиловали разнообразными кустами, зарослями поникшей лещины и травянистыми проплешинами, но березами и не пахло. Совсем.

– Может, не то место? – Лесьяру совсем не хотелось тащиться назад, чтобы взглянуть в бесстыжие глаза старосты и спросить, какой, черт возьми, перекресток тот имел в виду.

Истимир показал на дорожный столб, отмечавший, что Моравский тракт находится в двух верстах к востоку:

– Вроде бы то. Староста среди прочего упоминал столб.

– Голову ему напекло. Он бы тебе и не такое ляпнул. Где копать-то будем?

Вопрос стоил двух хороших курочек, и Истимир задумался. И правда: где копать, если основной ориентир сгинул? Он даже пожалел, что они не взяли у Позвизда лошадей с плугом. С ними бы они враз всё перепахали.

– Может, попробуем там, где растительности поменьше? Земля-то вспучена была, когда в нее труп хоронили. Вдруг природа могилу плохо заживила?

– Ну, можно и с этого начать.

Обочина, бедная на растительность, даже на чахлые пучки травы, обнаружилась на противоположной стороне от дорожного столба. Поплевав на руки, приятели приступили к работе. Лопаты с тихим шелестом вошли в сухую землю.

Косоворотки с орнаментом на рукавах и воротничках сейчас же прилипли к спинам второй кожей. Лесьяр чертыхнулся и оголился по пояс. Не став спорить с жарой, Истимир последовал примеру приятеля. Рубашки упали на котомки и моток веревки. На взмыленные торсы приятелей полетела земляная пыль, подолгу замирая перед этим в горячем воздухе.

Спустя какое-то время, когда тени подлеска сдвинулись на два пальца, стало ясно, что раскопки проходят не в том месте. Опойца не спешил себя обнаруживать.

– Чертов Третьяк! – Лесьяр, перепачканный и грязный, выбрался из ямы, которая доходила ему уже до колен. Спина чесалась от солнечных гребней. – Неужели так сложно запомнить, куда запрятал труп?! Я вот всегда помню, куда что кладу.

– Так, может, и не он душегубством занимался, а его дружки. – Истимир оперся на черенок лопаты. Его русые волосы, напитанные телесной солью, напоминали чумазые сосульки. – Господи, мы здесь и до звезд не управимся. – Его неожиданно осенило. – А вдруг надо навыворот? Ну, рыть не там, где пусто, а там, где густо. Разве мертвецы не питают собой землю?

Словно очарованные, они уставились на роскошный куст волчьей ягоды, произраставший в северо-западном углу перекрестка. Несмотря на зверскую жару, ягоды казались свежими и полными сока. Аппетитными. Если, конечно, аппетит вызван желанием прикорнуть в гробу.

Лопата свистнула и под корень срыла кустарник. В воздухе расплылся сладкий запах, отдававший псиной. Истимир поддал ногой волчеягодник, и Лесьяр оттащил отраву подальше. Вновь взбугрились мышцы под загаром цвета красной охры. Вспорхнули и упали первые комья земли.

Когда всё стало казаться бесконечной пыткой – и солнце, и лопаты, и пот, – раздался звук. Тот самый, от которого стынет кровь, а жизнь начинает ощущаться крупинкой, что вот-вот угодит в мельничные жернова.

Режущая кромка лопаты, в очередной раз воткнувшись в землю, породила хруст.

Истимир и Лесьяр оцепенели, вперив друг в друга испуганные взгляды. Им уже доводилось слышать нечто подобное. Да что там, вся Сивинь слышала. В прошлом году смолокур Богша, сгружая с телеги только что купленный медный котел, стал жертвой выбранного им ремесла. Колесо телеги слетело, и тяжеленная емкость, выломав борт, грохнулась на ногу Богше.

Звук, сотворенный спором между котлом и голенью смолокура, прочно засел в памяти всей деревни.

Воспоминание оказалось до того живым, что Лесьяр втянул голову в плечи, ожидая вопля из-под земли. Однако никто не спешил клясть металлургов Пензы или криворукого плотника, и он расслабился.

– Неужели оно? – Истимир опустился на колени. Его руки погрузились в рыхлую плоть земли. Мысль о том, чтобы продолжать копать и тем самым бередить покойника лопатой, пробудила в нём суеверный ужас. – Господь Всеблагой, хоть бы коряга.

