Ноги увязали в грязи. Некогда структурная и хорошо прогреваемая, почва ныне напоминала плоть, что достигла последней стадии разложения. Он словно бродил по трупу, намазанному тонким слоем на гектар земли. Валентин приподнял над головой керосиновую лампу, но толку от воздетого маячка света было немного. Границы поля по-прежнему оставались добычей сумрака. Грядки с тыквами походили на колонии отвратительных шишек.

Урожай холодил сердце, и Валентин адресовал взор небу. На западе краснела тонкая линия заката. Слишком тонкая, чтобы быть чем-то еще, кроме пореза. Словно в отместку, на востоке рдели зарницы пожаров. Горел Реж. Город Среднего Урала с населением в тридцать шесть тысяч человек – пылал. Вероятно, кому-то осточертело отстреливать крыс, и он спалил их вместе с домом и собственной злобой.

Крысы оказались единственными тварями, чье существование не омрачали облака катастрофы. Что бы ни упаковывало человечество в могилу, оно не трогало грызунов. Настоящий парадокс. Выродки с голыми хвостами имели все шансы потеснить венец эволюции. Валентин знал, что в лабораториях всего мира крыс препарировали, выкручивали и высушивали. Или чем там развлекались ученые мужи, когда вымирание обтирало ножки о порог.

И всё без толку.

Он задрал голову. Растекшаяся мгла ожидаемо сожрала его взгляд, и Валентин принюхался. Небеса пахли окислившимся металлом. Полгода назад, когда всё только началось, люди грешили на крыс. Об этом визжали с телеэкранов и завывали на углах торговых центров и площадей. Однако мать-природа выставила себя той еще сукой, выложив карты на стол.

Смерть, если верить позам четырех миллиардов мертвецов, заседала на небе. Она изредка мыла руки, а потом жала на слив, сбрасывая на землю тонны отравы. Возможно, иногда с хохотом стучала себя по бедру.

Кто мог, вырыл яму, назвал ее бомбоубежищем и подох в ней вместе с первыми ручьями. По радио придумывали новые способы обезопасить себя. Освинцованные дождевики, противогазы и прочие нелепицы. Только, как мнилось Валентину, дикторы не хрена в том не смыслили. Просто болтали, пока старушка с косой припудривалась в гримерке, готовясь выйти в прямой эфир.

Остальных убивал голод.

Испарения после дождя портили продовольствие, а всё, что могла предложить земля, пожиралось изнутри черным мхом. На четверть счастливы были лишь те, чьи дома не покинуло электричество. Правда, благодать заряженных частиц давно убралась из Киприно. Село пребывало в состоянии обесточенного окоченения вот уже второй месяц кряду. Поэтому холодильники быстро превратились в саркофаги, пропитанные резиновой вонью.

Жировали только крысы. Они брезговали продуктами, которые тронула мшистая скверна, и предпочитали человечину. По большей части – мертвецов.

Поясница заныла от долгого запрокидывания головы, и Валентин со вздохом вернулся к привычной сутулой позе. Перевел взгляд на кучу тряпья. Из рукава синей парки вынулась морда с блестевшими глазками, точно проверяя ослабевшего человека. Валентин не придал этому значения. Крысы уже отыскали себе ужин. Но много не съедят. Не успеют.

На вершине кургана, собранного из одеял, заношенной одежды и дров, на которые пошли перила веранды, покоилась Таисия. Четыре метра, помноженные на темноту поля, не позволяли Валентину лицезреть язвы, поразившие и унесшие любовь всей его жизни.

Велесовы ожоги.

Отличное названьице, придуманное Леонидовым, хозяином автомастерской «Рокот Твентина». Последнее, что креативный делец успел, – перед тем как нагнать в легкие бытового газа. Чертов умник побежал на тот свет вприпрыжку. Как бы то ни было, прозвище язв прижилось.

В других местах они могли величаться как угодно – хоть поцелуями весны. Валентин сплюнул. Только кретин назвал бы так воспаления, похожие на следы, оставленные сигаретами. Словно Бог выбросил из головы всю эту дурь о здоровье и наконец-то закурил. Затянулся одной бесконечной сигаретой, до отказа нафаршированной болью. Нашлась и пепельница – люди. Село, область, страна, планета – Бог смолил повсюду. И делал это с широкой желтой улыбкой.

– Чертов дождь, – пробормотал Валентин. Он теперь частенько поминал капризы небес. Просто разбитый старик, чей разум неторопливо утаскивала тьма.

