Есения

— Мам, оставь меня в покое… Очень прошу.

— Моя дочь замуж выходит с лицом бледнее, чем у мертвеца. Не отстану. Да, я волнуюсь. И мне, представь, не все равно!

— Сомневаюсь.

— Я бы никогда не предложила тебе такой брак.

— Хватит.

— Я бы лучше бизнес загубила, — мама решила замучить меня нелепыми оправданиями, — чем тебя подкладывать под незнакомого мужчину.

Я покачала головой. Какое противное вранье.

И колкие слова сами выпорхнули изо рта:

— Ты это и сделала, когда трахнулась с главой холдинга — папиным конкурентом, и наш уютный мирок рухнул. Может, это ты слила ему важные документы? А? — я редко бываю жестока, обычно умалчиваю негодование или обиды, но сегодня мне можно все, даже исполнить маленькую прихоть — побыть стервой.

Мама сдержала удар, даже не вздрогнула, стояла возле меня березкой и спокойно смотрела сквозь отражение.

А я ехидно продолжила, очень уж хотелось расправы:

— Или ты думала, что я по голому заду его не узнаю?

— Молчи… — мама на глазах преобразилась, взгляд потемнел. — Как ты могла такое подумать? Я ничего не сливала! — не сказала, а прошипела.

Она таращилась на меня сквозь зеркало, ее фарфоровое лицо покрылось алыми пятнами, а руки сжались в кулаки и побелели.

— Я так тяжело тебя рожала, молоком кормила до года, как примерная мать, сопли вытирала и ночами не спала, когда ты болела… Неблагодарная.

— Ты изменяла мужу у него под носом с его конкурентом и врагом, — парировала я, будто это равноценные вещи. Глупо, согласна, но в тот момент, мой мир дробился на куски, и виновата во всем она! — Ты изменяла человеку, который дал тебе все. Не больно ты растекаешься благодарностью.

— Это другое, — мама помрачнела и осунулась. — Это нас с тобой не касается.

— Для меня не другое! Это! Предательство! Твой муж — мой папа. Любимый и единственный. — Жутко хотелось влепить ей по лицу ладонью, чтобы запомнила, как больно она делает другим, осознала, как неправа… Но чтобы не сорваться, я завела руку за спину.

Месть и злость не поможет нашей семье. Я все равно изменить ничего не могу, мне придется выйти замуж.

— Эн, я не прошу понять, прошу… — мама впервые увела в сторону загнанный взгляд. — Прости, что ты видела это. Я не хотела…

— Я не прощу тебе измену, — мне вдруг тоже захотелось зашипеть, но воспитание отца не дало выйти из себя — я намного сильнее всего этого. Потому я договорила спокойно и ровно: — Никогда не прощу, но и напоминать не буду. И сдавать тебя не стану в надежде, что ты…

Я посмотрела ей в глаза, они сверкали, будто там притаились слезы. Никогда не видела, чтобы мама плакала.

У нас дома слезы бывали только по поводу радости, папа запрещал нытье и уныние.

— Обещаю, доча, — кивнула мама. — Обещаю.

— Хватит обещаний, — я заломила пальцы. Они неприятно покалывали, словно перемерзли. — Просто попытайся.

Мама закусила губу и медленно хлопнула густыми ресницами. И почему я ей не поверила?

Руки от переживаний стали жутко холодными и влажными, дрожали безудержно. Соединив их в замок перед грудью, я тяжело выдохнула.

Вот бы улететь в Париж, спрятаться в любимой кафешке с чашечкой горячего имбирного чая, послушать, как щебечут французские птицы, как смешивается городской шум с постукиванием каблучков прохожих, как лирически смеется молодая и влюбленная девушка в легком платье, что спешит на первое свидание. Вот бы посмотреть ей вслед и умереть от зависти.

Мне придется закрыть сердце на замок, мечты сжечь и пепел развеять над Елисейскими полями.

Почему именно там? Не знаю. Наверное, греки лучше знали, где покоится счастье. Где нет болезней, нет страданий, нет забот. И там, где, как воспевают древние легенды, — вечная весна.

— Уходи к гостям, — через силу обратилась к притихшей маме. — Я сама здесь справлюсь. Аня уже все сделала с макияжем и прической, сейчас вернется с фатой. Уходи. Прошу тебя. У-мо-ля-ю. Мне неприятно стоять с тобой рядом.

Мама болезненно поморщилась, а я не смогла остановиться. Будто поезд, катилась с откоса, прямо в любимый домик, угрожая его разрушить.

— Мне противно, что я согласилась папе помочь вот так — фактически предложив себя. Противно, но другого выхода нет. Мы останемся на улице, если я этого не сделаю. Твои брюлики, операции, дорогие шмотки, путешествия — все на кону. И не смей говорить, что тебе это не нужно!

— Эн, — мама повернулась ко мне, разорвав взгляд через зеркало, и я впервые увидела на ее лице сочувствие. — Я не уйду, потому что понимаю твое смятение. Я была такой же юной и неопытной, когда шла под венец. Мне тоже хотелось встретить принца, верить в любовь, а я вышла за твоего отца, — последнее вымолвила загробно низко и бросила быстрый взгляд в окно. Вороватый такой, с надеждой. Словно солнечные лучи, что с утра неласково обжигали кожу, помогут ей искупить свой грех.

Я, не сдержавшись, прыснула. Можно подумать, ее в жены какой-то монстр взял.

— Не смеши! — ярость и обида сквозили из каждого моего слова и вздоха. Если бы не ее интрижка, может, все сложилось бы иначе. Пусть лучше заткнется, потому что я точно сорвусь. — Жених на пятнадцать лет меня старше! Папа был твоим ровесником. Он был красивым и надежным, впрочем, это и сейчас не изменилось. И ты хочешь сказать, что я иду по твоему пути?

— Такая наивная, Эн, — она потянулась, чтобы погладить меня по щеке, но я с брезгливостью отступила и повела плечом. — Все еще мечтаешь, витаешь в облаках, малышка моя. Ты ведь ничего о жизни не знаешь, и жаль, что я тебя не научила защищаться от ударов судьбы.

Мама вдруг стушевалась, сжала пальцы и опустила руки вдоль тела.

— А еще, — пришлось выдохнуть, чтобы озвучить остальное, — я будущего мужа не видела никогда! Только на фотографиях. — Что пыталась доказать, не знаю, но мне нужно было высказаться. — Что за богач такой, которого мало кто видел в лицо? В соцсетях нашла несколько снимков: размытых и нечетких. Настоящий мистер Х.

— Все с ним нормально, — мама смахнула прядь светлых волос со лба и снова отвернулась к зеркалу. Выражение «сочувствующая мать» исчезло с ее лица, быстрее чем искры падающей звезды. — Немного странный, отрешенный и мрачный. Помнишь, встречу в Париже, когда отец закрывал филиал? — ее губы выглядели идеально, но она все равно проверяла и поправляла края пальцем. — Ты еще на выставку уехала с Андрэ. В тот день Волгин был на ужине. Ничего жуткого я в нем не заметила, весьма симпатичный молодой мужчина, на свои тридцать пять не тянет, дала бы ему около двадцати восьми, не больше. Поджарый, крепкий, волосы такие, как стержень карандаша — темные, а руки… — мама задумалась, — будто канатами, венами оплетены по фактурным мускулам. О, точно. Смуглый, как молочная шоколадка. Нормальный мужчина, вот увидишь. Разве что огромный, как медведь, все углы сбивал и столы с едой переворачивал в ресторане, а еще немного грубоватый в общении. На дикаря неотесанного похож, будто из глубинки выбрался, внезапно окунувшись в миллиарды. Подозреваю, что ненасытный в сексе, потому что от одного его взгляда пробирало мурашками. — Мама выставила грудь напоказ, поправила кружевное белье, что выглядывало из декольте. — Мужчина и должен быть чуть красивее обезьяны, главное, чтобы за ним, как за каменной стеной…

Хороша поддержка, аж тошно.

Упоминание об интиме сжало нутро, бросило пригоршню холода на спину и скрутило внутренности.

Это случится сегодня…

Я берегла себя для любимого, хотела быть чистой, а тут… придется пожертвовать всем ради отца и его империи. Какой-то олигарх-вдовец решил, что молоденькая чистенькая девочка — самое то на потеху и для удовлетворения дикой похоти, можно и прикупить игрушку.

Я даже повернулась в профиль, чтобы посмотреть, не висит ли на спине бирка в несколько миллиардов и надпись «Потаскуха. Продано».

Мама продолжала монотонно бухтеть, а я пыталась представить будущего супруга. Грубого, жуткого медведя, разрывающего в порыве голода и страсти мое кружевное белье, без прелюдии пронзающего плоть, выбивающего из меня острую боль.

На миг в глазах помутнело от страха, а к горлу поднялась кислота. Стиснув шею ладонью, поняла, что еще чуть-чуть — и сбегу с этого спектакля-кошмара.

Зачем слово дала? Отец ведь не настаивал, лишь предложил подумать над вариантом, а я, дура, сразу согласилась. Это же папа, как отказать? Он просил помощи, был разбит поражением, я должна была что-то сделать, как-то поддержать. Возможно, тогда надеялась, что он сможет найти выход из тупиковой ситуации, выберется за месяц из долгов, выхватит меня из лап жениха-покупателя.

И хуже всего, что этот богач-кукарач не пришел со мной познакомиться за долгий срок подготовки к свадьбе. За месяц ни разу не появился. Это унизительно.

Не так я хотела начинать семейную жизнь. Совсем не так!

Купил, а теперь на полочку поставит, как трофей? Даже поговорить со мной не захотел? На фото глянул, и достаточно, чтобы понять, что на меня встанет? Ублюдок… Уже его ненавижу.

— Если боишься первой ночи, — мама поняла, куда уплыли мои мысли. Красные щеки, что будто перцем натерли, скорее всего, меня и выдали. В проницательности она неподражаема, всегда чувствует, кто и что думает. — Ты просто закрой глаза, Эн. Представь кого-то, кто тебе нравится. Да хоть актера! И расслабь мышцы. Самое важное, не сопротивляйся, чтобы Волгин тебя не порвал.

— Мама! — я зажмурилась до сильной боли в глазах и крепко сжала шею.

Не могу. Не могу. Не… мо-гу!

Паника накатывала, голос проваливался в живот, где с самого утра развернулась настоящая огненная буря.

— Голодные мужики — могут слетать с катушек, не перечь ему, будь…

— Замолчи, пожалуйста…

— Не перебивай, — она встала слишком близко. Я попыталась отступить, но было некуда — позади стена.

Как я очутилась в углу комнаты? Отползла в ужасе?

— Есть вещи, о которых мы никогда с тобой не говорили, — не умолкала мама, а я не могла ее заткнуть — мне было плохо, будто сейчас кислота горлом пойдет. — Не в девятнадцатом веке живем, все понимаешь сама. Я не хочу, чтобы ты страдала и лечилась от разрывов, потому и советую не напрягаться. Согласилась на брак? Согласилась и на постель. На все согласилась. И на детей тоже, имей в виду. Ни один мужик не будет воздерживаться от наслаждения ради наших нежных чувств. Тем более, если ты для него — просто выгодное приобретение. Вещь.

Она права. Как бы больно не звучало, права.

— Любовь не особо нужна, чтобы регулярно выполнять супружеский долг, — продолжила мама. — Ее можно и вне дома найти. Главное, научиться прятать чувства. Да, придется выживать. Не кривиться от его неприятных запахов, не отворачиваться и позволять себя целовать, не вздрагивать, когда обнимает или дышит в ухо, и ноги пошире раздвигать, когда ему припекло, и где бы ни припекло. Быть готовой ко всему, — мама расщедрилась на советы, но я молчала, давилась горькой слюной и слушала. Лицо горело от смущения, неприятия и обиды.

Это все она пережила с отцом?

Мама, задумавшись, провела кончиками пальцев по ожерелью, а затем внимательно осмотрела меня с головы до ног и, все-таки коснувшись прохладными ладонями плеч, немного отодвинула от себя. В ее глазах переливался настоящий глянец слез, и это поразило в самое сердце. Оглушило на несколько тихих минут.

— Великолепно выглядишь, — выдохнула она, наконец. — Чудно. Чистый секс. Если Ренат не сойдет с ума от твоей красоты, я его лично придушу, а ты… с такими идеальными данными должна научиться вить из него веревки. Только так можно выжить в нашем жестоком мире.

Мне ее слова не помогали, а делали хуже. Душили, крутили, разрывали на части. Я чувствовала себя потаскухой, которую одели получше, чтобы продать подороже.

Есения

Жених опаздывал. Мало того, что мы никогда не видели друг друга, мало того, что я истерзала волю, готовясь месяц к самому худшему, так он еще и опаздывал!

На губах давно живого места нет — искусала все, пальцы ныли, потому что я их бесконечно крутила, так еще и это… Неуважение. Издевательство! Меня это сильно злило и задевало, сильнее чем сам факт принудительного замужества. Еще никто меня так не динамил, даже красавчик Лева из старших классов, за которым бегали все девчонки, не смел так меня игнорировать, заставлять ждать, принижать перед толпой гостей, среди которых важные шишки, мои друзья, знакомые. Это унизительно.

Ни присесть, ни прилечь в тесном платье, пальцы в новых туфлях занемели, ноги от напряжения дрожали, угрожая сложиться в коленях, спина стояла колом. Но больше всего износилось сердце — оно, не переставая, лупило в грудь, как ошалелое. Рубило в ребра. Рубило в виски. Как топором.

Тюк. Тюк. Тюк!

Церемонию бракосочетания сначала отложили на час, но, кажется, истекло намного больше времени. Каждая минута, как гвоздь, заходила все глубже и глубже в мое сердце, рождая черную ненависть к будущему мужу.

Папа приучил меня ценить чужое и свое время, потому что эту ценность нельзя купить. А этого медведя-мужлана, видимо, учили только лопатой бабло загребать, а уважать других — нет.

Мама ушла, когда я перестала ей отвечать. Надоело выслушивать морали и дельные секс-советы. Сама разберусь. Все равно придется терпеть замужество, если жених, конечно, соизволит явиться.

Вот бы он не пришел! Какая была бы радость и потеха. Второй раз я на этот балаган не соглашусь.

Я бросила тоскливый взгляд на стену, где неприятно щелкали дорогие позолоченные часы, которые мы с папой привезли из Лондона. Где там час? Уже глубокий вечер, церемония должна была часа три как закончиться, а жениха все нет и нет.

В душу закралась легкая досада, но следом в грудь толкнулась дикая и неудержимая радость. А вдруг это знак?! Я свободна? Ничего не будет?

Папа так и не пришел ко мне, не пожелал удачи, не успокоил. С утра уехал по делам и не вернулся. Обещал вывести меня к жениху под руку, обещал быть рядом, но теперь я мало верю в то, что это случиться. И оттого больнее звучит его оброненное вчера — «милая, это очень успешный брак». Его брак, не мой, потому что мне сто лет сдался такой союз, я вообще еще гулять хочу, путешествовать, мечтать, влюбляться. Найти дело своей жизни, в конце концов.

Я не хочу быть клушей-наседкой при угрюмом папике с золотым фондом в кармане, мне своего серебра хватает.

Я внутренне сжималась от малейшего звука за дверями, искренне надеясь, что будущий жених куда-нибудь исчезнет. Возьмет и испарится, как дым.

— Ясь, — залетела в комнату Аня. Пышногрудая шатенка с проколотой нижней губой. Сегодня она была в узких брюках, в строгой белоснежной блузе, что подчеркивала ее стройность, и в туфельках-лодочках. Я вообще ее в юбке никогда не видела, а высокий каблук она не носит из-за роста — очень высокая, мама и на шпильках до нее не дотянется.

— Приехал? — шепнула я осторожно, прижала к груди ладони, чтобы сердце не выпрыгнуло.

— Самолет задержали из-за грозы, — помощница мягко забежала в комнату, поставила поднос на стол, а потом оказалась рядом. — Ты поешь, а то свалишься. — Она завертелась около меня, а я привычно вытянулась по струнке. Устала до полного изнеможения, но на каком-то чуде все еще дышала и шевелилась. — Фата в порядке, — перечисляла Аня. — Макияж тоже. Губы… Зачем так кусала? Сейчас немного тебе с лица бледность уберем, — она мазнула густой щеткой по щекам, улыбнулась и, глядя в глаза, сказала: — Боишься?

— Немного.

— Знаешь, мне мама как-то сказала, что любить нужно не за красоту, а за глубину, но, глядя на тебя, я понимаю, что мужик пропадет с первого взгляда.

— А я?

— И ты научишься. Если муж полюбит, он сделает все, чтобы ты была счастлива.

— А если нет?

— Разведешься, — она пожала плечами.

— Ты же знаешь…

— Ой, — она отошла немного, перебрала на комоде косметику. — Не говори, что в вашей семьей такое невозможно. Не жить же с нелюбом всю жизнь?

— Придется, — я потянулась ладонью к лицу, чтобы спрятать глаза, но Аня шикнула:

— Эй, не порть красоту. Не могу найти лечебную помаду. Я скоро вернусь, никуда не уходи, — она метнулась к двери.

— Да куда я денусь, — бросила я неслышно и осмотрела пустую комнату.

Гроза? Всего-то. Нет, чтобы ураган, буря, катастрофа… Чтобы шваркнуло наверняка!

Мысль о том, что, случись с олигархом непоправимое, отец обязательно нашел бы другого выгодного жениха, заставила меня наклониться над комодом, чтобы сдержать в себе ураган под название Паника. Вдыхая и выдыхая, сжимая и разжимая ладони, я хваталась за ниточку спокойствия. Не помогало. Пришлось отойти к окну и распахнуть форточку — глотнуть свежего воздуха.

Сквозняк тут же обдал лицо прохладой, забрался в волосы и вытолкнул из высокой прически тугой светло-русый локон. Он мягко завертелся и лег на правое плечо, прикрылся воздушной фатой.

Не хочу замуж. До колик в животе не хочу. До озноба и тошноты. Не хо-чу.

С улицы тянуло свежестью, наполненной озоном и запахом мокрой травы, небо над городом пылало разноцветьем, от алого до темно-синего, без единого намека на дождь.

«Красочный октябрь — удачное время для свадеб», — сказала мама, когда услышала дату события. Мне тогда показалось, что она побыстрее хочет от меня избавиться, чтобы дома я у нее перед глазами не мелькала. Лишь бы снять с себя обузу и не отвечать за мою жизнь. Да какой там отвечать! Я с десяти была вполне самостоятельным и осознанным ребенком. До восемнадцати училась в частной закрытой школе для богатых девочек, и родителей видела только на выходных.

Я выпрямилась у окна, взяла кусочек сыра на палочке, что цветком были выложены на тарелке, бросила его в рот и запила холодным мятным чаем из высокого бокала. Есть особо не хотелось, но и упасть от первого бокала шампанского, тоже.

Ладно, съем еще кусочек бофора. Надеюсь, что крошечка Франции поможет мне не сойти с ума.

Я потянулась к широкой украшенной зеленью тарелке и задержала взгляд на улице. Рука так и замерла над вторым кусочком сыра.

Тротуар из камня и широкая лестница освещались мощными фонарями. От столбов к сооруженной для праздника роскошной беседке и бассейну тянулись паучьи лапы гирлянд и трассы неоновых полос. Колонны, стулья и столы украшались кремовыми и белыми розами, по углам свисали лианы из лампочек, вплетенные в декоративный виноград и листья папоротника.

Внизу я увидела скопление наряженных людей. До ушей долетали переливы живой музыки и возбужденные голоса. Народ веселился уже давно, желал развлечений и скандала.

С другой стороны двора, у деревянной беседки, притаились журналисты. Они уже пытались ко мне прорваться, но охрана пресекла их у дверей, после чего мама приказала оставить прессу снаружи — пригодятся.

Выгода, выгода, выгода… Как же не сделать из свадьбы дочери — великое фальшивое событие века?

У меня все острее под горлом бурлило желание: скинуть кольчугу-платье, выбросить в окно тугие туфли и дать деру.

В гараже, слева от моего окна, заперт любимый джип. Нужно только незаметно пробежать через коридор, выскочить на крышу и, прыгнув в темный салон железного коня, вжать педаль газа в пол. Забыть об этом дне, как о страшном сне.

Увидев вдали огни приближающихся фар, я подхватила юбку и вылетела из комнаты. Фата, которую приколола Аня, зацепилась за кованое украшение на стене. Оно сильно дернула пряди волос, ослепив болью.

Я даже на миг остановилась и задумалась о внезапном порыве. Нельзя так, ведь подвожу столько людей. Но разве не подводят меня родные люди, когда бросают чужому человеку в лапы?

Сбегу! Никто меня никогда не найдет.

А как же папа?

Не смогла ответить. Мне было стыдно, горько, но я сорвалась… и не получалось вернуть состояние покоя.

С улицы донеслись восторженные крики, гудки, свист, и я едва устояла на ногах. Приехал! Не прошло и полгода…

Но нет, свадьбы не будет, я не доверюсь человеку, которого не знаю. Не лягу с ним, ни за что.

Скинула тесную новую обувь, и одна туфля, отлетев на метр, соскочила с края и полетела на первый этаж. Я буквально услышала, как там, внизу, все неловко притихли.

Услышала, как кто-то с опозданием ахнул, кто-то хмыкнул, а кто-то, рассмеявшись, бросил в воздух:

— Невеста приготовилась к брачной ночи? Уже разделась? Бросай нам и остальное тогда!

Плюнуть бы этому умнику в рожу, но было некогда.

Ноги сорвались с места, тихо скользнули в комнату для гостей и за несколько секунд донесли меня до окна, выходящего на крышу гаража.

Я сбегала так из дома тысячи раз. И в этот раз сбегу.

По кромке подоконника, по плоскому шиферу до края, зацепиться за деревянную подвязь…

В виноград в этом году вплелась лоза хмеля. Обычно обхожу эту гадость стороной, но сегодня в полутьме ее было плохо видно — я спешила, цеплялась за все подряд, не думая о том, что завтра руки будут болеть от ожогов и царапин. Бесстыдно задиралась юбка, трещала тонкая белоснежная ткань, по ногам, как змеи, вились мелкие крученые веточки. Чулки съехали до колен, а кружевная подвязка, которую должен был снять новоиспеченный муж во время празднования, сдавила бедро.

В доме была суматоха. Спускаясь, я слышала возгласы и удивленные посвистывания, а потом кто-то высунулся из окна и выкрикнул:

— Вот она!

Я спрыгнула на землю и босиком побежала к двери в гараж. Осталось несколько шагов. Там машина. Свобода. Там моя жизнь без принуждения и вынужденного брака.

Распахнула створку, пробежала несколько метров в темноте и влетела во что-то громадное, преграждающее путь. Каменное изваяние! Откуда? Из меня дух чуть не вылетел, в груди стало тяжело, в глазах засверкало от боли, железный горячий обруч накрыл шею и, сдавив, дернул меня вверх, после чего кто-то толкнул к стене.

Над головой вспыхнула лампа, и я обожглась о серую сталь холодных глаз своего жениха. Чертов Волгин!

Есения

Он испугал меня до остановки сердца. Я захлебнулась возмущениями, криком и злостью. Утонула в серебре прищуренных глаз, влипла в стену и не двигалась.

Сильная рука придавила шею, казалось, лишнее движение — и позвонки захрустят.

Он не медведь. Он — монстр!

Ноздри мужчины трепетали, раздувались, желваки на покрасневших щеках ходили ходуном. Я не могла сказать, что он урод, но и красивым назвать не получалось. Тени на лице мужчины застыли пугающей маской, свет лампы за его спиной бил прямо мне в глаза, отчего они заслезились. Из горла вылетел беспомощный хрип, и Волгин вдруг одернулся, мотнул головой, словно стряхивая наваждение, но хватку не ослабил.

И это мой будущий муж? Зверь какой-то!

Грубый, жесткий, твердый, словно из камня. Неотесанный мужлан. Тяжелый подбородок, крупные губы, нос с едва заметной кривизной, будто был сломан, придающей ему устрашающий вид. От бега, а что так и было — говорили выступившие на лбу и крыльях носа капельки пота, прическа на темно-русых волосах растрепалась. Длинные пряди упали на густые брови и сверкающие тьмой и серебром глаза. Кожа жениха была темной, налитой и здоровой, будто он все лето провел на солнцепеке, и ворот белоснежной рубашки, расстегнутой на несколько пуговиц спереди, выделялся яркой полоской под черным пиджаком.

— Пустите, — получилось хрипнуть и вцепиться в его крупную руку, что сжимала мне горло. — Вы меня душите…

Вторая лапа каким-то чудом очутилась у меня на спине и толкнула меня в громадную грудь, влепив в сильное тело. Точно — медведь!

— Ре-ши-ла сбе-жать? — низко и по слогам спросил он. Наклонился, сгибая спину почти вдвое, и вперился в мои глаза. Будто сверлом вошел! Такие они у него были пронзительные, стеклянные, наполненные ядовитой ртутью.

— Да! — приподняла насколько смогла подбородок, в ужасе сглотнув слюну, потому что тиски с шеи не уходили. — Я передумала. Отпустите! Сейчас же.

— И почему же передумала? — ладонь развернулась, и я смогла спокойно вдохнуть. Рука поплыла на затылок, коснулась моих волос, смяла до боли пряди, заплетенные в прическу.

— Я вас не знаю! — смотрела с вызовом и понимала, как жалко выгляжу в этот миг. Растрепанная, в слезах, чучело, а не невеста, но я и не собиралась ему нравиться. Я хочу уйти.

Не смею отступать от данного папе обещания, но хочу этого до безумия. Я этому дикарю не ровня. Он прижал меня, как хищник у стены, не приложив особых усилий. Что будет, если я ему откажу в сексе? Как папа мог так поступить со мной? Неужели не видел с кем заключает сделку? Неужели не понимал, кому я достанусь?

— Не знаешь? — еще ниже сказал Волгин. Показалось, что его голос завибрировал у меня в груди, а глаза полоснули по лицу и рассекли кожу губ.

— Вы чужой человек, — пролепетала я через силу, — я не могу выйти за вас. Дайте мне вре…

— Можешь, — отсек. — И выйдешь сейчас, — тяжелая рука на затылке сжалась сильнее, причиняя легкую боль, расплетая волосы, вытягивая пряди из шпилек и плетения. — А еще станешь примерной и верной женой.

— Нет.

Он умолк, но глаза бродили по моему лицу и, казалось, сдирали кожу. Слой за слоем, а потом крупные чувственные губы Волгина раскрылись, и он яростно зашептал:

— Я. Те-бя. Ку-пил. Не забывайся, Есения.

— Я не вещь! — плюнуть ему в рожу — вот чего мне хотелось больше всего.

Он заулыбался, сверкнув роскошными белоснежными зубами. В холодных глазах заметались кровожадные искры, а пальцы на затылке уже совсем расплели тугую прическу, над которой Аня коптела несколько часов.

— Насколько знаю, ты дала согласие на замужество сразу, как только отец предложил, и, как примерная невеста, все это время готовилась к свадьбе, — он стоял так близко, что я могла рассмотреть поры на смуглой коже, посчитать капельки пота на носу, увидеть каждую волосинку и родинку на жестком лице. А еще я чувствовала его запах. Приправленный дорогим парфюмом, с нотами мужского тела и мускуса, а в глубине таким… терпким, острым, необъяснимо путающим мысли.

— Зато ты! — нарочно перешла в плоскость грубости, обратилась на «ты», чтобы достучаться до сухаря и вырваться из его цепких рук. — Женишок, — покривлялась. — Ты за все это время не появился, чтобы познакомиться со мной! — голос на последних словах сорвался на писк. Я попыталась вырваться из объятий мужлана, но только сделала себе больно и вкрай испортила прическу. Плевать! Свадьбы все равно не будет! Ни-ко-гда!

— Вот оно что, — он перестал улыбаться, сильнее сжал руку и, сдавив затылок, потянул меня к себе, приблизился к губам и обжег горячим воздухом с колючими словами: — Чтобы купить вещь, достаточно посмотреть ценник и почитать описание.

— Стервец! — шикнула и дернулась, вырывая волосы, что запутались в его пальцах.

Мужчина сильнее и плотнее прижался ко мне, врос, накрыв собой, словно хотел раздавить у стены.

— Избалованная крашенная блондинка!

— Отпусти! Отпусти меня, деревенщина! Грубиян, — я заколотила его по груди, но он же, каменюка, только насмехался.

— Не ори, а то подумают, что я насилую свою невесту, — и снова засмеялся. Хрипло и по-сумасшедшему.

— Да! Пусть думают, — я задергалась неистовей и закричала во все горло, срывая связки: — Помогите! Насилу… — мой несостоявшийся муж вдруг подался вперед, выбив из моей груди воздух, и прижался большими мягкими губами к моим губам. Я запротестовала, завертелась ужом, но смогла лишь трепыхаться, как бабочка на кончике иголки. Упиралась до последнего, только когда сильные лапы, вдруг дернули корсет и высвободили грудь, закричала и впустила его язык в рот.

Это было безумие. Я кусалась, дралась, билась языком. И… возбуждалась! Какой ужас и позор.

Жених не просто целовал меня, тараня и сплетаясь с моим языком, он ласкал сосок под платьем, нагло, порочно подергивая его пальцами, сминая грудь крупной лапищей, будто понимал, что делает, знал грань, которую я способна перейти. Еще никогда я не чувствовала себя более униженной.

Мама же говорила, что у него взгляд голодный! Куда я впуталась? О каком «успешном браке» мямлил отец?

Дверь в гараж со стороны кухни внезапно распахнулась, окатив нас громкими голосами и яркими вспышками света.

Вот как этот подонок тут очутился! Примчался через кухню, как только увидел с улицы, что я пытаюсь сбежать. Зря я не переоделась в черное и не вырвалась раньше. Чего тянула? И сто процентов дорогая родительница подсказала, где меня искать.

— Ты нашел ее? — наигранно-удивленно бросила мама, остальные гости подхватили ее фразу охами-вздохами, а мне хотелось провалиться от стыда под землю.

Ренат оторвался от меня с рыком и, прежде чем обратиться к вошедшим, прошептал в горящие от поцелуя губы:

— Вот и познакомились, — а потом вдруг прижался ко мне и, прикрыв собой, как большим теплым халатом, рявкнул через плечо: — Пошли все вон! Увижу хоть одно фото в сети или газете — меня или моей будущей жены — найду смельчака и руки переломаю.

Ренат

Водитель ехал так быстро, как мог. Мимо пролетали огни фонарей и темные стволы деревьев, будто вереница черных солдат.

До особняка Брагиных осталось ехать минут десять, и я не находил себе места. Галстук душил, в костюме было жарко, брюки теснили пах, а туфли… Все не мое, вернее, не мой фасон, я так, по-пижонски, никогда не наряжаюсь.

Но это же свадьба. Положено выглядеть в высшем обществе с иголочки. Кем положено и куда, до сих пор удивляюсь.

Меня корчило от того, что пришлось пойти на такой шаг. Другого выбора у меня нет и времени искать еще кого-то — тоже. Девчонка из приличной семьи, невинная, здоровая. Мне именно такая и нужна. Но факт, что она согласилась на брак, не глядя на будущего мужа, обескуражил.

Неужели три миллиарда, что я перевел им на счет, затмили глаза? Даже познакомиться со мной не пожелала? А супружеский долг, как будет исполнять — завязав глаза? Или ей все равно, с кем спать?

Я не отличаюсь красотой или няшностью. Не гоняюсь за модой, мне это чуждо. Моя мода — это бесконечные поля, стремительные реки, высокие леса. Одним словом, свобода.

Как же тошно от мысли — жениться вот так поспешно и на незнакомке, но я должен откинуть сантименты и сделать это. Даже если будет неприятно. Даже если от воспоминаний душу скручивает в трубочку, и эмаль зубов хрустит, стоит подумать, что буду прикасаться к нелюбимой женщине.

Может, отменить все?

А как же Валери… Я не могу так поступить, не могу ее оставить.

И… Есения. Имя же выбрали дочери вычурное. Богачи. Им бы только выделиться, отличиться, но я не могу сейчас крутить носом и выбирать, счет на минуты.

Да, у меня есть миллиарды, много миллиардов, больше чем мне нужно на самом деле. Только толку? Есть вещи, которые за деньги не купишь.

Хорошо, что Брагины из той категории людей, что считают иначе — продали дочь и глазом не моргнули.

Но меня все равно будоражила будущая встреча, по телу словно электрический ток пробегал. Грудь, будто жгутом обернули. И он сжимал, сжимал… пока я не делал вдох, в надежде, что не сломались ребра от давления.

Мало того, что за последний месяц не вырвался с работы даже на день, чтобы хоть раз увидеть невесту, так и еще на четыре часа опаздывал на свадьбу. Могу себе представить, что там пигалица-блондинка надумала себе.

И все-таки…

Какая она? Веселая? Нежная? Избалованная?

А не все ли равно?

Я раскрыл экран на телефоне и пролистал фото. Замер на одной из самых приятных глазу. Светло-пшеничные волосы, чуть вьющиеся на кончиках, топик, приоткрывающий плоский живот, узкие джинсы, подчеркивающие стройную фигуру, туфли на невысоком каблуке. Личико милое, румяное, свежее. Куколка. Без изъяна.

На следующем фото — портрет. В синих глазах невесты полыхали звезды, а на носу и щеках чудно рассыпались веснушки, будто карандашом кто-то нарисовал. Наверное, нафотошопили такую красотень. Взгляд из-под густых закрученных ресниц завораживал, пленил. Я будто тонул в нем, хотя задумываться о чувствах и о том, что смогу полюбить снова, не смел. Не в этой жизни.

Я уже обматерил всех причастных за опоздание, чуть не заехал по морде пилоту, который в легкий дождик решил обойти грозовой фронт. У меня свадьба, а ему какие-то мелкие тучи помешали!

Когда выбежал из авто возле шикарного дома, больше похожего на виллу президента, неожиданно заметил на крыше девушку. Было достаточно темно, поздний осенний вечер, и белое платье выделялось на фоне пятнисто-графитного неба, будто бельмо.

Сорвется же! Вот дура!

На автомате бросился спасать, приучен реагировать молниеносно. В нашей местности бурная река, скалы — приходилось делать это не раз.

Побежал к дому, водитель и охрана за мной, не сговариваясь. Приготовив оружие, натянулись оба.

Я тормознул их у входа — здесь мне бояться нечего, не хватает еще двоих громил у плеча. И сам справлюсь.

Двор был усыпан людьми в дорогих одеждах, они смотрели на меня удивленно-вопросительно.

И тут до меня дошло — та девица на крыше — моя невеста! Твою мать, веселый вечерок, я не должен ее упустить.

Пришлось на минуту вернуться к охране, и, кажется, я кого-то сбил с ног. Пусть не лезет под летящий груженый паровоз.

Быстро приказал Коле позаботиться о беглой девушке, показал направление и, дождавшись его кивка, полетел к распахнутым настежь парадным дверям.

В холле меня встретила мать невесты. Я хорошо запомнил ее взгляд, блуждающий по моему телу, раздевающий без рук. Голодную женщину видно издалека, но я не из тех, кто будет прыгать на первую потекшую самочку. Я бы вообще ни на кого больше никогда не смотрел, если бы… не одно «но».

— Где она? — я отодвинул мамашу в сторону и побежал по коридору туда, куда указала ее рука. Мимо кухни пролетел коридор и бросился к двери, ведущей, видимо, в гараж.

Внутри было темно, но полоска света позволила мне быстро сориентироваться, а привычка бегать по темному лесу и видеть в очертаниях формы, добавила уверенности.

Я спокойно запер за собой дверь и стал ждать.

Невеста явно не пешком собралась бежать, а здесь, в гараже, хорошенький джип припрятан, можно за пять минут укатить далеко и надолго.

Шорох нарастал, короткие шлепающие шаги приближались, дверь с улицы открылась, и беглянка влетела в меня на полном ходу.

Моя будущая жена.

Есения

Мы с женихом остались одни. Зевакам хватило несколько секунд, чтобы убраться из гаража. Я тоскливо посмотрела на джип, а потом метнула яростный взгляд в Волгина.

Губы горели от его наглого поцелуя, по голой коже плеч гулял холодок, сжатые от колючего незнакомого мне ощущения соски едва прикрывалась кромкой ткани. Я суматошно прикрылась корсетом, но чуть не завыла от боли — кожа на руках горела от ожогов.

Наверное, шок затмил мне разум. Наверное, я так хотела избежать свадьбы и ненавидела человека напротив за наглость и унижение, что не заметила, как рука взметнулась вверх, и ладонь соприкоснулась с жесткой щетиной мужчины.

Голова Рената от удара ушла в сторону. Жених скрипнул зубами и, медленно повернувшись в ровное положение, впился в меня взглядом, способным заморозить на месте. Толкнул к стене с яростью, вбивая лопатки в холодную доску, и, совсем обнаглев, рванул корсет еще ниже, вывалив мою крупную грудь из бюстье, а потом вдруг отпустил меня. Отступил довольно далеко и, обжигая кожу хищным взглядом, рыкнул:

— Одевайся.

— Не буду, — даже не прикрылась, пусть таращится. Его поступок показал, насколько я для него — бездушная кукла. Что захочет, то и будет со мной творить. Голодный зверь.

Ренат непринужденно присел на капот машины, спрятал руки в карманы черных элегантных брюк. Пиджак слегка распахнулся, показав мне белоснежную рубашку на мощном торсе. Мужчина поправил галстук, потянул узел вниз, будто он его душил, после чего с издевательскими нотками проговорил:

— Думаю, что ты стоишь тех миллиардов, которые я отвалил твоему отцу, — и глянцевый взгляд прошелся по моим плечам. Я распрямилась до хруста в позвоночнике. Ренат коснулся холодными глазами моей вздымающейся груди и незаметно облизнулся.

— Я не продаюсь, — сдавила челюсти, но продолжала смотреть в его глаза. Нагло, непокорно. — Сделка отменяется.

— Да? — густая бровь потянулась вверх, а руки мужчины сплелись на груди, и даже через рукава пиджака было видно, какие у него огромные мышцы. А ладони, как моих три или четыре. Ему стоило лишь замахнуться, чтобы размазать меня по кафелю за то, что посмела руку на него поднять, но Волгин будто не заметил моей пощечины. Только боюсь, что ошиблась. Такой запомнит, затаит злобу и обязательно отомстит.

Щека Рената покраснела, в глазах появился новый пугающий блеск. Он смотрел на меня свысока, как на что-то мерзкое и склизкое, щурился и неприятно улыбался.

— Даю тебе три секунды подумать, — шевельнулись его губы, голос глубоким басом задрожал в моей груди. — Реши, продаешься ты или нет. Определись, наконец. Если нет, не держу. Ты выходишь из этого места свободной, и вы с семьей выметаетесь нахрен из дома, потому что по факту он теперь мой. Ну и фирма отца, которая досталась ему от твоего деда — тоже моя, Е-се-ни-я. — Он повел головой в сторону, русая челка мягко переместились на высокий лоб и спрятала один глаз. Мужчина смотрел сквозь сетку прядей так жутко, будто пытался прочитать мои мысли, а у меня мурашки шли по всему телу.

Хренушки! Блефует! Все ведь можно отменить. Можно?

— Раз, два… — жених привстал, потемневший взгляд поднялся к моему лицу и замер на губах. Ренат помедлил, а меня сотрясло от неопределенности — врет или нет?

А если нет?

Я не могу так — предать отца, подставить его бизнес, лишить будущего, но теперь четко понимала: когда моя жизнь перейдет в руки Волгину, голодному медведю, меня никто не защитит. Я буду со своей бедой одинока и даже папа не сможет меня поддержать. Пора становиться взрослой, Сенька.

— Пожалуйста… — прошептала, губы подрагивали, соленые капли ползли по коже и забирались в рот.

Ренат ступил ближе, руки так и остались сплетены на большой груди, а взгляд уколол в мои глаза. Они жутко пекли, ресницы дрожали, все тело горело от возмущения и стыда.

— Я не хочу…

— Три, — рубанул так, что я дернулась. — Твой ответ «нет»? — еще ближе подобрался. Запах терпкой мужской кожи ударил в нос. Я вжалась в стену, прикрылась руками, замотала головой. Волосы с одной стороны волнистыми прядями упали на плечи и частично спрятали грудь.

Ренат ждал, дышал ровно, будто его особо не волнует, что именно я отвечу.

— Не собираюсь тебя уламывать, Есения. Мне нужна жена, не скрываю. Нужна сейчас. Ни завтра, ни через год, а сейчас. Потому ты должна понимать, что тебя ждет.

— Что вы имеете в виду? — закусила губу. Израненная кожа лопнула, я невольно облизнула капельку крови и заметила, как нагрелся взгляд Волгина.

— То, что я… — он слегка наклонился, рука мягко легла мне на щеку, пальцы коснулись волос, — буду тебя желать, ласкать и трахать. Мы будем жить вместе и делать все, что могут муж и жена. Общаться, ездить в путешествия, заводить детей. Или все, Сеня, или ничего. Жеманство и брезгливость в свою сторону я не потерплю.

— Но я вас не знаю, — тихо и без надежды. — Хотела бы узнать, но вы сами не появились, а сейчас я… боюсь.

— Бойся, — придавил он и голосом и взглядом. — А еще уважай и не обманывай.

— А как же чувства?

— Любить я не собираюсь и тебя принуждать к этому не буду, но выполнять супружеский долг — твоя обязанность, — коснулся большим пальцем моих губ. — Так что? Пойдешь за меня? — наклонился, теплое дыхание заставило меня втянуть ноздрями накаленный воздух и замереть.

Папа, я буду ненавидеть тебя за это всегда…

— Да, — выдохнула, и мягкие губы настойчиво прикоснулись к моим. И тут же оторвались, а мужчина отодвинулся и, отвернувшись, бросил через плечо:

— Приведи себя в порядок. Через пятнадцать минут распишемся и уедем на неделю в путешествие. Ты выбираешь, куда, — он открыл дверь и кого-то позвал. — Мамаша, у вас несколько минут помочь дочери взять себя в руки и поправить одежду. Никаких причесок, пусть будет с распущенными. Мне так больше нравится, — и ушел.

Я повернулась к выходу спиной, натянула бюстье и корсет, поправила юбку дрожащими руками. С одной стороны платье порвалась по шву и приоткрыло бедро.

Поправив чулки и подвязку, я бросилась к машине и заглянула в тонированное окно. В отражении стекла на меня смотрела румяная девушка. Будто не я. Суматошно вырывая шпильки из прически, я расплела косички и пальцами расправила спутанные кудри. Хоть что-то у нас с Ренатом общее, тоже люблю распущенные, хотя меня так и подмывало сделать наоборот и потуже завязать волосы, чтобы не трогал их, не смотрел так…

Макияж почти не испортился, только в уголках глаз от слез немного размазались тени, и на щеках появилось несколько подтеков. Я легко убрала их пальцами.

— Эн, давай в кухню, времени нет, — мама потянула меня за локоть, а я вырвалась и отодвинулась.

— Я готова. Отстань, — отмахнулась снова, отталкивая ее загребущие руки. — Не трогай меня, прошу тебя.

Она примирительно подняла ладони и показала на выход.

— Там Аня. Она немного поправит волосы, только и всего. Не злись, это сейчас ни к чему.