Проникшие глубже пальцы сообщили, что дальше идет что-то пружинистое и плотное, с подвижной кожей; что-то, напоминающее вяленый свиной бок. Вне себя от волнения Истимир принялся счищать землю с выпуклости. Мгновением позже показались черные волосы.

В ямке жутким холмиком торчал затылок мертвеца.

– Свят! Свят! – Из желудка к горлу поднялся тугой ком, и побледневшего Лесьяра вытошнило. – Боги… Лучше бы Третьяк, скотина такая, сбрехал. – Полупереваренная медовуха, несшая комки, брызнула еще раз.

Истимир посмотрел на свою руку. Такую бесчувственную, такую глупую. Словно и не он только что ощупывал шею мертвеца, пытаясь определить, что это. Косец, завороженный близостью смерти, начал гребками выбрасывать землю. Вскоре показался воротник ездового кафтана. Цвет, некогда синий, давно перешел в голубую бледноту, отчего одежда казалась подземной кожурой покойника.

– Может, лопатой его достанем? – предложил Лесьяр. Брыкавшийся желудок выгнал из него пота больше, чем идиотское солнце.

– Грех.

– Что – грех?

– Выковыривать покойника лопатой – грех.

– Ну отлично. Вы теперь со старостой в одной лодочке.

Впрочем, Лесьяр не стал артачиться. Бросив на инструмент тоскливый взгляд, он принялся помогать приятелю. Вскоре ямка расширилась, и солнце выхватило мертвеца из тьмы месяцев. Невысокого, скорченного, лежавшего лицом вниз. Казалось, он задремал в тот момент, когда его скрутили кишечные колики. В правой руке встрепенулась смятая книжечка, обвеянная ветром. Видимо, неизвестный до последнего считал, что документ сохранит ему жизнь.

Истимир подобрал книжечку и поднес к глазам. Губы косца зашевелились, вторя буквам.

– А вот и наш сборщик подати – земский комиссар Родион Тихоненков. – Он оперся на колени и осмотрелся. Обвел рукой Коростный перекресток. – Где-то здесь должны быть закопаны сопровождавшие его офицеры подушного сбора.

Лесьяр тоже огляделся. Правда, с сомнением. Он, в отличие от приятеля, сразу зрел в корень многих неприятных вещей. И эта ситуация не стала исключением.

– Староста упомянул только сборщика. Значит, все были в доле: и Третьяк, и его дружки, и служивые.

– В доле так в доле. – Истимиру не хотелось спорить. К тому же от мертвеца, оказавшегося на солнечном противне, уже разливался приторный душок. – Давай, что ли, достанем горемыку.

Сборщика подати извлекли из могилы. Грязная голова завалилась вбок, словно труп решил прислушаться к тому, как текут соки земли, из которой его только что подняли. Лесьяр, желая сохранить ночной покой, тотчас отвернулся. Сгреб веревку.

Истимир тем временем не сводил встревоженного взгляда с лица сборщика податей. Спутанная борода. Камешки острых скул. Сращенные землей веки. Господи, сращенные землей веки, будто за ними никогда не было глаз! Впрочем, не только это занимало косца.

– А зачем его связывать? – наконец спросил он.

– Не знаю. Чтобы на руках не тащить?

– А кляп тогда для чего? Он же молчаливей рыбы.

– Без понятия. Это же Третьяк. Не бери в голову.

– Староста молвил, что Коростный перекресток – дурное место. Нечистое. Я вот что смекаю. Скотова топь находится в четверти версты отсюда, но тело до нее так и не дотащили. Почему?

Лесьяр захлопал ресницами. Хмель от медовухи давно выветрился. За глазами накапливалась головная боль. А тут еще неугомонный косец пытал его не хуже батьки Людевита на воскресной службе.

– Слушай, давай… давай просто сделаем это, хорошо?

Однако затуманенный взор Истимира по-прежнему разыскивал истину.

– Убивцы испугались Скотовой топи. Или той силы, что там рыщет, – протянул он. – Но веревки и кляп?

Лесьяр, совершенно опустошенный, сел на край могилки. Взял баклагу с медовухой. Приложился.

– Тебе дождь нужен или нет?

Этот простой вопрос отмел все сомнения.