Крысы между тем приступили к ногам Таисии. Слетела одна из лакированных туфелек, которые он надел на жену. Упала, будто кораблик, не доброшенный до воды.

– Да подавитесь, – проронил Валентин, совершенно измотанный тщетностью борьбы с грызунами.

Он осветил ближайшую сероватую тень. Тыква. Чем-то она напоминала полуспущенный баскетбольный мяч, вываленный в золе и грязи, и Валентин испытал нестерпимый зуд, призывавший дать волю злости. Он пнул «мяч» ногой и едва не повалился навзничь. Бок тыквы с радостью принял конечность человека.

Внутренности плода пронизывал ненавистный мох. На такое угощение не позарилась бы и любимая свинья дьявола.

Валентин приблизился к Таисии. Ее голова была предусмотрительно прикрыта. Любимый твидовый платок служил хозяйке до последнего. Но крысы и не помышляли заглянуть под него. Грызунов полностью увлекли ноги мертвой женщины. В махинациях с платком нуждался сам Валентин. Еще утром Таисия пыталась расчесать выпавшие волосы. И воспоминание об этом – о том, как расческа царапала кожу голого черепа, – во всю мощь лупило по цистерне с наклейкой «ПОМЕШАТЕЛЬСТВО».

Валентин выудил из нагрудного кармана спички и достал одну. Хлипкая соломка хрустнула, дав напоследок огонь. Так и он, наполовину сломленный, всё еще горит, тлеет; возможно, последний выживший во всём Киприно. Ничего не оставалось, кроме как разжечь очередной костер. Перекинуть еще один мостик в пылающую вечность.

Запалив тряпку, пропитанную бензином, он швырнул ее на грудь Таисии. Огонь взял женщину в пульсирующий конверт, и крысы с раздражением покинули мясной насест. Немного поразмыслив, Валентин затолкал в пламя расколотую тыкву. Пусть хоть кто-то из них явится на ту сторону сытым.

Огонь рос и ширился, будто стремясь подпалить небеса. Послышался хлопо́к, и Валентин передернулся. Ему показалось, что именно с таким звуком должна лопаться кожа.

– Чертов, чертов дождь…

Не желая и дальше слушать, как поджаривается супруга, Валентин побрел к дому. Грязь по-прежнему ловила ноги, силясь отобрать прорезиненные сапоги. Борьбу с топкой почвой разбавляли поскрипывание лампы да ворчание желудка. Он устремил недоверчивый взор на темневшие абрисы1 тыкв. Без сомнений, они все поражены тем же недугом – плесенью, мхом, раком или чем-то таким, отчего облетают волосы, словно листья – по осени.

Спорить с голодом было бессмысленнее, чем торчать на поле, разукрашенном погребальным костром, и Валентин, закусив зубами ручку лампы, подхватил одну из тыкв. Весила она с добрый десяток килограммов, и почва с женской истомой еще глубже приняла увязшие ноги.

Двухэтажный коттедж встретил Валентина пустотой. От тишины звенело в ушах. Казалось, ангелы смерти пели псалмы своими беззвучными голосами.

Тыква грохнулась на кухонный стол и треснула. Потянуло характе́рным металлическим душком – ароматом дождя.

– Даже если небо напичкало тебя осмием, – зашептал Валентин, – я всё равно отведаю твою плоть, долбаная убийца. – Его хриплый голос только усилил витавшее по дому одиночество.

Валентин нагреб в тарелку тыквенных ломтей. В полумраке они выглядели почти съедобно. Губы сложились в подобие благодарственной улыбки. Он пошарил в темноте кухонного шкафа и нащупал бутылку «Гжелки». Еще одна улыбка тронула спекшиеся губы. Подхватив тарелку и выпивку, он вышел на веранду. Керосиновая лампа покачивалась на сгибе руки.

Люсильда, его гитара, уже дожидалась вечерних ласок. Фривольный бантик, повязанный на головке грифа, показывал штиль. Подарив инструменту ласковый прищур, Валентин плюхнулся в кресло и расставил на плетеном столике добычу. Обозрел улицу.

Коттеджи Задорожной походили на вырезанные из горелой бумаги силуэты, наклеенные на бездонное полотно погасшего неба. Почти каждый день Валентин обходил дома и вытаскивал тела, чтобы предать их огню. Знакомые. Друзья. Даже колченогий имбецил Анемонов получил последние почести. Крысы, конечно же, осуждали его действия. Возможно, даже присматривались к нему. Начхать.