— Папа приехал?

— Нет, — мама увела виноватый взгляд в пол. — Не успевает. Я выведу тебя к жениху.

— Спасибо, — сказала со злостью. — Сама выйду, — после чего я обошла ее по широкой дуге, бросила жалкий взгляд на холодную машину, что могла меня спасти и увезти далеко-далеко, но я от этого варианта отказалась.

Скинув с себя накатившую дрожь волнения, быстро направилась в кухню, чтобы больше не сомневаться и не отступать. Свадьба с Волгиным — моя неизбежность, и я смирилась с этим.

Ренат

Широкую дорожку освещали фонари, помпезно украшенные цветами. Розами на первый взгляд, хотя они так нещадно обрезаны, искажены лентами и измучены добавками долгого хранения, что смотрелись пластмассовыми болванками.

Наверное, это красиво. Наверное, это шикарно. Да только мне было до мозга костей противно здесь находиться.

Среди толстопузов, по-индюшачьи расхаживающих по двору под руку с молоденькими девушками модельной внешности. Среди парней и мужчин, на первый взгляд спортивных и подкачанных, но напоминающих тающее мороженое, покрытое черной дорогой тканью, подвязанное дохлой змеей-галстуком. В глаза бросались золотые сверкающие запонки, часы на руках высокого класса, модные лощеные прически.

Такую и мне сделали, когда я сошел с самолета, зализали, как пионера, но я ее пятерней сильно испортил, потому пряди неаккуратной копной падали на глаза.

Темноволосая девчонка с сережкой в нижней губе пыталась ко мне подобраться и привести в приличный вид, но я отмахнулся, позже заметив, как она испуганно косится и заламывает руки. Аня, кажется. Единственная девушка, кто на этом маскараде не вызывал у меня рвотного рефлекса.

Я слишком привык к своей деревне: к простым нарядам, к природной красоте, к теплу солнца, к свежести воды из реки.

Пятнадцать минут истекли очень быстро, а я не успел мысли толком привести в порядок. Выпил стакан воды и пошел в уборную. По пути свалил вазу и зацепил угол стола бедром. Люди, сыпнувшие в стороны, меня не смущали, меня больше волновало, что лететь с женой нам придется в непогоду. Только бы не отложили рейс. Только бы не оставаться в этом ненавистном мне городе.

Я стоял напротив зеркала и думал, не перегнул ли палку с Брагиной. Но отступать некуда: она моя будущая жена, и как бы ни было противно, мне придется на нее смотреть, как на временную любовницу. Жестокая необходимость, что так больно ранит мое едва зажившее сердце.

Умылся холодной водой, в надежде выгнать из головы воспоминания. Да только это невозможно, все равно что вырвать сердце из груди, сжать его в кулаке, слушать, как бьется в агонии, а потом положить под ноги и проткнуть каблуком.

Капельки влаги стекали по щекам и заползали за ворот белой, как снег, рубашки. Жестокий мир прокрутил меня в мясорубке, но я выжил, очнулся. Хотя и не живу толком, а так… как пугало огородное — мотаюсь туда-сюда, разгоняя воронье от урожая.

Я вышел из туалета в еще более жутком состоянии, чем был. Чтобы отвлечься, проверил кольца в кармане, попросил охрану не отходить далеко, предупредил, что мы здесь не задержимся.

Невеста появилась в конце коридора одна. Ни отца, ни матери, ни брата или друга, кто бы ее поддержал. Одна, словно березка в поле, под диким ветром реальности.

Я не ожидал, что она выступит против брака. Это было откровением. Шоком. Брагин принудил ее? Свою дочь, кровь и плоть, отдал чужому мужику без согласия? Да, мне выгодно, что он такой мудак, но… Как-то слишком жестоко. Разве родные так поступают? Как их после такого родными-то называть?

Девушка вдруг показалась мне куколкой под стеклянным колпаком. Красивой, нарядной, изысканно-свежей, но недоступной. Она понимала, на что идет, и плотно запечаталась от внешнего мира. Я это чувствовал по взгляду — охолодевшему решительностью, по выпрямленной гордостью спине, по твердым шагам, что буквально забивали в паркет безмолвное «ты меня не купишь».

Я должен это сделать, женить ее на себе, совратить, хотя сомнения и совесть крутили, мучили, вертели, словно я застреленный кабан над костром, обугленный от горя, обглоданный судьбой до кости.

Холодная рука, тонкая, как лоза, легла в мою ладонь. Влажная от воды или, скорее всего, слез, что все еще сверкали в уголках глаз невесты.

Прости, милая, но отменить церемонию не получится. Времени ждать у меня нет. Если бы я знал, что для тебя это так тяжело, искал бы жену лучше, попроще, но сейчас… поздно метаться. Нам придется пойти до конца.

— Брагина Есения Олеговна, согласны ли вы…

Пока длилась вступительная речь, я, кажется, не дышал. Перед внутренним ликом стоял другой день, другая жизнь, другая… невеста.

— Да, — ответила Брагина безжизненным голосом. Не повернулась ко мне, смотрела вперед, в никуда.

— А вы, Волгин Ренат… — женщина в строгом синем платье, что вела нашу свадьбу, обратилась ко мне.

Я не слышал и слова, что она говорила дальше, смотрел на будущую жену и на последней силе воли заставлял себя шагнуть с обрыва. У меня нет выбора. Нет его. Нет…

— Нет? — вдруг испуганно переспросила сотрудница ЗАГса, а я дернулся. Вслух сказал?

— Да, беру, — поправил давящий горло галстук и повернулся к Есении.

Она ковырнула горящим взглядом, приподняла тонкую бровь от удивления. Девчонка думала, что я горю желанием взять ее в жены? Что рад видеть рядом ее, а не Валери? Пусть не мечтает. Это договорной брак. Только и всего.

— Обменяйтесь кольцами.

Я подозвал охранника, взял с его крупной ладони меньшее кольцо и перехватил ладонь невесты. Надевая на палец, заметил, как девушка дрожит, и как покраснела кожа на ее руках. Словно обожглась. Она не дернулась, не пискнула, когда натягивал колечко, хотя ей явно было больно. Так сильно, что сжала губы до бела. Бурые полосы горели на бледной, будто фарфор, коже, словно ее руки побывали в кислоте. Что это? Похоже на раны от хмеля, только он так умеет рвать незаметно, а потом оставлять жгучие полосы, заживающие очень долго. Почему не призналась? Видимо, поранилась, когда из окна лезла.

Есения чуть не выронила мое кольцо из дрожащих пальцев, но справилась и с этим. Прикасаясь к моим рукам, подрагивала всем телом и кривила губы. Не то от боли, не от от отвращения.

Я с трудом понимал, куда нас приведет этот день, но знал точно, что насиловать жену не смогу, а спать с ней придется и лучше поскорее. Значит, план, продуманный до мелочей, будет не таким простым, как мне хотелось бы. Вынужден буду искушать и соблазнять девушку, хотя для меня это в новинку, а, оглядываясь назад, как ножом по сердцу.

— Можете поцеловать жену, — услышал я издалека. В груди бомбой взорвалась старая память: Валери в коротком подвенечном платье, с длинным хвостом из фаты, с волной черных густых волос. Ее губы, мягкие и податливые, сладкие, будто мед, и порочно безудержный язык.

Подался ближе. Девушка под руками натянулась, стала каменной, неживой. Куклой.

Та жизнь, прошлая — просто сон — приятный и скоротечный. Просыпайся, Ренат. Просыпайся! Сука-жизнь приготовила тебе новый горький глоток.

А чего ты хотел? Счастья? Для тебя его не отрезали, не выделили…

Губы у девушки были истерзаны, нервничая она их искусала, заметил еще в гараже. Потому я коснулся их с осторожностью, еле-еле зацепив кожей. Она с тяжелым выдохом приоткрыла рот, и наши языки соприкоснулись. Мокрый жар, ласковые движения, от которых ничего, кроме тепла, я не испытал. Просто механический поцелуй без души.

Приоткрыв глаза, взглянул на супругу. Она целовала меня с плотно сомкнутыми веками, а из-под ресниц выползали горячие слезы. Они придавали поцелую солоноватый вкус.

Легко не будет, я это понял, и вынужденный обоюдный брак — ничего хорошего в наши жизни не принесет.

Есения

Не попрощалась с мамой. Не сказала Анютке пока. Не взяла ничего из своей спальни, даже любимую шкатулку с сувенирами из разных стран, которую собирала несколько лет. Не оглянулась на родной дом, который увижу нескоро. Села в машину и отвернулась в окно. Я не плакала, нет, но жестокие слезы сами ползли по щекам. Предательская слабость перед неизбежностью.

Руки горели от царапин колючей лозой. Сжав кулак правой руки почувствовала, как холодный металл обручального кольца впивается в раненую кожу.

Я вдруг осознала, что жених видел меня до свадьбы, в подвенечом платье, и это не сулило ничего хорошего.

Суеверие, конечно, но у меня ребра выворачивались и хрустели от предчувствия, что все закончится плохо, толком и не начавшись. Было ощущение, что сердце сейчас проткнут изломанные кости, и я истеку кровью.

Через пять минут полной тишины, наблюдая за вереницей деревьев, пролетающих мимо окна, я украдкой посмотрела на мужа.

Ренат сидел рядом, немного развев колени. Ему очевидно было тесно, но он держался от меня подальше, стараясь не прикасаться к бедру, словно даже через многослойную ткань платья чувствовал, как я горю всем телом, как не хочу здесь быть.

Супруг расслабленно откинулся затылком на спинку сидения и, прикрыв глаза, казалось, дремал. Его большие руки лежали на коленях и изредка сжимались в тугие, обвитые венами, кулаки.

Ренат вдруг дернулся и, распахнув глаза, посмотрел в потолок, а я тут же отвернулась в окно и задержала дыхание.

Что дальше? Мне придется позволять ему себя целовать и трахать, чтобы потом прятаться в ванной, тереть тело мочалкой до красна, лишь бы избавиться от чужого запаха?

Посмотрела назад, на улетающую в никуда полоску дороги, и мне на миг показалось, что другая машина слишком близко к нам пристраивается. Наверное, дополнительная охрана олигарха.

Я снова посмотрела на молчаливого Рената. Кто он? Какой он?

Вопреки сумбурному состоянию моей души странно было осознавать, что этот грубый и пугающий мужчина вызывал во мне глубинный интерес. Этот его жест, когда прикрыл собой от зевак, и это «мамаша» — брошенное презрительно той, что с легкостью подложила дочь под чужого мужика, и кроткий, осторожный поцелуй, как прикосновение шелковой ленточки, когда нас объявили мужем и женой, словно Волгин переживал за мои искусанные губы. Тогда я впервые подумала, что мой вынужденный муж хочет казаться, а не быть монстром. Надеюсь, что интуиция в момент стресса меня не подводит, верю, что не обманывает надежда, потому что впервые за этот долгий день я испытала легкое облегчение и острое предвкушение.

Я до сих пор чувствовала на губах его запоминающийся вкус, немного терпкий, почему-то с ароматом лаванды и нотками меда. И так некстати вспомнилась Франция. Андрэ, который не смог попасть ко мне на свадьбу. Лиля, любительница ручного мыла и натуральных масел, любимая подружка, что несколько лет назад уехала в другую страну и заразила меня любовью к бесконечным французским полям. Однажды я поехала к ней в гости и навечно влюбилась в романтические европейские улочки с ароматом лаванды и вереска.

— Ты выбрала, куда мы поедем? — голос мужа звенел сталью.

Я немного повернулась и уставилась на затемненную перегородку между салоном и водителем, сомкнула ладони на коленях, чтобы унять жжение. Говорить не было желания, шевелиться тоже, но, если честно, и назад, домой, не хотелось — в фальшивую, ненастоящую жизнь, в которой не осталось никого, кто бы меня понял и защитил.

— Не знаешь? — муж потянулся ко мне, я увидела движение боковым зрением и от неожиданности выпрямила спину по струнке. Я не собиралась противиться, оно само получилось. В кармане Волгина вдруг тиликнул телефон. Он отстранился, а я облегченно опустила плечи и обернула себя руками. Ладони запекли с новой силой, я едва сдержалась, чтобы не завыть от боли.

— Привет, — ответил на звонок муж. Помолчал немного, глянул на мои губы и промямлил: — Да, уже.

Без утайки рассматривая меня и слушая собеседника на другом конце линии, он нагонял на меня животный ужас вперемешку со жгучим любопытством.

— Через неделю, — он говорил мрачно и сдержано. — Да. Я помню, конечно, — бросил небрежно, неожиданно разорвав наши взгляды и отвернувшись в окно. Я смогла рассмотреть его ровно выстриженный затылок и сильные, большие плечи, которые с трудом смогу обнять. — Еще видео мастер-класс пришли, — грубо и резко отчеканил Ренат. Кулак, что лежал на его бедре, сильно сжался. — Позже созвонимся, я сейчас не могу говорить.

У него что-то спросили, повисла пауза, и Ренат вдруг повернулся в мою сторону, обжег ледяным прищуром.

— Да, — ответил в трубку. Строгих губ коснулась кривая усмешка. Надо мной смеется? Обо мне речь? — Спасибо.

Муж отключил связь и переспросил меня тоном, способным заморозить воду:

— Ты выбрала, куда мы поедем?

Я мягко и осторожно улыбнулась, а потом с шепотом выдохнула:

— В Париж.

Есения

В частном самолете за двести миллионов зелененьких была отдельная для нас с мужем комната. Шикарная, по последней моде, с шелком и натуральной кожей в дизайне, с ободками из позолоты, с деревянными идеально отшлифованными панелями из красного дерева.

Я переоделась в удобный пуловер ручной вязки из светло-голубой нитки и темные трикотажные брюки с низкой резинкой. Выдохнула тихо, стараясь не привлекать к себе внимание, зябко потерла плечи. Даже через плотно закрытую дверь чувствовала чужое присутствие и хотелось спрятаться, смотаться, но парашюта у меня нет, а внизу ждет разве что холодный ночной асфальт.

Радовало только, что завтра мои ноги будут гулять по осеннему Парижу. Это и счастье без границ, и лекарство от любых печалей, и любовь с первого взгляда.

Любовь, которую мне не обещал муж.

Волосы оставила распущенными, не стала заплетать, как обычно делаю дома. Ренат еще подумает, что я из села сбежала. Да какая разница, что он подумает! Будто я понравится ему пытаюсь. Еще чего.

Преодолевая неприятную жгучую боль в руках, заплела тугую косу, перекинула ее за спину.

Вот, так лучше.

Сцепив зубы, хорошо вымыла руки с мылом, это должно помочь на первое время от колючек хмеля, еще бы успокаивающую мазь, но аптечки в уборной я не нашла, а спрашивать мужа об этом не хочу. Скажет, что пустяковые царапины, а я жалуюсь, как плакса. С колледжа не люблю, когда надо мной насмехаются, и сейчас повода не дам. Да и все еще боюсь с мужем лишний раз сталкиваться, стараюсь молчать и не смотреть в его льдистые глаза.

Выбравшись из ванны, стала искать майку среди вещей и белья. Хотела разрезать ее на полоски, чтобы обмотать обожженные ладони. Выдержать боль не получалось без сдавленных стонов, нужно хоть как-то себе помочь, притушить зуд. Ренат ведь видел, что я поранилась, и ничего не сделал.

Муж вышел, сказав, что вернется через десять минут, но пропал на полчаса. Опаздывать — его привычка?

Я была предоставлена сама себе, получилось выровнять дыхание, успокоиться и даже не трястись от страха перед неизбежным, хотя колени все еще сталкивались от слабости и нового томления где-то ниже пупка. Теперь бы еще приготовиться к самому страшному — первой брачной ночи. Но сейчас же, в небе, муж не будет меня трогать… Да?

Мои вещи с утра были упакованы, и я очень удивилась, когда на дне чемодана нашла свою коллекцию сувениров и ежедневник на замочке. Я их точно туда не ложила. Мама? Папа? Кто позаботился об этом?

Небольшая пластиковая шкатулка, размером с коробку конфет, была обклеена синей атласной тканью, на верхней крышке я нарисовала цветы и узоры акриловыми красками, обмотала торцы ручными кружевами и вышила их бисером. Смотрелось винтажно, по-детски и дешево, но я любила эту часть своей жизни. Скрытую от СМИ, богатых друзей семьи и даже близких родственников. Типа двоюродного братца Льва, который в восемнадцать понял, что он шикарный кобель и решил осеменить пол страны. К третьему десятку брат получил по почте фото более трех десятков детей. Это умиляло и удивляло, особенно если считать, что все полученные конверты Лев выбрасывал в мусорку, не читая, и вычеркивал всех, кто смел заикнуться о беременности от него. Но я не считала его плохим, скорее, не разборчивым в отношениях, потому и не делилась с ним своими романтическими пристрастиями и интересами, хотя мы с братом были довольно близки и дружны. Прагматичный, прямой и жесткий в выражениях он не понял бы мои мечты и привычки. Лева и так удивился, что я невинность храню для любимого. Как оказалось, не для него хранила…

В шкатулке должны быть ножнички. Приоткрыла ее, но локоть неожиданно обожгло крепким прикосновением. Я дернулась, и содержимое, монетки, открытки и разная мелочь, посыпались на пол. Сверкающим разноцветьем расползлись по черному ковру.

Ренат так странно покосился на безделушки, так сильно сжал мою руку, что я невольно ойкнула.

— Сядь, — муж надавил мне на плечи и заставил опуститься на кровать. Присел рядом и взял из моих рук пустую шкатулку, отложил ее назад, надолго задержавшись взглядом на рисунке на крышке, провел кончиком большого пальца по ручному кружеву, поднял на меня взгляд. — Красиво. Бабушка делала? — он взял мою руку и, повернувшись к столику, двумя пальцами подцепил тампон, окунул его в вазочку с мутной жидкостью и коснулся полосы ожога. Защипало. Я процедила сквозь зубы воздух, вжала голову в плечи.

— Ты не ответила, — смачивая мои раны, он поворачивал ладони, обжигая теплом своих рук и тут же охлаждая влажным тампоном.

— Да, бабушка, — решила соврать, а то подумает, что я какая-то дикарка, а не дочь крупного бизнесмена. — В память от нее осталась.

— Мне нравятся такие, — Ренат помолчал, по-мальчишески заулыбался, — винтажные вещи. Они родные и теплые.

Я осторожно кивнула. Проследила, как он выжал ватку и, подсев немного ближе, взял мою вторую руку, приложил тампон к ожогу — левая рука пострадала сильнее, на ладони горели три полосы, сплетенные в одну, и малейшее движение вызывало жуткую боль.

— Это сода. Она поможет снять острое, завтра станет легче. Нужно было сразу обработать, — муж сокрушенно покачал головой, отбросил ватку и пшикнул себе на ладони пены от ожогов, растер ее. — Давай, — показал жестом, чтобы я развернула ладони вверх. — Немного попечет, — опустил руки с лекарством и слегка коснулся моей кожи, прижал плотнее, вызывая огненные волны между нашими ладонями.

Это было необъяснимо интимно, хотя жжение и боль выбивали из меня все мысли и ощущения. Я тихо застонала и на миг прикрыла глаза. Муж отцепил руки и, наклонившись, подул на мои ладони.

— Еще немного. Потерпи, — и снова подул. Прохладный воздух щекотал и разносил колючки по всему телу.

Я с трудом могла понять, где тот Ренат — страшный медведь, о котором говорила мама, а где внимательный мужчина, который, между прочим, сказал, что любить меня не собирается. Так что, все, что происходит сейчас — просто бережливое отношение к купленной дорогой вещи.

Ухаживания Рената не отталкивали, напротив показывали его с хорошей стороны. Хотя я все равно ждала подвох, ждала, что начнет лезть, раздевать… и это пугало.

Есения

— Есть хочешь? — спросил муж, когда пена на ладонях растаяла, жжение слегка успокоилось, а молчание до жути затянулось. Казалось, что тишину в комнате залили эпоксидной смолой, и мы оба увязли в ней по горло.

Наши взгляды закипали, скрестившись, хотелось отвернуться, но я была словно приклеена. По телу скакал настоящий табун озноба, и я себя сдерживала, как могла. Только зубы цокали друг о дружку.

Мотнув головой, я забрала руки и сложила их на коленях ладонями вверх, чтобы не тревожить царапины.

Ренат молча поднялся, я заметила, как туго сомкнул губы и отвернулся с бесстрастным выражением на лице. Кровать слегка качнулась, выдавая мягкость и упругость матраса, и мне снова захотелось облегченно выдохнуть. Когда Волгин слишком близко, я будто задыхалась, тонула и захлебывалась странными эмоциями смешанными со страхом, предвкушением и надеждой.

Надежды было, вопреки всему, больше. Хотелось увидеть в муже нормального человека, которого я смогу полюбить. Или хотя бы смогу привыкнуть и не дергаться.

Я очень не хочу притворяться. Актриса из меня никакая, даже в колледже никогда не участвовала в сценках, потому что недостоверно играла. С меня только смеялись, и такой позор снова я не переживу.

Тишина разорвалась мощным щелчком, окна подсветились молнией, я зябко поежилась и чуть не обняла себя руками, в последний момент опустила ладони снова на колени. Не хватает снова дернуть царапины, мне только легче стало.

Вспомнила, как бегала по саду в новом голубом платье, которое сшила бабушка Есения, тогда еще живая — моя любимая нянечка, и неуклюже перецепилась через лозу хмеля. Она так сильно дернула нежную кожу, обвив лодыжку, что до сих пор остался витиеватый шрам в виде спирали.

Но больше всего я плакала из-за испорченного платья. Все, что дарила мне бабушка, было каким-то волшебным и теплым. Наверное, придумывать открытки, лепить сувениры, вышивать шкатулки и кошельки, клеить камушки и бусинки на панно и картины — от нее передалось. Не благородное дело — говорила мама. Слишком пустое и дешевое.

После десяти лет я перестала хвастаться и творила тайком, а поделки продавала за копейки через интернет.

Некоторые творения, игрушки и детские развивающие мягкие книжки, я относила в приюты. Оставляла в окошке и уходила. Для меня это была какая-то отдушина. Да и отец безмолвно поддерживал. Однажды даже подвез меня к детскому дому, поулыбался, а потом снова умчал на работу, оставив меня на крыльце колледжа.

Снова грохнуло, самолет летел ровно, но все равно было страшно. Затрещало, защелкало, и, показалось, что намного ближе, чем раньше.

Я оцепенела, и мысли разлетелись, как ворох мошкары. Детство, папа, бабушка — все в прошлом.

И почему я чувствую дребезжащую под ребрами надежду, что смогу быть счастливой? Надежду вопреки.

Не шевелясь и замерев, как моль, которую чудом не поймали и не раздавили между пальцами, я осторожно посмотрела в другую сторону комнаты, куда ушел муж.

Он стоял ко мне спиной. Широкий, крепкий и сильный, как викинг. Увидев такого крупного человека где-то на улице, я бы бежала сломя голову, чтобы спрятаться за ближайшим углом, а сейчас бежать некуда. Мы в самолете. Вокруг только ночное небо в кучевых облаках. И надвигающаяся гроза.

Ренат, будто почувствовал, что я наблюдаю. Натянулся и опустил голову, отчего мышцы на спине налились буграми, руки согнулись в локтях.

Через долгие восемь секунд, я невольно посчитала, муж выпрямил некоторую сутулость, а потом как-то слишком нервно приспустил рубашку с плеч. Словно позволяя мне его рассмотреть.

И я чуть не охнула. Под ребрами с правой стороны, под крупными лопатками, было несколько рваных шрамов длиной в локоть, не меньше. Будто дикая лоза вьющейся розы заползла мужу под кожу и, распоров мягкие ткани, ткнулась в клеть груди, выбившись около поясницы кривым и уродливым соцветием. Грубые длинные узлы старых ран горели синевато-бурым, набухали от напряжения мышц.

Никто бы не выжил после такого — мелькнуло в голове.

Никто бы не встал.

Но муж живой и невредимый. Дышит, говорит и нагоняет на меня ужас своей загадочностью и мрачностью. Он даже стоял так, что я тряслась и боялась неизвестно от чего. А как Ренат смотрел… Сердце замирало от его холодного и пронзительного взгляда. Никогда не встречала таких. Да что там — я вообще таких не встречала, а опасных с виду мужчин всегда сторонилась. Это было неосознанно, и казалось правильным, а сейчас, сидя в одной комнате с нагоняющим на меня ужас человеком, в объятиях непогоды, в кольчуге железной машины с крыльями, я чувствовала себя в ловушке.

Чтобы не выдать нелепые переживания, которые уже не имели смысла, прикрыла сжатым кулаком рот. Ладони защипало с новой силой.

Муж вдруг повернулся, а я от испуга отклонилась на кровать. Хотелось забиться поближе к подголовнику и спрятаться под одеяло.

— Я дам тебе немного времени ко мне привыкнуть, — заговорил Волгин с ноткой холодности. Сбросив рубашку с рук, швырнул ее, будто тряпку, в стену. — Но близость между нами случиться. Ты понимаешь это, Есения?

Я еще немного отползла, забралась на спасительный плот в виде кровати с ногами, все-таки уткнулась затылком в подголовник. Самолет немного тряхнуло, и между нами с мужем внезапно словно пролетели невидимые кинжалы. Напряжение и накал разбился, и осколки полетели в мою сторону, разрезая мышцы и проникая в грудь.

— Сколько времени? — сипло выдохнула я, сжавшись от неприятного холода, что заполз под одежду. Я мечтала бы оттянуть этот момент, но вслух побоялась сказать.

— Что? — Ренат ступил ближе, согнулся, как кот который собирается прыгнуть на мышь. Самолет сильно тряхнуло, отчего муж обеспокоенно обернулся на дверь и перевел взгляд на мигающий сигнал пристегнуть ремни.

В динамике что-то говорил командир воздушного корабля, но я, из-за стучащего в ушах пульса, ничего не разобрала.

В проеме распахнувшейся двери появился молодой стюард. Весь с иголочки, в белоснежной рубашке, что сверкала выглаженным воротником, и черных узких брюках. Парень был подстрижен идеально ровно, но внезапно с серьгой в ухе. Он учтиво поклонился Волгину, показал на два кожаных кресла, что приютились в другой стороне нашей комнаты, и спокойно попросил:

— Господин Волгин, — перевел на меня светлый взгляд. — Госпожа, — кивнул и поклонился, приложив ладонь к груди, — пожалуйста, пристегните ремни. Пролетаем край грозового фронта. Немного потрясет.

Ренат с видом сонного кота отступил в центр комнаты, слишком спокойно набросил на обнаженные плечи рубашку и, оставив ее не застегнутой, подошел ко мне. За окном, кажется, конец света наступил, пугающий меня не меньше, чем близость с мужем, а ему словно все равно.

— Выпьешь вина для храбрости? — протянув мне ладонь, Ренат пригласил пройти к креслу.

Я мотнула головой. Боюсь, что сейчас любая жидкость пойдет из меня назад.

— Ничего не хочу, — ответила, подавшись вперед и спустив ноги на пол.

Если бы не непогода, вряд ли я бы осмелилась на такие прикосновения, но я с детства боюсь грозу до паники, потому готова броситься в объятия даже монстру. Он все равно покажется мне добрее, чем разрывающееся пузо неба, запускающее холодные стрелы дождя в землю.

Муж хотел взять меня за ладонь, но вдруг переместил руку выше и поддержал за локоть, пока я вставала. Довел до кресла, пристегнул, обжигая щеку теплым дыханием, касаясь губами волос, а потом вернулся к кровати, чтобы взять плед, и только тогда обратился к стюарду, что все еще мялся у выхода:

— Через сколько мы прилетим?

— Из-за крюка на пару часов дольше полетаем, но точнее командир корабля сообщит, — только после кивка Волгина парень быстро ушел, оставив нас одних.

Ренат какое-то время смотрел на запертую дверь, затем на мерцающие за окном электрические разряды, а когда свет в комнате приглушился, муж сел на соседнее кресло и, повернувшись, укрыл меня пледом.

— Пристегнись, пожалуйста, — прошептала я, когда самолет снова сотрясло от воздушной ямы.

— Играть в беспокойную жену не обязательно, — грубо вякнул Ренат и, щелкнув пряжкой, откинулся на спинку кресла.

Ренат

— А в кого играть обязательно? В шлюху? Или вещь, которую купили? — жена ощерилась, заискрила взглядом, не хуже, чем беснующиеся молнии в иллюминаторе.

— В ту, которая продалась, — не знаю зачем так сказал, но слово вылетело — не поймаешь.

Лицо Есении покрылось пятнами, губы плотно сомкнулись, выдавая гнев и ярость в некрасивой кривизне.

Она не Валери, не моя стройная и дикая пантера, покойная жена, способная скрывать в себе бездну загадок и быть простой и понятной одновременно. Брагина никогда не заменит мою любовь, и в этом не ее вина, но я почему-то хочу уколоть, сделать больнее.

Ей. И себе.

— Доволен приобретением? — съязвила Есения и посмотрела на свои сжатые руки, что лежали на худеньких и угловатых коленях. Наверное без одежды она покажется мне слишком тощей, хотя грудь налитая, полная, ложится в ладонь, но она не та, с которой мне хотелось бы зажиматься к постели.

Девушка часто заморгала, будто прогоняя слезы.

Самолет хорошо тряхнуло, выбив дух. Я, сильный мужик, задохнулся страхом, а девчонка, совсем сжалась, затряслась, и кулачки, раненые и в царапинах, побелели, губы столкнулись друг с дружкой и перечеркнули побледневшее лицо ровной полоской.

— Посмотрим, — отрезал я и откинулся затылком на спинку кожаного стула.

— На что? — вспыхнула жена. В ее голосе чувствовался неукротимый и праведный гнев, хотя призвуки дрожи явно указывали на страх перед стихией. — На что посмотрим?! — взвизгнула Есения. — Как я буду притворяться хорошей женой? Ноги расставлять, чтобы ты не выгнал моих родителей на улицу? Приятно осознавать себя властелином?

— Заметь, ты пошла на это сама, — я выгнул бровь, рассматривая, как покрывается пятнами нежная кожа на бледных щеках. — Сеня, — почему-то она дрогнула, когда назвал ее так. — Я ведь не принуждал тебя. Всего лишь дал выбор.

Девушка скрипнула зубами, отвернулась, затем снова повернулась, резко, словно вспомнила что-то важное, и буквально вгрызлась глазами в мое лицо.

— У меня выхода не оставалось, — как-то жалко пролепетала и судорожно сглотнула. — Но тебе этого не понять.

— Почему же? Прекрасно понимаю. Я знал, что покупаю бездушную, но очень красивую куклу.

Есения распахнула светлые глаза, будто ей в лицо ударило потоком холодного воздуха, вдруг закашлялась, дернулась в кресле, но, когда небо озарилось новой молнией, упала на сидение и прикрыла вспухшие веки. Светлые волнистые волосы перекрыли ее румяные щеки и в бликах грозы красиво засияли золотом.

— Идиотка… — она что-то еще прошептала, но разобрать в грохоте непогоды не получилось. Да и мне все равно, что она чувствует и что думает. Ради Валери я бы переплыл океан, научился бы заново дышать, ходить, жить… А ради этой надушенной пигалицы и пальцем не пошевелю.

Хватит с меня счастья, поиграл уже. И проиграл.

Я изучал невинное и чистое лицо жены, пока она молчала и дышала, часто вздымая грудь.

Незнакомка, чужая, не любимая.

Как ее целовать, чтобы возбуждаться, чтобы хотеть ее? Как обнимать, чтобы люди не заметили, что это вранье? Как ей доверить самое ценное? Не понимаю и никогда не пойму. Как отдаваться ей, чтобы ребенка зачать? А потом, как быть? Не знаю. И знать не хочу. У меня есть немного времени свыкнуться с мыслью, а пока нужно просто трахнуть ее. Думал, что это будет просто, а как представлю… чернота застилает глаза и злоба душит горло.

Все это болезненно и неприятно. Так сильно, что я готов ее ненавидеть всем сердцем, обижать, давить, как букашку, только чтобы убежала, скрылась, не заставляла меня делать то, что обязан.

— Ладно я согласилась ради отца, а тебе это зачем? — Сеня вдруг открыла глаза и взглядом просверлила в моем лбу невидимую дыру.

— Я столько заплатил, что могу не отвечать на твои вопросы, — не разорвал наши взгляды, а напротив, подался ближе, чтобы увидеть в светлом бушующем море крошечные точки мрака.

— Как и я могу не говорить с тобой, не пытаться понять, не пытаться привыкнуть. Ноги расставить? Да пожалуйста! — она что-то еще пискнула еле слышное, отвернулась, укусив кулак, и замолчала.

За окнами хряпнуло вереницей молний, ребра сдавило ремнями, и железную машину повело вниз. Резко и быстро. Словно мы в свободном полете.

Есения сипло закричала, впилась пальцами в мою руку и, зажмурившись, вжалась в кресло.

Есения

Если бы не гроза и страх умереть здесь и сейчас, я бы никогда к нему не прикоснулась. Даже по принуждению, даже если бы Волгин пообещал мне свернуть шею за непослушание… Но гром и свободный полет — душа ушла в затылок, норовя выскочить из тела, мысли сплющились, звуки скомкались — и я подалась к мужу, схватила его за руку, словно он моя последняя ниточка, способная вытащить на свет.

Затошнило. К горлу поднялась кислота и крик. Я сжалась в кресле так, что затрещали ребра, а губы стиснула до отчаянной боли, чтобы не выплеснуть ужас, что накопился под ребрами.

— Сеня, посмотри на меня! — кто-то закричал. Перед глазами болтались кислородные маски, в ушах шумело и кряхтело.

Я замотала головой, сцепляя губы, чувствуя, как они быстро немеют. Лицо стянуло жаром, холод сковал плечи, ноги и руки обдало льдом, и от очередного толчка сильно дернуло позвоночник. До хруста. Я ахнула и расцепила онемевшие от напряжения пальцы, но кто-то снова взял мои ладони в свои, до боли сжав и тряхнув руки.

— Есения!

Я перевела на Рената туманный взгляд, разглядела его жесткие черты лица, блеск в глазах, прочитала в неразборчивых словах на его крупных губах нужную в тот миг поддержку.

Время словно скопилось в одной точке. Шум грозы ушел вглубь, замер, как застывшая от столкновения с водой горячая лава Я больше не видела яркие вспышки и не чувствовала, как железная крылатая машина несет нас все ближе и ближе к финалу.

Никакой пролетающей перед глазами жизни. Только…

Я видела только его губы. Полные, красиво очерченные, приоткрытые. Муж подался ко мне, преодолевая натяжение ремней, сунул в лицо маску, но я отбила ее ладонью и откашлялась в сторону. Тело стало тяжелым, руки каменными, а воздух в груди набух до ощущения, что ребра сейчас раздадутся, и я разорвусь на куски.

— Неплохая была попытка воспользоваться бонусом… правда? — перекрикивая грохот и треск, горько усмехнулся Ренат. Он неожиданно коснулся моих губ подушечками пальцев, будто запечатывая ответ. — Зато все закончится быстрее, чем должно было. И ты не успеешь влюбиться.

— Хорошо, что я успею тебя возненавидеть, чтобы там… — я показала в дрожащий потолок, но смотреть в окно не осмелилась, — мы никогда не встретились.

Муж неопределенно кивнул, потер лицо широкой ладонью, а потом добавил:

— Меня там уже ждут, не обольщайся.

— И не собиралась, — обида сама сорвалась с губ.

Я отвернулась, чтобы не смотреть больше на противного и жестокого мужчину, с которым приходится разделять последние минуты.

Ренат прямо мне говорил, что не собирается меня любить, зачем я тогда ему вообще была нужна?

Самолет тряхнуло снова, но уже слабее, нас выровняло, чтобы снова обрушить вниз. Ненадолго. И потому снова вернуть равновесие. Остатки трепещущего света бросились в глаза, заставив зажмуриться. Давление с груди ушло, и мы плавно выровнялись, чтобы снова набрать высоту.

В полном молчании пролетели, как мне показалось, несколько часов и не умерли, за окном все реже и реже мелькали молнии, и на смену темным грозовым тучам выступили мягкие кудрявые барашки, среди которых пряталась полная луна.

За время полета я успела не только продрогнуть до кости, но и разодрать руки до глубоких ран. В крови все еще бурлили негодование и ужас, успокоиться не получалось. Я могла лишь сжимать кулаки, не обращая внимания на боль, и кусать губы, пряча лицо от беззаботно спящего рядом мужа.

Взгляд неосознанно тянулся к нему, мне хотелось его рассмотреть, изучить, но я лишь пугалась все больше, осознавая, какой он большой и… красивый.

— Не судьба… — недовольно проворчал Ренат, пошевелившись в кресле. Будто заметил мою слежку. Я испуганно отвернулась, сжалась в комочек и натянула на себя плед. — Придется еще помучиться, Се-ня… — Он будто в насмешку сокращал мое имя в детскую форму, которой называла меня только бабушка.

Вот честно, за это мне хотелось по-настоящему ударить его. Чурбан жестокий! Не купит он меня своими миллионами, не подчинит властью, силой. И красотой так точно. Я встречала красивых парней, которые были настоящими мудаками, такое со мной не работает. Не заставит Волгин взглянуть на него, как на мужчину.

Я найду способ уйти от этого брака, слово даю!

Не стану жить с тем, кто ко мне относится, как к коврику, о который удобно вытереть ноги.

В этот миг я сто тысяч раз пожалела, что согласилась на брак по расчету ради отца. Лучше быть бедной и нищей, чем просыпаться каждый день в постели чужака, принадлежащего другой женщине, терпеть его выходки и прикосновения, смиряться с приказами и понимать, что ты для него — невидимка, пустышка, продажная сука. И ради чего? Не признается же.

Я его полюблю? Да никогда! Лучше уборщицей туалетов пойду работать, но он никогда не услышит мое «люблю». В этом мы даже похожи.

— Ты еще пожалеешь, — шевельнула губами.

— Что? — Ренат вдруг отстегнулся и, несмотря на остатки бури за окном, придвинулся ко мне. Прислушался, положил на плечо руку, требуя повернуться, а я притворилась спящей. Не хочу с ним говорить и не буду.

— Есения? Ты как? — спросил почти ласково, но я не стану обманываться. Папа приучил меня никому не доверять. Говорил, что это закон бизнеса — выживает тот, кто лучше врет.

Видимо, у отца это получалось плохо, потому дело и прогорело.

Над головой скрипнул динамик, а потом в комнату влился мягкий голос капитана воздушного судна:

— Благополучно пролетели грозовой фронт, чета Волгиных. Надеюсь, что вы не испугались сильной турбулентности. Пришлось немного обогнуть, потому задержимся с посадкой в Париже еще на тридцать минут.

Стало тихо. Я невольно выдохнула, и Ренат, заглянув в лицо, заметил, что не сплю.

— Что ты сказала? — муж оказался слишком близко. До мурашек и желания отстраниться. Пришлось вжаться в спинку и увести лицо в сторону. Но Брагин настаивал и дышал в лицо назойливым теплом: — Хочу услышать еще раз. О чем же я пожалею?

И меня внезапно осенило. Я — хозяйка своей жизни, души и тела. Никто не смеет указывать, что делать и как себя вести.

Купил меня? Наслаждайся тем, что есть, муженек.

Я сделаю так, что ты, Ренат Волгин, с ума от меня будешь сходить. Забудешь о той, кто ждет тебя на небесах. Забудешь, что обещал себе никогда не любить! И когда ты дышать без меня не сможешь, я разотру тебя в порошок.

В пыль.

В прах.

Между пальцами. Жестоко и беспощадно.

Этому меня научила моя бессовестная мама. Никого не щадить, когда касается твоей жизни и принципов. И здесь я с ней соглашусь, потому что растекаться лужицей перед богачом не собираюсь. В конце концов, теперь имею право диктовать свои условия, вертеть мужем, как настоящая гидра, и жить так, как Я ХОЧУ.

У меня есть сила воли противостоять, а еще красивое тело, которое я умело использую для краха врага. Шантажировать меня жизнью и комфортном родителей никто не посмеет. Клянусь, Волгин, ты все до копейки отдашь ради моей взаимности, богатенький ублюдок.

Хотел птицу в клетке получить, но купил молодую и очень злую…

Ренат, молча разглядывая меня, скользил блестящим взглядом по разгоряченным щекам, замер на губах. Я нарочно приоткрыла их и выдохнула в его лицо легкий стон. Не отстранилась, напротив, придвинулась, чтобы он вкусил сполна моих женских чар.

Он порывисто сам отклонился, приподнял бровь, недоверчиво сощурился. Не по вкусу перемены?

— Ладони сильно горят, — я скромно опустила взгляд, закусила губу и посмотрела на мужа сквозь ресницы. Улыбка коснулась уголка его крупных губ и тут же погасла. — Поможешь с этим? Муж? — и кокетливо протянула ему руки, шевельнула опухшими пальцами, поморщилась от неприятной жгучей боли.

Волгин дрогнул, поднялся и взял из сумки бинты. Сжал их в руке, будто пытаясь выдавить воду.

Если я ему так противна, зачем требовать секс со мной? Настаивать на поцелуях? Странный тип. Неужели Волгин мечтает о первенце? Купил меня для продолжения своего рода? Наверное и медицинскую карту проверил, чтобы была здоровая и детородная. Будто я ему скотина…

Не получит он детей. Или он думает, что ему своих детей доверю? Оставлю?

Глянула на свои руки и захотелось плакать. Царапины от хмеля вспучились, покраснели, растрескались. Не скоро смогу вышивать и рукодельничать.

Я успела во время грозы сильно разодрать ожоги, и не обманула мужа, когда пожаловалась о жжении, но никогда бы не попросила помощи у такого, как он.

Только теперь у меня появилась цель, и я своего добьюсь. Такой неотесанный мужлан не будет терпеть непослушание, прогонит быстро, что мне очень выгодно.

Чего ты еще не любишь, Ренат, признавайся?

Он сел в кресло, повернулся ко мне лицом и меня повернул к себе. Спокойно обработал раны пеной от ожогов. Растер немного, едва прикасаясь, а потом осторожно приложил бинт. Он обматывал ладони и нет-нет смотрел перед собой, лавируя между моими ключицами, спускаясь к груди и возвращаясь на шею. Жаль я не надела халат, чтобы в нужный момент горловина приоткрылась, искушая голодного мужчину. А что он голоден, я поняла по беглому взгляду вниз — к животу, а потом капитуляцию вверх, к тугим напряженным от прохладны соскам, что четко просматривались сквозь тонкую вязку пуловера. А потом муж неосознанно облизнулся и, завязав покрепче бинт, вернул кресло в прежнее положение.

Он странно молчал, а у меня было время подумать и рассмотреть его точеный профиль с тяжелым подбородком.

Я должна изучить его бывшую. Это была жена, скорее всего, потому что на пальце левой руки у мужчины был отчетливый след загара от кольца, которое он носил в знак памяти о покойной. Вряд ли развод. Обычно после развода кольца не сохраняют, а выбрасывают.

Теперь это кольцо переместилось на правую руку, как знак нашей с ним связи.

Чем она его так задела, что он дал себе слово не увлекаться никем больше? Что она в нем сломала, что такой видный мужчина решил, что имеет право ломать чужие судьбы, покупать себе жену для утех и говорить гадостные вещи тому, кого совсем не знает?