Приятели еще немного отдохнули, потом сложили косоворотки в котомки, оставшись голыми по пояс. Затея с кляпом показалась баловством, и тряпка, врученная старостой, так и не увидела Божий свет. Однако руки и ноги покойника всё же связали – чтобы те по пути не цеплялись за всё подряд. После, захватив петлями щиколотки трупа, они соорудили себе по веревочной лямке на плечи.

Южная чаща встретила их той же влажной, удушливой жарой. Словно кто-то развесил белье в растопленной бане. Воздух заползал в глотки приятелей с неохотой, противясь их жадным ртам. Солнце, мелькавшее за ветвями, покоряло зенит. Впрочем, косца и бондаря то и дело охватывал озноб: каждому их шагу вторило омерзительное постукивание.

Голова покойника считала затылком корни.

– Какие планы на конец седмицы? – Лесьяр с раздражением обнаружил, что едва не шептал. Чертов опойца! Неужели он боялся разговаривать при нём? Он откашлялся, возвращая голосу былую уверенность. – Может, как-нибудь горло промочим?

Истимир подсунул пальцы под веревочную петлю. Ощутил, как на плече лопнул волдырь, оставленный озверевшим светилом.

– Не могу, друг мой бочечный. Любомила к какой-то шарлатанке в Новотроицкую тащит. Хочет, чтобы та картишки нам раскинула.

Упоминание жены косца отдалось в груди Лесьяра далеким и неясным стоном. Будто он изо дня в день глядел на чужое пламя. Впрочем, это не мешало ему изредка подсаживаться на огонек.

– А что наперед знать хотите? Удачу? – спросил он, пряча поглубже змею под названием ревность.

– Если бы. – Истимир хмыкнул, и его пробрал мороз по коже, когда мотавшийся позади покойник издал схожий звук. Словно сборщика податей забавляла вся эта ситуация, вся их болтовня. – Любомила на сносях. Хочет знать пороги и стремнины, уготовленные амурчику.

Нежданная новость показалась Лесьяру ржавым мясницким крюком, вошедшим ему под ребра. Он широко раззявил рот и запнулся. Однако с душевной болью внутри зрело и злорадство. Ну а как же? А вдруг он семечко посадил?

– Ты чего? – Истимир смерил приятеля недоверчивым взглядом.

– Ерунда. Притомился малость.

Вскоре и без того густой воздух наполнился торфяными миазмами. В головах приятелей образовалась легкая дымка, показывающая мир будто через бычий пузырь. Здешняя почва чмокнула, и Истимир, зачерпнув влаги обоими лаптями, в который раз позавидовал сапогам Лесьяра.

Впереди разворачивалась Скотова топь.

Она являла себя неторопливо, с туманной загадкой, словно танцовщица, умирающая от яда. Два из шести путников, пересекавших Коростный перекресток, обязательно разбивались или калечились, когда обезумевшие лошади бросались в Южную чащу, волоча за собой телеги и брички. Топь, простиравшаяся на многие маховые сажени, манила животных. Глотала их вместе с хозяевами, чтобы затем поглубже спрятать в своих смердящих карманах.

Изумрудные поля ряски трепали редкие метановые пузыри. Стволы сосен напоминали жертв чудовищных пожаров. Солнце едва пробивалось сквозь миражи испарений.

– Давай-ка сюда нашего господина сборщика податей. – Окончательно взмокший Лесьяр махнул в сторону коряги, торчавшей изо мха в каких-то трех шагах от стоячей воды.

Они подтащили покойника к бережку Скотовой топи. Раздалось утробное мычание, и в сторону отпрыгнула здоровенная жаба. Настоящий бородавчатый монстр. Истимир отмахнулся от нее и скинул веревочную петлю. С сомнением уставился на приятеля, пока тот потчевал себя найденной морошкой.

Вопреки ожиданию, во рту от ягод стало противно и слякотно, и Лесьяр скривился. Всё-таки не стоило брать медовуху в такую жару. Впрочем, его бодрила весть о том, что Любомила беременна. И от кого? А бог его знает. Родит – будет видно. Бондарь скабрезно заулыбался.