Валентин поднял ломтик тыквы и широко раззявил рот. Уголки губ заболели, а желудок вознамерился показать, насколько пустынен его внутренний мир. Наконец рука завершила начатое, и терпкая, свинцовая кашица растеклась по языку. Наверное, стоило приготовить тыкву. Например, на погребальном костре Таисии. В мысли сейчас же вклинился соблазн отведать поджаренную родственную плоть. Давай же, тряпка, всего кусочек!

– Это дерьмо съедобно и так, – возразил Валентин, окончательно тупя острие крамолы.

Он запил съеденное водкой. Хлебал прямо из горлышка. В животе закололо, словно в него прошла не мякоть, а сплошное битое стекло. Желудок тянулся как плотная резиновая груша. Валентин кашлянул и привлек к себе Люсильду. Понянчил ее.

– Привет, милая. Порадуешь сегодня старика?

Грянули первые аккорды, и он затянул песню «Костер»2. Строки, воспевающие костры и измеряемые ими жизни, поплыли по обескровленной улице. Он понимал абсурдность подобранного репертуара: на поле всё еще полыхала Таисия, пока члены похоронного митинга в лице крыс грелись у огня. По иссушенному лицу потекли слезы, вымывая из морщин копоть. Осталось недолго.

Валентин попытался поймать ускользающие во тьме лица. Недопетый куплет повис в воздухе и растаял. Вспомнился Геришов, последний обитатель одноэтажной развалюшки, скончавшийся неделю назад. Его смерть разительно отличалась от остальных кончин. Тело Геришева в последние мгновения срослось с кроватью, а потом и вовсе принялось реагировать на свет, будто ночное растение. Поры кожного покрова зримо сжимались и разжимались, стоило только поднести источник света.

Валентин без сожалений спалил эту штуку вместе с домом.

Ужас дохнул в лицо ледяным перегаром, и Люсильда взвизгнула, ощутив, как руки хозяина грубо стянули ее струны.

Отложив звеневшую гитару, Валентин с выпученными глазами повернулся к тарелке. Убрал лампу подальше – чтобы не видеть уготованную организму пытку. Действовал механически. Брал кусок – забрасывал в рот. Пока жевал – запивал.

Наконец на тарелке ничего не осталось, как и не осталось того, что заслуживало бы натянутой лямки жизни. Смерть уже царапалась в двери, пока безумие возилось с дверным замком. Острая боль опять пронзила желудок.

– Чертов дождь. Всё ср…

Валентин не договорил, тупо уставившись в тарелку. В курчавых остатках мха находилось нечто аморальное, запрещенное законами нынешнего мира. Он придвинул светильник, чтобы получше разглядеть неожиданную находку.

Тыквенное семечко. Здоровое и невинное, будто невеста перед жертвенным алтарем.

– Люсильда, милая, ты только посмотри, что у нас тут.

Гитара не ответила – видимо, всё еще обижаясь на недавнюю грубость. Валентин шлепнул ее по обечайке, и она, как ему показалось, оттаяла. Он с трепетом подобрал семечко. Руки при этом тряслись так, словно плечи сообщали им некую тектоническую последовательность.

Валентин сложил ладони ковшиком, оберегая непредвиденное сокровище. В растрепанных чувствах вскочил.

– Господи боже мой! Господи! Тебя же надо куда-нибудь посадить! Тебя… тебя…

Но еще раньше, чем он успел разбить взгляд о безликие силуэты коттеджей, разум сообщил ему, что задумка лишена смысла.

Вся земля пропитана небесной отравой.

Не осталось и клочка, который бы не обесчестил дождь. Конечно, в каком-нибудь садовом магазине могли сыскаться упаковки запечатанного грунта, только Валентин не был уверен, что сумеет туда добраться. Возможно, стоило подумать о теплицах. Или нет?

– Гребаный проныра, – произнес Валентин, обращаясь к выжидавшему дождю, – хочешь, чтобы я оставил тыквенное дитя тебе на поругание? Что ты задумал? Камни с неба? Ветрогон? Полчища крыс? Хрен ты его получишь. Хрен… – Он погладил семечко подушечкой указательного пальца. – Куда же тебя пристроить, малышка?

Требовалось надежное укрытие, которое бы отличалось плодородностью. Только где такое сыскать? Где-нибудь на обратной стороне Луны? Вот ведь глупость.

Тишину разорвал звук лопнувшей струны. То третья из нейлоновых сестер отдала душу богу гитар. Затихающий звон подтолкнул размышления к новому руслу, и на ум Валентину пришла одна из строчек недопетого хита: «Этот чудак всё сделает не так».

– Правильно… Господи, правильно! Я всё сделаю не так! Понял, ты, дождь?