Ренат

После грозы Есения все время молчала и отворачивалась, а перед посадкой задремала. Сиплое и мерное дыхание жены странно меня волновало, щекотало под ложечкой, заставляло откидываться затылком на спинку и сжимать кулаки. Она так смотрела, когда я перематывал ей руки. Будто насквозь. Как стрела, что вошла в грудную клетку. Навылет. Что-то поменялось во время нашего падения, неуловимо, но поменялось. Девушка смотрела на меня иначе. Не загнано, как пару часов назад у алтаря, а загадочно и коварно, будто что-то задумала. Сбежать? А смысл? Не подставит она отца, не так воспитана, да и Брагин говорил, что его дочь очень ответственная и понимает, что ее ждет.

Смирилась? Непохоже. Такие, как ивовая лоза, гибкие, но никогда не станут другими. Нельзя за день вербу сделать шиповником. И наоборот.

Я больше не пытался заговорить с ней, мне было тошно. Хотелось все отменить, отказаться от штампа и мерзкого плана, но мысль о том, что все потеряю, по-настоящему мучила. Я должен идти до конца. Или хотя бы попытаться.

Понимаю, что колкие фразы на счет постели и нашего замужества адресовал не ей, а себе. Ведь и мне придется со всем этим мириться. Но наверное хотелось убедиться, что она хорошая, что сможет потащить ношу, которую я на нее так внезапно свалил.

Когда мы приземлились, небо над Парижем нахохлилось, потемнело еще гуще, угрожая разродиться здесь и сейчас массивным ливнем. Мы убежали от грозы, но она нас догнала. Словно судьба, от которой я пытаюсь отмахнуться, а она все равно настигает.

Я ждал жену внизу, у трапа. Она попросила пять минут, чтобы переодеться. Я спокойно вышел, оглянулся на пороге, заметив, как Есения втянула шею и согнула спину. Держалась ровно, когда я был рядом, притворялась властной и сильной, а стоило отвернуться — увяла, как цветок без воды. Стала собой?

Не делаю ли я хуже, пытаясь продавить ее волю? Пусть бы сама выбирала, как ей быть дальше, как себя вести со мной и что ждать от брака. Но время играет против меня, придется поднажать, даже если я не особо хочу.

Достав из кармана мобильный, я набрал ближайший в списке номер.

— Привет.

— Все в порядке, Ренат? — голос деда скрипел сильнее, чем пару часов назад, будто он уже отдыхал. Он слишком тревожился последние дни, а в его возрасте это не только чревато, но и опасно.

— Все отлично. Ты уже спал?

— Еще чего. Я в такую рань не ложусь, мне вредно.

Я заулыбался. Хорохорится, хотя врачи строго сказали ему соблюдать режим.

— Как полет прошел? Сейчас по всей Европе грозы и ливни, вас не задело?

— Поболтало немного, но терпимо, — соврал я.

— Ты никогда не умел брехать, Рен, — фыркнул дед, после чего добавил жестче: — Люди на грани смерти обычно ведут себя несколько… бодрее, что ли. Адреналин и все такое, а тебе хоть бы хны. Ты меня пугаешь.

— Не сильнее, чем я сам себя, поверь. Жив, и прекрасно, — я сменил холодный тон на более теплый: — Ты сам как?

— Валяюсь, катаюсь, читаю всякую ерунду и раздаю нелепые указания моим мучительницам. А что старому бездельнику еще делать? Лучше расскажи, как свадьба прошла? — старик с напряжением усмехнулся. Помолчал, ожидая моей реакции, а мне не хотелось отвечать. Я устал от переживаний и упоминание свадьбы разворошило осиное гнездо в груди — стало жарко и неприятно от мысли, во что ввязался.

Я все еще считаю, что эта затея с женитьбой — голый номер, ничего не получится, но уже процесс запустился. Не отказываться же от призрачного шанса все сохранить?

— Внучек, ты тут? — дед хрустяще откашлялся.

— Да. Куда я денусь?

— Сбежишь. Мне ли тебя не знать.

— Интересная мысль, — я посмотрел на кольцо на пальце — сжал руку в кулак. — Да только от себя не сбежать. Так ведь?

Оглянулся на самолет — Есении все не было. Охранник топтался наверху ступенек и показал мне, что все в порядке. Ладно, пусть жена прихорашивается, сколько пожелает. Сегодня я позволю ей больше, чем она заслуживает.

— Чувствуешь себя, как? — зашелестело в трубке.

— Бодро, хотя… — я отмахнулся и, отвернувшись от самолета, запрокинул голову, чтобы позволить ночному небу Франции пролить на себя мрак. — Не важно, переживу.

— Как она тебе? Есения. Красивая, правда?

— Дед… перестань, это ведь не имеет значения.

— Еще как имеет. И я не просто так тебе предложил эту семью. Есения тебя покорит, уверен. Только выключи хоть на время своего внутреннего дровосека, Рен.

— Прекрати. Ты ведь знаешь, что я… — налетевший ветер ударил в грудь, распахнул полы черного пальто и пустил по телу колючий холод.

— Валери… опять она, — разочарованно выдохнул дед. — Сколько можно, внучек? Ее ведь не вернешь, а тебе нужно жить дальше. Придется.

— Не придется, — буркнул я.

— Ренат, что ты мелешь? У тебя новая жена, новая жизнь. Очнись, наконец, хватит терзаться. Мы для чего все затеяли, чтобы ты сейчас на попятную? А дальше, что? Все похеришь?

— Дед, я позвонил тебе не для того, чтобы выслушивать нотации. Да и никто не собирается отступать, просто я еще не осознал, что все уже случилось, и не отступить назад. Мне нужно пару дней привыкнуть.

Дедушка вдруг закашлялся, гортанно, страшно. Я выждал время, пока он снова сможет меня слушать, только потом продолжил:

— Напомни, пожалуйста, Славке, чтобы собрал документы к нашему возвращению. Я уже не буду ему звонить сегодня, а завтра он будет занят. И проследи, чтобы конюшни подготовили к зимовке. Там много работы.

— Да Слава твой и сам ничего не забудет, меня хоть в это не впутывай. Мне своих забот хватает. Вот приедешь и все сам сделаешь, вместе с молодой женой. Никуда твои кони и поля не разбегутся. Ты просил жену тебе выбрать — я сделал это, теперь бери и наслаждайся. Отдыхай, попробуй жить заново. Рен, влюбись, в конце концов! Один раз живем на белом свете.

— Ты всегда говорил, что любить по-настоящему можно лишь раз. Не думаю, что я далеко от этой мысли укатился.

— Не путай, — дед засмеялся. — Мы с бабулей пятьдесят лет вместе душа в душу, а ты с Валери сколько лет прожил? Парочку? Пф… панты.

— Я уже это слышал: любовь крепнет с годами, за пару лет можно разве что привыкнуть друг к другу…

— Так и есть. Ты привык к мысли, что она всегда будет рядом, но жизнь быстротечна, переменчива, у нее на каждого свои планы. И мы не представляем, что шаг сегодня — обязательно влияет на нашу жизнь в будущем. Сейчас я вижу, что ты заживо себя закапываешь, вместо того, чтобы жить одним днем. Борешься за то, что не имеет значения, но бросаешь на самотек самое важное.

Я горько рассмеялся и сдавил пальцами переносицу. В голове гудело, справа пульсировал болезненный ток, захотелось присесть и отдышаться, но я взял себя в руки и, выпрямившись, сказал деду:

— Я и так живу одним днем. И ради будущего, — хотел добавить «только не моего», но промолчал.

— Вот и славно, — отозвался родной с благодушием. — Знаю, что сложно, но ты справишься. Я после смерти бабули тоже думал, что никогда не посмотрю на другую, но все раны заживают, даже самые глубокие. Если они, конечно, не приводят к смерти.

— Тебе не хотелось тогда… — я запнулся, а дед все понял.

— Умереть? Еще как. Я думал в гроб с ней лягу, усну и очнусь в обнимку со своей старушкой на небесах, а оно вон как… еще десять лет без нее прожил. Тебя поднял на ноги. Разве это не стоило того, чтобы жить дальше?

Я задумался. Если бы не дед, неизвестно, что было бы дальше. Да и смерть бабушки ударила и по мне тоже — она мне маму заменила, которой у меня никогда не было. Если бы не ответственность за больного деда, который таял на глазах, я бы тоже тогда сломался, но это дало мне пинка под зад. Я научился терпеть боль и идти дальше. Вот только смерть Валери буквально умертвила во мне все живое…

— Я вряд ли проживу такую долгую и качественную жизнь, как ты, — сжал губы и поменял положение тела — спина затекла, а под ребрами заныли старые раны. — Свадьба — просто выгодный проект. Ты прекрасно это знаешь. На любовь и счастье я давно не рассчитываю.

— Что-то ты не договариваешь, Рен, — голос деда понизился.

— Мы все что-то скрываем.

— Согласен, — он снова откашлялся, не так долго, как в первый раз, но я успел несколько раз глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть. Дед продолжал: — Значит, дай девочке то, что нужно любой женщине, а она подарит тебе то, что принесет тебе облегчение.

— Дед! Хватит! Сам знаю, что делать.

Он сухо рассмеялся в трубку.

— Не натвори делов, Ренат. Не вздумай Есению силой брать, а то по голосу чувствую, что ты что-то задумал. Слышишь меня? Мы с тобой договаривались, что все будет по-правде.

Я жевал губы и молчал, давясь своей никчемностью и беспомощностью. Знал бы он, что времени у меня почти нет, не топтался бы по самому больному.

— Слышу, — буркнул и, услышав наверху голоса, повернулся.

Есения замерла около охранника, будто боялась идти дальше. Она окинула взглядом ночное небо, задержала взгляд на городских щедрых огнях, приглушенных сейчас непогодой и, заметно дернув плечом, стала осторожно спускаться. Девушка переоделась в белое пальто до колен. Высокие сапожки из темно-коричневой кожи подчеркивали ее стройные ноги. Порывистый ветер подхватил светлые кудри, что выглядывали из-под голубого берета.

Пока она спускалась, я, кажется, не дышал. Выглядела жена потрясающе. Нежная, рослая, не приторно разодетая, а скромная — глаз не отвести. А зная, что под изысканной одеждой прячется идеальное тело, я судорожно сглотнул.

— Рен?

— Дед, мне пора. Завтра перезвоню, — я быстро отключил связь и подошел ближе к трапу. Есения как раз почти спустилась. Она смотрела под ноги, а когда ступила на последнюю ступеньку, подняла голову и столкнулась с моим взглядом.

— Извини, что заставила ждать, — прошептала, подрагивая от холода, и, соприкоснувшись в моей протянутой ладонью своей перебинтованной рукой, слабо улыбнулась. Я старался не сжимать, но девушка все равно поморщилась от боли. — Не могла второй чулок найти в чемодане.

Находясь выше меня, Есения немного выставила ногу и приоткрыла пальто. Платье-футляр сочного бордового цвета обнимало и подчеркивало узкую талию и приподнимало налитую грудь. Жена отодвинула край юбки свободной рукой и немного потянула его вверх. Показался кружевной край черных чулок, а меня качнуло назад.

Такие же чулочки носила Валери. Я их срывал зубами в порыве страсти, чтобы после хорошего секса, заехать в магазин и купить с десяток новых.

Есения

— Андрэ, помоги, — я встала подальше от окон и приложила на всякий случай ладонь к трубке. Не хотела, чтобы меня слушал весь самолет, если в нем кто-то еще остался. Говорила на французском, так как мой друг русского не знает. Разве что пару матов и несколько услышанных от меня ярких выражений.

— Эния? — он произносил мое имя на западный манер, почти как мама, но с его уст звучало приятнее. Наверное, это предвзятость к матери за измену, но последнее время я почти не могла ее выдерживать рядом. Хорошо, что сейчас она далеко и не раздражает.

— Пожалуйста, мне нужна твоя помощь. Вернее, совет, — протараторила я. — Не разбудила?

— Я не ложусь в такую рань, ты что, всего-то полночь, — Андрэ тепло засмеялся. — Что-то произошло, лань моя ненаглядная?

— Ты только мужу моему так не говори, — я хмыкнула и, выглянув в окно, убедилась, что Ренат стоит на улице, под лапой фонаря, отвернулся и смотрит в небо. Я не думала, что усну рядом с ним, но после грозы буквально выключилась. Это что-то очень личное — спать в присутствии человека, который вызывает в тебе злость и даже легкую ненависть — будто спать на тлеющих углях.

— Ты все-таки сделала это? Вышла замуж за того, кого не видела никогда? — Андрэ умолк, но после натянуто и мрачно добавил: — Не закончится это добром, zadnicey чувствую.

— Давай не будем, — я вернулась к кровати и присела на край. Эти несколько минут без Рената и его пристального взгляда позволили мне выдохнуть. Хоть немножечко. И сердце после жуткого полета больше не колотилось, не мешало дышать, разве что глухо билось в ребра, предчувствуя, что ночь еще не закончилась. — У меня выбора не было. Расскажу при встрече, если захочешь, сейчас у меня сил нет на подробности.

— Да когда я тебя увижу теперь! — Андрэ порывисто выдохнул в трубку, а я заулыбалась. Он лучший не только в моде и нарядах от кутюр, но и в умении понимать женщин.

— Как насчет завтра? — предложила.

— Ты в Париже? Серьезно? — голос друга изменился в тоне. Посветлел, раскрылся в высокий обертонах.

— Да.

— Так бы сразу говорила! Может, сегодня? Соскучился ujasnah!

Я искренне и широко заулыбалась, сдавила трубку, но боль в руке отрезвила, и я ослабила хватку, а потом вспомнила, что жизнь моя поменялась, и придется с этим считаться.

— Сегодня у меня муж по графику, а завтра я попытаюсь вырваться из его медвежьих лап, — украдкой обернулась, снова встала к окну, но смотрела наискось, чтобы меня никто не заметил. — Андрэ мне нужно соблазнить его. Так, чтобы ползал на коленках и слюни пускал. Но я же… совсем в этом профан. Я не сумею. Что делать?

— Что бы я тебе помог мужа совратить? С ума сошла? Я же спать не смогу, ты же знаешь, что тащусь от тебя.

— Мы это обсуждали несколько лет назад. Мы друзья, сладенький. Прости, пожалуйста, но я не твоя ягодка.

Он засмеялся.

— Да шучу, красотка. Заезжай ко мне завтра в любое время, я тебя так подготовлю, что ни один мужик не сможет глаз отвести.

— Договорились. А сейчас, что делать? Pizdec, я, кажется, сильно влипла, Андрэ. Муж еще до церемонии заявил, что будет только детей плодить, а любить меня не собирается. Это унизительно, понимаешь?

— Странный какой-то, — протянул задумчиво друг. — Зачем жену брал тогда? Только ради потомства? Так суррогатную мать бы нанял, и никаких проблем. А звать его как? Я пробью по своим связям.

— Волгин Ренат. В сети почти ничего нет, словно почистили. Отчество не помню. У меня такой мрак в голове, я будто с обрыва упала и все еще валяюсь на дне, ошарашенная и сломанная. И еще. Мне нужна информация о его бывшей жене. Скорее всего, покойная.

— Драму прячет твой муженек, — Андрэ был сосредоточен, отвечал коротко и быстро. — Все. Я записал. Завтра жду.

— Стой… А сейчас… Что мне делать сейчас?

— Никаких штанов, только юбки. Белье кружевное, а лучше вообще без него. Из косметики только легкие румяна и помада, чтобы на губы твои смотрел. А там есть на что посмотреть, детка.

— А он меня не изнасилует, если я так разоденусь? Мне страшно. Я хочу его измучить, но не позволять.

— Какая коварная Эния. И рыбку съесть…

— Андрэ! — я оборвала его пошлую поговорку и решила, что стоит объясниться. — Он просто за живое меня зацепил. Не прощу такое отношение к себе и моей семье. Вынудил на себе жениться, будто вещь купил, шантажировал, что выгонит родителей на улицу. Я это так не оставлю. Оставлю муженька без гроша, пусть не думает, что если молода — у меня нет зубов. Сожру, медведя плешивого, и косточки повыплевываю.

— А сам он какой?

— Ну… — я прижала трубку к уху, чтобы расслабить обожженные пальцы и не дергать лишний раз ладонь, прикрыла веки. — Харизма у него есть — мощная и для меня необъяснимая, я не понимаю, чем он берет. Как посмотрит — у меня все внутри сжимается. Не сказать, что красавец, но с шармом, притягивает взгляд. Русый, глаза светлые, подбородок будто из камня, тяжелый. Плечи широченные, ладони большие и шершавые, пальцы теплые… Да и сам он на мишку похож.

— Высокий?

— На голову выше тебя.

— Все, я не конкурент, понял, — наигранно надулся Андрэ. Скажи, Эния, он тебе понравился? Не ври.

Я закусила губу и устремила взгляд на улицу. Пора бы уже выйти, я так и ждала, что муж залетит в каюту и заставит меня идти с ним. Но он все еще стоял возле трапа и бороздил взглядом звездные скопления над головой.

— Да… он интересный, — хрипнула, чувствуя, как к щекам приливает кровь. — Но если я ему нужна, как дорогая кукла, а не человек, пусть купит другую. Поможешь?

— Ха, обижаешь. Это ведь так интригует, даже интересно, чем все закончится. А что дальше? Ну влюбишь его в себя, а потом?

— Разведусь.

Дизайнер замолчал, а потом расхохотался.

Я перехватила телефон другой рукой и снова выглянула в окно. Меня будто тянуло наружу, так хотелось понять, что муж думает, услышать, что говорит. Волгин топтался у трапа и, поглядывая в сторону самолета, говорил по телефону. Ничего, пусть подождет, не замерзнет.

— Чего ты смеешься, Ан?

— Нет-нет, это просто… будет эпично.

— Что-то я боюсь…

— Чего?

— Что мне будет противно его соблазнять.

Я замолчала и на долгие секунды задумалась. Было ли мне неприятно, когда он целовал? Напротив. Я не собираюсь себе врать — мне понравились его поцелуи и настойчивые губы. Да и властность, с которой он меня присвоил себе, меня пугала, но не отталкивала. Единственное, что коробило — это его обещание не любить. Не скажу, что я сама надеюсь на какие-то чувства, но хотя бы попытаться друг друга узнать и понять. Нет же — секс ему подавай и больше ничего не нужно! Проституткой я не нанималась.

— Эния, слушай, проверить притяжение просто. Переспи с ним.

— Нет, — лицо окончательно затопил жар стыда, смешанного с гневом. — Нужно, чтобы до этого не дошло. В этом и сложность — Ренат слишком настойчивый и сильный. Как вести себя, чтобы он хотел, плавился от желания, но не трогал меня? Чтобы с ума сходил. Чтобы забыл свою жену и думал только обо мне.

— По острому лезвию ходишь, Эния. Если раскроется правда, он же сделает тебе больно, а я за тебя переживаю.

— Надев его кольцо на палец, я уже подписала себе приговор. Плевать.

— Не проще ли пустить все на самотек? Ну хочется ему постоянную бабу, дай ему это, а сама наслаждайся жизнью, развлекайся с кем-то на стороне.

— Нет. Предлагаешь прожить жизнь моей матери? Ни за что. Это моя невинность, в конце концов, я сама решу, кому ее отдавать.

— Мне отдай! — заржал Андрэ.

— Дурак. Давай посмотрим лучше, что мне надеть. — Я подошла к раскрытому на кровати чемодану и, приложив телефон к уху, вытащила платье. — Бордовое подойдет? Могу тебе фото прислать.

— Футляр с кокеткой и застежкой на спине? Платье из зимней коллекции?

— Да.

— Пальто белое брала с собой?

— А как же. В Париж без пальто и высоких сапог я не летаю.

— Еще нужны чулки, — увлекся Андрэ. Если речь заходит о моде, он может забыть даже поесть и поспать. Это лучший способ перевести тему.

— И ты туда же! Мать вечно носится с ними. По мне так обычные колготы намного удобнее. — Я полезла в отдел, где сложены были носочки, трусики, бюстгальтеры, все кружевное, качественное и очень дорогое, и внезапно нашла вместо колготок несколько наборов чулков — только черные. — Ну, конечно, мама же укладывала чемодан, положила то, что посчитала нужным. Будут тебе чулочки.

— Какая понимающая женщина — твоя мама.

— Не вздумай говорить о ней так тепло, — я скрипнула зубами и вытащила одну упаковку. Да, надеть их будет непросто с моими ранами. — Я на грани отказаться от статуса дочери, если честно.

— Мой совет — не вмешивайся, Эния. Это жизнь твоих родителей, их ошибки. От хорошего мужика бабы налево не бегают. Значит, твой отец дает недостаточно любви и секса своей жене.

— Ну все… Андрэ, перестань. Скажи лучше, как мне отвертеться от секса с мужем?

— Да скажи, что у тебя месячные.

— Нет, не могу… Они у меня только неделю, как закончились. Заподозрит.

— Устала?

— Банально слишком. Он не дурак, быстро расколет.

— Тогда просто ляг в постель и усни. Нормальный мужик не станет будить.

— Если бы он был нормальным…

Есения

Ренат так смотрел, что я перестала дышать. Его взгляд по ноге, вверх по щиколотке, спрятанной под коричневой кожей, замер на кружевной оторочке и настойчиво уткнулся куда-то мне между ног. Будто надеясь увидеть и остальное.

Я застыла от ужаса, как окаменевшая лава. Зря послушалась совета Андрэ, зря белье не надела. Глупо получилось, никогда так больше не буду делать. Теперь прохладный ветер нагло касался кожи между ног, заставляя меня сжиматься и краснеть, а осознание, что малейшее движение раскроет мою шалость — вводило в ступор. Если Ренат заметит, я точно девочкой не останусь сегодня.

Какой у него взгляд голодный! Зрачки, расширенные и глубоко-черные, стали еще больше, буквально затопили серую радужку и потянули меня во тьму. Черное пальто, расстегнутое на все пуговицы, оттеняло смуглую кожу и зрительно уменьшало габариты Рената в темноте.

Ладонь мужа метнулась вверх, я не успела отреагировать и воспротивиться. Она легла на бедро, сместилась внутрь, плавно сдвинулась к краю чулочка, горячие и длинные пальцы подцепили мягкое кружево.

Меня бросило в дрожь, хотелось отступить, ринуться по ступенькам назад и закрыться в комнате. Только бы скрыться от этих больших и красивых глаз, уйти от ласковых, но таких опасных прикосновений. Я должна остановить этот цирк, не позволив ему начаться.

Когда рука мужа почти добралась до горячей точки, я вытянулась, перекинула волосы за спину, чем привлекла внимание Рената. Настойчиво перехватила его руку и переплела наши пальцы.

— Очень есть хочется, — выпалила с натянутой улыбкой, задрожала от страха, смешанного с легкой эйфорией и порочной жаждой продолжать эту дикую игру.

— Поехали, — хрипло сказал Ренат и, расправив крупные плечи, повел меня к авто. Его горячая рука сжала мои перебинтованные пальцы до боли. Я долго терпела, сцепив зубы, но когда медвежья лапа смяла меня еще сильнее, тихо пискнула.

— Прости, Есения, — муж перехватил руку под локоть и возле машины повернул меня к себе. — Ты сейчас неожиданно… красивая.

— Но не такая, как она? Да?

— Кто? — Муж дернулся, подобрался, как бык на арене. Тяжелый подбородок дрогнул, чувственные губы перекосились.

— Твоя жена, — кольнула я.

Он отошел, бросив мою руку, будто она его ошпарила. Открыл дверь машины и молча пригласил сесть в салон.

Я долго стояла в нерешительности, смотрела на носки своих сапог и думала, что зря ляпнула.

А если потеря жены для него — непреодолимое горе, а я топчусь по его разбитому сердцу? Но разве не топчется он по моей израненной душе, когда требует с ним переспать без малейшей симпатии? А как же человечность? Хоть что-то, что позволит мне не сжиматься при его близости.

— Ренат, если ты думаешь, что я смирюсь с таким отношением, ты ошибся с выбором дорогой жены. Я не стану молчать, подчиняться, соглашаться на принуждение и терпеть унижения. Я тебе ничего не сделала. Я их не заслужила!

Наклонилась, чтобы сесть в машину. Муж, словно по привычке, потянулся помочь мне, но я оттолкнула его руку и села сама. Заметила, как дернулись желваки на его высеченных скулах, а веки сузились, полоснув меня гневом.

Водитель молча завел двигатель, рядом с ним сел один из свиты охранников Волгина — крупный, с короткой бородкой и густой челкой шатен. Остальные мужчины кучкой переместились в машину позади.

Я оглянулась назад и заметила в темноте мрачную фигуру Рената. Он стоял за машиной, одной рукой терзал волосы, второй сжимал переносицу. Больно ему?! Неприятно? А мне нет? Хорошо устроился, взял меня шантажом, купил, а теперь что? Терпеть его грубости, ноги раздвигать и молчать? Как мама советовала? Не хочу. Ради чего? Денег? Да пошел он!

Я сжала кулаки. Понимаю, что мы в разных весовых категориях, но это не значит, что я не смогу за себя постоять. Пусть только попробует полезть ко мне — глаза выцарапаю.

Ренат сел рядом, буквально вдавливая меня в боковое окно широкими бедрами. Кошмар, какой он громадный.

Машина мягко тронулась с места, а я продолжала смотреть в окно, на ночные парижские огни. Хотелось разрыдаться, пожалеть себя, но я терпела, стискивала зубы и давилась обидами и несправедливостью. Выдержу ли я эту внезапную семейную жизнь? Или она меня сожрет, как голодный хищник?

Так и хотелось вскрикнуть: кто упрекнет меня в желании быть счастливой? Хотя бы понятой. Кто осудит в том, что упираюсь и настаиваю на том, чтобы муж хотя бы уважал меня?

На плечо опустилась горячая рука, меня резко развернуло и впечатало в спинку.

— Никогда не отворачивайся от меня, Сеня, — Ренат не говорил, а шипел.

— Не называй меня так! — я дернулась, отбилась от его руки, но он грубо задержал мой подбородок и заставил замереть.

— И почему я не могу тебя так называть? — наклонился. Дохнул в лицо горячим порывистым дыханием.

— Ты для меня чужак, никто, Ре-на-тик, — я скривилась, а муж нахмурился, свел густые брови на переносице. От этого его высокий лоб стал грубее и страшнее, но я не собиралась его бояться и продолжала язвить: — Не нравится, да?

Волгин скрипнул зубами и сильнее приподнял мой подбородок, заставив запрокинуть голову и сглотнуть собравшуюся во рту слюну.

— Я тебя предупреждаю, ты будешь слушаться. Выделываться могла дома, Се-ня, под крылом мамы и папы. А рядом со мной ты будешь молчать и быть покорной женой. Только посмей еще раз оттолкнуть меня публично, если я подаю руку, или отвернуть лицо, если захочу тебя поцеловать, — он приблизился, крупные губы хищно оскалились. Под его пальцами на подбородке буквально горела кожа, я вцепилась ранеными ладонями в его руку и попыталась ее отодвинуть.

Ренат лишь усмехнулся на мои жалкие попытки.

Стало страшно от тона, взгляда, напряженного тела, что прижимался ко мне, не позволяя выдохнуть. От близости его губ.

— И что будет? — с трудом, но выпалила. Ярость раскаленной лавой бежала по венам, щеки обдало жаром, а во рту пересохло. — Разведешься? Побьешь? — неосознанно провела языком по губам, увлажняя кожу.

Взгляд мужа стал густо-черным, поглощающим.

— Трахну.

— Изнасилуешь? — голос свистнул от ужаса. — Ты не посмеешь…

Я трепыхнулась в его руках, как ласточка в лапах ястреба.

Его губы ударили по моим так неожиданно, что остатки слов утонули в глубине его рта, задребезжали в моей груди.

Безумный. Неистовый. Такой зверски неудержимый, что я на несколько секунд утратила возможность реагировать адекватно. Его язык обжигал, нырял в мой рот резво, активно, доставая глубин, вытягивая постыдный стон за стоном.

Я не могу таять от его рук и поцелуев! Так не честно. Это неправильно!

Ренат, оторвавшись, вдруг отпустил меня и отстранился. Небрежно стер с моей верхней губы влагу крупным большим пальцем, причиняя легкую недоболь, что вызывала во мне странные мурашки по всему телу. Внимательно рассматривая мое лицо, Ренат нежно коснулся ранки на нижней губе, которая едва затянулась, стер каплю крови, а потом сел в ровное положение и с усмешкой огорошил:

— Мне не придется, Се-ня.

Есения

Его самоуверенность шокировала.

Я закусила пылающую щеку изнутри и попыталась выровнять дыхание. Не получалось. Совсем.

Это Ренат прошел неизвестно сколько губ и женских тел, а я целовалась с парнями несколько раз, что ни в какое сравнение не шло с поцелуем мужа. Он будто поил меня афродизиаком, когда касался языком, когда упорно толкался, раздвигая мои зубы, и ласкал, пытал…

Я свела ноги от сильного приятного жжения между ног, а Ренат заметил это движение, повернул голову и посмотрел на мои бедра, спрятанные под пальто. Побрел взглядом, словно поглаживая ладонью, вверх, пересчитывая матовые пуговицы, нагло задержался на моих губах, слабо дернул уголком улыбки, а я еще сильнее свела коленки и запахнула пальто.

Он меня сжигает, когда так смотрит. Пришлось выдержать эти разглядывания, промолчать, но я больше не смогла смотреть в его покоряющие глаза — склонила голову.

Как же все ужасно… выходит. Страшно глаза поднять. Вдруг я его разозлила так, что он теперь точно не позволит уснуть. Вдруг он подлый и жестокий человек, способный на все?

— Я не хотела, Ренат, — сказала, подрагивая от волнения и рассматривая пальцы. Тронула бинт, что накладывал недавно муж. Не может он быть жестоким, ведь помог мне, ухаживал. — Не хотела о твоей жене так говорить. Извини. Это было неуместно и грубо. Я не знаю тебя, какой ты человек, потому очень боюсь и огрызаюсь. Надеюсь, что ты позволишь познакомиться с тобой, — я посмотрела в его глаза. Серые, налитые холодным стеклом, что вот-вот разлетится и поранит мне кожу. Руки неосознанно стиснули край пальто, я будто обнажалась рядом с ним.

— Это не нужно, — отрезал Ренат и поджал губы, взгляд не отвел — изучал мое лицо с нескрываемым интересом, но тон оставался пустым и безжизненным. — Знакомство не в нашем случае. Все равно ты уже моя. Навсегда.

Он как глыба — непробиваемый.

— Тебе… не нужно, — я отпустила край пальто, позволив полам снова разойтись, дрогнула всем телом, сдерживая желание выплеснуть негодование, высказать в лицо этому забуревшему барану все, что думаю.

Муж зацепился взглядом за разрез платья и выловил край кружева моих чулок. Опять.

— Мне нужно, Ренат. — Обняла себя за плечи и, пряча страх за ресницами, взглянула на мужа снизу вверх. — Пожалуйста.

— Что ты хочешь? — он откинулся назад, потянулся рукой к переносице, но почти сразу вернул ее на колено и сжал в кулак, будто боялся проявить слабость, показать, что ему тоже все это неприятно и болезненно. Он тщательно прятал себя под маской каменного монстра, и мне от этой мысли стало холодно.

— Расскажи о себе, — попробовала я с другой стороны. — Спроси о чем-нибудь меня.

Муж окинул меня презренным взглядом.

— Не думаю, что узнаю что-то новое. Главное, что ты здорова и хороша собой. Остальное меня мало волнует.

— Не интересно, что я люблю есть, какие книги читаю, чем увлекаюсь?

— Абсолютно.

— Она недавно умерла? Да?

От вылетевшего вопроса даже я стушевалась. Опять лезу на рожон.

Ренат сильно сжал кулаки, полоснул меня гневом по глазам, мощная челюсть скрипнула.

— Откуда ты знаешь?

— Догадалась, — я повела плечом. — Так отталкивать других можно лишь после большого горя. Злишься на весь мир — значит, случилось это в ближайший год-два. Не зажило еще. Я права?

Ренат отвернулся, а я с облегчением выдохнула. Не прибил — уже хорошо. Мне казалось, что я нащупала то, что сможет разрушить стену между нами. Позволит хотя бы находиться рядом и не кусать друг друга. Если пойму его печаль, смогу найти и то, что поможет ему от нее отгородиться. Мы в чем-то даже похожи. И пусть я любимых не теряла, но родных приходилось, я прекрасно понимаю, что он чувствует. Только я ведь не виновата. За что меня наказывает?

Волгин долго молчал. Машина катила по городу, пронзая осенний туманный флер и холодные огни витрин, а я искала слова, которые могли бы меня спасти в этот миг, смягчить норов Рената и показать ему, я живой человек, а не игрушка. Какой бы ни была причина его давления, живые люди все-таки важнее.

— Зачем эти мучения тогда? — я смотрела вниз, боясь, что иду по хрупкому льду. — Зачем тебе жена? Для секса есть девочки по вызову.

— Они меня не устраивают, — его тон был не страшным, спокойным, но я все равно дернулась. Будто меня ударили по лицу.

— А я устраиваю? Ты меня не знаешь, чтоб я могла тебя устраивать! Вдруг я хуже бревна?

— Вот и проверим, — все тот же ровный тон, намекающий больше на то, что я ему безразлична и не вызываю возбуждение.

Да какого хрена? Что ему нужно?!

— Тебе самому эта ситуация противна, — предположила я.

— Ты слишком болтлива. Помолчи.

Съехал ловко с темы, отвернулся в окно, достал телефон из кармана пальто и проверил время. Вернул его на место и вольготно откинулся на спинку сидения.

— Не хочу, — обнаглев, я коснулась его руки на колене, но когда он убрал ее, словно обжегся, замялась. — Ты мой муж, Ренат. Если я должна исполнять супружеский долг, ты обязан удовлетворять меня тоже.

— Ты будешь удовлетворена, не переживай, — опасные глаза впились в мое лицо, густые ресницы обрушили тень на смуглые щеки мужа.

— Нет, я о другом. Хочу знать о тебе больше. Какое время года ты любишь?

— Что за банальщина? — он смахнул с плеча ворсинку и отряхнулся. — Мне все равно, какое время года.

— Уже что-то. Разнообразный, значит. А какой спорт предпочитаешь? — оглядела его плечи и сильные руки. Высушенные, мозолистые, будто штанги таскает целыми днями.

— Приедем в номер, покажу.

— Секс — не спорт…

— Кому что, — он приподнял бровь.

— А что читаешь?

— Явно не то, что предпочитает ты, — его кривая улыбка бесила, но блеск в прищуре глаз заставлял идти дальше. Я должна нащупать хоть что-то, потому что муж закрытый, как ракушка.

Мы какое-то время ехали молча. Ренат не двигался и, казалось, не дышал, только рука на колене время от времени подрагивала.

Когда жертве дают волю, убирают тяжелую цепь с шеи, она думает, что никто больше не обидит — теряет бдительность. Так и я, пока меня не трогают, не бьют, не заставляют делать непристойности, я пытаюсь жить и идти дальше. Ведь все мы люди и стремимся к покою и гармонии. Даже тот, кто глубоко закопал в себе человечность.

— А что ты…

— Хватит, — рубанул Ренат. — Я устал и не хочу с тобой говорить. Помолчи. До номера хотя бы, там можешь и покричать… подо мной. Разрешаю.

Я настороженно кивнула, сложила ладони друг на дружку и рискнула снова открыть рот:

— Ренат, ты обещал дать мне время.

— Ты это время профукала пустыми разговорами.

— Вот оно что. Так ты еще и слаб на слово…

Ренат засмеялся в потолок, глухо и сдавлено.

— Ты стала моей женой, обещая разделять со мной постель. Или думаешь, что я два года буду воздерживаться, чтобы тебе было комфортно?

— Что за срочность? Я не могу так, мне нужно хотя бы к мысли привыкнуть. К тебе привыкнуть.

— Я дал месяц на раздумья, достаточно времени, чтобы привыкнуть к мысли, что ты теперь…

В лицо ударил жар от возмущения.

— Месяц?! Тот месяц, когда жених ни разу не появился и не соизволил со мной познакомиться?

— Я был занят.

— Тогда верни мне этот месяц, чтобы восполнить пробелы. Я ведь не отказываюсь, только прошу к себе уважения. Неужели это так сложно понять? Прошу тебя, дай мне немного привыкнуть к тебе… узнать получше.

— Нет. Ты слишком противоречива и переменчива, а у меня нет времени тебя уламывать. Привыкнешь в процессе.

Я фыркнула, сложила руки на груди, перекинула ногу на ногу и уткнулась в окно.

— Чтоб тебя… чурбан деревенский. Не позволю к себе притронуться, так и знай, — сцепила зубы, понимая, что подлила масла в огонь.

— Позволишь.

— Козел…

— Егор, подними перегородку, — скомандовал муж охраннику. — И включи музыку погромче.

Легкий шорох оборвался мощной волной звуков.

Я натянулась. Что он делает? Мы же в машине. Выглянула через плечо и уронила челюсть, когда увидела, что муж расстегивает ремень и смотрит на меня, как дикий зверь.

— Не смей… — я повернулась лицом, выставила ладони, защищаясь, забилась в угол.

— Я предупреждал, чтобы ты слушалась.

— Я не буду больше. Прошу, не надо… — когда он наклонился ко мне, я ударилась лопатками в окно. Руки уперлись в каменную грудь, но не сдвинули ее и на сантиметр.

Ренат обхватил мою талию, дернул на себя и завалил на сидение. Я не успела вывернуться, ударилась затылком об обшивку авто, растянулась под мужчиной и беспомощно забилась в истерике.

— Нет! Пусти!

Он не слушал. Ладони скользнули по ногам, обжигая теплом сквозь тонкий капрон чулок.

Я осознала, что сотворила глупость. Он был и так на взводе, а я добавила.

— Ренат, услышь меня, пожалуйста. Не здесь, не сейчас. Умоляю…

— А ты слышала, когда я просил тебя молчать? — он дернул юбку вверх и раздвинул мне ноги.

Мне было жарко в пальто, я тряслась в сильных руках и не могла придумать выход. Сто раз пожалела о каждом сказанном слове и, выбившись из сил в крепких объятиях, закрыла глаза и почти задохнулась, когда его рука добралась до горячей точки.

Ренат замер. Пальцы коснулись голой кожи, а в глазах мужа полыхнуло пламя.

— Для меня разделась? — заговорил в ухо, перекрикивая музыку. — Зачем из себя недотрогу строишь тогда? Чтобы разозлить меня? Любишь поострее?

— Я никак не люблю! — попыталась свести ноги, но рука мужа не позволила. Горячие пальцы закружились в немыслимом танце на чувствительной точке, выдергивая из меня боль, смешанную с необъяснимыми ощущениями. Грудь распирало от воздуха и жутких ударов сердца под клети ребер, между ног ныло, сводя судорогами спину и низ живота. Совсем другие ощущения, не такие, как когда я сама трогала себя пальцами, они мощнее, глубже и порочнее.

От ловких и быстрых прикосновений меня внезапно подбросило, прострелило мышцы, свело пальчики на ногах, тело смяло-скрутило в опытных руках и обрушило в горячий котел наслаждения.

Стало жутко стыдно. Я расслабила руки, позволив им упасть вдоль тела, и отвернулась, уткнув взгляд в кожаную спинку сидения. Не хочу на Рената смотреть и знать его не хочу.

От автора

Сделующие части книги платные. Надеюсь, что история заинтересовала вас настолько, чтобы продолжать чтение. Буду ждать от вас живой отклик, для меня это сейчас очень важно.

Спасибо за любую поддержку!

Обнимаю,

Ваша Ди

Спасибо за покупку! Приятного чтения и хорошего настроения!

Ваша Ди

------

Ренат

Она была без белья. Аккуратно выбритая, чистая и притягивающая взгляд. Мне, мужчине без нормального секса почти год, сложно было не реагировать. Я будто в пепел превратился. Рассыпался. Смотрел жене между ног и не понимал, что происходит. Почему она так сделала? Готовилась? Или не нашла в своем набитом дорогим тряпьем чемодане достойных трусов?

Стоило мне прикоснуться к упругому клитору, Есения, отчаянно сопротивляясь, кончила под моими пальцами. Так быстро, что я даже отпрянул, думая, что причинил боль. Невероятно чувствительная девочка. Как дрожащий фитилек догорающей свечи.

Чувствуя под пальцами ее ток, ее влагу, я не знал, что делать. Идти дальше? Не прощу ведь себе принуждение, но что делать, если она бесконечно будет противиться?

Машина мягко притормозила и замерла. Музыка продолжала громыхать, оглушая, сдавливая виски и мою уставшую голову.

И я отпустил Есению, поправил ее платье, застегнул пальто, не обращая внимания, что девушка отворачивается и кусает губы. Потянул на себя, заставляя сесть. Подчинилась. Как кукла. Голова упала на грудь, волосы закрыли пылающие щеки и спрятали сверкающие глаза.

Пока застегивал ремень, дал ей несколько секунд опомниться, подышать.

Я не знаю, был ли у нее кто-нибудь до меня, мне все равно, главное, что она способна родить. Остальное меня совершенно не интересует. Мне нужен только ребенок.

И пока она так податлива и готова принять меня, пусть и делает вид, что сопротивляется и не хочет, не буду оттягивать момент.

— Продолжим в номере, — бросил я, наблюдая за реакцией жены.

Есения зажмурилась, сжала раненые руки и втянула внутрь плечи. Под руками плавится, а так сжимается, словно я ей противен. Ничего, это не смертельно, потерпит.

Я открыл дверь, позволив ветру залететь в пропахший страстью салон. Есения обняла себя руками и сдвинулась к другой двери, потянулась открыть, но я придержал ее.

— Сиди.

Жена покорно кивнула, снова промолчала, но губы поджала, словно тысячи слов рвались из ее рта наружу, но она боялась их выпустить.

Какое-то необъяснимое чувство вины сжало горло. Она ведь сама продалась, знала на что идет, чего я мучаюсь?

Выбравшись наружу, обогнул капот, распахнул дверь со стороны Есении и вместо того, чтобы подать ей руку, забрался в салон и взял жену на руки.

Она зашипела, дернулась, чтобы тут же ослаблено опасть.

— Тихо, или сейчас заброшу на плечо и потащу в номер, как мешок зерна.

— Ненавижу…

— Это мы сейчас проверим в комнате, потому что я тебе, Се-ня, не верю.

Она еще дернулась, но заметив, что мы вошли в широкий холл гостиницы, спрятала румяное лицо у меня на груди.

В лифте опустил ее на пол, прижал к стене спиной. Закрыл собой и, дождавшись, когда Егор зайдет внутрь, склонился к губам жены.

— Не нужно, — она пискнула и отвернулась.

— Твой отец говорил, что ты покладистая, — я надавил пальцами на острый подбородок, повернул Есению к себе. Она прикрыла веки и сильно зажмурилась, а припухшие губы зашевелились, чтобы выпустить новую порцию яда:

— Мой отец продал меня, чтобы спасти бизнес, на который мне плевать, — она не говорила, а рычала. Норов у нее, как у необъезженной, привыкшей к свободе, кобылицы. — А сам даже не появился на свадьбе. Мне плевать, что папа обо мне думает, как плевать на то, что ты будешь делать со мной. Взял цацку на потеху… совесть не замучает? Не лишит сна?