– Господи, Богом клянусь: как вернемся, завалюсь спать. – Истимир тяжело плюхнулся задницей в мох. Штаны сразу же ощутимо промокли. Но вставать всё равно не хотелось. – Буду дрыхнуть до самой Пасхи, помяни мое слово.

– Я тоже. – Лесьяр пристроился рядом.

– Только Любомила храпит как про́клятая.

– Вот уж точно! – Лесьяр хохотнул и осекся. С языка сорвалось то, что предназначалось разве что потаенным снам.

Лицо Истимира словно отвердело. Взгляд косца принялся бесцельно шарить по тошнотворному пейзажу топи.

– Что ты сказал?

– Ничего.

– Откуда ты знаешь, как именно Любомила спит? Что ты, твою мать, только что сказал?!

– Господи, случайно вырвалось. – Лесьяр понимал, что тонет, проколовшись на такой малости, и всё равно хватался за соломинки. – Дружище, братец, я ведь просто беседу поддержал, только и всего.

Намечавшуюся ссору разрезало одно-единственное слово, вынудившее приятелей одновременно вздрогнуть.

– Брешет.

Истимир и Лесьяр с испугом вытаращились. Кто-то позади, судя по звукам, устраивался удобнее. Скрипнула коряга. Шаркнула нога. И всё это доносилось оттуда, где лежал их мертвый груз. Безжизненное тело. Дань Скотовой топи в обмен на дождь.

Ледяные когти ужаса прошлись по самообладанию Лесьяра. Он содрогнулся, обнаружив, что его правая рука сама собой сотворяет крестное знамение. Однако жест либо ничего не значил в Скотовой топи, либо попросту не имел никаких чудотворных сил. Копошение продолжилось, и бондарь резким движением обернулся.

К коряге привалился покойник.

Бывший сборщик податей растирал запястья, словно мог чувствовать боль. Сброшенные веревки валялись поблизости. Глаза, припорошенные землей, так и не открылись. Казалось, мертвец ориентировался исключительно на слух.

Истимир вскочил как ужаленный. Угодил левой ногой в воду, взбаламутив ряску.

– Т-ты… П-почему т-ты…

– Я вот тут послушал вас, парни, и могу сказать, что кое-кто из вас умрет. – Кашляющий голос покойника звучал почти дружелюбно.

– Сгинь! – Лесьяр оглянулся, ища хоть что-нибудь, что могло сгодиться в качестве оружия. Как назло, дурацкие лопаты валялись позади покойника.

Истимир, чье сердце сейчас не отличалось от порванного кузнечного меха, неожиданно заинтересовался речами мертвеца.

– Кто? Кто из нас умрет?

– Не спрашивай у него ничего! – Бондарь против воли взвизгнул. – Вот почему Третьяк сказал, чтобы мы ему кляп в глотку вбили!

Сморщенная плоть на лице сборщика подати пошла волнами, обнаружив оскал. О да, ему нравился практичный подход, который явил косец. Все ставки на него, господа.

– Кто умрет – решать тебе, Истимир. – Ухмылка опойцы стала шире. Уголки губ надорвались, брызнув мутными капельками.

Лесьяра объял суеверный ужас. Казалось, он очутился в эпицентре кошмарного сновидения, в котором приятель и покойник готовились разменять его жизнь на… Разменять на что? Страх бил в огромный черный колокол.

– Не слушай его! Третьяк же предупреждал! Ты слышишь?!

Но Истимир весь обратился в слух. Он уже раскусил приятеля, и вкус гнильцы оставил лишь горечь. Возможно, речи с того света чего-то стоили.

– Почему мне решать?

– Потому что, как я и сказал, он – брешет. – Сборщик подати кивнул в сторону опешившего бондаря.

Истимир обхватил нательный крестик двумя руками, гладя и натирая его. Серпентин4 ощущался бездушным камешком, вытряхнутым Богом из своей обувки. В голове мотались обрывки молитв. Но мысли всё равно то и дело возвращались к пляске тел, в которой со сладкой истомой тонули Любомила и Лесьяр. Дружок, выходит, хаживал к его жене, пока он справно тянул лямку косца. Вот почему бондарь частенько запаздывал с заказами.

– Теперь ты понимаешь. – Покойник хохотнул, подавившись землей. – Он брал, берет и будет брать твою «суженую».