Озаренный будоражащей идеей, Валентин воззрился на собственный живот. Истончившийся жирок равномерно вздымался и опадал под клетчатой рубашкой. Единственное чистое место во всём прогорклом мире. Не сегодня завтра смерть заграбастает и его, Валентина. Так почему бы не дать шанс чему-то большему?

Он с осторожностью вернулся в кресло и вытянул из штанов хвост рубашки. Сполоснул нож водкой. Это показалось ужасно смешным, и Валентин хихикнул. Зажав пальцами кожу на животе, он сделал неглубокий надрез. Боль зашкварчала на его губах. Благословив семечку поцелуем, он затолкал ее в получившийся «кармашек». Вновь зашипел. Наконец заправил рубашку и выдохнул. Всё.

– У нас пополнение, Люсильда. – Валентин подхватил гитару и погладил ее. – Пригляди за малышкой, когда меня не станет, хорошо?

Дело оставалось за малым: заточить себя на чердаке, куда не доберутся осточертевшие крысы. И не мешало бы оставить краской надпись на лицевой стороне коттеджа. Что-то вроде: «Эй, приятель! На чердаке этого дома ты найдешь настоящее чудо! Загляни!»

Валентин рассмеялся, удивившись тому, насколько далеко зашли его чудачества. В животе пылала точка, оставленная варварским вмешательством ножа. Настоящая боль жизни. Он влил в себя с дюжину глотков выпивки, и бутылка внезапно выпала из рук. Тело немело, теряя связь с разумом. Сердце словно превратилось в сумасшедший теннисный мячик, бивший без остановки. Что-то происходило.

Наконец один из ударов, сотрясавших грудную клетку, распахнул врата тьмы, и Валентин потерял сознание.

Ему снились громыхавшие дожди из тыкв и танцующая под ними Таисия. С лица супруги свисал прилипший твидовый платок, а ее ноги заканчивались сапожками из крыс. В какой-то момент сна грызуны порскнули в стороны, и мертвая танцовщица с кокетством продемонстрировала белые косточки ступней.

Затем Таисия танцующей походкой направилась к нему, и он проснулся, раздираемый горем и страхом.

Распахнув глаза, Валентин узрел восточную аврору. Небо светлело, насыщаясь синевой, в которой вполне могли порхать херувимы. Коттеджи Задорожной, остывшие и молчаливые, облаяли рассудок воспоминаниями о минувшей ночи. Валентин пребывал в легком замешательстве. Неужели его так сморило из-за дрянной пищи?

– Люсильда… Что… что со мной?..

Слова напоминали неуправляемые камешки. Глаза едва ворочались. Тело ощущалось раздутой бочкой, на которую зачем-то натянули всякую рвань. Конечности увеличились в объеме и приобрели нездоровый оранжевый оттенок. Наконец до Валентина дошла суть страшных метаморфоз.

Малыш прижился! Укоренился в нём! Сотворил из него настоящего тыквенного апостола!

Валентин, всё еще привыкая к новым габаритам, покинул развалившееся кресло. Члены сладко поскрипывали. Словно переваливающаяся бочка, он сошел с веранды и выбрел на улицу. Его посетила восхитительная мысль. Утро, как обычно, принесло ясность.

Он должен накормить собой выживших.

– Нак… накормить… – Его голос, лишившись старческого дребезжания, походил на ворчание тучного медведя.

Валентину нестерпимо захотелось поглазеть на себя со стороны. Он со степенной важностью прошествовал к одной из луж. Наклонился. На него воззрилось раздутое лицо. Лоснящиеся щеки распирало. Губы обратились в тонкие оранжевые линии. Череп казался сегментированным плодом, лежавшим на бугристых плечах с остатками рубашки. Лишь глаза уклончиво лгали об истинной природе отражавшегося существа.

Валентин взревел, оповещая мир о своем перерождении.

Недолго думая, он вышел на пересечение с Никольской. Здесь проходила широкая асфальтированная дорога, пробегавшая через центр Киприно на восток Свердловской области. Валентина трясло от желания донести до всех благую весть.

Он принес еду! Он и есть еда! Спешите же!

Однако триумфу свидетельствовали только мертвецы – те, на кого не нашлось доброхота с огнем; пиршественные рестораны крыс. Сами грызуны уже преследовали его, заполняя собой щели и уголки Никольской. Сотни прокаленных голодом глаз-бусинок изучали нового жителя чумной вселенной. Крысы пытались оценить степень угрозы. Или его съедобность.

– Люди! – позвал Валентин хриплым голосом.