Я слабо мотнул головой. Дерзит так метко, что хочется закрыть ей рот поцелуем. Я не привык к такому отпору, как-то все обычно слушались и подчинялись. Даже Валери…

Лифт остановился. Егор вышел первым и придержал дверь. Я подхватил жену на руки и молча понес к номеру, сам думая, что стоило приехать, выделить день, и посмотреть на то, что покупаю. Чтобы не получить, вместо покладистой кошечки, дикую пантеру, способную выцарапать глаза.

Но уже поздно.

— Я умею ходить, — возмутилась она, когда я шел по коридору. — Надорвешься.

— Считай, что вношу тебя в дом на руках, как любимую жену. Об этом же обычно мечтают девушки?

— Я такой наивностью не страдаю, — она тут же затихла, потому что я свернул в темную комнату. Тяжелые бархатные шторы, жаккардовый плед на огромной кровати и люстра по центру. Отливающая слабым, мерцающим светом.

Когда за нами хлопнула дверь, а Егор остался снаружи, девушка дрогнула. Я осторожно поставил жену на ноги, но не отпустил.

Вдохнул приятный аромат ее густых волос. Что-то лесное и весеннее. В груди потеплело, вдоль позвоночника скользнула горячая змея и скрутилась внизу живота, опоясав поясницу.

Жена смотрела на меня, распахнув глаза. Стискивала ранеными пальцами черный кашемир моего пальто и не моргала.

Я ее хочу. Она отзывчивая, страстная и привлекательная. Почему я должен останавливаться?

— Пожалуйста… — глаза заблестели, и Есения одними губами повторила: — Пожалуйста… не делай этого. Я не хочу так.

— Тебе понравится, — дернул одну пуговицу ее белого пальто, за ней вторую. И сорвал остальные.

Есения затрепетала, замотала головой, но рук не подняла, безвольно опустила их вдоль тела. Закрыла глаза и поморщилась, стоило мне коснуться скулы, провести рукой в сторону и запустить пальцы в волосы.

Пальто упало к ее ногам с мягким шорохом, а я на полшага отступил, чтобы полюбоваться.

Красивая. Очень. Тонкая, как березка. С налитой грудью, в темно-бордовом платье, что плотно облегало ее тело, подчеркивая формы. Осознание, что под юбкой она обнажена, щекотало разум, напрягало мышцы, наливало кровью член. Я много месяцев не испытывал никакой тяги к женщинам, и чувствовать это было неожиданно и болезненно. Сердце ковыряло, выворачивало наизнанку, рвало на части. Но Валери больше нет, а я должен сделать то, что должен.

Есения

Никогда так не боялась.

Однажды весной мы с папой попали в аварию.

Гололедица, ночь, и после жуткого мороза и нескольких дней снегопада шел дождь. Будто очищал землю от грусти и холода. После похорон бабушки папа отказался от водителя и охраны, сам сел за руль. Охрана ехала позади в другой машине, буквально подпирая нам бампер, а я села назад, чтобы не отвлекать отца. Потому что не могла успокоиться, не верила, что родного человечка больше рядом нет и никогда не будет.

Я не истерила и не скулила, стискивала зубы и позволяла слезам без остановки ползти по щекам.

— Есения, не плач, — глядя в темноту, сухо проговорил папа. — Тот, кто ушел навсегда, неизменно останется в нашем сердце.

— Я скучаю… — тяжело выдохнула и смахнула влагу с ресниц.

Не чувствуя холода, я неосознанно обнимала себя руками, будто пыталась защититься от реальности и правды. Еще три дня назад мы в бабушкой сидели на ее кухне, смеялись с какого-то фильма и трудились над новыми поделками для детского дома.

А теперь…

Я повернула голову и посмотрела на внушительного размера коробку, что покачивалась рядом на сидении. Смогу ли без родной все доделать?

Папа свернул на широкую дорогу, а потом мельком глянул на меня, будто проверял, насколько сильно я расклеилась.

— Когда-то меня отец учил: «Если не хочешь страдать, не привязывайся».

— Она же моя бабушка… — сорвался с губ сиплый шепот.

— Я о другом, — папа повернулся и протянул руку между сидениями, чтобы прикоснуться к моей холодной ладони.

Машина быстро скользила в дождевую пелену, пробивая потоки небесных слез фарами, и я впервые почувствовала, как в испуге сжалось сердце, как в предчувствии запульсировало в висках, как губы онемели, пытаясь крикнуть: «Осторожно!»

— Ты достаточно взрослая, уже женихи бегают, — папа выровнялся и сжал обе руки на руле, посмотрел на дорогу, а я облегченно выдохнула. — Я хочу, чтобы ты никогда не страдала, Есения, потому мой совет — никогда не люби больше жизни. Любовь того не стоит, — серебристый свет отразился в его поседевших волосах на виске, видимая мне половина щеки окрасилась в голубой. Пятно увеличивалось, пока вдруг не оказалось около нашего окна.

— Папа…

И даже тогда я не боялась.

Мы отделались царапинами, нас слегка задел фургон, который занесло на повороте, и мы слетели с дороги в кусты. Наша машина пострадала больше, а водитель фургона сломал ключицу.

Зато папины слова в момент удара въелись в мою юную голову глубже некуда. И хотя бабушка твердила мне абсолютно противоположное, любить вопреки, я тогда опрометчиво решила прислушаться к отцу.

Да только сердце все равно замирало в груди, много лет надеясь на судьбоносную встречу и любовь навсегда.

А сейчас я тряслась и теряла рассудок от ужаса. Ренат возвышался надо мной, как греческий бог, накрывал густой тенью и смотрел так пронзительно-раздевающе, что я отводила глаза.

Муж обошел меня, прикасаясь бархатисто-шероховатыми ладонями к плечам, волосам, скулам. Замерев за спиной, трогал пальцами локоны, перебирал их, часто и глубоко вдыхая.

— Твой отец был прав…

Я зажмурилась. В чем прав? В том, что нельзя ни к кому привязываться? Как тогда выдержать эти пытки? Без надежды жить невозможно. Притвориться, что мне приятно, что я таю от его рук? Я не могу…

Колени подгибались, почувствовать что-то, кроме страха, у меня не выходило.

Горячие пальцы коснулись плеча, сдвинули волосы в сторону, и застежка молния с тихим шорохом расстегнулась. Я подняла руки к груди и задержала падение платья, но Ренат тут же появился спереди и рванул ткань вниз, позволяя ей упасть к ногам, облизнулся и нагло коснулся моей груди двумя руками. Смял до боли, покрутил соски между пальцами прямо через кружево бюстгальтера, а потом, раскрыв застежку, для этого ему пришлось меня обнять и, плавно освободив грудь, выбросил белье через плечо. В его ладонь уткнулся сжатый в камень сосок, Ренат скользнул по нему и небрежно сорвался вниз по животу, вызвав во мне нелепый протест. Пришлось закусить губы, чтобы стон не вырвался.

Я отступила, отчаянно перехватила руку мужа и услышала чей-то жалобный шепот:

— Пожалуйста, не надо.

— Разве ты сама не желаешь этого? — Ренат сощурился и, глядя вниз, судорожно сглотнул. — Дрожишь от моих прикосновений, дышишь едва ли, глаза прикрываешь… Даже разделась для меня, — рука прижалась к низу живота и ловко скользнула между ног.

Воздух выбило из груди.

Я схватилась за его плечи, справляясь с противоречивыми эмоциями. Я его не знаю и боюсь. Вообще не доверяю, но его руки невыносимо умелы, ни одна женщина не отказала бы в близости, напротив требовала бы продолжить, уверена. Почему же я так противлюсь?

Ренат был все еще в пальто, полностью одет, а я стояла перед ним практически без ничего. В сапогах и чулках. Это так унизительно и… волнующе.

— Я…

— Не говори, что не нашла в чемодане кружевные трусики, — он перекосил губы в подобие улыбки и, раздвинув горячие лепестки, проник в меня пальцами. Я хотела закричать, но Волгин закрыл мне рот жестким поцелуем. Таким, что жар скатился по позвоночнику и замер под его ладонью. Но муж тут же отстранился и съязвил: — Не. По-ве-рю… Ты все продумала, дышала мне в лицо не хуже проститутки. Соблазняла, искушала… А теперь заднюю? Не понимаю, на что ты надеешься. За идиота меня принимаешь?

Я тихо ахнула от властного толчка внутрь, от яростной ласки горячих пальцев узких стенок, щекочущих и вырывающих из меня немыслимые звуки. Признаваться, что это стон — было стыдно. Еще никто меня так откровенно не трогал, никто не смел — даже я сама… Ренат сцеловывал мою дрожь, касался скул и шеи губами, горячо дышал в лицо, слизывал горошины пота на виске, путая жадное дыхание в волосах. Я повисла на его плечах, не в силах противостоять напору. Было больно в какой-то степени от его власти и неотступности. И приятно, что изучает, заставляет меня дрожать от желания, а не нагибает и насилует.

Но все еще было страшно, что я ошиблась, и Ренат сорвется… станет монстром.

Вопреки отзывчивости тела, я не хотела продолжать. Это неправильно! Я мечтала о другом, я не хочу так лишиться девственности — яростно, несдержанно, дико. Я… совсем другого хочу.

Дернулась, сильно сжав в кулаках лацканы его пальто, жжение в ранах отрезвило, крупные пальцы ударились в глубине куда-то в сторону, причинив резкую боль. Это вытащило меня из плена невыносимой и такой несвоевременной жажды. Я не собираюсь ему подчиняться! Нужно это остановить.

— Отпусти меня… — зашипела раненной кошкой и, пользуясь, что у Рената занята вторая рука, заколотила его по плечам и лицу. Оттолкнулась изо всех сил. — Убери руки! Не нужно так!

На миг он отпрянул, чтобы снова налететь и ввести в меня два пальца, придавливая к себе, сжимая ягодицу до сильной отрезвляющей остроты.

— Ты же сама игралась, отвечай за свои действия. Я предупреждал. Давал тебе возможность избежать этого сегодня, ты сама настояла.

— Я не… н-не буду больше. Отпусти, Ренат, умоляю, — замотала головой, когда он наклонился, хищно оскалился, облизнулся, уронил взгляд на мои губы и снова нырнул в глаза — убивая ледяным безэмоциональным взглядом. Он ласкал меня, не останавливаясь, выбивая из груди остатки воздуха. Я сжималась, сучила ногами, но не получалось вырваться из его мощных лап.

— Как не будешь? Искушать меня? — мягко поглаживая пальцами воспаленную плоть, муж потянул меня к кровати. Буквально поволочил, потому что я сопротивлялась, царапалась и кусалась, но он словно ничего не чувствовал — ледяная глыба! — А кто сказал, что я запрещаю? Я тебя и так хочу, разве не видно? — он перехватил мою сжатую до бела руку и резко передвинул ее вниз, заставив прикоснуться к себе. Твердый, каменный, слишком большой. — У меня так давно никого не было, что я сейчас любую захочу, а ты женщина привлекательная, тем более официально МОЯ — не вижу причин себе отказывать.

— Ренат, п-пожалуйста, д-дай мне несколько дней. — От плавных, поступательно-входящих движений и подрагивающего в моей руке органа у меня заплетался язык. — Я… обещаю. Отпусти. По-жа-луйста…

— Нет. — Он отпрянул, убрал руки, чтобы перехватить меня и бросить на постель. Как перышко. — Ты моя жена. Я тебя хочу сейчас.

— Я не хочу тебя! — попыталась отползти назад, перебирая локтями, но сапог зацепился за покрывало и затормозил движение. Я запуталась, перевернулась, дрыгала ногами, чувствуя, как жестко вцепились в мои бедра руки мужа.

— Это и не нужно, — грубо отрезал он, рванув меня на себя. — Потерпишь. Ты ведь ради денег замуж шла и понимала, что тебя ждет, — рука обожгла ягодицу легким шлепком, отчего я закричала и захлебнулась новыми ощущениями. Пока хватала воздух ртом, Ренат меня прижал к кровати и перевернул к себе лицом, лег сверху, обездвижил.

— Урод! — запротестовала я, уклоняясь от поцелуев, кусая его и выворачивая руки из плена до хруста. Уже не чувствовала боли, боролась из последних сил и понимала, что еще два-три вдоха, я проиграю.

Волгин привстал, съехал вниз, придерживая мои кисти без особых усилий одной ладонью, схватил мою лодыжку, а я ударила свободной ногой по его руке, хотя метила в лицо, но муж увернулся. Громадный медведь, но быстрый, как тигр.

Я потянулась, чтобы впиться в его волосы, но меня бросило на матрац, вмяло в него, выбивая воздух из груди.

— Еще раз так сделаешь, я тебя свяжу и все равно трахну.

— Свяжи! Я не дамся тебе добровольно! — мне хотелось плюнуть в его рожу, но было страшно, что ударит… А мне с ним еще жить, пусть недолго, но все равно — я должна быть хитрее. Только все это зашло слишком далеко, остатки сил твердили мне смириться, подчиниться, ведь он красивый и привлекательный мужчина, но я не могла. Не могла!

— Не брыкайся! Так больнее будет, — в его голосе не было страсти, отчего-то мне казалось, что он преодолевает боль. Ренат поднялся, уперев колени по обе от меня стороны, скинул пальто, пиджак, спокойно стал расстегивать пуговицы на рубашке, не отрывая от меня глаз, а я дышала глубоко и набиралась сил для нового рывка.

Когда Волгин скинул с плеч рубашку и разорвал ее пополам, я замерла от ужаса. Он давно мог меня сломать, но не сделал этого.

— Ренат… прошу, — потянулась руками, чтобы себя прикрыть, сбросить стокилограммовую тушу с себя все равно не получится. — Я не хочу такой первый раз!

— Поздно. Будет уроком, что со мной играть нельзя, же-на, — он бросился вперед, крепко привязал мне руки рваной рубашкой к кованому изголовью кровати, отчего я задрожала и покрылась пупырышками. Соски превратились в камешки, а любое прикасание кожи или ткани вызывало во мне тысячи искр. — Я ненавижу строптивых женщин, Сеня. Запомни это, — налетел на губы, два три-глотка, оторвался и переместился на грудь, укусил сосок, чтобы побежать дальше, к животу и еще ниже.

Я выгнулась, дернула коленом и сильно ударила его в подбородок. Растяжки хватило перекрутить ногу и, пока Ренат приходил в себя, выбраться из-под тела мужа, но привязанные руки не позволили сбежать, только кости захрустели сильнее, заныли мышцы.

Волгин встал, его глаза горели, как два черных угля, потер ударенную скулу, хрустнул пальцами, а потом в один рывок расстегнул молнию брюк и скинул их вместе с трусами.

Я не успела толком что-то увидеть, как муж уже лег сверху и, сковав собой, развел мне ноги.

Ренат

Я был до отчаяния разозлен. Жаждал наказать Есению за то, что искушала, играла, но изначально планировала оттолкнуть, ссылаясь на мое обещание дать ей время. Наверное, во мне взыграло что-то звериное, необъяснимо острое и мощное. То, от чего не отмахнуться.

Желание.

Пробудившаяся страсть.

Вожделение.

Навалился на девушку всем весом, развел ей ноги, зажал перебинтованные руки над головой и придвинулся до горячего соприкосновения. Есения замерла, натянулась, как тетива, захрипела, глотая слова, хватая губами воздух.

А потом внезапно опала, будто сдалась, и отвернулась от меня. Нас разделяли какие-то несколько миллиметров, звенящие моей яростью и желанием погасить пламя, вырвать у жизни несколько секунд наслаждения, чтобы забыться на эти мгновения, почувствовать себя живым. Неуязвимым.

Шрамы на спине больно потянули, словно напоминание, что я несвободен, что я давно отдал свою душу и сердце, но тело, бренное тело, требовало разрядки.

Есения — моя жена. Будущая мать моих детей, и это не изменить, не перечеркнуть.

Она продалась. Она моя. Навсегда.

Сердце болезненно сжалось, выплеснуло в кровь новую порцию ненависти к себе.

Есения не Валери. Не та, кого мне хочется видеть рядом больше жизни. От этой куклы, что дышит в сторону и кусает губы, мне нужен лишь наследник, а лучше несколько. Это пока единственный выход из сложившейся ситуации. Я не имею права все потерять, все, чего добился тяжелым трудом. Мне придется изменять любимой, но покойной жене с другой. Я все равно иду на это ради Валери. Она поймет. Она простит меня. Дождется на небесах и выслушает.

Я буду в это верить.

Есения сильно дрожала, но больше не сопротивлялась. Лежала подо мной, как полено. Мертвое, сухое и безжизненное.

Хорошенькое начало семейной жизни.

Достаточно ласк и прелюдий. Я коснулся горячей точки собой, но прежде чем толкнуться вглубь, повернул лицо Есении, чтобы поцеловать, расслабить ее и смягчить удар.

Жена сильно жмурилась, из-под густых ресниц по румяным щекам катились крупные бусины слез, а губы беспрерывно шевелились: «Пожалуйста… Пожалуйста»

Да она же совсем ребенок. Девочка, которая к этому не готова. Да, зрелая, аппетитная, соблазнительная, но совершенно не опытная. Брагина вряд ли осознавала, к чему приведут ее заигрывания с таким мужчиной, как я. Мужланом. Деревенщиной, что внезапно разбогател.

Невинная? Не нужно было спрашивать, чтобы догадаться — все написано на ее лице.

Валери не была девочкой, когда мы встретились. Она полноценно утоляла мой мужской голод. Я привязался так быстро, что не заметил, когда оказался женат, а в моем небольшом доме с большим хозяйством и конюшней появилась справедливая хозяйка.

И я отстранился. Тяжело выдохнул в потолок, ослабил хватку рук, напряг мышцы, чтобы оттолкнуть свое тяжелое тело подальше. Жена вытянулась подо мной, как березка, но голову снова отвернула. Затряслась в беззвучных рыданиях, кусая до крови губы.

Я встал. Возвысился над Есенией черной горой, но девушка не шелохнулась. Так и лежала распростертая на кровати, будто сломанная.

Моя игрушка. Купленная жена.

Она прекрасно понимала, что ее ждет, и пережила бы это.

Но я умею ценить то, чем владею, и не собираюсь ее мучить. Нужно время? Я ей его дам, насколько у меня хватит сил.

Я молча оделся, не оборачиваясь на притихшую Есению, а после вышел в коридор и спустился к машине.

Когда я потянулся к ручке на двери, сухая рука вцепилась в мой локоть. Выкрутила руку, заставив обернуться вокруг себя.

Почему охрана не реагирует? Кто посмел ко мне так близко подступиться?

Передо мной стояла невысокая бабушка. Кудрявая, в вязаном коричневом берете и легком бежевом пальто, больше похожем на одежду моей прабабки.

Она вдруг свирепо уставилась на меня и зашипела:

— Иссушенный. Растоптанный. Несчастный. Не найдешь ты покой, если будешь идти по этому пути! Упустишь самое дорогое. Самое ценное потратишь. То, что могло бы вернуть тебя с того света.

Она говорила по-русски, очень чисто и без акцента, а я не мог двигаться. Казалось, что она силой мысли заставляла меня стоять и слушать.

Когда старческие губы перестали двигаться, меня отпустило. Я пошевелился и отпрянул на несколько шагов от ненормальной. После того, что случилось в спальне с женой, я никак не возвращался в спокойное равновесие.

— Вы обознались, — отряхнув пальто и избегая нового прикосновения странной старушки, я быстро пошел к авто.

Попросил водителя отвезти меня настолько далеко от гостиницы, чтобы не было искушения вернуться и завершить начатое, а когда глянул в окно, чтобы рассмотреть бабульку, ее уже не было. Будто растворилась в холодном парижском воздухе.

Хотя мне нельзя, но в машине, пытаясь забыться, я конкретно так набухался. Мне почему-то всюду чудился запах сочного тела Есении, моей новой жены, которую я не должен желать. Ее запах был везде: в салоне, около меня, во мне, в каждом вдохе и выдохе. Я втягивал носом густой воздух и сжимался от горячих волн распирающих тело. Запах будто преследовал меня, оставался на руках, губах, языке. Это волновало. Я словно себя предавал. Валери предавал. Желал другую. Здесь и сейчас. Ту, что сегодня впервые увидел, впервые потрогал, прикоснулся. Я много месяцев не позволял себе этого и внезапно сорвался. Да так, что катился со скоростью взбесившегося буйвола в пропасть.

Нет. Этого не будет, я не имею права на новые чувства и привязывать к себе молодую жену не стану. Наш союз все равно временный.

Очнулся я в ночном клубе в компании подтянутой молодой женщины с глазами темнее ночи. Она была в черном облегающем платье, на длинной шее переливалось изысканное колье в виде сцепленных листочков. На красивые плечи спадали черные прямые волосы, а в углях темных глаз читался явный интерес к моей персоне. Реагировать адекватно было сложно, я плыл в чумном мареве, отравленный собственной глупостью.

Зря я это затеял. Не нужно было жениться, особенно на той, которая вызывает во мне смешанные чувства. Предчувствие грызло под горлом, как большая крыса.

Я успею освободить Есению от себя до того, как мы взаимно привяжемся. Очень на это надеюсь.

Посмотрел на молодую женщину напротив.

Она не была простушкой или шлюхой. Интеллигентная, красивая, слишком идеальная. От тонких ухоженных пальцев до скоса фарфоровых скул и щеток густых настоящих ресниц. Есения выделялась бы рядом с ней свежей индивидуальностью, россыпью золотистых веснушек на переносице и щеках. Необычной формой глаз, будто миндаль, с мелкими темными точками в глубине холодной синевы. С пшенично-золотыми кудрями густых волос, в которые хотелось зарыться носом. Нельзя… Нельзя к ней привязываться! Дед будто знал, кого подсказать мне в жены, кого подложить в мою одинокую постель, но он и близко не представляет для чего мне это, потому что верит в предложенную сказку.

Не знает он как, то, что я задумал, жестоко.

Сколько я в себя влил горячительного, не помню, и как эта мадам ко мне прицепилась, тоже. Как и ее имени не представлял, а спрашивать не собирался. Она говорила со мной по-английски, хотя я понимал через слово, слишком был пьян, а уровня школьного языка оказалось мало. С французским дело обстояло еще хуже — знал от силы два-три слова. Отличил бы «спасибо» от «люблю», но не более.

— Ты здесь по делам? — спросила темноволосая, перекидывая гриву на одно плечо, приоткрывая моему взгляду довольно глубокое декольте на открытом платье и выступающие косточки.

Она привлекала не только мой взгляд. Мужчины с соседних столов то и дело косились на спутницу, но женщина смотрела только на меня. Прямо и откровенно.

— Нет. Отдыхаю, — ответил неохотно, но я слишком устал, чтобы суметь отказать прямо.

Незнакомка опустила голову, мазнула горячим взглядом по моим губам и отсалютовала мне бокалом.

— Тогда стоит за это выпить.

Она что-то еще сказала, а я, поплывшим от алкоголя разумом, не смог понять. Взгляд у женщины был весьма красноречивым — голодным, скользящим по моим плечам и рукам, ныряющим куда-то под стол. Стало горячо от ее намека. Сразу видно, что опытная львица.

Сжав стакан, я мутным взглядом рассматривал собеседницу. Она облизнула губы и немного растерла алую помаду. Я, под немыслимым давлением либидо и полыхающего в крови огня, потянулся к ней и тронул чужие губы кончиком большого пальца. Порочное движение всколыхнуло во мне не угасшее пламя, качнуло к ней, чтобы тут же отстраниться из-за головокружения и тошноты.

Я бы разделил постель с женой, если бы не зашел так далеко в своей ярости. Уталил бы голод, если бы сдержал свой гнев.

Получил бы то, ради чего затеял этот безумный брак.

— Я могу скрасить твой отдых…

— Я женат.

Незнакомка оглянулась, скользнула взглядом по затемненным столам клуба с посетителями, остановилась на танцполе и извивающейся девушке на пилоне. Темные глаза распахнулись сильнее, ресницы дрогнули, словно она увидела что-то жуткое, а затем снова посмотрела прямо и уверенно на меня. Заулыбалась коварно и открыто, подалась вперед и перехватила мои пальцы, сжимающие рюмку.

— Но я никого рядом с тобой не вижу, — шепча, потерла мою руку, погладила кончиками прохладных пальцев мои. — Да и она нас не видит. И никогда не узнает. Я даже имени твоего не знаю, а утром мы вряд ли, после такого количества выпитого, вспомним о прошедшей ночи.

Я отстранился, но руку не убрал. Я все-таки мужчина, и у меня очень давно никого не было.

— Уходи лучше, — голос сломался, стал басистым и жестким.

— Ты совсем не страшный. Даже с таким низким голосом, — она переплела наши пальцы и стала выводить на коже немыслимые узоры, сводящие с ума. — Мне это нужно. Тебе это нужно, — она внезапно пересела ко мне и положила ладонь на мой напряженный пах.

Я будто был опоен не виски, а какой-то возбуждающей хренью. Так пылало внутри, так хотелось все потушить.

Есения

Бояться насилия — это самое жуткое, что со мной происходило в жизни, но остаться в неведении на долгую и холодную ночь — оказалось настоящим испытанием.

Куда ушел Ренат? И что будет, когда он вернется? Смогу ли снова смотреть на него с интересом, пытаться найти в нем хоть что-то хорошее, чтобы не испытывать неприязни после случившегося?

Неужели он настолько жесток и способен на самое страшное? Но ушел же! Остановился…

Я его оправдываю!

Он меня чуть не задушил собой, чуть не искалечил душу, а я ищу ему оправдания?

Я лежала несколько минут, ожидая, что муж, злой и страшный, вернется и продолжит начатое.

Понимала, что играла с ним, что провоцировала, но никогда не думала, что все произойдет именно так. Ренат буквально взорвался, показалось, что он был не в себе.

Какое-то время я лежала неподвижно, закутавшись в одеяло, делая вид, что меня здесь нет. Мечтая исчезнуть. Пыталась согреться и настроиться на близость с мужем. Мне не избежать участи подстилки, мама предупреждала, а отец упоминал, потому я полчаса не шевелилась и дышала через раз, когда снаружи, за дверью, слышались чьи-то шаги и голоса.

Но Волгин так и не вернулся.

А я, незаметно для себя, уснула.

Подкинулась, когда в дверь номера кто-то постучал, а в узенькую щель шторы пытался пролезть мутный солнечный свет.

Натянула одеяло повыше и охрипшим голосом попросила:

— Войдите.

— Принесли ваш завтрак, Есения, — квадратноголовый охранник заглянул в комнату, быстро оценил беспорядок, оставленный с ночи, мазнул изучающим взглядом по моему лицу.

Только после этого невысокая девушка закатила тележку с едой.

— Что-то еще желаете, Есения? — спросил Егор.

— Мои вещи.

— Через пять минут все принесут. Ночью охрана не хотела вас тревожить. Что-то еще?

— Где… — я запнулась, сжала кулаки под одеялом и отвернулась к занавешенному плотной шторой окну. — Где мой муж?

— В отъезде, — ответил заготовлено Егор. — Будет позже.

— Он мне что-то передавал?

— Нет.

Девушка с завтраком подобралась к столику около окна, быстро поставила тарелки и блюда, после чего юркнула за спину охранника и удалилась, забрав с собой тележку. Не попросила даже чаевые, подозреваю, что там все уплачено.

Я слабо заулыбалась. Чувствовала себя до ужаса неловко перед незнакомым мужчиной. Боялась, что он поймет, что вчера было у нас с Ренатом, но едва ли кто-то узнает, чем все закончилось.

Мужчина вытянулся во весь двухметровый рост. Егор поправил воротник светло-голубой рубашки, и в распахнутой поле пиджака я заметила пистолет.

— Я могу идти? — спросил охранник, все еще пристально изучая мое лицо.

Мне было кисло, в горле стоял комок, будто шерсти набили, потому я коротко кивнула и дождалась, пока он отвернется и пойдет к двери.

— Горничная придет в одиннадцать, — сказал Егор и обернулся через плечо. В его прямом сером взгляде читалось что-то похожее на сочувствие. — Если хотите прогуляться по городу, могу сопроводить.

— Но как же… муж?

— Вернется, когда освободится.

И охранник быстро ушел. Показалось, что сбежал, чтобы я лишнее не спросила.

Куда же делся Волгин?

Не скажу, что я сильно тревожилась, но немного чувствовала вину, что его довела. А с другой стороны, да кто он такой, чтоб меня подминать под себя, заставлять с собой любовью заниматься? Разве не должен секс быть обоюдно желанным?

Я зажмурилась, вспомнив, как кончила от его ласк в машине. Это унизительно! Не хочу больше…

Но жар плеснул стыда на лицо с лихвой, будто издеваясь. Дыхание сбилось, а в глубине, где-то под ребрами, натянулась горячая пружина.

Это немыслимо!..

Но хотелось еще…

После того, как мы чуть не разбились в самолете, а моя жизнь свернула по направлению в глухой тупик, я имела право на небольшой отдых, на понимание, что могу банально бояться первой близости. А не вот так…

Неужели Ренат, опытный мужчина, не догадался, что я невинная?

Может, не будь я такой упертой, муж бы услышал меня, поговорил бы и успокоил. Он умеет, я знаю, в самолете ведь он явно старался быть хорошим, пока не огрызался и не рычал.

Я сама виновата. Я же сама хотела его соблазнить.

Нельзя с таким зверем играть в догонялки — поймает и съест. Теперь я это прекрасно понимаю.

Но все-таки, куда Ренат мог исчезнуть? Так надолго.

Сначала напугал до чертиков, а потом оставил одну в неведении.

Надев на голое тело платье, я быстро собрала по номеру одежду, аккуратно сложила все на кресло.

В дверь снова постучали. Я едва успела причесать пальцами спутанные волосы и взглянуть мельком на себя в зеркало. Вот почему Егор на меня так смотрел — у меня же глаза опухшие и губы увеличились, будто я их накачала. Кошмар! Это все Ренат со своими жесткими поцелуями.

— Есения, я принес вам чемоданы, — из коридора послышался голос Егора. — Я могу войти?

— Да, — чтобы не краснеть и не смущаться, я отлепилась от зеркала, расправила одеяло на постели и накрыла кровать пледом.

— Я снаружи, если что-то понадобится, — отчитался охранник, затягивая два огромных чемодана в номер. Оставив их около шифоньера, он проверил ванную комнату, заглянув в приоткрытую дверь, а затем направился к выходу.

Я увела взгляд в сторону, чтобы не раскраснеться сильнее.

— Спасибо, — поворачиваться не хотелось. Так и осталась стоять у кровати, глядя на свои забинтованные руки, пока охранник не вышел. Часть повязки съехала, краснота и отеки сошли, осталось только несколько глубоких царапин на правой руке, но и они уже затянулись и не пекли так сильно.

Дверь тихо щелкнула, и я смогла облегченно выдохнуть. Присутствие чужих теперь слишком меня пугало. Горло сковало, когда я представила, что могло бы случиться, если бы Ренат вчера не остановился. Я бы не смогла его простить. Да и сейчас не хочу ни видеть, ни слышать. И женой ему быть не хочу.

Я сбегу.

Решено.

Вернусь к отцу, объясню, что не смогла выдержать давление жестокого мужа. Папа поймет. Простит. Примет.

Чтобы никто не вломился, закрыла дверь на замок. У мужа должен быть ключ, да только это не успокаивало вовсе, ведь у охраны, скорее всего, дубликат.

Хорошая первая брачная ночь, ничего не скажешь. Сначала гроза, а потом этот ужас.

Я пару минут собиралась с духом, чтобы запихнуть себя в душ, обнажиться и надеяться, что Волгину не приспичит вернуться именно сейчас.

Но даже через тридцать минут, когда я уже обсохла и переоделась в чистое, немного перекусила салатом из фруктов и запила соком, муж не вернулся.

Не вернулся он и позже.

Да и пусть, мне только лучше.

Первым делом проверила телефон. Из неотвеченных был звонок от папы и два сообщения: от Ани и Андрэ.

Открыла последнее сообщение друга на французском.

«Какой скрытный муж тебе попался. Ничего не найти, только пару статей с упоминанием, что в полку богачей прибыло — это в прошлом году было. Такое ощущение, что информацию о Волгине затерли специально. У меня есть хороший знакомый в России. Написал ему с просьбой покопаться в жизни твоего супруга, но придется подождать».

Не могу я ждать. Если бы он знал, как это сложно и что мне грозит.

Открыла сообщение от Ани.

«Как ты?»

Не буду ей отвечать. Объяснить, что со мной сейчас твориться, все равно не смогу, а она будет допытываться. Лучше сделаю вид, что слишком занята развлечениями с мужем. Который, видимо, решил, что я не достойна его общества.

Какие у него могут быть дела? Сейчас, в Париже.

Но и видеть Рената не было желания. Пусть делает, что хочет.

Набрала отца и долго слушала гудки в телефоне.

— Привет, Есения, — ответил папа на третий набор.

— Привет. — Все, на что меня хватило. — Пап…

— Прости, что на свадьбу не попал. Был очень занят.

— Ничего.

— Все в порядке, дочка?

Хотелось закричать, что не в порядке, что я хочу вернуться домой, что мне не нужны деньги и я не могу ему помочь с бизнесом.

— Спасибо тебе, Есения. Вливания средств Волгина спасли наш бизнес. Я не знаю, как тебя благодарить…

— Не нужно.

— Он тебя чем-то обидел? — будто чувствуя мое настроение, уточнил папа.

Можно подумать, что даже если так, это что-то бы изменило.

— Нет. Все в порядке, пап…

— Голос у тебя севший. Я беспокоюсь.

Раньше нужно было переживать, папа. Теперь уже никто не поможет.

И я солгала, наверное, мне хотелось успокоить отца, оградить от моих проблем. Ему своих хватает.

— Я всего лишь не выспалась.

— Мама говорила, что ты пыталась сбежать, — вдруг вспомнил отец.

— Пап…

— Да я понимаю. Все случилось быстро и неправильно. Вы должны были хотя бы познакомиться, но на этом настоял жених. Я сейчас думаю, что, может, не стоило так рисковать твоей жизнью и счастьем ради…

— Все хорошо, папа, — в горле стоял ком из слез, но я держалась.

— Он тебе понравился? Хоть немного.

— Время покажет, — уклончиво ответила я и потерла губы. Так было противно обманывать. Но не скажу же, что муж настаивал на первой ночи немыслимо жестко, особенно если упомянуть, что я сама его до этого довела, папа не поймет.

— Выдержи годик в браке, а там мы что-то придумаем, — вдруг оживился отец. — Всегда можно найти повод развестись. Только постарайся не забеременеть.

— Хорошо, пап…

Кто-то постучал в дверь, я сильно дернулась и ударилась локтем об угол шкафа. Пробормотала папе:

— Мне пора. Созвонимся позже.

— Люблю тебя. Отдыхай, Есения. И постарайся взять от жизни лучшее, не оглядывайся на то, что могло бы быть.

— Спасибо за совет. Я постараюсь, — и, не дожидаясь очередной порции ненужных подсказок, отключила связь. Еще бы посоветовал мне ноги шире раздвигать и думать о хорошем, как сделала мама.

Глянув на экран, решила, что ей звонить точно не буду.

— Уборка номера, — позвали снаружи.

Я впустила горничную внутрь, а сама, подхватив сумочку и телефон, вышла в коридор. Там нашла охранника.

— Егор, я хотела бы посетить несколько магазинов.

— Одну минутку.

Он подобрался, показал жестом следовать за нами еще одному пареньку из свиты охранников и пригласил меня следовать за ним.

В лифте они встали передо мной, а меня погрузило в странный трепет, смешанный с паникой. Широкие плечи мужчин, большие мощные шеи, крупные руки — все напоминало о Ренате. Моем муже, что чуть не надругался надо мной. Как его теперь не бояться, как смотреть в глаза? Как он тогда сказал: «Будет уроком»?

Я должна уберечь себя от его гнева, а лучше вообще больше никогда не оказаться с ним рядом. Исчезнуть для всех.

Ни отец, ни мать не помогут мне справиться с жестокостью мужа, никто не подскажет, где найти силы пережить этот год. Я теперь сама за себя.

Что ж, все уже изменилось. Жизнь не будет прежней. Почему бы не начать с нового листа? Где-нибудь так далеко, чтобы никто не нашел.

Ренат

Просыпаться было тяжело. Казалось, что я придавлен многотонной плитой, а в груди вместо сердца — звенящая пустота.

Тело оказалось неповоротливым до ужаса. Словно сделано из камня. Но, на удивление, я не чувствовал знакомого тянущего напряжения в паху. Будто всю ночь трахался, как жеребец.

Я повернул голову и скрипнул зубами.

Настойчивая незнакомка из клуба тихо посапывала рядом, обняв подушку. Ее темные волосы разметались, спутались, спрятали губы и часть лица.

Твою ж мать…

Откинув простынь, я тяжело поднялся. Оценил разбросанную одежду, использованные презервативы, несколько бутылок вина на столике, пустые бокалы, блюдо с фруктами и растаявшим сыром.

Как это случилось? Нихрена не помню.

Не умываясь и не прощаясь с девицей, что разделила со мной ночь, я бросился прочь, чтобы в машине попросить водителя отвезти меня подальше от отеля, хоть на край земли, лишь бы не осознавать, что я натворил. Туда, где чувство вины не съест меня живьем.

Я никогда не изменял Валери. Мы прожили в браке пять лет. Из них четыре пытались завести детей. Наверное, у меня теперь пунктик, но для меня брак без детей — вовсе не брак, не настоящий союз, а связь с Есенией — фикция. Из-за этого все происходящее напоминало маскарад уродов.

К черту чувство вины за измену! Я ей никто, она мне никто.

Только мучило, что я нихрена с прошлого вечера не помнил. Никогда еще так не напивался. Разве что на сороковый день после гибели Валери — до сих пор не помню, как отключился, обнимая крест. Меня тогда из больницы выпустили, сложили по кусочкам. Я подписал, что беру ответственность за здоровье на себя и плюнул на их рекомендации. Как оказалось, зря. До сих пор не понимаю, как еще тогда не околел от холода, валяясь на сырой земле около могилы любимой, и под утро, продрогший до кости, смог доползти домой. Дед тогда разозлился не на шутку и ударил меня. Впервые за много лет. По щеке. Так резко, что моя голова дернулась, а мир чуть не перевернулся. Но помогло. Я умылся и вернулся работать на конюшни, надеясь, что одна из наших строптивиц когда-нибудь меня скинет и затопчет, чтобы больше не мучиться.

Но дедушка был против такого расклада, потому придумал мне новое невыполнимое задание, взял слово Волгина и пообещал, что из-под земли меня достанет, если я не исполню его последнюю волю. А потом случилось еще кое-что… В день, когда исполнился год после гибели Валери, я узнал, что я не могу ее защитить. Именно тогда я понял, что придется сыграть мерзкую партию и выступить в роли бездушного толстосума, который желает себе на полочку красивую игрушку.

Было далеко за полдень, когда я покинул теплую постель той, кого никогда больше не увижу и имени не узнаю. Мне было все равно, кто она.

Несколько часов простоял на мосту канала Сен-Мартен, словил себя на мысли, что Валери здесь бы понравилось. В груди монотонно ныло уже который месяц, но я впервые чувствовал что-то, кроме боли. И что это такое, не мог понять. Горячее, звенящее, распирающее ребра, сжимающее сердце иначе, не выдавливая кровь, а напротив, качая его, наполняя мою жизнь смыслом.

После многочасовой прогулки в одиночестве (охрана не отставала, но держалась в стороне) я снял номер в какой-то забегаловке на окраине Парижа и, разрешив ребятам, стерегущим мою никчемную жизнь, разместиться внутри комнаты, завалился спать.

Проснулся с гнетущей мыслью, от которой хотелось повеситься.

Нафига мне золото, если тебя рядом нет? Зачем мне особняк, земля, богатства, если все не с тобой? Валери… Как же я по тебе скучаю.

Телефон не включал. Не ел и ничего не хотел. Только воду пил без конца.

К закату стало так кисло, что я выбрался на улицу и пошел куда глаза глядят. Следом трое, словно тени, телохранители. Дед приставил, я отказывался, но он настоял. Сказал, что теперь я одиночество не могу себе позволить. И снова напомнил, что я СЛОВО дал. Дал, черт возьми!

Я бороздил дорогими подошвами каменную кладку и пытался принять свою бессмысленную жизнь, принять свою внезапную порочность и слабость, согласиться с агрессией и нервозностью.

Я таким раньше не был, но меня и предупреждали, что стоит ожидать перемен.

Когда-то я считал себя сильным, был настоящим крепким плечом для супруги. Мы четыре года боролись за наше будущее, делали все, что в наших силах, а когда счастье оказалось так близко, что можно было его потрогать ладонью, мое сердце разорвалось на кусочки. И Валери не стало.

Наверное, я тоже тогда ушел. Вслед за ней. И если бы не дед, не его жажда продлить род Волгиных, не его взятое с меня СЛОВО и не мое обещание сделать все, что в моих силах — я бы оставил этот мир и бросился бы за любимой женой.

Прошел день. Шумный Париж затих, люди растянулись по уютным улочкам, щедро приукрашенным осенью, спрятались в кафешках. Неугомонные голоса ребятни умолкли, машины, размеренно шурша резиной, катились вперед, в нужное каждому никуда.

Я едва волочил ноги, выглаживая и без того гладкую плитку парижского бульвара, когда решил, наконец, вернуться в номер к жене.

Не знаю, что скажу ей и как буду себя вести. Все вышло из-под контроля и слово, данное деду, внезапно стало для меня горькой пилюлей.

Да какого черта меня это мучает?! Что со мной?

На телефон я с вечера не отвечал, выключил звук, а если что-то важное, знал — Егор сообщит. У него все полномочия и связи. От юриста до личного стоматолога.

Но пора возвращаться в реальность, все равно от нее не убежишь.

— Егор, — я набрал главного охранника, которого оставил возле жены с надежной группой ребят. — Как она?

— Спрашивала о вас только утром, — отчитался Меркулов.

— Что ты ей ответил?

— Вы на выезде, конечно. На важной встрече.

Я усмехнулся. Хорошенький выезд. Ненавижу себя теперь, но все-таки это лучше, чем насилие. Совсем крышу снесло от ее выходок.

Правильный ли я выбор сделал, когда взял Есению в жены? Надо было все-таки встретиться с девушкой до свадьбы.

Но я не хотел. Решил, что любую возьму, все равно любить не собираюсь, только трахать ее. Ткнул в первую попавшую знатную семью, проверил ее здоровье и думал, что все пройдет гладко. Наивный.

— Ренат Эдуардович, куда везти Есению? — учтиво осведомился охранник. — Говорить о вас?

— А вы где?

— Она попросилась в магазин — одежду купить. Жду вот, пока переодевается. Она с другом. Я его пробил — надежный товарищ — Андрэ Флобер, без приводов и скандалов. У него свое ателье на Божоле. Холост, дружат с Брагиной с детства.

— Передай адрес Косте, я подъеду. Жене ничего не говори. Да, узнай аккуратно, какие она любит цветы, и скинь мне смской.