Лесьяр ощутил, как его пронзает гневный взгляд приятеля. При виде взбешенного косца в животе бондаря что-то оборвалось, словно в пасть бездонного колодца полетело ведро.

– Истимир, погоди, между нами ничего не было!

Покойник обратил взор слепых глаз на косца:

– Мы убьем его. Вместе. Но за то вернешь меня обратно. Видишь ли, мне нравится возвращаться.

Последняя странная фраза пролилась над душами молодых людей черным светом.

Вердикт был озвучен: одному – убить, другому – быть убитым.

Лесьяр замахал руками, пытаясь воззвать к рассудку приятеля:

– Нас дурачат! Нечистый хочет крови! Чертов Третьяк специально сюда нас отправил! – Его голос опять сорвался на визг, и он сам себе напомнил дворнягу, которой двинули ногой в тощий живот.

Покойник закивал, словно подтверждая всё то, что мгновение назад выпалил бондарь. И про обман, и про козни, и про умысел старосты. Он с цинизмом осклабился.

– А ты спроси. Спроси, откуда на его ножки нашлись такие ладные сапожки.

Истимир ровным голосом, лишенным каких-либо эмоций, поинтересовался:

– Откуда у тебя сапоги, Лесьяр?

– Нет, – прошептал тот. – Он тебя дурачит, неужели ты не понимаешь?

– Откуда?!

Внезапно Истимир прозрел: сапоги бондарю подарила Любомила – за то, что тот наполнил ее живот жизнью. Взревев, косец бросился на побледневшего Лесьяра. Два тела грохнулись в болотную жижу. Большие пальцы нащупали глазные яблоки. Рот жертвы открылся для вопля, но крик приглушила болотная вода.

Истимир зарычал, с наслаждением ощущая, как его пальцы погружаются всё глубже и глубже, пока им не стало влажно и горячо. Бившееся тело бондаря выгнулось и затихло. Вне себя от злости Истимир ударил мертвого приятеля по лицу, подняв тучу зеленых брызг. Затем вцепился в его ноги и стащил треклятые сапоги.

– Гнилая ты паскуда, они – мои!

Обновка, снятая с убитого, отлетела к коряге. Плечи Истимира дрожали. Послышались шаги, и рядом присел покойник. Косец перевел на него плывущий взгляд. Казалось, мертвый сборщик податей изучает Лесьяра. Выглядело это жутко: словно сквозь землю, запорошившую глазницы, таращилась тьма. До Истимира вдруг дошло: сборщик податей тоже лишился глаз перед смертью.

– Ну, давай, пихнем его, – прошептал покойник. Его лицо опять изломала кривая улыбка. – Они так красиво плавают. Мы все красивы, когда плывем, и плывем, и плывем.

Человеческие руки и длани мертвеца образовали союз жизни и смерти, толкая убитого дальше в воду. Лесьяра подхватило и, кружа, понесло вперед, будто листок огромной, дьявольской кувшинки. А потом обитавшая в Скотовой топи сила перестала рисоваться, и бондаря втащило под воду. Ряска сомкнулась, штопая прореху в зеленом покрове. Истинный пример для совести – сомкнуть уста и воспоминания.

– Мертвым всё ведомо, да? – с придыханием спросил Истимир.

Но ответа не последовало. В Скотовой топи царила всепоглощающая тишина. Ни всплеска, ни звона насекомых. Казалось, гибельное место замерло, давая человеку в полной мере распробовать содеянное. Этот неповторимый солоноватый вкус убийства… и безумия.

Истимир застыл, не сводя нервического взгляда с одной точки. Он боялся обернуться, страшился найти подтверждение игре, что затеял дьявол. В голове закрутилась ярмарочная карусель, расшвыривая едкие сгустки мыслей. Этого не может быть. Черт возьми, этого просто не может быть! Он обернулся.

Покойник лежал на том же самом месте, у коряги. Голова, припорошенная землей, запрокинута. Кисти и щиколотки туго перехвачены пеньковой веревкой. Печальная, безвольная поза запечатлела остатки энергии косца и бондаря. И более ничего.

Истимир ощутил, как страх волнами, маленькими прибоями дрожи, омывает его потное тело. Гребаный труп вообще не двигался! Или он уже вернулся на место? И сам себя связал?.. Жар свершенного плеснул в лицо. Косец не мог разобрать, что разъедает ему глаза: пот или слезы.