Мысли между тем мерцали всё бесцветнее и тусклее. Движения замедлялись. Похоже, перерождению была уготована короткая судьба. И вдруг он услышал выживших. Судя по тонким голосам, поблизости пищали дети. Но где, где ангелочки прятались?

– Дети… Малыши… Я иду накормить вас…

Валентин наконец-то заметил их. Они бежали совсем рядом. Переговаривались о чем-то на своем детском языке. Один из сорванцов махнул хвостом и обнял его за ногу. Валентин приласкал ребенка, с улыбкой заглядывая в маленькие красные глазки. Мальчик жаждал набить брюхо. Валентин видел это и прекрасно понимал. Значит, он накормит их прямо сейчас.

– Кушайте, мои хорошие, – промолвил Валентин.

Дети радостно заверещали и помогли ему сесть. Уложили на постель из влажного асфальта и обступили со всех сторон.

– Конечно, можно. – Валентин явил голодным лицам широчайшую тыквенную улыбку. – Это всё вам, родные.

Но детям не требовалось разрешение. Их маленькие зубки и коготки уже растаскивали его на части. Он чувствовал, как малышня забирается внутрь и размещается в залах измененных органов. Маленькие сорванцы. Но он хороший, добрый и большой. Его хватит на всех.

И сознание второй раз за сутки распрощалось с Валентином – покинуло, чтобы вернуться с новой истиной.

Заспанный взор вновь поймало небо. Серая и седая хмарь поглощала синеву. Атмосфера готовилась разрыдаться очередной порцией яда. Валентин сверился с биологическими часами: где-то около полудня. Он по-прежнему находился на дороге. Рядом толпились дети. Они бегали по обочине и залезали друг на друга, то и дело утверждаясь на подоконниках и верандах придорожных коттеджей. Валентин принял сидячее положение и удивился легкости, с которой удалось это сделать.

Тело, точно полноводная река в засуху, обмелело.

Дети, эти Божьи ангелочки с горящими глазками, убрали всё лишнее! Съели избытки, сковывавшие движения. Остались только ободранные оранжевые мышцы да кости – легкие и невесомые, как у птицы. Валентин вдруг осознал неизбежное. Наращивание плоти займет недели, и всё это время ребятне придется голодать. Опять.

Дети нуждались во всех тыквах.

Валентин вновь устремился по дороге к центру села. Дети двинулись следом. Они перекрикивались и выпрыгивали на ходу, точно сходя с ума. Восторг сотворил из них пружинки с хвостиками. Четверо или пятеро тащили Люсильду. Видя это, Валентин улыбался. Вечером он, как только разберется с третьей струной, обязательно им сыграет. Что-нибудь из «ДДТ». Мертвецы, слыша его мысли, приподнимали головы и с кашлем желали удачи.

В груди Валентина гнездилось счастье, но восток Киприно наделил это чувство настоящей безбрежностью. Там они натолкнулись на женщину-тыкву, таившуюся в Сретенской церкви. Неизвестная почему-то пряталась от детей. Даже забаррикадировала подвальные окна храма и подперла двери притвора двумя тяжеленными скамьями. Видимо, она издали приметила праздничный кортеж его крох.

Валентин с ревом разметал хлипкую преграду, вламываясь в церковь. Новая жизнь подарила новые силы.

– Тыквы так себя не ведут, сука! – проорал он.

Однако тыква с рыжими волосами всё равно отбивалась и визжала. Она не хотела кормить собой детей. Тогда Валентин до хруста стиснул ее шею, свысока взирая на то, как закатываются ее слезящиеся глаза. Бестолковая, дурная тыква. Она дергалась еще около десяти минут, пока он удерживал ее на весу, а дети насыщались ее плотью. И всё равно досталось не всем.

Малыши хотели еще.

Валентин возобновил поиски тыкв, скрывавшихся в уголках этого прекрасного и волшебного мира. Из разломанных дверей церкви выглянул блестевший свежестью труп с рыжими волосами. Он с долей смущения помахал удалявшейся процессии, желая счастливого пути.

Валентин вскинул руку в ответ. Затем бросил затуманенный мечтами взгляд на дымившийся горизонт. Господь даровал ему шанс спасти каждого, и он воспользуется им на все сто. Если потребуется, он перевернет вверх дном школы и свалки, администрации и больницы. Он разыщет пропитание своим подопечным. Потому что такова его судьба.

А в новую жизнь Валентина всё вливались и вливались голодные дети.

Абрисом называют общие очертания предмета.

Одна из наиболее значимых песен советской рок-группы «Машина времени».