— Принято, шеф. Займет пару минут.

Я отключил связь и откинулся затылком на сидение. Закрыв глаза, неожиданно внутренним взором увидел мерцание молний в иллюминаторе, большие радужки, как две планеты, затягивающие внутрь, заполненные слезами. И шевеление губ… Пожалуйста… Пожалуйста…

Етить!

Да она просто дорогая кукла, не более. Что меня так торкает?

Через минуту телефон взорвался новым входящим звонком.

— Я же просил смс…

— Есения пропала, — запыхавшись, бросил в трубку Егор. — Вашей жены здесь нет. По словам Флобера она ушла десять минут назад, якобы подышать воздухом, но снаружи ее нет! Ребята уже прочесывают периметр.

— Что?! Быстро! Найти! Ты же знаешь, кто я, и как опасно жене находиться одной в таком крупном городе. Без охраны. Егор, твою мать, надо было с ней трусы примерять! Я с тебя кожу живьем сниму, если с женой что-то случится.

Егор не ответив, отключился, будто телефон внезапно вышел из строя, или Меркулов не захотел больше слушать мои угрозы. Сука! Вот растяпы недоделанные. Вот он, первый недостаток миллиардов в кармане — ты нигде не чувствуешь себя в безопасности. Даже жена, которую не любишь, не ценишь, — для новых голодных врагов — лишь цель.

Водитель и охранник на переднем сидении переглянулись и быстро среагировали. Первый вжал педаль газа, второй связался с группой из другой машины, чтобы следовали за нами и были наготове.

Мне оставалось лишь влипнуть в сидение и верить, что Есения не наделает глупостей. И что с ней ничего не случится.

Не могла же Брагина сбежать, после того, что я вчера сделал? Неужели так сильно испугалась? Да она не посмела бы! Ведь знает, что ее отцу тогда не поздоровится.

Гнев и волнение хлынули в лицо, сердце глухо ударилось в ребра, в ушах засвистело от скорости.

Самое противное, что я волновался не из-за ее шалости, если это все-таки попытка сбежать, а из-за того, что могло случиться непоправимое. Если мои недоброжелатели, а их слишком много теперь, поймают Есению, могут не просто не пощадить, а закончить то, что я начал вчера. В этом мире жестоких денег нет справедливости, чистоты и доброты, и я откровенно не хотел в нем вариться и жить, но приходилось.

Я нервничал. Сильно. Словно обручальные кольца и наши с Есенией подписи в брачном договоре значили что-то сакральное. То, что намертво связало мою душу и сердце с этой девчонкой.

Помню ее ладошки, которые тонули в моих руках, пока обрабатывал раны, помню полные слез глаза и… чулочки.

И ночь, проведенная в постели с другой, ковыряла… мучила горечью неправильного поступка. Да мне плевать, с кем спать. Физиологию не отменить, я давно ни с кем не был, но вот морально — это выбило из колеи. Да и мне нужен ребенок от официальной жены, от чистой и высокородной женщины, а не от опытной, страстной, но однодневки.

Я не успел привязаться к Есении, не успел толком узнать ее, но как-то отпускать пока не планировал, клялся защищать девушку в горе и радости, обещал дать время. Я дам ей время, даже если будет очень тяжело. Много времени, только бы она нашлась.

Все это плескалось-перемешивалось в мыслях, пока мы летели через вечерний Париж.

Дед точно скажет, что я тюфяк, раз не смог искусить женщину в первую брачную ночь, трахнуть ее с наслаждением, чтобы она поскорее родила мне детей. Сына. А лучше двоих.

Ничего. Я ее найду и исправлю свой косяк. Соблазню по-настоящему, заставлю ее желать меня, вытравлю страх, даже если придется на несколько лет притвориться любящим мужем.

Есения

Егор отвез меня к Андрэ без лишних вопросов. Оставил с другом наедине, сам же расположился в приемной вместе с несколькими охранниками. Выхода из ателье, кроме как через главный ход, все равно нет, потому я не смогу просто так уйти. Он в любом случае меня заметит и вернет к Волгину.

Нужно время, чтобы подгадать момент для побега.

Я сжала ладонями перила балкона и вернулась к Андрэ, который как раз подбирал новую одежду.

У меня был план, как скрыться, но для его реализации нужна помощь друга. Я осторожно поделилась своей идеей, а он внезапно взорвался.

— Эния, нет! Так нельзя, — Андрэ тряхнул светлыми кудрями, подхватился с глубокого кресла и заходил по помещению, огибая стойки с одеждой. — Тебя поймают, — сдернул одно из светлых платьев, перекинул на руку, осмотрел его критично и вернул наряд на место. — А если нет — ты не проживешь одна, без мужской поддержки и денег… Это безрассудно и нелепо. Нужна хорошая работа или достаточно средств для существования, нужны новые документы… Есения — это безумие! Такие вещи нужно планировать, а не импульсивно вытворять. Я против и не позволю тебе сотворить глупость.

Впервые Андрэ мне перечил открыто, прямо и так резко, что я даже голову подняла и вперилась в его хмурое лицо.

Флобер потер висок, убрал кудри назад, но светлые пряди снова упали на высокий лоб.

— Эния, одумайся! Вашему браку сутки от силы, ты должна попробовать. Ничего же страшного не произошло…

Я начинала закипать. Хватит с меня! Пытаясь помочь родным, я опрометчиво поставила на кон свою жизнь, осталась один на один с жестоким мужчиной, с несправедливым и расчетливым, запертая в клетке, из которой нет выхода. Кто меня спросил, чего я хочу на самом деле? Да и кто поддержит, поймет, через что мне приходится пройти?

Не так я себе представляла замужество. Не хочу трястись и бояться каждый день, ожидая, когда он завалится в мою спальню и завершит начатое. Я не смогу жить так. Я погибну, как синица в клетке!

Андрэ стоял напротив с горой шмоток, но, оценив их светлые тона, я махнула, что не буду даже примерять.

— Выбери что-то более неприметное, пожалуйста. Я должна затеряться в толпе.

— Эния, ты глупости творишь. Остановись. Я могу помочь тебе, но не так — не выбрасывай себя из общества. Мы же…

— Не сможем больше официально встречаться?

Андрэ слабо кивнул, отбросил на угловой диван забракованные мной вещи, пошел по рядам за другими. Глядя на его крупную спину, я понимала, что друг прав, но боялась это признать. Продолжала бояться Волгина и его расправы над моим телом. Не Андрэ вчера отбивался от жестокого мужа, Флоберу меня не понять, а дружба… ничего, она переживет наше расставание. Как я пережила разлуку с домом и дорогими мне людьми ради спасения папиного бизнеса. Когда-нибудь приходится взрослеть и принимать решения, которые нам неприятны.

Но не спать с нелюбимым и, тем более, терпеть его издевательства.

— То есть ты не против, — начала я мрачно, цедя сквозь зубы, — что Волгин будет приходить каждый день в спальню и насиловать меня?! — я закрыла ладонью губы, но было поздно. Слова уже вылетели, а я в последний миг поняла, что перекрутила факты, исказила правду.

Друг застыл посреди вешалок, сдвинул часть их так быстро, что металл засвистел, а стеллаж закачался, угрожая завалиться набок.

— Что? Ты. Сказала? Он тебя…

Таким я еще нежного и романтичного Флобера не видела. Показалось, что в его светлых, кристально небесных глазах, сгустились тучи и засверкали молнии.

Я сжалась от стыда и ужаса. Обняла себя, прогоняя нервозность, что преследовала с самого утра, а если точнее, с той минуты, как я напялила белое подвенечное платье.

А если я ошиблась? Вдруг все не так, как кажется? У кого просить совета, с кем поговорить? С другом, который летом внезапно признался, что много лет любит меня без памяти? С другом, которому я не могу ответить взаимностью? Это будет жестоко. И то, что я болтнула про Рената — тоже жестоко и эгоистично. Это толкнет Андрэ на импульсивные поступки. Я его банально подставила сейчас и ничего не могла поделать — не оставалось выхода. Мне некуда больше пойти.

И неожиданно остро захотелось вернуться в гостиницу, подчиниться мужу, выполнить его условия, довериться чужаку, не способному любить, поверить, что он способен хотя бы на нежность, что Ренат сможет понять меня, увидеть во мне настоящую женщину и мать своих детей, будет ласковым и надежным супругом. Я уговаривала себя, что вчера — это был лишь порыв, что Ренат другой… и мечтала поверить в это по-настоящему, потому что его поцелуи… и порочные прикосновения все еще горели на коже, все еще тревожили.

Наверное, я испугалась своих чувств, своей реакции на незнакомого человека. Я не ожидала, что тело так отреагирует и не доверяла самой себе.

— Есэныя… — с сильным акцентом позвал меня Андрэ. — Tvoju mat, не молчи! Он тебя?..

— Хотел, но в последний момент отступил, — тяжело выговорила я и сжала рукой горло, чтобы не разрыдаться.

— Fuck… Эния… мужчина во время сильной страсти может голову потерять, — Андрэ подступил ближе, присел на колено, чтобы оказаться со мной на одном уровне, а я опустила голову, пытаясь спрятать глаза.

— Мы едва знакомы. Какая может быть страсть, о чем ты говоришь? Я в любовь с первого взгляда не верю.

Друг тихо хмыкнул, и я решилась посмотреть на него.

— Ты правда думаешь, что не способна сводить с ума? — прошептал он, глядя прямо в глаза и протягивая мне шерстяной плед. — Ты дрожишь, укройся.

Мне оставалось лишь пожать плечом и завернуться в мягкую ткань. Так было намного лучше.

— Не способна, — выдавила из пересохшего горла. — Я не умею соблазнять, вчера это поняла, и не собираюсь теперь учиться. Это жутко. Я не умею такие вещи контролировать, а с этим медведем, что стал моим мужем, вообще опасно играть в такие игры.

— Эния, — Флобер искренне рассмеялся, перекладывая коробки с обувью, выбирая нужные размеры и модели, выставляя их на стол по центру залы. — Такая наивная. Этому учиться не нужно — это в тебе от природы. Ты по-настоящему еще не зацвела, не распустился бутон, но не увидит твою красоту разве что слепой. Да глядя на твои губы, можно захлебнуться от желания их целовать, погружаться, ласкать…

— Не нужно так говорить, пожалуйста, ты меня смущаешь…

Андрэ не стеснялся говорить о своих чувствах, а меня они искренне пугали. Могла ли я подумать, что худощавый мальчик, с которым мы прятались от строгих родителей в заброшенном саду, бегали французскими улочками босиком и гоняли голубей по площади, внезапно вырастет, станет высоким и красивым мужчиной и предложит мне свои руку и сердце? А я возьми и откажи. Он для меня брат, не более, я не могу его воспринимать иначе.

Сложив руки на груди, Флобер отошел к высоким полкам вдоль стены.

— Ты знаешь, что я…

— Знаю, и прошу тебя не напоминать, потому что мы не сможем с тобой общаться. Я и так чувствую себя виноватой.

Флобер покачал головой, перебросил светло-золотистые кудри на одну сторону, но те все равно спружинили и вернулись на лоб.

— Ты тут ни при чем, ведь повода не давала. Я сам себе позволил влюбиться, потому что хотел этого. — Друг замолчал, а я поняла, что не смогу больше ранить его своим присутствием — должна уйти из его жизни. Так всем будет лучше.

— Вчера ты хотела Волгина искусить, если память мне не изменяет…

— Это я виновата, — внезапно осознала. — Я мужа провоцировала, искушала, надела чулки, откровенное платье, а потом… — выдохнула и сильнее закуталась в плед. — Ренат будто свихнулся и творил со мной такое… не стыдясь ни охраны, ни водителя, — я укрылась под ладонями и тяжело выдохнула, потому что картинки из машины все еще волновали меня. Воспоминания добавили жара в кровь, запустили по всему телу немыслимый трепет.

Я выглянула из-под рук, Андрэ остановился возле меня и какое-то время молчал, растягивая губы в подобие улыбки.

— То есть, провокация сработала? — черты друга заострились, в глазах появился новый непонятный блеск.

— О! Еще как! — я вскинула руки в потолок и истерично засмеялась. — Когда муж увидел, что я без… — запнулась, краснея, — …ну ты понял… Он буквально озверел. Никогда еще так не боялась.

— На то и был расчет, — Андрэ отошел к другим стойкам и прицельно выбрал один из нарядов на вешалке. На этот раз темно-синий. — Зря ты так быстро сдаешься, Эния. Если Волгин отступил, да и еще в последний момент, значит, есть в нем что-то человечное. Мало кто может остановиться на грани желания. Это не так просто, как ты думаешь.

— Мне страшно, — я забросила ноги на кресло и натянула плед почти на уши, только нос оставила сверху, чтобы можно было дышать. Так вроде было теплее, но я вовсе не замерзала — меня подбрасывало в немыслимой дрожи от горячих воспоминаний о муже и жуткого ожидания продолжения. Я не могла честно себе сказать, что не хочу этого. Что-то словно изменилось во мне после того, как кончила от ласк Рената.

— Ты говоришь, что он всю ночь отсутствовал и не вернулся до сих пор? — поинтересовался Андрэ.

— Телохранитель сказал, что Волгин уехал по делам, но я не верю. У нас медовый месяц, да и Париж для отдыха выбирала я. Какие у него могут быть тут дела? Вранье!

— Тогда, куда подевался твой муж?

— Не знаю и знать не хочу. Я собираюсь сбежать от него, чтобы не искушать больше судьбу.

— Не боишься, что он отомстит твоим родителям?

Я задумалась. Стоит ли мне беспокоиться о расплате? Он ведь угрожал мне, от этого не отмахнуться.

Но я не стану бояться вечно. Я выполнила часть договора: вышла замуж. О жестоком супружеском долге я ничего не подписывала и не буду подчиняться. Не купит он меня своим богатством, я и без мужа и семьи выживу.

Андрэ подал руку и, дождавшись, пока я поднимусь, провел меня за ширму.

— Сначала нужно приодеться, а потом обсудим остальное.

— Я не буду тебя в это впутывать. Мне нужно только, чтобы ты задержал охрану. О большем я просить не стану.

— Я уже впутался, милая, по самое горло. Раздевайся, Эния, сейчас принесу белье и колготки — осень хоть и теплая, но ветренная.

— Спасибо, — я послушалась совета, скинула одежду на пол и оглядела себя в зеркале. На бедрах с двух сторон багровели крупные отчетливые синяки, отметины грубых рук Рената, губы опухли и покраснели от его терзаний, а грудь, все еще помня жесткие, но такие ловкие прикосновения, внезапно затвердела.

Ренат ведь не тронул меня… Отступил.

Может, я зря затеяла побег, и есть шанс сохранить то, что еще не разбилось?

Ренат

— Ренат Эдуардович, за нами хвост! — повернувшись ко мне, Коля, охранник, показал взглядом назад.

В ночном освещении сложно было понять, что за марка и какой цвет авто. Яркие фары, прилипнув намертво к асфальту, мчались за нами. Нагло. Близко. Опасно.

— Думаешь, те же, что и раньше?

— Скорее всего. Что делаем?

— Нужно оторваться, — я потер ноющее колено ладонью, спину свело колкой знакомой болью, а в голове стало горячо. — Мы не можем их привести к Есении, Коль, ты понимаешь?

— Конечно.

Охранник отвернулся, чтобы раздать по рации указания:

— Нырнем в… — из-за шума в ушах я не услышал часть его фраз. С трудом разобрал четкие последние слова: — Рокировка. Готовность пять минут.

Коля мельком глянул на меня, а я, сдерживая пульсацию в висках пальцами, терпел напряжение, катившееся по всему телу, но смог заставить себя качнуть головой, что все в порядке. Охранник отвернулся, а я впился пальцами в колени, сдерживая острую агонию в висках.

Меня распирало. Будто перед дракой, будто перед взрывом. Напоминало скачки на лошади, когда впереди ты уже видишь высокий барьер и готов отправиться в полет, лишь бы испытать возможности прирученного животного, рискнуть ради нескольких мгновений восторга. Лишь бы преодолеть новую вершину.

Но было что-то еще, кроме адреналина. Был жуткий страх все потерять. Снова.

Что если невидимый враг уже добрался до жены? И что делать потом… Мне стало худо, знакомо свело скулы, боль скользнула на затылок, сжав до невозможности терпеть. Я едва не заорал, сцепил зубы и, наклонившись, выдавил из себя противный свист.

Как оставить Сеню одну с детьми? Особенно, когда на каждом шагу столько опасностей. Но у меня еще есть немного времени подумать над этим, я смогу защитить жену. Главное, сейчас Есению найти и укрыться от опасности.

Машину качнуло, развернуло на скорости. Мы нырнули в тоннель, где резко затормозили, отчего меня подало вперед, ремни безопасности натянулись, сжав грудь, и я стукнулся бровью о боковушку. Даже полегчало немного, боль в висках отступила, заменив жжением на лбу.

Дверь распахнулась.

Все происходило быстро, я почти не участвовал, лишь подчинялся чужому велению, скрипя зубами, прогоняя навязчивое состояние беспомощности.

Мне нужно собраться сейчас! Я должен.

Быстрые шаги, ни слова, все в полном безмолвии. Ребята общались только знаками, работали слаженно, как единый организм.

Я их нанял после смерти Валери. Себя винил, что не сделал этого раньше, тогда можно было бы избежать трагедии. Глупо верил, что миллиарды не умеют убивать. Кому я, разбогатевший селянин с угодьями и конюшнями, нужен? Оказывается, что считать деньги других можно быстрее, чем кажется, и охочих прибрать к рукам найденное богатство появится слишком много и очень быстро. Потому я запретил что-либо афишировать о своей жизни, нанял тех, кто чистил в сети и СМИ всю информацию обо мне и моей семье, нанял дорогущего юриста, сына известного Острова, и команду лучших бухгалтеров. Но это слабо помогало, любители горяченьких новостей все равно преследовали. А сколько подставных лиц и мошенников за последний год мы уволили и посадили, не счесть. Я поражался этому жестокому и коварному миру крупных сделок и все больше понимал, что не хочу нести такую ношу. Половину состояния отдал бедным и на благотворительность, купил недвижимость в разных городах мира, но все равно осталось дохрена… Хоть ешь эти миллионы на завтрак, да только счастья они мне не приносили.

И отказаться не мог. Дед, чтоб его, сказал, что я покажу себя слабаком, если не справлюсь.

Устроить свадьбу с Брагиной — был настоящий квест, ведь теперь информация утекала не только от меня. Больше всего я боялся, что мою тайну раскроют быстрее, чем нужно.

Но пока везло. Надежные люди на вес золота, и хорошо, что жизнь столкнула меня с ними раньше моего внезапного богатства.

Меня выдернули из машины охранники и, прикрывая собой, перевели в другое авто. Хлопнули двери, и темнота снова ожила, зашевелилась, а в голове стало тесно — боль мешала думать и соображать. Я уткнулся горячим лбом в стекло и часто задышал. Мутное пятно расплылось перед глазами, пряча мир. Я вытер ладонью запотевшее стекло.

Мимо пролетали парижские огни, затягивая меня в глубину города, и где-то там сейчас моя жена. Одна среди чужих, в опасности из-за меня. Та, которой доверил себя и свою жизнь. Мне пришлось.

Наша вторая машина больше не ехала следом, увела врагов за собой, а мы помчались дальше, скрываясь в узких улочках Франции. Осень в самом пике своей красоты. Деревья краснели под лучами фонарей, кружева теней от листьев расстилались по дороге и заползали на светлые стены домов.

— Оторвались, — отчитался Коля, оказавшись за рулем. Видимо, во время рокировки он сменил пост водителя. — Вы там как, Ренат Эдуардович?

— Жить буду. Пожалуйста, быстрее. Ее нужно найти раньше этих тварей. Кем бы они ни были, мне не нравится это преследование.

— Да, шеф, — он переключил передачу и вжал педаль газа в пол.

Через долгие, гнетущие пять или шесть минут мы остановились у двухэтажного здания с большими окнами.

«Le atelier Flober» — горела вывеска.

— Коля, ты французский знаешь?

— Нет, но мой телефон знает, — охранник заулыбался мне в зеркале и, проверив оружие, вышел из машины.

Я тоже выбрался наружу и с наслаждением глотнул холодный воздух полной грудью. Сердце все еще бухало в груди, а в голове оставался фоновый шум от приступа, но мне стало легче.

За свою жизнь я особо не волновался, если честно, но охранник все равно старался быть начеку и прикрывал меня широкими плечами. Темноволосый, статный, чуть ниже меня, но очень подготовленный. Я видел его в деле не раз и полностью доверял.

Мы направились ко входу. Навстречу из двери вышел высокий худощавый мужчина. Молодой, светловолосый и светлокожий. Столкнувшись со мной взглядом, он вскинул брови, открыл рот в немом возгласе и отшатнулся. Неожиданно метнулся в сторону, намереваясь сбежать, но я успел крикнуть:

— Коль, француз узнал меня! Лови!

Охранник среагировал быстрее, чем я проговорил, — и Флобер не смог сбежать.

Минуту спустя мы уже были внутри ателье и мило беседовали с его хозяином. Через телефонный переводчик, конечно, иначе не получалось. Я как-то не думал, что мне понадобится общаться с французами в это небольшое путешествие.

— Где моя жена? — сказал я в микрофон. Телефон отозвался набором незнакомых звуков.

Андрэ усмехнулся, весьма нагло отклонился на спинку стула и ответил на французском.

Переводчик синтетическим голосом откликнулся:

— Тебе лучше знать.

Далее мы перебрасывались короткими фразами, стараясь говорить односложно, чтобы переводчик не перекручивал слова.

— Она была здесь?

— Oui (от автора: с французского — да). — И снова этот надменный взгляд и поза в стиле «ты все равно ничего уже не сделаешь». Захотелось кудрявому в рыло дать, я даже хрустнул кулаком. Душевно так заехать в нос, чтобы знал, с кем разговаривает, но я сдержался, только тон повысил.

— Говори, где она?!

— Я не знаю, — француз скрутил руки на груди и ехидно заулыбался. Вот же тварь, он в курсе, куда делать Есения, но не скажет.

— А если ему зубы выбить, как думаете, шеф, он вспомнит? — не переводя на французский, обратился ко мне Коля на нашем.

Флобер внезапно подобрался, глаза забегали. Так он понимает!

— Ты знаешь русский? — я рванул его за шкирку и поднял вверх. Мое терпение было на исходе, на губах дрожали угрозы и маты, а глаза наверняка налились огненной кровью. Меня лучше не злить, это знает каждый, кто со мной сталкивался хоть раз.

— Пльохо… — пискнул кудрявый. — Anglais (от автора: с французского — английский)?

— Если она тебе хоть немного дорога, говори, где ее искать! — я быстро перешел на английский. Он у меня хоть и корявый, но суть выразить смогу. Швырнул француза назад, на стул, но перестарался. Блондин завалился назад, запрокинув ноги. Раскрасневшись, он выполз из-под стула и затараторил на плохом русском:

— Эния ушла. Грустная. Не знаю, куда.

— Она хотела сбежать от меня?

Флобер поджал губы и быстро отвернулся.

— Значит, да, — я рубанул воздух ладонью, осознавая, что натворил. — Что она еще говорила?

— Что ты ее… — его взгляд был очень смелым и многословным, ненавидящим. — Ты ее сильно обидел.

Андрэ поднялся во весь рост, отряхнул одежду и вздернул подбородок. Его кулаки сжались, и он приготовился дать отпор. Этот смельчак, тощий и костлявый, будет до смерти стоять за Есению, уверен. Такие вещи чувствуются. Если они дружат с детства, он знает мою жену лучше, чем я.

Коля метнул в меня подозрительный взгляд, а я отсек его, отвернувшись и пройдя по помещению. Мне нужно подумать.

— Следи, чтобы не смотался, — бросил я через плечо и осмотрелся.

Куча вешалок с одеждой, полки с обувью, стеллажи с сумками. Обычный магазин одежды на первый взгляд. Цены приличные, этот модник недурно зарабатывает на тряпках, но я бы мог выкупить эту забегаловку за карманные расходы. При чем вместе с личным портным в виде этого кудрявого шута.

Чуть глубже я заметил место для примерок, рядом несколько глубоких кресел. И на одном из них лежало белое пальто жены. Я его прекрасно помнил, именно в нем она вышла из самолета, а еще в бордовом платье и без белья.

Пришлось откашляться, чтобы не захлебнуться эмоциями. Я хочу ее найти! Сейчас же.

Потянулся к вещи и поднял пальто к губам, втянул приятный и уже знакомый запах дерзкой и непокорной девчонки. Под ложечкой защекотало, завертелось в груди колючей вьюгой, а затем упало камнями вниз живота, чтобы вызвать новую волну ненависти к себе.

Она сидела здесь, говорила о том, какой я зверь, жаловалась другу, плакала… А я даже не могу сказать что-то в свое оправдание, ведь так и было! Я ее обидел. Это еще хорошо, что остановился, не взял силой, но противное чувство, что я перешел черту, осталось.

Пошарил в карманах пальто. Вдруг есть хоть одна зацепка, куда она могла поехать. Записка или чек.

И нашел обручальное кольцо. Сжал его в кулаке и выругался в тишину.

Как я мог все испортить в первый же день? Дед точно скажет, что я не достоин носить его фамилию.

Сам виноват, замкнулся со своими болями и печалями, требовал что-то от маленькой беззащитной девочки, которая ни при чем. Есения и так пошла на брак, жертвуя своей жизнью. Она ведь ради отца и семьи это сделала, и я сейчас понял, что деньги не играют для нее никакой роли. Девушка лишь выполнила просьбу отца. А была ли это просьба? Может, приказ? Папочка так стелил мне о своей покорной дочери, что я за несколько дней изучения анкеты сделал выбор в ее пользу. Но промазал. Не станет она подчиняться, притворяться настоящей женой и ложиться в постель без всяких условностей. Такую только ломать через коленку, а я не хочу.

Что тогда делать?

— Этот говорит, — Коля подошел со спины и осторожно обратился ко мне, но я все равно дрогнул. — Говорит, что ваша жена могла пойти на Елисейские поля. Она любит это место, а от него ушла без предупреждения. Флобер и сам удивлен, что не попрощалась.

— Поехали, — я ринулся к выходу, не оборачиваясь.

Вышел из ателье, не прощаясь. Забрал с собой пальто, прижал его к себе неосознанно, только через несколько минут поездки понял, что помял мягкий кашемир, а кольцо оставило вмятину на ладони, так сильно я сжимал кулак.

Я не умею быть правильным мужчиной, нежным и участливым. Я не учился такому, не умею соблазнять женщин. Как-то оно само получалось, да и Валери была единственной любовью много лет.

Как завоевать доверие Есении, чтобы она поверила в нас и смогла родить мне ребенка? Как влюбить ее в себя? Об этом даже думать трудно, ведь мое сердце давно занято другой, и я знаю, что остаться с Брагиной навсегда не смогу.

Ренат

Когда мы подъехали к указанному месту, там нас уже ждал Меркулов. В нескольких метрах поодаль, под сенью деревьев, я заметил небольшую лавку. На ней сидела моя жена.

— Все в порядке. — Егор подошел ко мне, заметив, что я замешкался. — Она сказала, что хочет побыть одна. Здесь безопасно — наши ребята по периметру.

Я кивнул и выглянул через плечо охранника. В сиянии ночных фонарей хрупкая фигурка Есении казалась призрачной и нереальной.

Жена сидела ко мне спиной, но даже отсюда, с большого расстояния, было заметно, что она сильно сгорбилась и склонила голову на грудь.

— Почему связь прервал? — спросил я довольно жестко у Егора, но злиться уже не получалось — я медленно остывал, напряжение отступало, а желчь и гнев ушли вниз, расслабив ноги.

Брагина нашлась, остальное мы преодолеем.

— Телефон неудачно разбился, — хмуро отчитался Меркулов и потер широкой ладонью влажный ежик на голове. Охранник сильно вспотел, словно несколько часов бежал марафон. Подозреваю, что Егор не остановился, пока не прочесал весь город.

— Мог бы с другого позвонить. У ребят же есть.

Меркулов повел плечом, скинул пиджак и дернул верхнюю пуговицу взмокшей рубашки.

— Некогда было, — его голос слегка сел. — Коля минут десять назад подсказал, что Есения тут может быть, — охранник кивнул на широкую аллею и шумно выдохнул. — Вот. Нашлась. Слава Богу.

Ладно, не буду его увольнять. Не думаю, что он снова допустит такую оплошность и выпустит мою жену из виду. Будет ему наукой.

— Кто-то вас преследовал, когда вы к Флоберу ехали? — я отошел в сторону и всмотрелся в темноту. Хотелось убедиться, что Есения, рядом, что настоящая, а не подделка или подвох. Такое сильное тяготение я испытывал только с Валери. Все естество каждую минуту требовало быть с ней рядом, и сейчас это неожиданное желание подлило яда в мою кровь.

Я предаю сам себя. Всего сутки женат, а уже тянусь к той, кого не собираюсь любить. Странно все это и безумно. Наверное, чувство вины не отпускает и грызет мою черствую душу.

— Нет, — уверенно ответил Егор. — Я никого не заметил. Коля рассказал, что вы оторвались от преследователей, но я точно слежки не заметил. Может, стоит возвращаться домой? Если они нащупали след — не отстанут. Не рискованно оставаться в гостинице?

— У нас с женой медовый месяц, — я посмотрел на Меркулова в упор. Охранник выпрямился. — А ваша задача сделать его безопасным.

— Конечно, — Егор коротко кивнул и заметно поджал губы. — Забрать Есению в машину?

Я повернулся в ее сторону, шагнул следом за телохранителем, но после остановил его.

— Я сам. Подожди около машины.

И Меркулов остался позади. Вооруженный до зубов и готовый в любой момент подставить свою спину. Жуткая работа, если вдуматься, но и получает он немало. Мне, во времена пашни на земле, можно было о таких суммах только мечтать.

Расстояние в какие-то десять-двадцать шагов до лавочки, может, больше, я не считал, но показалось, что прошел пустыню Сахара. Во рту пересохло, из груди выдуло всю гордость и уверенность.

Что Есении сказать? Как посмотреть в глаза?

Я мало того, что чуть не изнасиловал ее, так еще и изменил… в первый день брака. Хорошо, что о последнем она никогда не узнает.

Подойдя к девушке со спины, хотел положить руки на маленькие плечи, чтобы показать, что я сожалею, поддержать ее, но Есения вдруг сухим безжизненным тоном сказала:

— Я хотела уйти.

— Почему не ушла?

Тело прошило холодной нитью злости на себя, скрутило болезненный узел на затылке и оттянуло меня назад. Бежать бы от нее, но только связаны мы теперь, не отступить.

— Ты бы все равно не позволил, — жена опустила голову, плавно повернула ее, посмотрела на высокие деревья слева от аллеи, показывая луне и мне свой точеный профиль, затем снова посмотрела вперед.

— Так и есть, — мне хотелось быть честным, хоть это и звучало жестоко. — Я тебя не отпущу, — встал ближе, почти коснулся ее спины животом, увидел сверху маленький нос и искусанные губы. Легкий ветер донес приятный свежий запах парфюма, туго перетянул поясницу острым желанием. Да она сводит меня с ума, будто обмазана феромонами.

— И будешь прав, — сухо отчеканила жена и сжала кулаки на коленях. С высоты своего роста я увидел этот трогательный жест покорности и заметил, как обнаженная кожа маленьких рук покрылась пупырышками. — Ты ведь купил меня. Как вещь.

— Купил…

Есения вдруг рассмеялась. Истерично, хрипло, все еще глядя вперед, и я все-таки положил ладонь на ее плечо, а она дернулась и отодвинулась по лавочке максимально далеко, чтобы я не мог достать.

— Ты моя жена, — хмыкнул и крепко сцепил зубы, стараясь не оступиться снова, не ляпнуть сгоряча, сдерживал, как мог, свои жесткие манеры и порывы. — Не шарахайся, будто я враг тебе, потому что многие неправильно поймут наш союз. Ты слово дала, договор подписала быть мне верной супругой. Или забыла?

— А это возможно забыть? — девушка резко повернулась. В ее больших глазах, наполненных синей тьмой, стояли слезы, и я понял, что речь шла не о замужестве, а о том, что случилось вчера в машине и продолжилось в номере. Она теперь будет вечно меня бояться. Если раньше готова была спать со мной ради договора и спасения семьи, то сейчас ей придется справляться с личным глубоким ужасом и неприязнью.

— Ты забудешь вчерашний день.

— Не мечтай, — огрызнулась, как тигрица. Оскалилась. Уверен, что прикоснись к ней — укусит.

— Обещаю, — смягчил голос, вытянул гласные, подобрался ближе к жене, но она снова отодвинулась.

— Я в твои обещания больше не верю. Вообще тебе больше не верю. Ты чужой человек, никто. И играть любящую жену перед публикой не собираюсь. Хватит того, что я добровольная пленница.

— Ничего же не случилось вчера. Я ушел, остановился. Это ты пыталась сегодня бежать, хотя знала, что это меня разозлит.

Она сдавленно хмыкнула.

— Остановился… Иди ты, Волгин. Лучше бы не останавливался, чтобы я тебя имела право ненавидеть душой и сердцем вечно.

— Не драматизируй.

— Я все равно от тебя сбегу когда-нибудь. Твои собачонки меня не остановят, а ты меня к себе намертво не привяжешь. Ненавижу.

— Какие собачонки? О чем ты? Ты не сможешь сбежать, наивная, ты моя жена.

Отмахнулась. Мол, неважно, говори-говори, я все равно сделаю по-своему. Есения встала и, обогнув лавочку, быстро пошла по аллее к машине.

— Стой. — Я побежал следом и, схватив ее за локоть, заставил остановиться. Жена полоснула меня убийственным взглядом, но не отстранилась — застыла рядом, как перетянутая струна — вот-вот порвется. — Ты настолько меня не уважаешь, что не можешь даже выслушать? Веди себя учтиво, если хочешь к себе нормального отношения.

— Представь, — она скосила горькую улыбку. — Совершенно тебя не уважаю и не собираюсь менять мнение, каким бы хорошеньким ты не притворялся.

— И когда я, по-твоему, притворялся? — пальцы горели, соприкасаясь с ее рукой. Даже через ткань черного пальто чувствовал, как она пылает. Или я пылаю рядом с ней.

— Отец не продал бы меня такому ублюдку, как ты… — зло выпалила девушка. — Разве только ты убедил его, что хорошенький семьянин и достойная для меня партия.

— Ты слишком плохо знаешь своего отца, — парировал я с улыбкой, но наткнулся на обвиняющий взгляд.

Есения изменилась за последние сутки, словно стала старше. Светло-русые волосы распрямились на плечах, веснушки на щеках стали четче, глаза сверкали блеском и влагой, с ресниц ушла тяжесть макияжа, губы алели природной красотой, а темная одежда прибавляла девушке несколько лет возраста, превратив ее в настоящую женщину. Очень красивую и утонченную, совсем не моего формата. Я, выходец из глухой провинции, таких, как Есения, видел только в журналах и кино. Моя Валери была нежной простушкой, хозяйской, немного полненькой, но безумно страстной, и я любил ее не за красоту, а за покладистый характер. Это вообще глупо — любить за обложку, но от женщины, что стояла напротив, меня натурально вело. Неправильно возбуждало.

— Идем? — Есения попыталась выдернуть руку из моего захвата, но я не отпустил. Еще сбежит, я не готов к новым волнениям, мне и текущих хватает.

— Куда? — искренне удивился.

— Продолжим начатое, — опять дернулась, заскрежетала зубами. Ну и язва у меня жена. Нашла больное место и бьет туда монотонно. Хотя ей можно — пусть, такое я точно выдержу. — Разве ты не для этого меня нашел?

— Прекрати. Не для этого. Вчера перегнул, не отрицаю, но я никогда не стал бы настаивать на сексе без согласия. Ты сама провоцировала, ты сама хотела этого!

— Отпусти меня… — глянув на мою руку, что удерживала ее локоть, зашипела жена, но так подавленно, будто умоляла.

Кто бы меня ударил по лицу, чтобы я пришел в себя и отрезвился, а то наговорю сейчас глупостей, только сделаю хуже.

— Я дам тебе время привыкнуть, Сеня, — смягчил тон и, подняв руку выше, перехватил угловатое плечо. Какая она миниатюрная, беззащитная. Как-то вчера я это не осознал до конца, а сейчас ясно вижу, что мог сломать своей настойчивостью. — Обещаю.

— Ты все равно будешь требовать близости. Ты ведь мой муж, — некрасиво покривлялась Есения. — Какая разница, когда это случится? Сегодня, завтра… Мне лично все равно. Ноги раздвину, как мать говорила, и представлю, что я где-то там, где мне хорошо. И никогда… не называй меня Сеней! Так меня называла только любимая бабушка, а ты не смей. Слышишь?

Она сильно дернулась, вырвав руку, причинив себе боль, и пошла вперед. Неровно, шатаясь, будто вот-вот рухнет на плитку.

Есения

Я хотела сбежать. Невыносимо. Сильно.

Но не смогла.

Как представила, через что придется пройти без денег, без связей, без друзей. Остаться одной на весь мир.

Как подумала, что папе достанется за мою выходку.

Стало страшно.

Не так, как вчера, подмятой под ненавистного медведя, но все равно до холодной дрожи по телу.

Понимаю, что Волгин не убьет моих родных, не пойдет на такое зверство, но выпотрошит их до нитки, выбросит на улицу, как хлам.

Значит, нужно искать другой выход, решение, после которого я смогу нормально жить в обществе, не боясь собственной тени. Придется переждать бурю, притупить бдительность врага, чтобы позже сокрушить его же оружием — несправедливостью, ненавистью, равнодушием — оставить ни с чем.

Я сумею выкрутиться, найду слабое место Рената и освобожусь от его загребущих лап, а пока… Перетерплю. Выдержу. Не позволю себя купить вот так — без смотрин, словно по фото, которое дал ему папа, Волгин увидел, что я за человек и какой буду женой.

Не скажу, что меня этот факт сильно злил, но, честно, обижал. Особенно тяжело было смириться и признать, что Ренат и в самом деле видный мужчина — мог бы мне понравиться, мог бы встретиться со мной до свадьбы и завоевать доверие. Влюбить в себя, приручить… Но нет — ему это не понадобилось, ведь я согласилась без всяких усилий. Заплатил — получил. Это подло и эгоистично.

Все достоинства Волгина — лишь красивая обложка. Внутри олигарх пуст. Без души, без сердца. Дешевая подделка мужа.

Я стою дороже, достойна большего и докажу это.

Еще час назад поняла, что не смогу сбежать из этой ловушки. Волгин, вернее, его псы, ни на секунду не оставляли меня одну. Они следили даже тогда, когда я выскользнула мимо Егора на улицу, нырнула в ближайший переулок и, несколько минут бежав без остановки, решила, что все получилось.

Позже я заметила в толпе темную мужскую фигуру в плаще с капюшоном. Я его раньше не видела среди охраны мужа, но незнакомец шел прицельно за мной. Кому я здесь, во Франции, кроме Волгина, нужна?

Охранник держался на достаточном расстоянии, чтобы поймать меня, если понадобится, но и ловко прятался среди людей, чтобы не заподозрила слежку.

Думают, что я такая дура? Не замечу?

Присев на лавочку недалеко от Триумфальной арки, я долго смотрела на ночной Париж, вдыхала свежий воздух. Прячась под тенью осенних листьев, наслаждаясь мнимой свободой. Хотя, откровенно, я оттягивала встречу с мужем, как могла.

Через час, может, больше, я словно почувствовала за спиной взгляд.

Его взгляд. Тяжелый. Давящий. Беспощадный.

Хотелось бежать, но я не могла шевельнуться — продрогла, вымучилась и бесполезно мотаться по городу у меня больше не было желания и сил. Пусть уже охранники-псы Волгина забирают нерадивую жену.

Но еще несколько минут я сидела в одиночестве и, жадно хватая холодный воздух, готовилась к очередной ночи со зверем. Мне словно давали время подготовиться морально, прийти в себя.

Но время играло против меня. Теребило спокойствие, словно колючка под кожей. Подбрасывало жестокие воспоминания. Приближало неизбежное.

Когда ко мне подошел муж, я ощетинилась и озлобилась настолько, что первая заговорила, практически выплюнула правду:

— Я хотела уйти.

Зачем сказала именно это, не знаю. Наверное, желала увидеть его реакцию. Чтобы Волгина перекосило.

Но Ренат вел себя сдержано, все так же равнодушно и властно. Его ответы пугали неопределенностью, уверенность выводила из себя. Не выдержав морального давления, я рванула к машине. Не хочу больше его слушать. И смотреть на него не хочу. Пусть уже сделает то, что планировал.

Волгин догнал меня в два шага и, взяв за локоть, развернул к себе. Жесткое прикосновение обожгло кожу, а Волгин снова отругал меня за вспыльчивость и несдержанность, мол, я веду себя неподобающе его жене. Урод!

Вырвав руку, пошла прочь. Меня потряхивало, но я решительно настроилась изменить свою жизнь, взяла с себя слово не сдаваться несмотря ни на что. Не маленькая. Смогу без родительской поддержки. Если они от меня отвернулись, значит, и я о них забуду. Обо всех, кто был дорог. Кто мог помочь, но не помог.

В тот миг словила себя на мысли, что лучше бы прожила остаток дней в бедности, чем терпеть этого мудака. Красивая рожа обманчива, и я запомню это на всю жизнь.

В салоне авто пахло влагой, землей и терпким мужским парфюмом. Я вжалась в окно, а когда Ренат присел рядом — задержала дыхание.

Внезапно вспомнился мой вчерашний позор. По щекам ударил жар, в горле взорвался горячий еж. Было тесно, душно, хотелось бежать.

Меня вдруг накрыло безумной паникой — сейчас продолжится мое мучение.

А разве оно заканчивалось?

Я сильно-сильно зажмурилась и, сжав кулаки, максимально отодвинулась от мужа.

Двигатель загудел, авто плавно тронулось с места, а я все еще не могла дышать и шевелиться.

Как постоять за себя, если одно присутствие Рената погружает меня в безумный ужас?

Удивительно, что из-за замужества и нервов я не видела ничего вокруг, не могла, как раньше, воспринимать любимый город, не чувствовала себя счастливой. Никогда такого не было! Даже после смерти бабушки я приезжала сюда, чтобы вдохновиться, чтобы поймать желание жить. Тогда получалось, а сейчас…

На очередном повороте я все-таки втянула носом воздух и вобрала в себя плечи, чтобы стать еще более незаметной, чтобы не соприкасаться с человеком, которому боюсь смотреть в глаза.

Ничего не помогало.

Волгин был везде.

Я различала размеренное дыхание мужа среди шороха колес и гудения двигателя, я чувствовала тепло и слышала запах, исходящие от большого тела. И мне было до остановки сердца страшно. Тревожно. Волнующе остро.

Когда его рука неожиданно коснулась моей, я дернулась и ударилась об окно плечом. Ренат промолчал, настойчиво перехватил мою вспотевшую ладонь и переплел наши пальцы. Нагло и без спроса.

Как владелец.

Смогла только скрипнуть зубами и отвернуться, противиться не имею больше права. Я его кукла. Что хочет, то и делает, не спрашивая, хочу ли я.