– Ты же говорил. Черт возьми, ты же только что болтал! – проорал Истимир. Он метнулся к покойнику и схватил за лацканы кафтана. Треснуло, и прогнившая ткань осталась в руках обезумевшего косца. – Ты же болтал… болтал… чертов ты выродок…

Его правая рука сотворила крестное знамение, и ужас окончательно стал липким и бесконечным. Длань Истимира раз за разом крестила его наоборот – перевернутым крестом, и первое троеперстие приходилось на мокрый пах. Он взвизгнул и рассмеялся. Какой приятный смех. Так смеялся Моесил, деревенский идиот, уродившийся с дыркой в черепе. Идиота подкармливали всей Сивинью, и его, Истимира, тоже будут.

– И был вечер, и было утро – день один5, – прошептал Истимир, вспомнив батюшку Людевита. Толстяк в рясе оказался прав: им не стоило сюда тащиться.

Из глотки косца вырвался хохот. Новорожденный крик помешательства. И Скотова топь рассмеялась вместе с ним. Разразилась гулким и дребезжащим смехом, шедшим сразу отовсюду. А потом всё стихло, будто ничего и не было.

Истимир почувствовал себя разбитым и одиноким. Он покосился на сборщика податей. Схватил за ноги и потащил к воде. Придется обменять тебя, господин земский комиссар, на траханый дождь. Мертвец не сопротивлялся, оставаясь тем же, чем и был, – пустой оболочкой, сроднившейся с землей. Ему нравится возвращаться. Истимир, как ужаленный, одернул руки.

Господи! Если он не исполнит волю трупа, то станет следующим!

Сквозь плотно сжатые губы Истимира пробилось скуление. Разбираться в том, что было реально, а что нет, уже не оставалось сил. Он зашвырнул лопаты и котомки с косоворотками подальше в воду. Скотова топь приняла их с благосклонностью ростовщика. Затем косец влез в веревочные петли и потащил сборщика податей обратно к Коростному перекрестку. Правда, перед этим он привязал сапоги Лесьяра к груди мертвеца.

И опять голова сборщика податей принялась отсчитывать корни Южной чащи, точно кукушка, выстукивающая предстоящие годы умственной слабости.

– Я верну тебя назад, и мы квиты. – Истимир сплюнул соль, приносимую по́том. – Ты – мне, я – тебе, так?

Покойник молчал, но косцу и не требовалось ответа. Всё и так уже сказано. И сделано. Коростный перекресток повстречал их тем же солнцепеком и той же жарой. Сухой, как рубиновые угли. Истимир забрал треклятые сапоги и спихнул покойника обратно в могилу.

– Прохладно там, да? – На мгновение ему захотелось прилечь рядом, и он быстро отогнал эту сумасшедшую мысль.

Бросать землю без лопаты – довольно-таки глупая затея, но он и так много глупостей совершил за последние три часа. Наконец Истимир отнял дрожащие руки от зарытой могилы. Распрямился. Не оглядываясь, зашагал обратно в Сивинь. Оголенный по пояс, обгоревший, с сапогами под мышкой.

В голове косца зловонными мухами роились черные мысли. Как он объяснит исчезновение Лесьяра? Что скажет по поводу пропажи лопат и утери котомок? Почему, найдя сборщика податей, так и не скормил его Скотовой топи? А Любомила? Еще и эти чертовы сапоги. Бледные губы Истимира тронула улыбка. Сапоги он сбагрит Третьяку. Точно. Староста найдет на них покупателя.

Последствия засухи, сопровождавшие Истимира на обратном пути, мутным осадком опускались ему в душу. Они с Лесьяром так и не принесли дождь. Возможно, стоило довести дело до конца. Опойцу – в болото, и ливни омывают юг Пензенской губернии. Но его мужество, как и дружба с бондарем, оказалось не тверже трясины.

Вскоре показались первые ладные домики Сивини, и Истимир остановился как вкопанный.

На западном небосклоне собирались первые дождевые тучи.

Тот, кто косит траву.

Бондарь – ремесленник, изготавливающий бочки, кадки и прочее.

Перемочка – когда череду солнечных дней обрывает один дождливый.

Один из немногих минералов, из которых раньше делали нательные распятия.

Бытие 1:5, Библия.