Волгин держал узел из наших рук на моих коленях и угрюмо молчал, глядя куда-то вперед. Да лучше бы грубил, орал, настаивал, а так… я не знала, чего от него ждать.

Меня до жути трясло всю дорогу, едва не подбрасывая на ровном месте.

Когда машина притормозила, меня уже так разболтало, что мутило до темноты в глазах. Но я не признавалась в недомогании, терпела прикосновение мужа и, сцепив зубы, все время смотрела в окно. Будто мечтала туда выпасть и испариться.

В тягучей тишине живот решил совсем обвалять меня в грязи — заурчал так громко, что пришлось скукожиться от стыда и влепить плечо в боковушку. Я толком сегодня и не ела. Утром завтрак не лез в горло, у Андрэ перехватила булочку с кофе, а под вечер, блуждая по Парижу, даже не вспомнила, что нужно есть, чтобы жить.

И жесткая рука на моей руке не давала покоя, лишала последних капель самообладания. Грела, щекотала, придерживала. Словно говорила — ты моя.

Я лишь раз попыталась убрать ладонь, но Ренат только крепче сплел наши пальцы и переложил узел к себе на колено, натянув мою руку, заставив приблизиться к нему и услышать запах смуглой кожи. Пряный, терпкий, с нотой бергамота.

Муж упрямо молчал.

В дороге у него в кармане разрывался мобильный.

На звонок он не ответил.

Водитель спросил, есть ли у нас особые пожелания.

Ренат мотнул слабо головой, но не проронил и слова.

И так, в тишине, мы добрались до гостиницы.

Около входа было многолюдно. Ресторан на первом этаже заполнен, легкая джазовая музыка разливалась по округе. Мы прошли через вестибюль и свернули к лифтам.

В номер поднимались тоже молча. В сопровождении нескольких охранников и Егора. Около двери Ренат обменялся с ним парой неразборчивых слов и, все еще не отпуская мою руку, завел меня внутрь.

— Сначала в душ? — ровно спросил он и только здесь, в центре нашего номера, отпустил меня. Чтобы снова прикоснуться: расстегнуть большие пуговицы пальто, стянуть его с плеч и отшвырнуть небрежно на пол.

Я стояла, как окаменевшая. Не противилась, но и не могла согласиться с очевидными притязаниями на мое тело. Дрожала и молилась, чтобы все прошло быстро. Если бы предложили сейчас выпить водки, я бы согласилась.

— Есения, я же спросил, — Ренат смотрел в глаза и говорил сухо, словно робот. — Тебе нужно в душ?

Я смогла лишь кивнуть и гулко сглотнуть.

Задержала дыхание.

Горячий и гневный взгляд мужа вдруг сорвался ниже, зацепился за мои сжатые губы и медленно изучил фигуру. По сантиметру, мучая ожиданием.

Коктейльное платье от Флобера черного цвета облегало грудь, выделяя ее неглубоким v-образным вырезом. От талии юбка расходилась плавными волнами, красиво падая на колени и прикрывая их. Сегодня я была в колготках, хватило мне чулков, но муж все равно задержал взгляд на щиколотках. От его разглядываний меня бросало в удушающий жар.

Ренат присел и, расстегнув молнию, стащил полусапожки, которые подарил мне Андрэ. Они улетели вслед за пальто.

Я шумно выдохнула, больше не в силах задерживать дыхание.

Ренат приподнял голову и слабо улыбнулся, глядя сквозь короткую челку, но улыбка тут же погасла, а муж, оставив меня босиком, поднялся.

Я разглядывала его с немым ужасом, в который раз поразилась его росту и величине плеч. Он просто гигант. Я считала наши вдохи и выдохи, слышала скрип зубов мужа и видела, как трепещут его широкие ноздри. Будто он жадно вдыхал и не мог надышаться.

Волгин грубо и настойчиво повернул меня к себе спиной, словно запрещая себя рассматривать, быстро расстегнул молнию на платье и позволил ему упасть к ногам. Я не прикрывалась, вытянула руки вдоль тела и сжала кулаки. От этого ранки на ладонях снова напомнили о себе.

Мне показалось, что мы стояли так вечность. Ренат за спиной, тяжело дыша, а я, дрожа, вытягиваясь перед ним покорной березкой, соглашалась на его власть.

Сначала слетела бретелька бюстгальтера с правого плеча, за ним последовала левая, крючки слабо щелкнули, и белье упало на пальто.

Выдержать эту пытку оказалось невыносимо. Меня подбрасывало не то от холода, не то от трепета.

Когда дошла очередь до колготок, я уже едва стояла. Еще немного, и все закончится… Я стану женщиной, и детство с юностью улетят прочь.

Какие у мужа горячие пальцы — я буквально плавилась, когда он скатывал капрон вниз, освобождая ноги от тонкого плена. Повинуясь, я приподняла одну ногу, затем вторую, разрешила себя раздеть без упорства.

Я набегалась сегодня, устала морально за эти два дня и вполне готова сделать то, что должна. Все равно уже не откреститься от супружеского долга.

Волгин был внезапно нежен с раздеванием. Это было странно приятно, по телу катились крупные мурашки, и я ужаснулась, что страх ушел, уступив место возбужденному волнению.

Нет, не позволю себе его желать. Ради принципа.

Ренат встал спереди, накрыв меня своей тенью, дохнув в лицо горячим дыханием. Он него пахло корицей и немного черносливом.

Его прямой взгляд глаза в глаза, говорящий, властный, подрывал мою смелость, потому я сама уронила голову и посмотрела вниз. Лучше бы я этого не делала — брюки мужа сильно дыбились в паху, обещая мне уже знакомое продолжение.

Это испугало. Я сильно зажмурилась и снова до боли сжала кулаки.

Трусики муж тянул еще медленнее, чем колготки, будто завороженный. Кружево держал с двух сторон и касался кожи горячим дыханием, приседая возле моих ног.

Обнаженная, доступная я была перед ним безоружна, повержена. Он словно снимал кожу, слой за слоем, возвращал меня в прошлую ночь, но и дарил новые странные ощущения.

Я не стану соплячкой и пугливой ламой, только из-за этого открыла глаза и снова, с не присущей для меня наглостью, посмотрела на Рената, на полной скорости бросилась в его серо-стальные глаза и разбилась.

Волгин прекрасно понимал, что я в его власти. На грубо высеченном лице вдруг появилась новая эмоция. Она заострила его черты, выделила крупные скулы и утяжелила подбородок. Большие губы Рената приоткрылись, а ресницы, густые, как щетки, почти спрятали блестящий взгляд.

Он подался ко мне, набросился, будто хищник, и взял на руки.

Я поняла, что больше оттягивать некуда…

Есения

Волгин молча повернул в сторону ванной комнаты и опустил меня на ноги перед душевой кабинкой. Открыв дверцу, сначала настроил воду, а потом, взяв меня ладонями за талию, как пушинку, переставил внутрь.

На меня хлынул теплый поток воды, отчего я непроизвольно ахнула, вскинула руки и прикрыла грудь. Быть перед ним голой — все равно что дразнить зверя сырым мясом.

Не нужно было опускать глаза, чтобы понимать, чего хочет муж.

Я ждала, что он разденется, зайдет внутрь вместе со мной, продолжит играть, доведет дело до конца, но Ренат потянулся к губке, щедро налил на нее геля и, размяв хорошенько мочалку, стал меня мыть.

Ничего более интимного со мной не случалось. И это было неожиданно. Чужой, взрослый, старше меня почти вдвое, мужчина, прикасался ко мне бережно, ласково, вел мыло не спеша по коже, огибая ключицу, цепляя напряженные соски, замирая невзначай, забираясь на шею, оставляя на теле следы густой ароматной пены.

Я продолжала дрожать, хотя сейчас с трудом понимала от чего — страха или наслаждения.

Когда на мне не осталось и клеточки, к которой Волгин не прикоснулся, он на миг отступил. Шумно выдохнул, тяжелая челюсть заиграла желваками.

Я качнулась на слабых ногах и чуть не рухнула на поддон кабины, но меня быстро поймали и выровняли.

— Еще волосы. Потерпи, — мягко сказал Ренат, поглаживая мои мокрые бедра ладонями.

— Я могу сама, — хрипнула, вцепившись в его крупные плечи.

Рубашка мужа сильно намокла, на лице и волосах не осталось и следа жесткости, только сосредоточенность и хладнокровность.

Что он первый раз женщину голую увидел? Вряд ли.

— Можешь, — отсек мой новый порыв отказаться от такого купания, — но сейчас это сделаю я. Ты же не против? — выдавил на ладонь много шампуня, взглянул на меня строго, а у меня получилось только мотнуть головой.

Я не знала — это наказание, или он пытается показать себя с лучшей стороны. Если откровенно, хотелось быть от Рената подальше, но никак не позволять ему себя бесплатно лапать да и еще так… особенно.

Я слишком утомилась за этот день, нервы и слабость не давали мне нормально реагировать, считывать эмоции человека напротив. Да и смысл? Я все равно не смогу ему отказать в прихоти, пусть уже развлекается с игрушкой, приводит ее в порядок.

Мне нужна была родительская или дружеская поддержка, доброе слово, понимание, а наигранная ласка чужого человека, который до этого много раз делал больно, — мучила.

Я тряхнула сильно головой, чтобы не расплакаться от накативших эмоций и отогнать панику. Я справлюсь.

Вода брызнула мужу в лицо, но он словно не заметил, только слизнул одну капельку с губ и позволил другим сползти на крупную грудь и выделить фактурные мускулы. Ренат подошел ближе, подвинул меня к себе властным движением, обняв меня за спину и намочив себя почти полностью. Он все еще оставался снаружи кабинки, но я и так чувствовала себя зажатой в его объятиях, не представляю, как бы нам было тесно, если бы муж встал рядом. Ренат наклонил мою голову к себе и плавно стал втирать в кожу шампунь, разминая пряди.

Без слов, глядя куда-то вниз, Волгин, казалось, не дышал. Довольно быстро справился с длинными и густыми волосами, отодвинул меня от себя, чтобы поместить под теплые струи.

Это было странно. Как относиться в его вниманию? И чего ждать? Ради чего он все затеял?

Вода вдруг закончилась, а я осознала, что сильно жмурюсь и сжимаю перед собой руки в замке. И трясусь.

Ренат отпрянул на миг, чтобы вернуться с полотенцем, обмотать меня в него, снова поднять на руки и унести в спальню.

Наверное, это просто уход за купленной вещью. Чтобы не сломалась, чтобы была свежей и доступной в любой момент. Недаром он так разозлился из-за моей попытки сбежать. Другого ответа не находилось, после всего, что я от него услышала и испытала. Два дня брака, а мне чудилось, что прошла вечность.

— Одевайся, — приказал Волгин и, опустив меня на пол, ушел в ванную. Дверь захлопнулась, замок щелкнул.

Я стояла несколько минут в полной тишине, приходя в себя. Что это было?

Оглянулась. Около окна стоял столик с едой, мои вещи были убраны, а на кровати лежали другие — чистые. Шелковая ночная сорочка и махровый светлый халат.

Подрагивая от прохлады и волнения, я подошла ближе. Сколько у меня времени, прежде чем муж вернется?

Взяла сорочку в руки и, рассмотрев поближе, тут же швырнула ее на пол. Тонкая, прозрачная ткань была буквально невесомой. На груди слишком интимная кружевная вставка. Юбка короткая, едва прикроет ягодицы. Я не буду в таком спать!

Быстро соображая, метнулась к шкафу, куда были сложены мои вещи, затолкала полгубже бесстыдную сорочку и среди белья нашла привычную модель пижамы. Довольно легкую, из кремового трикотажа в мелкий темный цветочек — маечку и шортики. Вот. В этом удобней будет, и ничего не выпадет во сне.

Нормально меня наряжать, как шалаву? Могу я хотя бы одежду сама выбирать?

Не дожидаясь, пока мой теперешний хозяин вернется, я быстро оделась и завернулась в халат. Который был очень большим, я в нем буквально утонула, но стало хоть немного спокойней — я была спрятана от чужих глаз, хоть и ненадолго.

Есть без Рената не осмелилась, не знаю почему — сработали привычки, привитые в семье. Отец всегда требовал, чтобы мы с мамой ждали его к столу, но последний месяц папы почти не было дома, и ели мы сами, перебрасываясь шутками и новостями.

Пока на прошлой неделе, я не застала маму в постели верхом на папином конкуренте. После этого я перестала приходить к столу, мне было неприятно, и перед глазами стояли неприглядные картинки с участием матери. Из-за этого свадебное платье пришлось за сутки до росписи ушивать, я сильно осунулась и похудела. И мать, ругая, что я свечу костями, не понимала истинную причину моего плохого самочувствия и настроения. Или делала вид.

Я вспомнила, что в кармане пальто остался мой телефон. Заметалась по номеру и нашла мобильный на краешке стола. Рядом лежало обручальное кольцо, которое я сняла.

Взгляд зацепился за изысканные французские блюда, но закуска из кусочков сыра с оливками больше привлекла взгляд, рука потянулась, но я одернула себя, схватила телефон и убежала к кровати. Наверное, все это принесли, когда мы с Волгиным были в душе. Какие исполнительные у мужа псы, аж тошно.

Присев на кровать, я развернула экран, ввела пароль и в первую очередь залезла в чат с Андрэ. Он прислал порядка двух десятков сообщений и все кричащие и беспокойные.

Мы общались всегда на французском.

Andre: Я должен знать, что ты в порядке! Ответь!

Enia: Не волнуйся. Муж меня не убил.

Выдохнула и напечатала еще.

Enia: пока не убил.

Andre: он тебя…

Я прикусила губу, украдкой посмотрела на ванную комнату, прислушалась. Издали доносился плеск воды, и больше ничего.

Что другу ответить, чтобы не волновать его еще больше? Я чувствовала себя виноватой, что не смогла ответить на его чувства.

Enia: тебя это не касается.

Andre: ты точно в порядке?

Почему эти допытывания меня злили? Я сжала телефон в руке, снова глянула на дверь в уборную. (Вставить)

Enia: у меня все прекрасно)

Andre: ага, ври больше *гневная красная рожа* Зачем ты ушла от меня, глупая? Я бы денег дал, помог бы скрыться. Сбежали бы вместе.

Enia: Нет. Не лезь в это. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Сама разберусь.

Я услышала за дверью ванны какие-то звуки, показалось, что шаги, быстро выключила телефон, прижала его к себе, упав на подушку, отвернулась спиной к ванной комнате и притворилась, что сплю.

Ренат

Я тянул время. Наверное, глубинно мне хотелось, чтобы жена уснула, и у меня не было соблазна ее трогать. Есения — красивая женщина, и я был бы полным дураком, если бы отрицал, что она меня возбуждает. Но это всего лишь физиология. Хорошо хоть так, потому что заводить детей с той, к кому не тянет — было бы жестоко.

Только сердце ныло в груди. Я с полчаса стоял под прохладной водой и давил кулаком в ребра, упираясь лбом в стену душа, чтобы хоть немного приглушить боль. И я затыкал рот своему естеству, потому что осознавал — я никогда так сильно не желал Валери. Это ранило похлеще хлыста по обнаженной спине. Ранило так глубоко, что я в какой-то момент съехал на поддон и, пока не околел, рвал волосы.

И данное себе обещание, не спешить, соблазнить Есению, заставить ее желать меня, стало невыносимой мукой. Как суметь отделить похоть от чувств, как не привязать к себе и ее душу? Я не хочу, чтобы кто-то страдал. На себя плевать, а вот тех, кого приручаешь, не хочется бросать в печали и горе.

Но Брагина… Сеня… она сильная. Она справится. Последний год я видел около себя только откровенных лизоблюдов. Ведь сколько ни выпиливай из информпространства мое имя и внезапное богатство — слухи расползаются по миру, как повилика. Как паразиты. Быстрее раковой опухоли.

И надежды, что взятая в жены девушка будет такой же — корыстной и бездушной — не оправдались.

Я выполз из душа вкрай посиневший. Хотелось крушить и бить стены, но я сдерживал свой норов, сжимал кулаки и ломал эмаль, стискивая челюсти.

Я хотел, чтобы стало легче, а оно, не отпускало. Несколько минут я, высушив голову и одевшись в штаны и футболку, стоял около двери и пялился на замок.

Сеня там… снаружи. Голенькая под халатом, худенькая, с нежно-молочной кожей и розовыми торчащими сосками. Куда там той, из клуба, чернявой барышне! Если бы я не был так голоден и возбужден — я никогда бы не сорвался на другую, но уже сделанного не воротишь.

В комнате было тихо, когда я открыл дверь. Несколько шагов. Два вдоха и выдоха. Замер около Есении.

Она, свернувшись калачиком и прижимая к себе мобильный телефон, мирно спала. Я наклонился ближе, втянул легкий запах шампуня и коснулся сухих немного вьющихся русых прядей. Девушка слабо шевельнулась, выронила из пальцев телефон и положила ладошки под румяную щеку. Юная, совсем свежая, не тронутая. Уверен, что я буду у нее первым, а даже если и нет — вряд ли кто-то до меня был опытным и смог показать ей прелести секса.

От этих мыслей по телу прошла горячая волна, она спиралью обошла поясницу и сжала пах приятным давлением.

Боже, за что ты надо мной так издеваешься? Может, оставить Есению сейчас, здесь, одну, пусть живет свободно и как ей хочется, бросить шальную затею, предать слово, что дал деду, спрятаться высоко в горах и ждать, когда небо меня заберет? Не сделаю ли я хуже, чем было?

Да, я понял, что за деньги можно многое купить. Почти все. Кроме здоровья. Любви. И жизни.

Хорошо, что Есения не понимает, что я не пытаюсь ее купить, я хочу ей все свое подарить, потому что больше некому.

Укрыл жену пледом, взгляд зацепился за тонкую голень, и я не удержался, провел по ней ладонью, накрыл колено. Есения дрогнула, вытянула ножку, мне пришлось убрать руку, а потом вдруг развернулась и, забросив локти над головой, вытянулась на постели в полный рост. Плед соскользнул ниже, халат распахнулся и приоткрыл угол майки в мелкий рисунок и облегающие шорты, что едва ли прикрывали стратегические места. Даже больше скажу — они так аппетитно въелись в ложбинки, что у меня челюсть отвисла, а штаны натянулись. Часть покрывала прятала бедро девушки, а вторая скомкалась между ног и открыла моему взору угловатое колено.

Я отступил к окну, открыл форточку, выдохнул в темное тяжелое небо и привычно дернул пятерней волосы. Так будто становилось легче. Боль пронзила виски, метнулась к затылку, завертелась и осела в горле горьким комом.

Как бы все не сложилось, я должен идти дальше, пока есть силы, ведь дедушка прав — нет ничего важнее веры. А вера поможет мне завершить задуманное.

К еде я не притронулся — ничего не хотелось. Вернулся к кровати, лег рядом с Есенией и, стараясь не прикасаться к ней, долго не мог уснуть. Таращился в потолок, казалось, бесконечность, но стоило моргнуть я понял, что уже утро.

Повернул голову и столкнулся с ясным и испуганным взглядом Есении.

Нас словно сшило на месте, иглой, острой и звонкой, потому что слова были лишними, а шевелиться не хватало сил. Она не дышала. Я не дышал. Пока Брагина не отвернулась.

Жена приподнялась, плотно завязала халат и молча ушла в ванную.

— И тебе доброе утро, — прошептал я потолку и прикрыл веки. Я будто не спал. Закрыл глаза и открыл.

На удивление сегодня не было головной боли, не было привычной слабости и тошноты. Напротив, я чувствовал себя прекрасно. Распирающий прилив сил будоражил кровь, веселил, а еще наливал такой утренний стояк, который не спрятать, как не старайся.

Но не могу же я из-за необузданного желания и многомесячного воздержания приставать сейчас к жене? Ведь обещал ее не трогать и слово сдержу.

Когда Есения вернулась из ванной комнаты и остановилась около комода расчесывать волосы, я прошел в ванную и в душе по-быстрому передернул.

Расслабившись и успокоившись, я позволил себе выйти в спальню в одних штанах. Есения скользнула по моим плечам взглядом из отражения, но заметив, что я наблюдаю, уткнулась в пол. Она мяла губы, явно желая поговорить, но я молчал. Лишь улыбался. Почему-то утреннее настроение помогло привести мысли в порядок. Я понял, что чувственность исходящая от девушки — это нерастраченная сексуальность, ее юность. Нужно только сорвать этот цветочек, и она будет наслаждаться похотью, ведь в молодости все ярче, острее, желаннее, а я воспользуюсь ее голодом.

В дверь постучали. Есения метнула в меня взгляд, но тут же потупилась и отошла ближе к окну, выглянула на улицу — там шел безумный дождь, будто небо прорвало, отчего плечи жены осунулись. Она понимала, что гулять в такую погоду не получится, придется быть со мной рядом весь день, а мне это на руку.

Я, улыбаясь уголком губ, молча двинулся к выходу и открыл дверь прислуге. Это была горничная. Я тихо попросил ее убрать у нас на час позже и заказал легкий завтрак в номер. После того, как девушка ушла, я повернулся к Есении. Нарочно остался у стены и, сложив руки на груди, наблюдал за женой. Сколько она будет расчесывать волосы и молчать? Насколько ее хватит?

— Помочь?

— Что? — Сеня застыла, рука повисла над головой, сжала щетку.

— Расчесать тебя… — я перевел взгляд на ее руку, затем вернулся к отражению и нырнул в темно-синие распахнутые глаза.

— Я сама, — она покраснела, но взгляд не отвела. — Не смотри…

— Почему?

— Мне неприятно.

— А мне… — я убрал руки с груди, зацепил большими пальцами карманы штанов и сделал шаг вперед. Есения моргнула, поежилась, а я договорил: — Приятно на тебя смотреть. И я хочу на тебя смотреть.

— Конечно, как на экспонат, — она кивнула и, поджав губы, стала буквально рвать волосы, а не расчесывать.

— Вовсе нет, — я встал за ней. Тепло ее вытянутой по струнке спины толкнулось в мою грудь, раздвинуло грудную клетку и болезненно сжало сердце. Не помню таких ярких ощущений рядом с Валери. Возможно, это просто первое впечатление, как влюбленность, которую я не могу себе позволить. Нужно откинуть сомнения, выбросить из головы воспоминания. Иначе я не смогу.

— Как на красивую женщину, — медленно поднял руку вдоль ее тела, не прикасаясь, а лишь обрисовывая бедра и талию. Есения сильнее напряглась, на шее, доступной моему взгляду, запульсировала жилка. Я склонил голову, но не целовал, а лишь водил губами над ее плечом, посылая на обнаженную кожу горячий воздух моего дыхания. И Есения покрылась пупырышками, мелкий волос приподнялся, вздыбился, запротестовал. Хотелось прижаться губами, буквально влипнуть, почувствовать вкус ее тела, услышать запах, но я не спешил. После первой ночи, которая добавила нашим отношениям горечи, я не хотел еще сильнее напортачить.

Есения так и держала руку вверху, замерев расческой на темечке. Она дрожала от моей близости и жмурилась. Это уже не возбуждение, а страх. Жена почти не дышала, боялась шевельнуться, ждала, что я продолжу то, что начал позапрошлой ночью.

Я на полшага отступил, перехватил ее руку и мягко вытащил из окаменевших холодных пальцев расческу. Плавно и неспеша провел по прядям сверху вниз, позволяя им просачиваться сквозь зубья. Волосы у Брагиной — густые, буйные, кончиками касаются талии. В такие забраться пальцами — сплошное удовольствие, но я не мог себе сейчас такое позволить. Терпение. Много-много терпения.

В таком простом деле, казалось бы, что может быть волнительного, но нет же — меня бросило в жар, дыхание участилось, а кровь снова прилила к паху, стянула на животе горячий узел, и хорошо, что в дверь снова постучали, потому что крышу вело от жены конкретно. Удивительно. Необъяснимо.

Это свежая молодая кровь — она виной. И моя голодуха и воздержание после смерти жены. Уверен, что меня сейчас потянуло бы на любую голую бабу, но, что таить, Брагину мне хотелось особенно сильно. До звона в ушах и тяжести между ног.

— Войдите, — я отошел к окну и отвернулся спиной, чтобы прикрыть возбуждение.

Есения сорвалась с места и спряталась в ванной, и пока горничная расставляла завтрак, я не мог не улыбаться. Если делать все правильно, жена остынет и раскроется.

Все не так уж и плохо, как мне казалось.

Есения

Первые три дня в отеле мы с мужем почти не разговаривали. Несколько слов, типа «доброе утро» или «не хочу есть» — не в счет. Проводили время вместе, перебрасывались взглядами, выходили на прогулки в сопровождении охраны — на этом все. Никаких бесед по душам, попыток меня узнать получше, себя показать. Это сильно обижало, Волгину явно жена сто лет сдалась. Я, как личность, его не интересовала, а игрушкой и секс-куклой я быть не хотела.

Потому и не делала шагов навстречу — была к этому не готова. Да и все еще злилась за поступок мужа в первую брачную ночь, боялась, что Ренат сорвется и повторит тот ужас.

Несколько раз меня подкидывало во сне. Казалось или снилось, что тяжелая рука ложится на шею, сдавливает позвонки, а мощное тело придавливает к кровати, и горячая боль заливает нутро. Однажды я даже вскрикнула от страха, приподнялась на локтях, с ужасом уставившись в полутьму номера. Волгин тогда не проснулся, так и лежал на своей половине, отвернувшись ко мне спиной.

А еще бесил бесконечно-мокрый французский октябрь. Дождь не заканчивался, будто в небесах появилась брешь и теперь нас до весны будет заливать холодной водой. Я давно отчаялась увидеть настоящий задорно-горячий осенний Париж и часто печалилась, выглядывая в окно и выискивая на тяжелом грифельно-сиреневом небе хоть малейший просвет. Его не было и не предвиделось — затянуло очень плотно, будто серым покрывалом накрыло землю. Как и в нашей семейной жизни. Ни капельки надежды на улучшение, ни грамма понимания и желания исправить ситуацию. Волгина все устраивало, он будто срок отбывал в этом свадебном путешествии и считал часы до нашего возвращения домой.

Значит, моя задумка развестись вполне оправдана, потому что будущее в статусе Волгиной совсем меня не радовало. Муж был закрытым, хмурым и непонятным.

На третий день молчанки меня уже откровенно мучило с ним поговорить, да хотя бы поругаться — так хоть что-то движется и выясняется, но Ренат не давал и малейшего повода, потому я, уткнувшись в телефон, весь дождливый день пыталась читать.

Флобер обещал найти о Волгине больше информации, но пока нарыл только то, что Ренат разбогател на каком-то сокровище, что по слухам спрятал на землях их семьи еще прапрапрадед. Меня же больше интересовало не его быстрое богатство, а прошлый брак и покойная жена, а это было грубо вычищено не только из СМИ, но и архивов.

Что скрывает мой муж? Какую тайну носит под сердцем? И не она ли причина нашего с ним союза? Скоротечного и такого неправильного.

То, что Ренат не оставит попытки затащить меня в постель, я поняла сразу. По взгляду, который все время блуждал по моим плечам, груди, талии и бедрам, не прикасаясь, ласкал губы и волосы, покрывая кожу мурашками, и прищуру, что прятал расширенные горячие глаза мужчины.

Каждую ночь я засыпала рядом с ним на кровати, вытягиваясь солдатиком и считая его вдохи и выдохи. Порывистые, глубокие, заставляющие дрожать от страха. Каждую секунду я была на взводе, каждую секунду готовилась к нападению, к прыжку хищника. Но он лишь облизывался и испытывал мое терпение. Напоминало измождение, доведение жертвы до крайней истощенности.

С Андрэ толком поговорить не получилось. Не хотела, чтобы Волгин подслушал, что я рою на него информацию, мне его злость уже знакома, не буду лезть в пламя без повода. Потому мы с другом перебрасывались короткими сообщениями, когда я отходила в туалет или душ.

Чем больше уходило времени, и минуты наслаивались одна на другую, превращая часы в неволе в дни вынужденного брака, я понимала, что говорить с Андрэ не о чем. Делиться переживаниями о муже не было смысла, пока сама не разобралась, что дальше будет, и как мы будем с этим жить. Давать же лишние надежды Флоберу я тоже не хотела, а все недвусмысленные намеки друга отсекала под корень.

Ренат меня больше не купал, не настаивал на том, чтобы я при нем переодевалась, и вообще старался держаться максимально на расстоянии, словно боялся ко мне прикоснуться. На прогулках шел рядом, но никогда даже случайно, локтем или бедром, не дотронулся до меня.

На четвертый день после завтрака муж на несколько часов уехал, а потом вернулся настороженный и напряженный. Я это чувствовала по солдатской осанке, по взгляду исподлобья, слышала по частому и глубокому дыханию. Научилась без слов улавливать перемену его настроения и старалась избегать прямых взглядов. Не трогает — и хорошо.

Полулежа на кровати, я скролила на телефоне какую-то книгу, но не могла собрать буквы в слова, все время мысленно возвращалась к Ренату, который уже второй час молча стоял у окна и смотрел на бесконечный дождь и темнеющее небо перед закатом.

Не получалось не следить за мужем — он занимал собой все пространство, притягивал взгляд. Какие же у него плечи — как в книгах пишут — косая сажень. И ноги… сильные, крепкие и длинные. А еще, глядя на его спину, покрытую тонкой тканью белоснежной футболки, я все время видела те грубые продольные шрамы. Представляла их, думала о том, как муж их получил. И руки зудели потрогать, язык немел от желания спросить, кто с ним так поступил, что тогда случилось. Безумно, но я словно отравилась его присутствием, заболела вниманием и начинала мечтать, что он сбросит лед со своей души и проявит себя. В хорошем или плохом смысле. Это глупо и наивно, но я чувствовала, что Ренат что-то скрывает и придерживает реакции специально, сохраняет дистанцию и не собирается ничего менять. Наверное, он давал обещанное мне время, чтобы я могла привыкнуть к мысли, что с ним придется лечь не просто в постель — на разные берега кровати. С ним придется переспать. И не один раз. Да только без общения и знакомства ничего не выйдет, я не смогу с ним так сблизиться.

Мы зашли в тупик.

Вчера я долго не могла уснуть. Все думала, как правильно развестись с Волгиным. Так, чтобы он гарантированно меня отпустил. Я знала, что большие деньги могут заточить меня навечно в этом браке, никто никогда не поймет, что я в плену. Он ведь мой муж. Люди просто будут насмехаться и никогда не поверят, что я вышла за него под давлением.

Если не придумаю что-то неопровержимое, не отделаюсь от Рената и его власти над собой, мне конец — я буду вынуждена, как мать, всю жизнь притворяться, ходить на сторону, чтобы получить утеху бренному телу и успокоить душу. Нет, не хочу такой жизни. Я должна все продумать до мелочей, уверена, что найдется способ оторвать меня от Волгина. Важно еще, чтобы родители не пострадали, и Ренат не посмел им мстить.

А если обвинить его в измене? Но как? Муж не отходит от меня дальше чем на десять метров, на других женщин и девушек не смотрит — будто в мире никого больше нет. Он вообще странный и будто соткан из нервов, но, похоже, встает у него только на меня. Когда это случается, а случается часто, муж либо отворачивается, либо уходит в ванную. Это и горько, и смешно. И необъяснимо волнующе. Мы друг другу никто, но я буду себя обманывать, если скажу, что Волгин совсем не интересует меня, как мужчина. Да и его поцелуи на свадьбе, в машине, его ласки… все осталось яркими воспоминаниями и волновало не меньше, чем желание освободиться от брака.

Не дождавшись в очередной раз диалога, я приняла душ, чтобы лечь спать сразу после ужина. Дни растягивались, как резинка, становились унылыми. Меня буквально ломало от бездействия, хотелось динамики и солнца.

— Собирайся, Есения, — уходя в ванную комнату, холодно попросил муж. Бросил на меня долгий взгляд и, отвернувшись, привычно закрыл за собой дверь на замок. Можно подумать, я буду к нему ломиться или подглядывать, когда он купается.

Куда собираться? Ночь скоро. Что он задумал?

Чтобы прогнать трепет, что стал привычным в присутствии мужа, я сжала руку на поясе халата. Оказалось, что в неведении быть тяжелее, чем бояться агрессии и давления. Теперь Волгин отдалился, но был не менее опасным и пугающим. Только эта опасность щекотала уже иначе, подбрасывала во сне эротические картинки, мучила томительной жаждой, скрученной пружиной желания внизу живота. Ренат ничего не делает, а я словно под афродизиаком. Почему?

— Ты одета? — муж вернулся быстрее, чем я ожидала. Прошел спокойно к шифоньеру и, скинув халат, остался обнаженным.

Я замерла от неожиданности. На смуглой коже все еще мерцали капли воды. Шрамы набухли, набрали крови, а подтянутые ягодицы притянули взгляд. Я никогда не видела голых мужчин так близко. В кино или на фото да, но в жизни… не приходилось.

Ренат одевался быстро — боксеры, рубашку, брюки — а я все еще стояла пригвожденная осознанием. Он такой… невероятный. Классный. Настоящий мужчина, о котором можно только мечтать. Если бы не знала, на что он способен, а увидела, к примеру, на фото в журнале, я бы долго любовалась. Но все это обложка, я помнила прекрасно и не собиралась обманывать себя.

— Я жду, — Ренат присел на кресло, закинул ногу на ногу и уставился на меня.

— Ты не выйдешь? — вылетело жалкое.

— Ты моя жена, не забывайся, — отчеканил Волгин. — Одевайся, мы опаздываем.

— Я не могу при тебе.

Крупная челюсть скрипнула, а в светлых глазах появилась знакомая тьма.

— Придется.

Есения

Я стояла напротив мужа и не желала шевелиться. Напряженный вид Волгина говорил о том, что лучше не шутить с его терпением и поторопиться, но не получалось. Он замораживал меня своим взглядом, силой воли, попытками сломить.

Отойдя к шифоньеру, я осторожно потянулась к дверце, но Ренат остановил меня:

— На кровати одежда.

Меня удивляла способность мужа быстро принимать решения и заранее планировать каждый шаг. Обслуга всегда была начеку, готова помочь и выполнить приказ хозяина — еда, напитки, одежда появлялись в номере будто по велению волшебной палочки, а уборка происходила тогда, когда мы гуляли. Полное подчинение людей вокруг — и Ренат по-настоящему наслаждался своей властью, как прирожденный правитель. Только от меня он поклонение не получал и, видимо, его это злит. Или бесит, судя по алым пятнам на щеках и стиснутых до тонкой линии губ.

Я подступила к краю матраца и осмотрела предложенный наряд.

— Мы едем в кабаре? — ехидно растянула губы и замотала головой. — Я не стану это надевать, хоть застрелите. Я тебе не проститутка, Ренат. Еще бы мини-платье с пайетками предложил.

Я обернулась к мужу лицом, сложила руки на груди и вздернула подбородок.

— Думаешь, что меня можно задобрить яркими и дорогими шмотками? — Я смотрела ему в глаза без тени сомнений, не позволю себя принижать. — Научись тогда разбираться в том, что мне нравится.

Ренат потер крупный выбритый подбородок, прищурился, как кот, но губы внезапно растянулись в лукавую улыбку.

— Я думал, что вкусу Флобера ты доверяешь, Се-ня, — и склонил немного голову. В блеске серых холодных глаз можно было увидеть торжество победы.

Андрэ платье выбирал? Он что — дурак? Я же буду в нем слишком открытой и…

— Одевайся сама, если не хочешь, чтобы я помог.

— С-спас-сибо, — прошипела, краснея от ушей до пят, и потянулась к платью. Ну Флобер! Придушу заразу!

— У тебя три минуты. Время пошло.

Я резко обернулась. Наверное, муж увидел настоящую ненависть, потому что его густые ресницы дрогнули, а прищур исчез, но мерзкий рот продолжал настаивать:

— И это не шутка.

— Урод! — выплюнула я и развязала пояс халата. Взгляд Рената переместился на мои руки, затем метнулся чуть выше, где из ворота вот-вот выглянет тяжелая грудь. Нет. Захлебнись слюной!

Я приспустила с плеч махровую ткань, развернулась и только тогда отпустила ее на пол. Халат огладил бедра и замер светлой горкой у ног. Хорошо, что я уже несколько дней белье надевала еще в ванной, а переодеваться успевала, пока муж купался. Как раз и избегала его голодных взглядов, но сегодня он нарушил мой алгоритм и все испортил.

Я потянулась за платьем, но услышала за спиной противное цоканье языком.

— Нет-нет-нет. Там весь комплект, женушка. И белье, и чулочки.

— Извращенец.

— Видеть жену голой — нормальное желание мужчины. Тем более, когда она такая… — Ренат понизил тон, замедлил речь, — красивая, с молочной кожей, тонкими ногами. Когда такая… возбуждающая. Две минуты, ми-ла-я… Се-ня…

— Тварь.

— И такая… ядовитая на язычок. Интересно, если заставить его работать иначе, будет ли он таким же дерзким?

Меня обдало волной жара. Это так пошло. Так нагло. И так необъяснимо любопытно, хотя и вызывало во мне знакомый страх. Если Волгин приблизится и тронет меня, заметит, как я дрожу, и как напряжены соски от его слов и разглядываний — он поймет, что волнует меня больше, чем я хочу показать.

Я взглянула на предложенное платье еще раз. Металлик с меняющимся цветом. Перед закрытый, но до ужаса прозрачный. Я помню эту ткань, как-то видела его у Флобера в раскройной, но никогда не думала, что он приготовил мне это платье. Явно здесь какой-то подвох.

— Тридцать секунд…

Довольный тон мужа выводил из себя. Я перевела взгляд ниже. На кровати рядом с нарядом лежали телесные трусики, тонкие, словно ниточка, и черные чулки с широким кружевом. Ну, Андрэ! Друг называется…

За спиной скрипнуло кресло, послышались тяжелые шаги. Я вытянулась в струну и, опустив сжатые кулаки вдоль тела, закрыла глаза.

— Значит, это сделаю я, — мягкий шепот лег на плечо, Ренат отвел мои волосы со спины вперед и, немного склонившись, поцеловал в шею. Так просто, будто каждый день это делал, а я всегда принимала такое внимание. Меня прошило воспоминаниями его грубости, агрессии, захотелось дернуться, но сильная рука скользнула на талию и легла на живот, потянула меня назад, заставив ахнуть. Я почувствовала спиной, какой Волгин напряженный и возбужденный. Стало до ужаса страшно, воздух ушел из легких, как будто его вытолкнули, я могла лишь распахивать губы и беспомощно хватать недостаток.

— Дыши… — прошептал Ренат, стоя за спиной и щекоча кожу невесомым касанием губ. — Обещал тебя не обижать и слово сдержу. Но я не давал слова не прикасаться к тебе и ждать вечно.

— Я не готова, — пискнула и зажмурилась, не смогла сдержать дрожь, руки пекли от напряжения. Я переместила их выше, попыталась скинуть с живота ладони мужа, но он лишь плотнее притянул к себе, буквально врезаясь в меня каменным напряжением.

— Я знаю, — снова прошептал Ренат. От его голоса на затылке приподнимались волосы. — Слова не хотеть тебя я тоже не давал, так что… Смирись с этим. Мы просто идем на прием, ничего более. Будь послушной хотя бы сегодня, Се-ня. А я пообещаю быть терпеливей и дать тебе больше времени.

— Сколько? — голос сел, воздуха не хватало, сердце рубило в ребра так, словно намеревалось вылететь прочь.

— Пока не вернемся домой.

— Обещаешь?

— Да.

— Клянешься?

Волгин тихо засмеялся, пальцы потопали по затылку и большая пятерня мягко вплелась в мои волосы.

— Зачем тебе клятвы? Моего слова достаточно.

— Тогда отступи, отвернись. Дай мне привести себя в порядок. Мне неуютно, когда ты смотришь.

— Нет. Не проси. Ты моя, ясно? Я устанавливаю правила.

— А ты мой муж, и у меня тоже есть права.

Ренат прыснул, продолжая массировать мне кожу головы. От его легких движений пробирало крупной дрожью. Вот она грань страха и желания — безумная, тонкая и непонятная. У меня нет опыта в этих играх, я не умею противостоять коварному искушению и соблазнению, но и не хочу поддаваться. Память внезапно подкинула жуткое лицо мужа, когда он толкнул меня на кровать в первую нашу ночь, но и напомнила о том, что он отступил, когда был зол и возбужден до предела.

«Мало кто может остановиться на грани желания. Это не так просто, как ты думаешь».

И сейчас я противостояла самой себе, но все равно не могла признать, что хочу такого внимания. Обижаться было намного легче, чем стать покорной игрушкой. Да и замужество — моя обуза, и я избавлюсь от нее, во что бы то ни стало.

— Твои права закончились несколько дней назад, — поднимая ладонь выше, говорил на ухо Ренат, — когда ты отказала мне в супружеском долге и попыталась бежать.

Он почти добрался до груди и едва не коснулся напряженных сосков.

Я дернулась вперед, вырвала волосы из пут его ловких пальцев и упала на кровать, подставив ладони. Быстро перебралась подальше и, перевернувшись, согнула ноги в коленях. Чтобы не достал. Хотя что ему стоит прыгнуть!

— А твои закончились, когда ты хотел взять меня силой! — я еще отползла и приготовила кулаки, чтобы защищаться.

Ренат стоял около кровати и непринужденно наблюдал за мной. С легкой улыбкой и горящими глазами.

— Я дал слово, что не трону тебя без согласия, но… — он наклонился, плавно перебрался по постели, как дикий кот, и навис надо мной. Дальше было изголовье — бежать некуда. — Но я не говорил, что не буду тебя трогать и ласкать, — положил руку на мой кулак и увел его в сторону. Нажал на плечо, заставил лечь и, ловко раздвинув ноги, вклинился между ними и прижал меня к постели.

— Пожалуйста… — ужас возвращался, душил, от этого каменело тело, и даже если бы я захотела, не смогла бы сейчас дать сдачи. Это как паралич — яд, забирающий возможность двигаться.

— Ты просишь и умоляешь продолжить? — Ренат наклонился и толкнул в губы последние слова: — Или остановиться?

Я замотала головой, муж перехватил подбородок, задержав голову, приподнял, заставив вытянуться и смотреть ему в глаза, мазнул большим пальцем по губам. Небрежно, порочно, немного прижал и забрался внутрь, царапнул по зубам. Я стиснула их до скрипа, дышала носом, шумно и глубоко.

— Если не хочешь, чтобы я продолжал, поднимись и оденься.

Я моргнула, соглашаясь.

У нас неравные силы, не могу ему сопротивляться. Придется мириться. Он прав. Я себе не принадлежу, пока в браке с этим медведем. У меня не будет ни права выбора, ни уединения, ни своего мнения. Я его кукла.

— Вот и умница, — муж косо улыбнулся, но все еще продолжал меня держать, сдавливая подбородок. Смотрел теперь не в глаза, а на мои губы. Короткое движение вперед, и кожу обожгло упругим ударом, горячий язык скользнул внутрь и, преодолев мое возмущение, стал выписывать во рту неистовый круговорот. Пальцы сжали подбородок сильнее, ладонь опустилась на шею, дыхания стало еще меньше, а поцелуй углубился, набрал оборотов и глубины. Затылок сжало другой рукой, тело затряслось от неописуемых эмоций, меня подкинуло вверх и, когда губы мужа прекратили мучить, оказалась на ногах.

И едва устояла.

— Одевайся, — хрипнул Волгин и ушел, хряпнув дверью, а я не удержалась и упала на колени возле кровати.

Не знаю, зачем он так делает — сначала манит, потом отталкивает, потом пугает, снова успокаивает. Я не могу понять такие отношения, никогда не сталкивалась с таким типом людей: закрытым, будто он в панцире.

Ласкать будет — говорит? Где же тут ласки? Это какое-то безумное издевательство.

Но мне хотелось, чтобы он продолжал. Я дура, у которой еще никого не было. Тело горело, желая прикосновений сильных рук, под ребрами трепыхалось сердце, качало кровь по венам, заставляя меня краснеть и стыдиться своих желаний. Волгин умел сделать женщину податливой глиной, но это ведь всего лишь секс. Только он. Животный и ничего не значащий.

Поднимаясь с колен, я поняла, что могу мужу дать то, что он хочет. Все равно чистенькой мне больше не быть, запятнана по самое горло. СМИ и так трубят о договорном браке, о том, сколько олигарх Волгин заплатил за красотку Брагину и как прошла их первая ночь. Все описывали в красках и с присущим журналистам ехидством. Описывали так, словно с нами рядом лежали, свечку держали. Откуда-то просочилось даже то, что я сбежала от мужа к любовнику в первый же день замужества. Видимо, Волгин так плох в постели. Суки. Перекрутят все и выплюнут в свет под мерзким соусом. После той статьи я больше новости не читала, только нервы себе трепать, у меня они и так в лохмотья.

И меня пронзило мыслью: почему бы не получить опыт в постели, раз уж подвернулся такой учитель? Зато как приятно будет вытереть об него ноги, растоптать душу, плюнуть Волгину, покупателю живых игрушек, в рожу, когда заявлю о разводе. Особенно, если заставить его влюбиться, а потом раздавить в руке сердце.

Ренат

Жена, вопреки моим ожиданиям увидеть в ней продажную стерву, была совсем другой.

Нежной девочкой без опыта. И это меня необъяснимо волновало.

Ее противостояние, ее трепет, ее порывистое дыхание, наполненное страхом и жаждой узнать, что будет дальше. Есения могла сколько угодно говорить, что я ей противен, что она не хочет и боится меня, но глаза говорили другое, а тело раскрывалось навстречу моим рукам, льнуло ко мне.

И как бы долго я не пытался быть на расстоянии, жена привлекала меня, как ядовитое, но такое прекрасное растение. Я дурел от ее запаха, что наполнил комнату, пропитал волокна нашей постели, просыпался ночью от ее сиплого дыхания, до утра не мог уснуть, наблюдая за ее густыми дрожащими ресницами. Я мучился с возбуждением уже который день и не понимал, почему… у меня на нее встает.

Просто давно никого не было, другого ответа я не находил.

Мы особо с Есенией не общались, я намеренно отдалял жену от себя и ее не приближал, чтобы сильнее не ковырять незажившую рану.

Я другой предан. Другой отдан давно. И это навсегда.

В который раз сомнения перекрыли воздух, когда Есения отказалась надевать платье. Модницы и богатые девочки — искушенные в дорогих вещах, никто бы не отказался, а она посмела. Смотрела в мои глаза и открыто противостояла.

И я заигрался. Очнулся, когда развел ее ноги и опустил взгляд. Под тонким кружевом прятались волнистые волосы, хотелось отодвинуть его, убрать преграду, напасть… Это безумное желание скрутило нервы и сдавило мое больное сердце в невидимом кулаке.

Не помню, что говорил, не помню, как вышел, но я буквально бежал из номера.

Егор метнулся за мной, показав ребятам охранять Есению.

— Ренат, нужна помощь? — он открыл дверь в общую уборную, быстро проверил помещение и позволил мне войти. — Что случилось?

Я замер около рукомойника. Сжал белый фаянс руками, до скрипа.

— Не знаю… я наверно схожу с ума, — получилось сказать, глядя в свое отражение.

— На вас лица нет. Вы снова с женой поругались? — Егор остановился рядом, открыл кран и тщательно вымыл руки.

— Если бы поругались, — я последовал его примеру и щедро плеснул прохладной воды на лицо, увлажнил волосы. — Это не объяснить.

— Да я все понимаю. Она боится, а вы не желаете давить, — Егор выдернул полотенце, протер каждый палец, только потом посмотрел на меня.

— Это так видно? Да?

Голос не хотел выравниваться, взлетал до высоких частот и падал вниз — до хрипоты.

Охранник кивнул на мои брюки и заулыбался.

— Невооруженным глазом.

Я прикрылся и еще открыл кран, спустил воду похолоднее и снова умылся. Черт. Не помогало. Ее ножки, бедра, узкая талия, будто создана для моих рук, и грудь, налитая, требующая ласк.

— Твою ж мать… Я чувствую себя подонком, который соблазняет неопытную школьницу. Но она такая…

— Нежная и свежая, не испорчена отношениями. У нее никого не было до вас, потому все так остро.

— Никого? — я присел на умывальник и сложил руки на груди. — Думаешь?

— Знаю.

— Проверил?

— Это не нужно. Я множество раз охранял девушек, научился определять.

— Любил? — захотелось спросить. Как-то раньше мы не особо общались, а тут меня будто прорвало.

— Было дело… — Егор проверил оружие, нервно отдернул пиджак.

— Клиентка?

— Это было безумие, — хохотнул охранник, будто над собой смеялся. — Я думал, что смогу показать ей настоящие отношения, правильные, а она выбрала другого.

— Сердцу не прикажешь? — в груди тихо выло от осознания, что я могу влюбиться в другую, тогда как моя любовь лежит в земле, ждет, когда я пойду за ней. Это неправильно.

— Сердцу плевать на наши желания, — кивнул Егор, посмотрел на часы. — Как и времени посрать, что мы хотим счастья здесь и сейчас — оно льется и льется, как ручей из растаявшего снега, исчезая где-то на соседней улице.

— Да ты философ, Меркулов, — я прыснул, потер ладонью губы. — Я обещал себе никогда-никогда…

— Не любить? — густая бровь потянулась вверх, Егор выпрямился. — Аха, если бы можно было еще исполнить такие обещания. Только одно не ясно — зачем женились тогда?

Хотел ответить «не твое дело», даже зыркнул на охранника и тот поджал губы, понимая, что зашел дальше дозволенного, но я вдруг понял, что не могу все это держать в себе. Что мне не хватает вот такой непринужденной дружбы, искренней беседы.

— Дед внуков желает.

— Так проблема в чем? Других родственников, что ли, нет?

Я мотнул головой, стукнул себя в грудь, заставляя свое сердце умолкнуть и не сжиматься от боли.

— Говорит, что наш род важнее моих желаний. Волгины же.

— Я лично не интересуюсь историей и не понимаю таких жертв.

— Для меня это не жертва, а откуп.

— От чего?

— От жизни, наверное, — получилось расслабить плечи, но воспоминания болезненно сковали горло. — Год назад жена погибла, я вряд ли смогу снова быть счастливым.

— Вы хотели сказать «вряд ли себе это позволите»? — Егор улыбнулся уголком губ, небольшой шрам справа побелел и тут же спрятался за привычной бездушной маской телохранителя.

— Не позволю. И ей не позволю себя любить.

Егор наклонил голову и с интересом стал рассматривать мое лицо.

— А это возможно?

— Что именно?

— Кому-то приказать не любить? Я бы хотел тоже так уметь, — он отступил к двери, повернулся ко мне вполоборота. — Но это никому не под силу.

— Если выглядеть дерьмом в ее глазах — думаю, это реально.

Меркулов хохотнул в кулак, указал жестом на дверь.

— Идем? А то вечер Флобера начнется без нас. И так уже опоздали.

— Дай минутку.

— Сильно она вас приложила, а говорите — не позволите…

Я отряхнулся, поднялся с умывальника, махнул руками, прогоняя наваждение, болезненное тягучее желание обладать своей женой.

— Это просто похоть.

— И ничего более, конечно, — с лукавой ухмылкой добавил охранник и, проверив, что снаружи никого нет, пропустил меня в дверь.

Хорошо, что Есения надела поверх платья белое пальтишко, но коленка, что то и дело выскальзывала из разреза, все время притягивала взгляд.

Мы быстро спустились в вестибюль и в сопровождении охраны покинули гостиницу. В машине ехали молча. Жена смотрела в окно, потягивала носом, будто плакала, а я пялился на сплетенные на коленях руки. И невыносимо хотел податься к Есении и поцеловать ее, утешить, успокоить. Дать ей зацепку, что не полный чурбан, что не камень и способен быть мягким и чутким.

Но я этого себе не позволил, а по приезду грубо и сухо приказал ей:

— Держись рядом и никаких фокусов. Все равно ребята тебя вернут ко мне.

— Я никуда бежать и не собиралась, — ответила мрачно, глядя в сторону. — Ты решил показать миру свое приобретение? — перевела на меня стеклянные глаза.

— И надеюсь, что кукла не разочарует.

Ее лицо дрогнуло, губы растянула искусственная улыбка.

— Само собой. Я отработаю каждую копейку, за меня уплаченную.

— Будь добра.

Она замолчала, улыбка погасла. Я решил, что говорить больше нечего, потянулся к дверной ручке, но жена вдруг прошептала:

— Лучше быть униженной, чем мертвой куклой.

Меня сквозануло холодом, я повернулся и, вцепившись в ее непокорный подбородок, зашипел:

— Что ты мелешь?

— К ней ты тоже так относился? К первой жене.

В прищуре синих глаз стояли слезы, но они не срывались, а будто превращались в лед.

— Не смей о ней говорить.

— А что будет? Изнасилуешь меня? Ударишь? — она дрожала, но не отталкивалась. Лишь подалась вперед, дохнула в меня горячим дыханием с ароматом мятной пасты. — Ну! Что ж, давай.

— Ты меня провоцируешь, — я сдавил пальцами нежную кожу, но жена не шелохнулась — будто именно этого и хотела.

— Еще нет, — огрызнулась Есения. — Я говорю правду. И не собираюсь молчать, ни при тебе, ни публично, так и знай. Ее тоже ты купил и издевался?

Когда я скрипнул зубами, она закончила мысль:

— Не-е-ет, ты же ее любил, а я… так — сучка, купленная дешево.

— Ты доиграешься сейчас, Сеня.

— Не называй меня так! — крикнула она.

— А я хочу! — неосознанно повысил голос. — Не ори на меня, Се-ня, потому что ответишь за хамство и грубости, — передвинул руку, развернув ладонь на шею.

Девушка скривилась от неприязни, прошептала мне в лицо:

— Боюсь-боюсь.

— Зачем ты так? — я сбавил обороты, наблюдал за ее распустившимся на щеках румянцем, за распахнутыми навстречу губами и не мог собрать мысли, не находил нужных слов. Я будто был в ее власти — схватила маленькой ручкой за яйца и не отпускает.

— Надоело быть паинькой, — хмыкнула жена. — Ради тебя точно не собираюсь, мужжж.

— Да что с тобой сегодня?

— Я такая всегда! Ты ведь не пожелал со мной познакомиться ДО свадьбы! Вот! Получите, распишитесь! — снова закричала и зажмурилась, когда я, стиснув пальцы, перекрыл ей возможность говорить. Приподняв непокорную голову, заставил жену смотреть мне в глаза. Она захлебывалась словами, в глубоких радужках плескалась невысказанная ненависть, но я не мог позволить продолжать — это выносило мозг. Есения будто бульдозером по сердцу пробежалась, зацепив именно те струны, которые я тщательно прятал. Сучка.

— Молчи… Молчи, С…, — протянул первую букву ее имени, девушка дернулась, будто я обозвал ее. — Серьезно, держи юркий язык за красивыми зубами, потому что я за себя не ручаюсь, — склонился, сдыхая от жажды, хотелось здесь и сейчас впиться в эти ядовитые губы и наказать Брагину за дерзость. Почему она так волнует мое тело, вызывает внутри настоящую бурю? Та, чернявая из клуба, опытная соблазнительница, смогла удовлетворить на один вечер, но даже в памяти не отпечаталась, а эта… Шевельнется, взглянет на меня из-под вееров ресниц, полоснет по глазам ненавистью, и член колом. Это безумие! Дикая похоть, у которой нет явной причины.

— Я… — гулко сглотнув, сказала она с придыханием, — не буду… молчать… — маленькая рука уперлась в мою грудь, чтобы неожиданно сорваться вниз. Жена сжала член через брюки и подалась ко мне так близко, что я мог рассмотреть поры ее фарфоровой кожи и бисер пота на крыльях ровного носа.

Она идеальная.

— Стерва, — все что смог выдохнуть, прежде чем налететь на ее раскрытые губы и вытянуть из порочного рта протяжный стон.

Есения

Его хотелось пить. Смакуя, маленькими глотками, больше и больше. Чтобы захлебнуться, утонуть в ощущениях. Чтобы напиться.

Он не был сладким, свежим или живительным. Нет.

Отравляющий, дикий, острый. Сводящий с ума.

Поцелуй.

От бесстыдной ласки языка горело во рту, скулы сводило от напора мужчины, но оттолкнуть его я не могла. Не хватало больше сил сопротивляться и ломаться. Наоборот, тянула мужа к себе за рубашку, сминая ткань, и другой рукой держала в ладони его каменное возбуждение. И сама сгорала от неистовой страсти, что буквально испепеляла на месте, звала за собой в пропасть, откуда нет возврата.

Волгин, словно сбросил шкуру, сковывающую его естество. Стал собой. Грубым, жадным и бескомпромиссным зверем. Все, что я знала о мужчине раньше, вмиг рассыпалось, как пыль. Маски сорваны, господа, теперь каждый сам за себя.

Когда поцелуй вышел из-под контроля, не знаю, но мы вместе стали задыхаться. Разрывали жадную ласку, чтобы вдохнуть, и потом снова столкнуться. Языками. И сплестись. Дыханием.

И так по кругу, бесконечно, пока поцелуев не стало мало.

Ренат толкнул меня на широкое сидение, я непроизвольно вскинула руки, цапнула его по лицу, но тут же переместила пальцы на его шею. Крупная ладонь мужа вклинилась между ног и потерла чувствительную точку, заставив меня вспыхнуть, как факел, заерзать по сидению, подхватывать недостающий воздух и выгибаться. Подаваться вперед, чтобы сократить расстояние между нами.

Муж вдруг остановился, сжал пальцами пульсирующее, ноющее место. Дышал тяжело, рвано, смотрел в глаза туманно, а потом хрипло спросил:

— Я первый?

И, сбивая напрочь возможность сопротивляться, передумать или оттолкнуть, отодвинул пальцами взмокшее кружево трусиков, коснулся голой кожи подушечками пальцев. Мазнул осторожно, но вызвал во мне бурю эмоций.

Я не смогла ответить, таким острым и нежным одновременно было его прикосновение.

— Есения… у тебя был мужчина до меня? Мужчины? — повторил настойчиво, потеребил окаменевший горбик, высекая из меня невольные звуки, похожие на скуление, коснулся губами губ. Ласково и невесомо. Я подалась вперед неосознанно, шокируя саму себя, ведь только что брыкалась и отказывалась его слушать, подчиняться, а теперь… Мне хотелось больше, глубже, быстрее. Порочнее…

А он ждал ответа. Мягко кружил пальцами по клитору и щекотал языком контур губ. Мучая. Издеваясь.

— Сеня, ты девочка? Скажи, прошу тебя, — шептал настойчиво, то дразня языком, погружаясь в мой приоткрытый рот, то прикусывая нижнюю губу, когда я подхватывала недостаток воздуха, лишившись желанного поцелуя.

Мне хотелось его убить в тот миг. Обхватить сильную шею руками и скрутить, чтобы не шевелился и довел дело до конца. Безумная…

Пальцы, что до этого легко прикасались к чувствительной вершине, вдруг заплясали на нем быстрее, а потом Ренат придвинулся ко мне, откинул полу пальто, сорвав перламутровые пуговицы, и накрыл губами сосок прямо через ткань платья, прикусил его и покрутил до легкой боли, стискивая между зубами. Когда я задрожала от необычных и потрясающих по силе ощущений, муж погрузил в меня два пальца, растягивая до приятного распирания. Это вызвало горячую волну по всему телу, жгучие колючки помчались по спине и закрутили раскаленную спираль на пояснице. Я выгнулась до хруста позвонков и закричала:

— Да…

— Вернемся в номер, — придерживая меня, толкаясь в глубину умело и осторожно, высекая из меня остатки спазмов, прижимая плотнее руку, позволяя выплеснуть накопленную страсть, муж почти лежал на мне, но не давил, упирался свободной рукой в сидение и бесконечно тепло шептал: — Я подарю тебе первую незабываемую брачную ночь и сотру из памяти тот вечер, когда все пошло неправильно.

Я не могла отдышаться. Не понимала, что на меня нашло. Как я могла снова поддаться его власти? Разрешить к себе прикоснуться…

Что поменялось? Почему он решил сделать мне приятно? Почему так сказал? Куда делись те жесткие безразличные слова о том, что ему плевать, что я чувствую?

— Думаешь, что бы съязвить? — спросил Ренат и вынул платок из кармана, поухаживал за мной, смущая. Я попыталась прикрыться, перехватить салфетку, но муж шлепнул меня по руке. Не сильно, но строго.

Волгина сильно потряхивало, я чувствовала, как дрожат его пальцы, когда прикасались ко мне, поправляя трусики и чулочки.

— Извини, капрон не выдержал такого урагана, — хмыкнул он и провел пальцем по стрелке.

После разрядки, из-за чего у меня сводило ноги и приятный трепет несся по мышцам, я хотела лишь улыбаться, но ответная реакция тела на прикосновения мужчины снова взбудоражила.

— Платье длинное, а разрез с другой стороны, — успокоила я. Себя или его, неважно. Руку некуда было деть, потому я вцепилась в лацкан пиджака мужа и заметила на щеке Рената свежую царапину. Провела пальчиком по ней, собирая, как бусины на нитку, дрожь мужчины. В его глазах, наполненных тьмой, плескалось что-то такое, что я не могла прочитать, а спросить стеснялась.

— До свадьбы не заживет, — прошептала смущенно, — но жить будешь.

— Сеня… — Ренат вдруг перехватил мою кисть и, прижав к своей щеке ладонь, закрыл глаза. Выдохнул длинно, обжигая мое лицо горячим потоком. От него приятно пахло, но я не могла в этом состоянии определить чем именно. — Мы опаздываем, — Ренат говорил тяжело, будто у него не осталось сил. — У Флобера открытие осенне-зимней коллекции. Я думал, что для тебя это важно.

Я дернулась вперед, Ренат хотел наклониться, и мы столкнулись лбами.

Искры посыпались из глаз, а муж внезапно перетянул меня к себе на колени и стал целовать в ударенное место, как ребенка.

Наверное, мои глаза стали круглыми, потому что Волгин замер и слабо откашлялся.

— Кажется, так делают, чтобы перестало болеть, — и пожал большим плечом. — Работает?

Я потрогала ушиб и одарила мужа настоящей улыбкой. Злиться после оргазма и такой милой ласки, не получалось.

— Чудеса, — выдохнула, вглядываясь в мужа, будто видела перед собой другого человека. И мне откровенно нравилось то, что я видела. — А мне мама так никогда не делала…

— Какая нехорошая.

Воспоминания о маминой измене больно кольнули в грудь. Наверное, я поменялась в лице, потому что Ренат пересадил меня назад, на сидение, и быстро поправил свою одежду. Отвернулся, зыркнул на пустое сиденье водителя и слабо заулыбался. Когда Егор покинул салон, я тоже не заметила, хорошо хоть окна тонированные и снаружи никто не видел, что происходило здесь несколько минут назад.

— Нас Флобер ждет, — напомнил Волгин. Посмотрел на меня пристально и словно вслух подумал: — Не сбежишь теперь? Се-ня.

Я неопределенно мотнула головой, промолчала за Сеню в который раз, пусть называет, как хочет — от него имя звучало приятно и не коробило. А запрещала я — больше из принципа.

Ренат взялся за ручку двери, но снова повернулся, скользнул взглядом по моим губам, отчего я закусила щеку и испуганно моргнула. Его взгляд. Меткий, проникающий. Примораживал и глушил все страхи. Я не знаю, что творится, но мне не нравится эта реакция на того, кто не собирается меня любить. Как я выживу под его властью? Как выберусь живой из медвежьих объятий?

— Тогда насладимся вечером моды, жена, — мрачно сказал Волгин и вышел в осеннюю ночь. Снаружи отряхнулся, прыгнул на пятках, словно пытался привести себя в чувства, только потом заглянул в салон, отчего я снова утонула в светлых глазах, и галантно подал мне руку.

Я вложила дрожащую кисть в крупную ладонь, чувствуя, какие невероятно сильные и горячие у мужа пальцы. И эти пыльцы были у меня внутри несколько минут назад.

Это осознание щедро плеснуло на щеки красок, воздух нагрелся под ребрами и вышел с тихим стоном из губ. Ренат заметил, сощурился, смотрел прямо и жестоко молчал.

Но и я не могла говорить, я просто не знала, что сказать.

По разгоряченной коже скользнул холодный ветер. Все еще не остывшая от оргазма, я едва переставляла ватные ноги. Волосы взметнулись, царапнули по щекам и окружили Рената русым шарфом, а он лишь задышал натужно, но не отпустил меня и не отодвинулся, напротив, врезался грудью в мою грудь, чтобы неожиданно наклониться и снова припасть к моим губам.

Я думала, что после разрядки не захочу больше ласк, что вернется старый страх, неприязнь и сомнения, но…

Ничего такого и близко не было. Жадно хватала воздух и мучительно переживала расставание наших губ, когда муж отстранился, будто у меня забирали кусочек жизни.

Как в такого мужчину не влюбиться?

Но ему не нужна любовь, ведь сам говорил, а этот брак — фарс для общественности и хорошее удовлетворение дикой похоти, а ее у него с избытком.

Я буду просто жить. Если Ренат не изменится, разведусь, если покажет себя с хорошей стороны, дам нашему союзу еще один шанс. Вдруг получится выдержать баланс.

Тело защекотало приятное прохладное прикосновение осени, я зашаталась, как береза на ветру, но горячая ладонь удержала мое равновесие.

— И все-таки, Сеня, ты очень красивая, — сказал мягко Волгин, выводя меня на плиточную дорожку к огромному стеклянному зданию. — И страстная. Я не ошибся с выбором.

— Но так нельзя… — шепнули губы. Я прикусила язык, затравленно оглянулась на Волгина. Не хотелось снова ругаться.

Но муж даже не напрягся, лишь крепче сжал мой локоть и привлек к себе.

— Нельзя, но кто нам запретит? — он подмигнул и, приоткрыв передо мной дверь, пропустил в сверкающий огнями зал.

Позади крупными тенями скользили охранники. Кого так боится Волгин? Зачем столько людей? Папа никогда не нанимал две машины для простой поездки в ресторан, а я вообще ездила обычно сама, реже с Владом.

— Ты хотел сказать, что если хочется — можно все купить? — продолжала я выводить его на разговор.

В помещении было людно, но на нас особо никто не смотрел. Лишь парочка беседующих дам заинтересованно зыркнули в нашу сторону и тут же вернулись к своим модным разговорам.

— Ты опять за свое, Сеня, — муж перехватил мою ладонь, помог снять пальто и, передав верхнюю одежду кому-то за моей спиной, повел вверх по лестнице. Я старалась идти ровно, потому что длинное платье мешалось, а слабые после полученного удовольствия ноги еле сгибались в коленях.

— Нет, я просто… — стушевалась, но не оставила попыток поговорить с мужем. Нормально, как взрослые люди. Не близкие, но хотя бы знакомые. — Просто для таких, как ты, как мой отец, все дороги открыты. Можно купить бизнес, высотки, людей…

— Тебя… — шепнул Ренат. Наклонился ко мне ближе некуда, дохнул теплом в волосы и прикусил мочку уха. Было обидно и приятно одновременно. От этого я разрывалась от неопределенности. Наругать его или позволить дальше искушать?

— Зачем? Скажи, почему я? — но не вырвалась, продолжала идти вровень, позволяя себя увлечь ввысь.

— На фото понравилась, — разоткровенничался Волгин. В его голосе хрустело возбуждение, но он держался очень спокойно. Хотя и касался моей кожи губами, пока никто не видит. — Да и знатная фамилия, не запятнанная репутация.

— Чья?

— Твоя, конечно же. Я не ждал, что ты окажешься невинной, но в скандалах и оргиях ты не была замечена.

— А я не говорила, что у меня никого не было, — вспыхнула я, когда мы повернули на площадку и медленно пошли на второй этаж по второму пролету. Переступая по ступенькам, я оглядывалась по сторонам — не сильно ли видно, что я только что делала в машине… Мне казалось, что щеки горят, как лампочки, что на лбу написано, какая я развратная и пропащая женщина. Хочу того, кто подло купил мое тело. Так неправильно.

Когда мы преодолели пролет, впереди показалось огромное зеркало на всю стену. Я была растрепана и румяна, словно только вылезла из постели и там отнюдь не спала…

Я вырвалась из руки Рената и метнулась к отражению, чтобы поправить макияж и волосы. Хоть немного спасти свою репутацию, пока здесь, кроме нас и Егора, который незаметной тенью скользил рядом, никого нет.

Позади послышался сдавленный возглас Волгина:

— Твою ж мать…

Ренат

Есения раскраснелась, от нее пахло сорванным удовольствием и нераскрытой нежностью. Она и хотела бы злиться на меня, я это прекрасно видел и читал по глазам, хотела бы продолжать упираться, но полученное удовольствие разлилось по венам сладостью, подарило ей безмятежность и расслабило мышцы, плеснуло в кровь то, от чего мало кто в здравом уме откажется.

Счастье. Необъяснимое и прекрасное.

Я знаю это чувство лучше чем кто-либо. И хотел бы разделить его с ней, но пока рано — Есения не готова.

Меня радовало, что жена говорила со мной. Просто. Без обиняков. Без упреков. Понимала тонкие шутки. И снова, и снова… улыбалась.

А я леденел и плавился. Если такое возможно.

Леденел, потому что осознавал, куда тащу нас обоих и чем все это закончится. А плавился, потому что желал успокоения. Мне хотелось, чтобы в груди больше не ныло, прекратило давить, хотелось, наконец, просто. Свободно. Вздохнуть.

Не оглядываться назад. Жить здесь и сейчас.

Как несколько минут назад, когда ее мышцы сокращались вокруг моих пальцев — и я напрочь забыл о глубокой боли, засевшей в груди. Так хотелось продлить этот миг радости и легкости. Вывести его в бесконечность…

На площадке второго этажа жена рванула к зеркалу — поправить косметику, которая немного поплыла от наших бурных ласк в машине.

Я внезапно понял, что меня привлекало и будоражило в Брагиной — необузданность страсти и искренность мотивации. То, чего не хватало Валери. Покойная жена была ласковой, эротичной, но простой. Надо трахнуться? Пожалуйста. Надо идти работать? Без проблем. Все очень стабильно, надежно, а в Сене было что-то от бунтаря.

И внезапно вспомнился Вороной — любимый конь. И любил я его вовсе не за покладистый нрав, а за характер.

Я огладил взглядом гибкую фигуру Брагиной, что замерла у зеркала. Ткань в сумерках лестничной площадки внезапно поменяла цвет, раскрылась иначе, стала перламутровой и… прозрачной. Я даже моргнул, чтобы убедиться, что не брежу.

И, когда в паху все напряглось до ноющей боли, я не удержался:

— Твой ж мать…

Если она будет вилять передо мной почти обнаженной, сойду с ума раньше, чем доберемся до номера. А потом снова сорвусь и испугаю жену. Новый виток ненависти и отдаления мне не по силам сейчас выдержать, нужно быть осторожнее, если хочу все-таки завершить задуманное.

Невероятно, но как же хочу ее… просто так. Без долга продлить род, без обещания деду, что дом защебечет детскими голосами, без тоскливой боли, что изменяю любимой.

Валери будто ушла назад, спряталась за жуткой похотью, которая рвала грудь частым дыханием, напрягала мускулы и вздыбливала член.

Я вцепился в перила до белых пальцев и оглянулся, никто ли за нами не идет. Осторожно поправил брюки и чуть прыгнул на пятки — так спадало звенящее напряжение в яйцах. Хотя и ненадолго. Дед предупреждал, что с моим либидо нельзя долго воздерживаться, нужна постоянная партнерша, послушная и горячая. Но я отмахивался от старческих бредней, раз в месяц скидывал — мне хватало, чтобы с ума не сойти. И так я чувствовал себя дерьмом. Казалось, что покойная Валери смотрит сверху и осуждает.

Ничего… Все быстро закончится.

Когда давление в паху немного отпустило, я огляделся.

Рядом был только Егор — он без особого блеска в глазах рассматривал зал справа и холл слева, остальные ребята, что остались этажом ниже, изучали помещение и гостей первого уровня.

Я достал из кармана пригласительные в ВИП-зону, по спине пробежалась лента горячего тока. В ложе будем с женой только мы. Одни. В интимной темноте.

И это пугало до отчаяния. Не выдержу ведь, не сдержусь.

Зал за спиной гудел, будто пчелиный рой. Несколько голосов выделились и стремительно полетели в нашу сторону.

Я оглянулся. По лестнице поднимались двое. Мужчины на первый взгляд — рослые и крупные. Стриженные и крашенные, будто сошедшие с обложки журнала модели. На том, что слева, короткий розовый пиджак и подстреленные брюки, словно ткань села после стирки. Он стучал каблуками красных остроносых туфель и рассказывал спутнику что-то на французском, активно жестикулируя. Второй модник был обмотан шарфом лимонного цвета, сам же пестрил малиновым пиджаком и щеголял желтыми брюками. Наверное, это сейчас модно, но смотрелось не то, чтобы смешно, больше дико. В нашем городке на несколько десятков тысяч жителей покрутили бы у виска, если бы встретили таких попугаев на улице.

Они почти подошли ко мне вплотную, взгляды обоих устремились вперед, и я понял, что бороться буду сегодня не только с собой, а еще и с дикой ревностью.

Нахрена я позволил Флоберу выбрать платье для жены? То-то блондин так хитро улыбался. Крысеныш.

Хорошо, что Есения не знала, куда я мотался днем и как прошла беседа с ее другом детства. Зато Андрэ теперь подберет челюсть, закатает губу и не будет больше засматриваться на мою жену. Иначе я его лишу всего этого великолепия — я оглядел роскошное помещение, заказанное специально для открытия коллекции. Отреставрированный театр сверкал зеркалами и полированным камнем под ногами. Белые перила, будто из слоновой кости, высокие потолки, уходящие в купола, звонкие люстры. Напоминало царский дворец.

Деньги могут все, в который раз убедился я. Или почти все — взгляд метнулся в сторону Есении, и в груди снова болезненно дернулось. Это не объяснить, но меня рядом с ней накрывало каким-то жутким предчувствием. Уже не первый день такое. Сначала я отгонял его прочь, а сейчас прислушался, но стало лишь тяжелее — сердце молотило в ребра, как дурное. Предупреждая меня, что зря я во все это ввязался, что ничего не выйдет.

В кармане мягко задрожал вызов, но я проигнорировал, пошел к жене, перекрыв ее тонкую фигурку для других. Склонившись к ее шее, поцеловал за ухом, вплел пальцы в густую гриву и, собирая мелкую дрожь с ее кожи пальцами, немного развернул девушку к себе.

— Мы опаздываем, Се-ня.

Она испуганно распахнула глаза, губы призывно открылись, горячее дыхание вырвалось вперед и ласково прокатилось по моей щеке. Жена кротко кивнула, но продолжала всматриваться в мое лицо, будто желала многое сказать, но не находила слов.

— Что ты так смотришь? — захотелось спросить, потому что считать ее взгляд не получалось.

— Это ты почему так смотришь? Я веду себя неправильно? Ты хмуришься, стискиваешь губы, сутулишься. Твои челюсти словно пытаются перемолоть зубы. Ренат, я что-то делаю не так? Ты злишься? Мне страшно рядом с тобой, когда ты так… смотришь.

— Я не… — запнулся, теряясь и не понимая, что ей ответить. — Есения, — наклонился к ее уху и, едва касаясь кожи губами, прошептал: — Как думаешь, что происходит с мужчиной, когда на его пальцах кончает красивая женщина?

Девушка шумно втянула воздух носом и пролепетала полушепотом:

— Я не знаю.

Двое любопытных прошли мимо, всячески пытаясь разглядеть Есению. Егор, заметив их взгляды, перекрыл нас с женой собой. Так, чтобы никто не мог глазеть на то, что принадлежит мне.

Я отстранился от Сени, потому что от ее пряного запаха вело, а осознание, что мероприятие затянется на пару часов, мучило. Она меня боится, а я рядом с ней дурею, как мальчишка.

Как я мог так жестоко ошибиться с выбором и выбрать девушку, которую в прошлой жизни и полюбить бы смог? Все дед… Он ведь предложил кандидатуру Волгиной. Да и медицинская карточка Есении была самой чистой по словам Давида. Только Аверин забыл мне сказать, что девушка еще совсем невинна. Не только в физическом плане, но и морально.

Брагина, как молодое вино — игристое, хмельное, ароматное. Его пьешь и не напиваешься. Пьешь и незаметно пьянеешь.

Но Есения вряд ли готова к замужеству, и это самая большая проблема нашего брака. Зря я не приехал раньше и не познакомился. Зря. Возможно, сейчас было бы проще сдвинуть отношения с мертвой точки, выйти из тупика. А может, я тогда бы отказался от брака и выбрал бы другую — более бездушную куклу, ведь нарочно кромсать свое и чье-то сердце не собирался.

Крах ее отца очень помог заключить сделку. Брагин предложил мне дочь, а я ему деньги на спасение бизнеса. Когда подписывали передачу средств, что-то грызло меня, но я не понимал, что — только сейчас понял, что это то самое — ПРЕДЧУВСТВИЕ.

И вчера, когда лежал пол ночи, закрыв глаза и слушая сиплое дыхание Есении, я испытывал тоже самое. Глубинное, темное, тянущее нутро желание все остановить. Разорвать брак и переиграть план.

А с другой стороны, что я теряю? Что приобретаю? Новые чувства? Это ведь не новое сердце в подарок, а всего лишь штопанное подобие — с этим смогу смириться. Я другого боялся, и об этом даже думать не хотел, гнал мысли прочь, как надоедливых мух.

Лучше умереть скоропостижно, чем оставить после себя бездну.

И сейчас мое желание трахнуть жену — настоящее благо, если вдуматься. Потому что делать детей с той, от которой воротит — совсем уж гиблое дело. Но ее желание в ответ, такое быстрое и нарастающее с каждым днем — не то, что я ожидал.

Насильно брать не собирался, но ждал, что куклам все равно, с кем трахаться. На это был расчет, но я промахнулся. Есения не игрушка и в ней нет этого дерьма, как в девочках на разок — я это чувствовал сердцем.

Но всему виной ПРЕДЧУВСТВИЕ… Оно меня и тормозило, крутило внутренности, выжимало последние силы.

— Ренат, ты в порядке? — вдруг забеспокоилась Брагина и, потянувшись на цыпочках, заглянула в мои глаза. Долго всматривалась, а потом произнесла тревожно: — У тебя капиляры полопались, глаза красные. У бабушки такое было, когда она болела.

— Не выспался, — отмахнулся. — Пойдем, — придержал ее за локоть, а Егору показал взглядом следовать за нами. Я знал, что он глазеть на мою жену не посмеет.

Хотя… Я повернулся и оценил Меркулова с головы до ног — сможет ли он заменить меня, если придется? Телохранитель не обращал внимания на мою жену, был сосредоточен на работе и взгляд, скользящий по фигуре Есении, не темнем от похоти. Бесполезный вариант. Она ему просто не нравится.

А это ведь выход — найти себе замену. Я даже улыбнулся своим мыслям. Как на счет Давида? Он свободен. Нет, он слишком шебутной.

Я глянул на профиль Есении и задохнулся от мысли, что ее кто-то будет трогать, кроме меня.

Да что это?

Я выпустил руку жены и показал ей, что она может пройти в ложу.

Позади нас прикрывали двое охранников, подоспевшие после проверки людей внизу, Егор как раз осматривал ВИП-помещение.

Оставшись в коридоре, я смог выдохнуть и попытаться настроиться на позитивные мысли, потер пальцами виски и, с яростью прочесав пальцами волосы, сжал их на затылке. Удивительно, но я и о головной боли напрочь забыл. Есения выбивала меня из привычного алгоритма и забирала все то старое, что у меня было, уничтожала все, кроме дикого желания.

После того, как Меркулов вышел из ложи, я встретился с ним взглядом, поймал кивок, говорящий, что нам никто не будет мешать, и зашел внутрь.

Будто в ванну с лавой прыгнул.

Там было тихо и темно. Широкий диван по центру, рядом небольшой столик с ужином на двоих, а впереди смотровое стекло с тонированным покрытием.

И Есения. Обнаженная, обрамленная контурным светом. Она стояла у перапета и всматривалась на развернувшуюся перед глазами сцену, а я дышал через раз и давился матами. Это платье и платьем не назовешь — в темноте оно натурально исчезало, только поблескивало на ее теле мелкой россыпью звезд-страз. Сука Флобер.

Есения

Я услышала его за спиной не ушами.

А кожей.

Вмиг покрылась пупырышками, обняла плечи руками и попыталась прогнать страх и заставить себя быть смелее.

Все хорошо. Все просто прекрасно. Меня влечет к мужу — разве это плохо?

Но опасение, что Волгин — всего лишь опытный игрок на своем поле, не давало спокойно дышать. А когда Ренат провел ладонями по моим бедрам и, сжав талию, уткнулся лбом в затылок — воздух выбило из груди.

— Ты… замерзла?.. — шепотом, тихим и свистящим, словно ему тяжело говорить.

«Как думаешь, что происходит с мужчиной, когда на его пальцах кончает красивая женщина?»

Я не ответила — просто не смогла, лишь качнулась, неосознанно прижимаясь спиной к теплой груди. Слишком остро было находиться рядом с тем, кого считала лютым зверем, а теперь так сильно запуталась, ведь муж за какие-то несколько дней смог незаметно приглянуться мне, будто паразит — влез под кожу. Мы даже не общались толком!

Наверное, все Париж виноват — нельзя было сюда ехать. Любимый город высвободил мою злость и обиду, раскрыл сердце тому, кому оно не нужно. Как выпутаться из этих лап? Как не разрешить себе привязаться, чтобы потом потребовать развод и легко уйти?

Я не умею притворяться. И учиться не хочу.

Хотела влюбить в себя Рената, чтобы растоптать, уничтожить, а теперь боюсь, что сама увязну в этих чувствах — как в трясине. Нечестно. Несправедливо.

— Се-ня… присядем? Сейчас все начнется, — Волгин отступил вправо, но все еще держал горячие руки на моей талии, показал направление поворотом головы, а я с трудом заставила себя отвести взгляд от его высеченного, будто на граните, профиля и глянуть на сгустившийся мрак внизу, ряды голов зрителей и синий дым, будто змей, ползущий по широкой сцене.

Тяжелые шторы поднялись, и луч света пронзил темное пространство, преломляясь, едва соприкасаясь с клубами дыма.

Спектакль начался. Я знала, чего ждать от Флобера и понимала, что открытие коллекции — настоящий праздник для многих ценителей.

Как ему удалось выбить такой роскошный зал — ума не приложу. Даже со связями, здесь, в осенний период, — это невозможно, ведь очередь на залы занимали модельеры задолго, некоторые оплачивали аренду за полгода или ранее. Да и Андрэ занимал всегда один и тот же зал. Почему сейчас решил изменить планам?

Не приложил ли муж к этому руку? Я украдкой зыркнула на Рената. Он внимательно рассматривал выходящих девушек, будто парящих по паркету. Те танцевали, раскачивались, сплетались в узоры, расходились, чтобы снова столкнуться. Незабываемо и непередаваемо.

От громкой современной музыки дрожь шла по всему телу, казалось, что под ребрами распустились пионы, а из глаз пошли дожди. Сдержать эмоции было сложно, меня распирали изнутри счастье и восторг. Чтобы не упасть, я сжала пальчики на руке мужа.

Андрэ любил свои наряды подавать, как настоящее шоу. Я ему множество раз говорила, что в нем умер режиссер, а он лишь улыбался и создавал дальше женские платья. И продавал все даже раньше, чем показывал результат. Знаю наверняка, что вся коллекция, которую мы видим на сцене, уже давно куплена богачами заранее.

— Присядь, — прямо в ухо, щекоча теплым воздухом кожу, сказал Ренат.

И я позволила мужу увести себя в темноту ложа. Опустилась на сиденье, не отрывая взгляда от выступления. Заставляла себя смотреть вперед, но глаза все время возвращались к разглядыванию напряженного мужчины рядом.

Я должна быть сильнее похоти. Ничего в муже нет особенного. Только почему я до сих пор горю и дрожу? Почему его слова, его ласки так взбудоражили мою кровь? Так у всех бывает?

Заставила себя отвернуться от Волгина, который словно не замечал моего внимания и, откинувшись на спинку дивана, спокойно следил за выступлением. Я посмотрела на сцену, хотя меня потряхивало от желания смотреть совсем в другую сторону. Даже кулаки сжала и уколола себя ногтями в ладони, чтобы отрезвить себя. Ренат — будто яд, по капле попадал в кровь, и я теперь нуждаюсь в противоядии — мечтаю о его упругих губах, теплых руках и хочу, чтобы он продолжал то, что начал в машине.

Умалишенная… Хватит!

Словила себя на том, что снова разглядываю Волгина. Отвернулась. Задышала через раз, соски болезненно сжались, и тонкая ткань платья от движения приятно царапнула кожу, заставив меня сцепить зубы, сдержаться и не выпустить неловкий стон.

На сцене развернулось настоящее действие, хотя я с трудом могла уловить суть, лишь разглядывала модели и следила, как переплетаются фигуры, как мерцают под музыку лучи.

Как всегда у моего любимого друга — все пышно, искрометно, поразительно. Некоторые наряды показались слишком открытыми, но было в этой откровенности что-то волнующее. Шокирующее. Андрэ умел быть таким.

Когда вышли девушки в ткани, похожей на ту, из которой сшито мое платье, я едва не задохнулась — стоило лучам прожекторов погаснуть, оставив легкое туманное освещение — модели оказывались полностью обнаженными.

Я неосознанно поднесла руку ко рту и локтем зацепила Рената. Столкнулась с ним взглядом. Он щурился, в прищуре глаз не видно было его светлой радужки, только тьму. Голодную и жуткую.

— Теперь ты меня понимаешь? — наклонился он ближе, тронул сухими губами мою румяную щеку и тут же отстранился. Прикрыв глаза, вытянул руку на диване, второй нашарил в темноте мою ладонь и переплел наши пальцы — будто всем сообщил, что я принадлежу только ему.

Я какое-то время не дыша смотрела на его крупный подбородок, сильную шею и приоткрытые губы. В полутьме не видно было налитых вен, что оплетали подбородок и поднимались к вискам и высокому лбу, но я знала, что они там есть. Зачарованно смотрела на его густые ресницы и стискивала губы, пытаясь сбросить ощущение щекотки от непогасших поцелуев.

Кадык мужа нервно дернулся. Ренат распахнул глаза, а я быстро отвернулась и сделала вид, что смотрю спектакль. Хотя ни хрена я там не видела! Меня волновал только муж. Между ног болезненно разогрелось, низ живота ныл от неутолимой жажды, во рту пересыхало, отчего я постоянно облизывала губы.

— Вина? — вдруг спросил Волгин.

Я повернулась и поняла, что он наблюдал за мной украдкой все это время — в глубине зрачков метались искры — отражение лучей со сцены, а на губах замерла лукавая ухмылка.

Я кивнула. Облегченно выдохнула, когда муж отпустил мою кисть — жар его тела пронзал насквозь, и я невыносимо желала прекратить такую пытку. Он слишком притягателен и вовсе не опасен. Почему мне так сразу казалось, не понимаю?

Он ведь остановился тогда. Ушел. Не тронул меня даже на грани.

Я его оправдываю? Серьезно?

— За наш горячий союз, — муж протянул мне бокал и взял другой себе, поднес к губам, а я будто прилипла к его проникающему взгляду.

— Что ты имеешь в виду? — жадно выпила напиток, в горле до ужаса пересохло, отставила пустой бокал на стол, снова посмотрела на сцену. Я пыталась быть непринужденной, хотя бы делать вид, но все тело дрожало от напряжения.

— Ничего не имею в виду, говорю то, что вижу. Ты желаешь меня не меньше, чем я тебя.

Я вспыхнула. Щеки обдало кипятком, а по спине поползла новая жгучая спираль. Да как он смеет…

— Я тебя не хочу, — соврала.

Волгин махом выпил вино и, налив себе еще, хохотнул.

— Это мы сейчас проверим, — выпил второй бокал и, оставив его на столе, вдруг поднялся и немного нервно скинул пиджак.

— Пожалуйста, Ренат, не здесь…

Звучало жалобно, но я дрожала от нетерпения, не могла честно себе сказать, что не хочу, чтобы он продолжал.

Волгин повернулся с легкой улыбкой на губах.

— Давай так, — бросил куда-то пиджак и наклонился ко мне, — если ты скажешь «хватит», я остановлюсь.

— Но я хочу посмотреть коллекцию, — звучало фальшиво, муж это тоже заметил, слабо покачал головой.

— Не этого ты хочешь. Не этого я хочу.

— Ты домысливаешь, — отстранилась, пытаясь влипнуть в спинку дивана. Я вся пылала. От его близости, от хмельного взгляда, от хищной улыбки и даже упавших на глаза волос. Волгин — соблазнитель, каких поискать, и я не знаю, как с такими вещами соперничать.

— Я вижу по твоим глазам, — муж мягко коснулся кончиками пальцев моих век, пересчитал ресницы, вызывая микро-взрывы по всей коже. — Слышу по твоему дыханию, — переместил руку и закрыл пальцами рот, не позволяя сделать вдох, пришлось шумно втянуть носом. — Чувствую, как сильно и часто бьется твое… — сорвался ниже и накрыл ладонью колотящееся в груди сердце, сместил немного ладонь и порочно-медленно сжал грудь. Камешки сосков покорно уткнулись в чашу его руки.

— Рена-ат…

— А еще… я знаю это по пряности твоей влаги, — рука отпустила грудь и нагло вползла под разрез платья. Накрыла трусики, заставив меня ахнуть и покраснеть еще сильнее.

— Здесь же люди… — выдохнула я, кусая губы, туманно глядя в глаза напротив — темные, будто в серой мгле внезапно образовалась черная дыра.

— Нас никто не видит, — придвинулся ближе, вжал меня в диван, наклонился к губам. Пальцы перекатывали влагу, поглаживали лепестки, а я тряслась от невозможности остановиться и запретить ему продолжать. Это унизительно — не владеть собой, когда хочется быть сильной.

Что он со мной сделал?

— Но я… — захлебнулась новой волной ощущений, когда муж нажал на плечи, заставляя лечь меня поперек дивана и запрокинуть голову.

Платье оказалось на талии, трусики плавно сползли на пол, оставляя на коже след мурашек, а ноги по велению сильных и властных рук раскрылись.

— Что, ты? — прошептал Волгин, целуя мои колени, поглаживая между ног, лаская бугорок. — Ты моя жена, и я хочу тебя безумно.

— Я девочка еще, — смогла выдохнуть, когда губы Рената накрыли клитор и выхватили из меня жалкий сдавленный стон.

— Я знаю, милая. Знаю, — обжигая ударами языка, выталкивая из груди не стук сердца, а колокольный звон.

— Мне страшно, — выдохнула, выгибаясь от приятных ощущений и накатывающей волны удовольствия.

— Я слово дал, что не обижу, — Ренат приподнял голову, а я сжала на ногах пальчики — так было без него плохо, холодно и хотелось еще. Еще. Еще. Его прикосновений и власти. — Ты должна довериться, Сеня. Дальше будет легче, вот увидишь. Сможешь? — потрогал разгоряченную точку языком, немного ввел пальцы, чтобы снова отстраниться и заглянуть в мои глаза.

— Смогу, — порывистым шепотом.

— Привстань на секунду, — он подал мне руку.

Вставать было стыдно — за стеклом гудела толпа, лучи света выплясывали и кружились.

— Нас не видно, — убедил меня Ренат и придержал за спину, когда я подалась вперед. Он наклонился, что-то нажал на сидении и разложил диван.

Меня качнуло от мысли, что здесь, или где-то в подобном месте, он уже спал с женщинами. Возможно, с покойной женой.

Стало холодно и больно.

— Только не говори, что с ней ты тоже был здесь, — прошептала, подрагивая.

Волгин выпрямился, тряхнул головой.

— Это уже не важно.

— Для меня важно, — я зло одернула платье и отступила. Запуталась в ткани каблуком и упала навзничь.

Волгин прыгнул в мою сторону и успел оттолкнуть угол стола — иначе я бы угодила в него виском.

— Дурочка. Дикая и необъезженная кобыла! — рявкнул Ренат и запечатал мой рот глубоким поцелуем, не позволив возмутиться или испугаться. Я даже толком и не ударилась, оказалась за секунду в кольце его сильных рук и во власти языка.

Муж придерживал мой подбородок ладонью и тянул его вверх, углубляясь настолько, что я не могла дышать. И не могла остановиться.

Когда он прервал поцелуй, у меня потемнело в глазах, но я нашла в себе силы яростно просипеть:

— Это не случится здесь. Я не хочу.

— Мы с женой никогда не были в таких местах, — вымученно выдавил Волгин. — Мы жили скромнее и по театрам бегать не хватало времени. Хватит ее терзать, Есения, — он злился, — прекрати это! Нашла болезненную точку и играешься? Приятно?

Его красивые губы перекосило, скулы сжались, задрожали желваки.

— Я не… — дернулась, пихнула ладонями в каменную грудь. — Пусти меня.

Ренат толкнул меня в плечо, не сильно, но я ударилась о ковер затылком и откатилась в бок. Муж с чередой матов отодвинулся подальше, присел около дивана и, согнув колени, опустил голову. Рванул волосы так сильно, что послышался хруст.

Сердце колотнулось в груди и ударило в ребра, оглушая. Я выдохнула. Потом еще и еще. Побитый вид Рената заставил меня опомниться. Я ведь не такая — не стану причинять боль тому, кто ее не заслужил.

Но он купил меня! Ради чего не сказал, но не его вина, что первую жену он все еще любит и страдает. Я не должна быть такой бессердечной. Нужно прекратить это — мы друг другу не враги.

Присела рядом с мужем, нырнула ему под руку.

— Я… не хотела… Ренат, п-прости, пожалуйста. Ты ее сильно любил, да?

Волгин окаменел, настороженно выглянул из-под руки, и когда я коснулась ладошкой его пояса, дрогнул. Хотел перехватить мою руку, но я его шлепнула и цыкнула.

— Сеня, не нужно сейчас. Я остыл. Мне полегчало.

— Но я не остыла, и… — повела ладонью ниже, щупая его идеальное тело, пересчитывая дуги ребер, кубики пресса, ниже, ниже… и накрыла возбуждение. — Ты обманываешь меня. Тебе нужен секс, а мне нужен опыт — давай друг другу поможем?

— Мне не нужен секс, — огрызнулся.

— А что ты хочешь?

— Чтобы не болело… — отвернулся. Мимические мышцы дрогнули, будто муж жалел, что так ляпнул.

— Когда я делаю так, — погладила его по стволу, — тебе легче?

Ренат задышал чаще, откинул голову на сидение, расслабился. Пальцы вплелись в мои волосы, потянули на себя.

— Намного…

Он хотел поцеловать меня, приподнялся, но я увернулась. Я, может, и не была с мужчиной, но не из прошлого столетия — знаю, что нужно делать.

Волгин будто прикипел к полу, когда я дернула ширинку и высвободила его из плена боксеров.

— Только предупреждаю, для меня это впервые, — слабо улыбнулась, пытаясь угомонить трепет, скачущий по всему телу. — Могу сделать что-то не так…

— Зря я с тобой не познакомился до свадьбы… — шевельнулись его губы.

— Главное, что признаешь ошибки. Может, что-то и получится, — я встала перед ним на колени, осторожно наклонилась и потрогала пальцами член, поглаживая по всей длине, обняла ладонью, наслаждаясь налитостью и размером. Он был горячим и твердым. Одна мысль, что он будет во мне, заставляла краснеть от ушей до пят. Ренат отзывался легким стоном на каждое мое прикосновение — это будоражило, возбуждало, мучило. Мне приходилось сжимать ноги, чтобы сбить ощущение колючек внизу живота.

Левой рукой упираясь в пол, я впервые наклонилась так близко к неизведанному, втянула запах — терпко-пряный с острой ноткой мускуса. Лизнула снизу вверх, пробуя на вкус. Солоноватый, но приятный. Волгин тихо зашипел, пальцы сжались в моих волосах до сильной боли, но тут же отпустили, переплелись заново, массируя кожу головы.

Вдох. Шелест наших дыханий — натянутая нить ожидания. Выдох. Я накрыла головку губами и облизала его, как конфету. Правильно или нет, но Рената сильно тряхнуло. Он едва сдержал громкий стон. Я попробовала еще, теперь глубже, чуть-чуть посасывая и щекоча уздечку кончиком языка.

— Не могу… — сипло выдохнул муж, вцепился в мои плечи, потянул вверх, укладывая на себя. — Сеня, я взорвусь, если ты еще раз шевельнешься или коснешься меня.

— Так взорвись… — прошептала, сгорая от необъяснимой нежности.

В жизни так бывает, что то, чего мы боимся, приносит радость, выше которой только счастье от взаимности.

— Се-е-еня…

Ренат сдернул с меня платье и, перевернув на спину, навис сверху. Что там происходило на сцене, я не знаю, мне было все равно. Здесь были только мы вдвоем. Я и мой навязанный муж. Страстный любовник.

Рубашка белым пятном распласталась по полу. Пока Ренат снимал брюки, я считала секунды и жадно рассматривала его тело в полутьме. Мне хотелось его прикосновений, мне хотелось его трогать и изучать. Вино или постепенное наращивание страсти — все равно, но я хотела получить удовольствие. Сейчас. Сейчас же.

— Ты в порядке? — муж оказался сверху, оглядел меня, лаская взглядом и ладонями. Немного разведя мои ноги, провел пальцами вдоль входа, плавно погрузил их в лоно, чтобы выйти и прошептать: — Потерпи немного…

Я кивнула, вцепилась в большие плечи и выгнулась дугой, чувствуя, как его мощь наполняет меня, растягивает, разрывает между нами преграды, ломает стены…

Перед тем, как боль пронзила промежность, я успела вырвать у нашего единения пик сладости. Такой силы, что остальное было не важно.

Выдержав небольшую паузу, Ренат толкнулся вглубь несколько раз. Мощно, до упора. Его сильно тряхнуло, из горла вырвался не то рык, не то стон. Муж упал на меня всем телом, вмял в диван так сильно, что я чувствовала, как трепещет в его теле оргазм. Горячая влага ударила между ног, а я, задыхаясь, всхлипнула и проколола кожу мужчины ногтями.

— Охренеть… — пророкотал Ренат, сотрясаясь в последний раз.

И я поняла, что все это невозможно будет отпустить. Слезы подобрались незаметно, сдавили горло, и чтобы не выглядеть глупо, я плотно закрыла глаза.

Ренат отстранился, холод полоснул по разгоряченной коже, обжигая, но лица вдруг коснулись теплые пальцы, побежали по щеке, задели слезинку, что выбежала из-под ресниц, а в губы толкнулись слова:

— Ты великолепна…

И над нами, будто кромешную тьму пробил солнечный луч, ослепительно загорелись лампы.

Представление закончилось, а я, вместо того, чтобы увидеть новую коллекцию Флобера — стала женщиной.

Ренат

Есения попросилась в уборную, а я, расслабленный разрядкой и довольный, что дело сдвинулось с мертвой точки, разрешил ей. Отправил следом Егора, как верную тень.

Меркулов даже бровью не повел, когда мы с женой, задержавшись в ложе, растрепанные и разгоряченные, вышли в коридор. Уверен, каждый из присутствующих понял, что за ВИП-дверью происходило, и от этого было только приятней.

Хотя непрошенная горечь все же расползалась по венам, будто раковая опухоль. Я предал Валери… Отдавался другой женщине столь же отчаянно, как когда-то любимой. Хотел Есению так же сильно, а может, и больше…

Проводив тоскливым взглядом тонкую фигуру жены, я вышел на широкий балкон, чтобы вдохнуть полной грудью сырого воздуха. Дождь только закончился, с крыш скатывались крупные звонкие капли, небо вдалеке, озаренное алым, полыхало вспышками молний.

В моем теле догорали такие же разряды. Скулы сводило от тоски и боли, сердце, как заведенное, барабанило в висках, а в мышцах была приятная нега удовлетворения. Стало тошно. Я перегнулся через перила и, сцепив зубы, безмолвно закричал.

Она хорошая девочка, я не должен был ее трогать, нельзя было покупать не глядя. Есения будет мучится, и я сам выкопал для нее бездну.

Хоть бы она забеременела быстрее. Чтобы я не привязывал себя к ней еще больше. За пять дней брака она точно не успела бы влюбиться, а дальше я уж постараюсь оставаться для нее противным и злобным монстром. Так нужно.

И кого бы ей взамен предложить?

Флобер! Точно.

Я выпрямился. Он меня заменит, ведь, казалось, ему можно доверять. Меркулов француза проверил и убедил меня, что парень не проблемный. Ершистый, но с правильным вектором.

И хотя стало мерзко до одури, а голова закружилась, заставив меня наклониться вновь и едва не выпасть через парапет, я понял, что это выход. Андрэ любит Брагину, ждет и верит, что она одумается и увидит в нем единственного. Такие всю жизнь могут ждать, по себе знаю. Нужно лишь глаза жене открыть, хорошенько искусить наслаждением и мягко к нему подтолкнуть.

Замутило сильней.

Я намеренно включил прожженного циника в себе, чтобы отстраниться от непонятных мне эмоций.

Всего-то нужно зачать ребенка и после переключить Есению на другого мужчину… Бабам только дай правильную ласку — они сразу растекаются лужицами.

Но не Брагина. Не моя Есения…

Она не смотрела на охранников, хотя среди когорты телозащитников были видные ребята. Она не оглядывалась и не заигрывала с Егором — достойным партнером и самцом. Да она даже Флоберу много лет отказывала!

В необузданной страсти и отчаянной покорности жены было что-то нужное мне, не мог объяснить, что, но оно тонко так тянуло из души ниточку и дергало, когда она была рядом — будто предупреждало, что еще одной потери я не переживу. Но мне и не придется. Не так много времени осталось, не успею слишком отравиться любовью, а если и так — заберу чувства с собой.

В словах и искренности Есении вдруг нашлось то, что я так долго искал, но оно не успокоило, а наоборот, обрушило с неба на землю. Я предавал себя, вглядываясь в звонко-чистые глаза, находя в них понимание, сочувствие, ласку… А еще жена гармонично и идеально совпадала со мной во всех смыслах — она мне действительно нравилась. Сеня даже целовалась так, что я захлебывался жаждой. А как она… облизывала меня. С ума сойти — неопытная, но такая… настоящая — кровь закипала от одного воспоминания.

Я был уверен на тысячу процентов, что она станет замечательной матерью, жаль, я не из образцовых отцов.

Надеюсь она мне это когда-нибудь простит.

В кармане неприятно запиликало. Я вытащил мобилку и долго не отвечал, потому что разглядывал свои дрожащие руки. Зацепила меня Есения. Знать не знаю, чем она дышит, чем увлекается, а все равно тянусь. Маразм какой-то. Разве бывает так, чтобы любить без условностей? Просто так.

Не бывает. Не верю. Да и не собираюсь в это впутываться и ее впутывать. Все. Точка.

Нужно теперь быть осторожней. Трахать, чтобы не задавала вопросов. Главное, не приближать к своему сердцу и не раскрывать свою душу. Ей же хуже будет. Влюбится ведь…

Я ответил на докучливый звонок:

— Принес мне очередную благую весть? — голос не выравнивался, был таким же сиплым и хрустящим.

— Благую — это ты к гидрометцентру обращайся. Они на завтра, вон, солнце обещали, — Давид хмыкнул и замолчал.

— Ну обещать можно, только вот исполнять не обязательно.

Я уперся локтями в парапет и опустил взгляд на ночной Париж. Темное полотно пробивалось полосками молний, подсвечивая кварталы и улочки, будто наливая кровеносные системы магией.

— И это говорит мне Волгин? Человек слова? — Аверин был в приподнятом настроении, впрочем, как всегда.

— Таким был мой отец. К сожалению, я вобрал его суть с кровью.

— Еще скажи с генетическим набором. Ой, хватит, а то челюсть сломаю от скуки. Ты лучше скажи, — врач сбавил обороты, — таблетки пьешь?

Я мотнул головой, а в трубку сказал:

— Куда ж я денусь?

— И как?

— Ничего не болит.

— Знаю я таких обманщиков, проходили уже. Ренат, может, все-таки попробуем оперировать? В Европу? К лучшим специалистам мотнем?

Я вытер ладонью лицо и почти гаркнул:

— Нет! — выдохнул сквозь зубы и как-то жалко договорил: — Я ничего не хочу. Дай спокойно умереть, Давид, умоляю. Без этих жалких лиц вокруг…

— Это ты кого имеешь в виду? Жену?

— Нет. Тех, кому внезапно понадобится мое наследство. Да и больничной суматохи не хочу. Не нужно это мне, я же подписал отказ…

Аверин молчал какое-то время, цокал языком, а я дышал в небо и унимал накатившую на плечи дрожь. У меня и правда эти несколько дней голова почти не болела, даже странно.

Но это я комментировать не стал.

— Ладно, жду вашего возвращения домой. Вместе с женой, естественно. Насколько помню, ты собирался хорошенько над ней поработать…

— Да, я как раз этим и занимаюсь, — уголок губ дернулся непроизвольно в улыбке. Вспоминая наш первый секс, я теперь вечно буду помнить свет софитов. Или наоборот.

— Работай-работай, Волгин, — хохотнул Аверин. — Пока противопоказаний нет, но если станет худо — лучше не усердствуй чрезмерно. Пусть жена трудится.

— Да пошел ты. Трудяга. Секретутку свою уже замотал?

— Неа. Уволил. Надоела.

— А теперь как? Ты же болен! Как его там…

— Воспалением хитрости, ага. Пока обхожусь. Уже пару недель воздерживаюсь. Закипаю иногда, но терпимо. Надо больше мяты пить…

— Бабу тебе надо нормальную, а не травяной чаек.

— Так, где ж ее взять такую, чтобы мои пошлые забаганки выдержала? Купить? У меня нет столько денег, как у некоторых.

— Одолжить?

— А отдавать потом как? На небеса к тебе слетать? Не, я еще пожить хочу.

— Как хочешь, мое дело предложить.

— И я отказываюсь.

Давид несерьезно относился к своей гиперсексуальности и не понимал, что играет с огнем. Однажды обязательно сорвется, только хуже сделает. Но он же врач, ему ничего нельзя посоветовать, да я и не собирался. Мне своих бед и болячек хватает. Как например, опухоли и нескольких последних лет жизни. Наверное, у Боженьки рука дрогнула, отмеряя мне век. Как и для Валери…

— Ладно, пойду, — я попытался свернуть наш нелепый разговор.

— Ты жене подливаешь то, что я тебе дал?

Я моргнул. А ведь точно, он что-то давал, совсем забыл.

— Напомни для чего оно?

— Чтобы хотела тебя, как дикая кошечка.

Я рассмеялся до звона в ушах.

— Все, отбой, Давид, — сквозь смех, сказал я. — Кошечка и так голодна.

— Серьезно? — удивление Аверина едва ли не выплеснулось через трубку, но дальше я уже не слушал — отключил связь. Этому голодающему любая дырка подойдет, жену свою ему не отдам, даже не обсуждается. Флобер — лучшая кандидатура.

Я направился в гримерку модельера, чтобы пригласить его с нами на ужин. Есения точно будет рада его видеть, а мне нужно понимать, кому я отдаю самое ценное — свое потомство. Я осознавал, что мечтать о сыне с первого раза — наивно, и девочке буду рад, если доживу. Самое главное, передать свою фамилию дальше и отстоять наши земли. Да, я мог на Есению сразу все переписать, но пока решил не спешить. Не последний же день живу…

— Скажи Егору, чтобы вел Есению сюда, — шепнул я одному из охранников, когда мы подобрались к коридору, ведущему за кулисы. Он послушно кивнул, перехватил взгляд других ребят, чтобы с меня глаз не сводили, и скрылся в коридоре.

Небольшой группой мы двинулись сквозь разноцветную толпу модниц.

Ужас, сколько здесь женщин. Никогда бы не подумал, что Флобер пользуется такой популярностью. А Меркулов, между прочим сказал, что коллекцию разобрали еще до представления. Даже я прикупил одну вещичку. Я заулыбался. И Есения в этом чудо-платье была обворожительна.

Словил себя на мысли, что мне мало. Мало ее поцелуев, объятий, мало жара. Еще хочу. В ней было так тесно, так туго, что я кончил от двух рывков внутрь.

Все еще нелепо улыбаясь, дошел с охранниками до нужной двери.

Здесь была настоящая толпень. Напоминало утро в курятнике. Все хотели посмотреть на известного модельера, а желательно его пощупать.

Я понял, что придется подождать этого белобрысого модника.

Встав у стены, я разглядывал девушек в вечерних нарядах и прислушивался к себе. Почему башка перестала болеть? Может, стоило Давиду признаться?

Около двери вдруг случился затор, девушки подрались, и пока их разнимали охранники заведения, кто-то прошмыгнул вперед — в такой суматохе сложно было увидеть мелочи.

Дверь в гримерку приоткрылась, навстречу восхищенным лицам медленно вышел француз, на ходу раздавая улыбки и автографы — он сегодня выглядел весьма элегантно и не вычурно, как некоторые попугаи. Мне нравился его тонкий вкус и ухоженный стиль.

Флобер возвысился над головами желающих взять у него автограф, его грудь в белой рубашке сверкала снегом среди вечерних платьев дамочек.

Внезапно бахнуло. Выстрел! За ним еще один.

Крики. Дым. Толкучка.

Мои ребята двинулись наперерез волне, закрывая меня собой, оттащили в темноту угла. Толпа закачалась, оттеснила нас от открытой двери дизайнера, но я не мог это так оставить, закричал во весь рот:

— Защитите Флобера! Это приказ!

Испуганные девицы быстро рассосались. Мы остались с охранниками одни, но было поздно. Я кинулся к Андрэ, приподнял его плечи, чтобы поправить заломленную под спину руку. Модельер захрипел, распахнул голубые глаза и прошептал по-русски:

— Береги ее, Волгин. Не смей обидеть. Обещай мне…

Я, будто в тумане, пробормотал:

— Конечно, обещаю.

— С того света достану… — последние слова Флобер выдавил с сипом, губы окрасились кровью.

— Ты что — помирать собрался? Эй, — я слабо тряхнул его, но француз тут же обмяк в моих руках, светлая голова безвольно упала на грудь. Я осторожно положил его на пол и тупо смотрел на бездыханное тело, пока над ухом не закричала пронзительно Брагина:

— Андрэ-э-э!

Она оттолкнула руки Егора, который пытался ее удержать, и бросилась к другу. Я отступил. Руки были в крови, и я непонимающе на них пялился. Будто бы возвращался в дикое, страшное прошлое, где Валери умирала на моих руках. По моей вине!

Жена как зачарованная смотрела на лежащего друга, а потом на меня, искренне зло, безнадежно ненавистно. Упала рядом, сложившись пополам, не заботясь о платье, о чистоте, о себе, и прижалась к груди Флобера.

Секунда, две, три… Тишину можно было резать ножом.

Когда Есения прислушалась к мертвой тишине, потому что сердце Андрэ больше не билось, она просипела отчаянно, разрывая мне душу своей болью:

— Нет, миленький, нет…

Есения

Я не помню, как прожила последние семь дней. Все было, словно в тумане. Холодном, мерзком, одиноком.

Не помню, что я говорила, когда меня о чем-то спрашивали, не помню, как шла, когда куда-то вели.

Дождь не прекращался, затопил узкие улочки грязью, размыл красоту французской осени серостью, добрался до души и бесконечно срывался с ресниц горячими каплями. А Париж… Париж для меня стал городом боли и, глядя в круглое окошко самолета на утренний горизонт, я знала, что ни за что и никогда больше сюда не приеду на отдых или ради развлечения.

Только на могилу друга.

Только прижаться щекой к холодной плите и просить бесконечно прощения, что не услышала его последние слова.

Я мечтала выплакать все слезы, что во мне были, выдернуть боль из груди, потому что я больше не могла выносить это, меня будто в мясорубке прокрутили.

Андрэ… Почему? Почему ты? Кто хотел твоей смерти?

Ничего не выяснили. Стреляющий был переодет в закрытую одежду с капюшоном. Как охрана его пропустила, никто не знает. Он стоял спиной к камерам, не мелькнул в кадре ни разу, будто знал расположение каждой и, пока была паника, легко скрылся.

Но хуже всего, что смерть Флобера всколыхнула общественность. СМИ кружили вокруг нас с мужем, как мошки, задавали меткие вопросы, жалящие в сердцевину моей боли.

— Он ваш любовник, госпожа Волгина?

— У вас были с ним отношения до замужества?

— Ходят слухи, что вы вышли замуж по расчету. Как прокомментируете?

Егор и другие охранники почти не спали, дежурили по четверо возле нас с Ренатом, отгоняли назойливых журналюг, но я мало что замечала… Смотрела под ноги, когда мы с Ренатом куда-то выходили, прятала опухшее от слез лицо, в другое время тревожно спала или горько плакала и не желала говорить. Ни с кем. На звонки родных не отвечала, на мужа не реагировала. Мне было все равно, что будет дальше.

— Сеня, — Волгин взял меня за руку, переплел наши пальцы, его горячие, мои холодные, и притянул мою кисть к своим сухим губам. — Пить хочешь?

Я мотнула головой, слезы сорвались с ресниц и рассыпались в разные стороны.

— Я знаю, что тебе больно, милая… но… хватит. Тебе нужно нормально поспать и поесть.

— Он единственный верный друг, — я впервые за неделю смогла что-то сказать и поднять на мужа глаза. — Был…

— Мы все когда-нибудь умрем, — поддержал Ренат как-то загробно, зыркнул на меня, словно скрывает что-то, но в глубине его глаз, кристально серебристых, глубоких, я видела искреннюю поддержку. Ту, которой не было в родных, когда ушла бабушка.

Я кивнула, поджав губы до сильной боли.

Знаю. Прекрасно знаю, что жизнь — болезнь со смертельным исходом. Но от этого не легче, ведь Андрэ имел право быть счастливым до старости.

— Не могу смириться, — я закрыла лицо ладонями, чтобы снова не разрыдаться. Кажется, из моих клеток ушла вся влага, и плакать больше нечем.

— Это и не нужно, — тихо пробормотал Ренат. В его трогательном тоне было столько печали, что я приоткрыла руки и посмотрела на мужчину. Он, опустив голову, пересчитывал свои сцепленные руки. Его пальцы от напряжения побелели.

Он ведь тоже потерял. Возможно, ту, с которой хотел прожить всю жизнь. Ему пришлось несладко, а сейчас он терпеливо выдерживает мои истерики и держится лучше меня. Как я была неправа на его счет.

— Прости, что я… тогда… о твоей жене. Я не хотела сделать тебе больно.

Ренат повел подбородком, уголок губ знакомо дернулся, а муж бодро предложил:

— Проехали. Давай, Сеня, съешь хотя бы салат, — Волгин подвинул ко мне пиалу, но я отвернулась — подташнивало уже второй день. — Могу столового вина предложить. Или…

— Водки, — бросила горько я, но знаю, что это не поможет.

— Извини, — Ренат поднялся, отошел к бару, достал два бокала и бутылку красного стекла. — Вдруг ты беременна, нельзя крепкое. Да и не думаю, что от водки легче станет.

Я кивнула и откинулась на спинку сидения.

— Не станет, — и устало прикрыла глаза.

Несколько минут в тишине позволили мне собраться и осознать, что именно сказал Ренат.

Я распахнула глаза и посмотрела на мужа. Он стоял напротив и, протянув мне бокал, провел другой ладонью по моим волосам. Нежно так, словно успокаивал.

— Зачем тебе дети, Волгин? — я захлебнулась от вспыхнувшей тоски в его глазах, но смогла выговорить второе предложение: — Зачем тебе я?

— Ты не понимаешь? — рука мужа замерла у меня на затылке, мягко сжала волосы. Повернувшись, Ренат отставил свой нетронутый бокал с вином на столик и, приподняв бровь, снова посмотрел в мои глаза.

— Нет.

— А для чего люди женятся? — забрал и мой бокал, тоже поставил на стол. Рядом со своим.

— Мы не любим друг друга, если ты об этом. И, я помню, кому-то любовь и не нужна была.

Ренат наклонился ко мне, будто хотел расслышать слова получше, тонкий аромат зубной пасты защекотал нюх.

— Ты ведь тоже под венец пошла не из-за высоких чувств.

— Мне пришлось…

— А теперь? — наклонился еще, почти коснулся губами губ. — Жалеешь?

— Да… Нет… — я мотнула головой, но муж внезапно перехватил мой затылок и притянул к себе. Коснулся губ, слизывая мои несказанные слова. И слезы. Позволяя мне не отвечать на его вопрос.

Я плакала и целовала его. Мне хотелось. И хоть смерть Андрэ смазала наш первый раз, и Ренат больше меня не трогал, я помнила все до мельчайших подробностей. И чувствовала себя виноватой перед другом, который еще не остыл в земле, а я желаю утонуть в объятиях мужа.

Ренат отстранился, вытащил меня из кресла и отнес к кровати. Я успела за несколько шагов услышать, как сильно колотится его сердце, увидеть, как пляшут на кончиках густых ресниц бусинки влаги. Мужчины не плачут? Плачут. Просто они прячут свои слезы, чтобы не показаться слабыми.

Погода внезапно улучшилась сегодня, на небе ни облачка, и самолет летел ровно и спокойно.

Когда Волгин опустил меня на постель, я невольно сжалась.

— Тише… Тебе нужно уснуть, ты почти не спала последние дни. Я лишь сделаю массаж.

— Что он тебе сказал?

— Кто? — непонимающе моргнул Ренат.

— Андрэ. Я видела, что его губы шевелились перед тем, как… Что он сказал?

Муж ласково провел ладонями по моим бедрам, оглаживая через ткань штанов, заулыбался тепло и шепотом выдохнул:

— Чтобы я берег тебя.

Я отвернулась в сторону, потому что в груди стало тесно, из горла рвалось нечто похожее на вой.

— И ты меня прости… — вдруг прошептал Ренат и, горячо выдохнув мне в лицо, провел губами по оголенной коже на плече. — Что не познакомился с тобой до свадьбы. — Укусил скулу. — Что был грубым. — Лизнул за ухом, подхватил зубами мочку, пощекотал. — Что… — провел дорожку поцелуев до виска, поправил волосы, аккуратно перекладывая прядь за прядью. И договорил: — Что… купил тебя.

Я медленно повернула голову и почти наткнулась на его горячий рот. Между нами будто сыпались искры. Пролетал ток. Необъяснимо. По грани. Острой и болючей.

— Жалеешь? — одними губами.

— Безумно… — сипло выдохнул Волгин и коснулся языком уголка, переместился к центру. Развел губы, лаская и мучая, чтобы прорваться между зубов, забрать у меня последние всхлипы и тревоги. Внутри от поцелуев мужа будто родилось новое солнце. От его слов стало так легко и спокойно, а от ласк его рук и пальцев — все печали уходили в сторону. Оставались фоном.

— Разведемся? — судорожно втягивая воздух от жадного поцелуя, пролепетала я.

— Ты будешь свободна только после моей смерти… — кольнул Ренат знакомой болью, не остывшей печалью о друге, но я не успела возмутиться или расстроиться — муж взял в плен мои руки и, запрокинув их над головой, спустился поцелуями к груди — накрыл губами упругие соски через ткань, покрутил, прикусил и рукой развел мои колени. Я слабо задрожала.

— Закрой глаза, Сеня… Расслабься. И ничего не бойся.

Я послушалась. С закрытыми глазами лежать было сложнее — мысли вились вокруг утраты, возвращали меня в дождливый день похорон Флобера, разрушали зыбкую нить между мной и мужем.

Я все-таки посмотрела в белый потолок каюты и попыталась подняться, но Ренат нажал ладонью на живот и строго сказал:

— Не двигайся.

— Я не могу сейчас, мне тошно. Ренат, пожалуйста, давай подождем немного.

— Я ничего не делаю, — он стащил с меня штаны вместе с трусиками, широко и размашисто погладил, нырнул на миг между ног, но тут же убежал, чтобы помять мышцы бедер. — Я же сказал, что сделаю массаж. — Он слабо заулыбался, а я кивнула и снова закрыла глаза. Я так устала мучиться, что хотелось довериться.

Какие у Волгина теплые руки. За ними тянулось тело, дрожала каждая клеточка, когда он прикасался и разминал, ныли мышцы от тоски по прикосновениям, стоило пальцам передвинуться в другую сторону. Через несколько минут разогрева, я уже подрагивала от приятных волн, опоясывающих поясницу, а когда Ренат приподнял майку и накрыл крупными ладонями грудь — я уже покорилась всецело, отдала себя в плен его ласковых рук, лишь просипела, сдерживая рвущийся наружу стон, и выгнулась навстречу.

Он не трогал меня… там. Не делал ничего сексуального, но я горела, сводила ноги от тянущего напряжения в паху и забывала обо всем. Почти обо всем.

Ренат

Есения потрясала меня своей чуткостью, способностью сопереживать и так глубоко страдать. Я понимал, что рою ей своими руками яму, глубже которой только смерть.

Понимал и все равно рыл.

Глядя в ее голубые глаз, я потерял ориентиры. Больше не мог отстраняться и быть холодным, когда ей так плохо. Ведь моя рана после потери Валери едва зажила, я прекрасно понимал, что испытывает Сеня.

Держалась она, как воин на поле боя, которое ему не перейти. Плакала тихо, в основном в подушку, или роняла слезы на обветренные щеки, стараясь скрыть от меня лицо.

В самолете я решил для себя, что брошу затею с ребенком и продолжением рода. Поговорю с дедом, когда приеду, признаюсь во всем, а потом… отпущу Брагину. Так будет легче всем. Плевать на обещание, делать больно другим я не намерен. Я думал, что та, кто согласится продать свое тело, никогда не сможет любить, а Сеня сможет. Чисто и искренне. Я не ее герой, нельзя допустить даже мысли, чтобы ей понравиться, но теперь все усложнилось. Я не мог притворяться скотом и быть неотесанным чурбаном, коим не являюсь. Не мог!

Теперь, после брошенного обещания Андрэ — оберегать Есению, я окончательно запутался. Не отдам ее никому, не смогу. И жить так хочется, как никогда раньше.

Может, согласиться на операцию? Переступить через страхи, упорство… Начать с новой страницы, если мне суждено пережить работу хирурга, а нет — уйти тихо.

Есения расслабилась под моими ладонями, а я, чем больше массировал ее мышцы, тем больше погружался в личную темень.

От ее искренней дрожи и густого возбужденного дыхания меня начало колотить. Но я упорно разминал ее идеальное тело. Когда она выгибалась навстречу прикосновениям, я прикрывал глаза и втягивал носом воздух. И мне было мало.

Перевернув жену на живот, мял голени, затем ягодицы и перешел на спину. Хотелось склониться и провести языком вдоль узелков позвоночника, но я держался, потому что понимал — ей нужен отдых и покой. Она измучилась и сама не понимает, к чему это может привести. Зато я понимаю.

Недосыпания, отсутствие отдыха и нормального питания — и получите в комплекте к горю смертельную болезнь. Сеня должна научиться хранить себя во имя наших детей, я не допущу, чтобы она себя мучила. Как же она перенесет мою смерть, если едва шевелится сейчас, после гибели друга, не любимого?

У меня был выбор. Стать подонком в ее глазах, сделать ребенка и исчезнуть. Но будет ли она любить малыша после этого? Я помню ужас и ненависть в ее глазах, когда я перегнул и чуть не сорвался. Я не могу так больше. Кроить нежное сердце, когда ему и так больно — совсем бездушно, я же так никогда не отмоюсь от грехов, не прощу себе. Или еще один выбор — раскрыть сердце, позволить себе и ей любить, наслаждаться жизнью до последнего дня. Сколько бы нам не отмерили.

Но тогда Есении будет стократ больнее.

Я не мог выбрать.

Не мог, потому что за последний год полный печали впервые почувствовал себя нужным и живым.

Пречи у Брагиной были напряжены, я выделил им много времени. Поглаживал, пощипывал, глубоко разминая, но старался не делать больно. Жена постанывала хрипло, подрагивала и покрывалась пупырышками, пока тихо не засопела, отдавшись моим ладоням.

Она спала, пока мы летели домой, а я еще долго гладил и успокаивал разогретую кожу, лежал рядом и, уперев локоть в кровать, прислушивался к размеренному дыханию и стуку ее сердца.

Почувствовав, что Сеня слишком остыла, я перевернул ее на бок, к себе лицом, и завернул девушку в покрывало, как в кокон.

— Прости меня… — сорвалось с губ, — Валери, но я должен тебя отпустить.

Сеня завозилась во сне, замычала что-то, и я разобрал в веренице слов одну фразу:

— Не уходи, Ренат…

Пришлось встать. Осторожно, чтобы не разбудить девушку. Запереться в уборной и, глядя на себя в зеркало, долго грызть кулак, чтобы не заорать.

Блять! Я жить хочу… Да, хочу. С ней, с купленной женой, которую смогу любить и ценить. Оберегать ее хочу, но КАК это, мать вашу, сделать с опухолью?! Издевательство!

Я долго не выходил, не мог совладать с эмоциями, нервы натягивались, будто струны, и рвались наружу ядреными ругательствами. Это не истерика, нет, это крик о помощи. Боже, дай мне немного больше времени. Прошу. Умоляю. Я знаю, что не заслуживаю, но она… она ведь заслуживает. Чистая, добрая, отзывчивая. Моя. Девочка.

Через несколько часов мы выгрузились в аэропорту и поехали домой в сопровождении охраны. Я мрачно молчал, Сеня сонно клонилась к моему плечу, и я притягивал ее к себе, вдыхал аромат шелковых волос, преодолевая внутреннюю боль. Она верит, что у нас все получится, а я знаю, чем все закончится.

— Спасибо тебе, — сказала она, когда мы въехали в город, и вечерние огни раскрасили родные улицы.

— За что? — поцеловал ее в висок, переплел наши руки.

— Когда умерла бабушка, никто не нашел для меня слов поддержки. Отец скупо посочувствовал, а мать даже не обняла, хотя мне очень хотелось. Мне тогда было очень плохо… И сейчас плохо, но я знаю, что не одна. — Она подняла на меня ясный взгляд. — За это спасибо.

Пригладил ее локоны, что завились у щеки, поцеловал в губы и прошептал:

— Ты обновила меня, Сеня. Дала слабую, но надежду, что все еще может быть. Это тебе спасибо.

— Мы ведь друг друга почти не знаем. Разве так бывает?

— Что именно?

Она задумалась, прикусила губу и мотнула головой.

— Ты мне нравилась и на фото, почему бы и нет? Если ты об этом.

Слабо кивнула и, краснея, посмотрела в окно, а потом вдруг спросила:

— Почему ты тогда ушел?

Неприятно затянуло в груди, затылок ужалило болью. Я даже дернулся от неожиданности. Только не сейчас, пожалуйста.

— Не хотел тебя ранить, — сказал, отдышавшись в потолок.

— А где ты был?

Стало еще тяжелее дышать, я потянулся к ручке и открыл окно. Втянул ноздрями прохладный воздух.

— Не хочешь говорить? — подтолкнула жена.

— Мне хотелось побыть одному, — с трудом выдавил вранье и увел глаза в сторону. Казалось, что Сеня читает меня, как книгу.

— Понимаю.

Она вдруг забрала руку из плена моих пальцев и зябко потерла плечи.

— Да, в Европе сейчас теплее значительно, — я обнял ее, прижимая к себе, пытаясь отдать весь жар моего тела, будто это могло оправдать меня. Исправить единственную ошибку, о которой я очень теперь жалел.

— У тебя есть лошади? — Поинтересовалась Сеня.

— Да, много. Приедем я все покажу, тебе понравится.

— У бабушки был заводик коз, но всех их забили после ее смерти. Некому было заниматься. Отец решил, что производство молока — убыточное дело, но в итоге вложился в ценные бумаги и вообще прогорел.

— Жаль… — протянул я и, поймав удивленный взгляд жены, добавил: — Коз, конечно.

— Я так плакала тогда… — тихо и безжизненно бросила Сеня и спрятала лицо у меня на груди. — Я, наверное, проклята. Все, кого я люблю, уходят.

Холод сковал лопатки и царапнул вдоль спины. Прошелся лезвием по старым ранам.

— Ты ведь… не уйдешь? — ластясь, Есения сонно хлопнула глазами и, подложив ладошки под щеки, прилегла на мои колени.

Полчаса дикой внутренней боли выпили меня до дна. Когда машина остановилась, я не сразу разбудил жену. Сидел и не мог пошевелиться. Мне было хреновей, чем в тот день, когда я узнал, что моя жизнь обречена.

Как ей признаться? Как быть честным?

И я не нашел ответа, потому что его нет.

Есения

Когда мы приехали, я была жутко сонная. Позволила Ренату отнести меня в дом, потому что еле шла. Да и мне нравилось быть в его сильных руках, они успокаивали и согревали. Будто говорили мне, что я не одна.

Здесь было тихо и свежо, слабо пахло сухими листьями и сеном. Ветер шелестел в ветвях деревьев за домом и издалека доносились ржание лошадей и лай собак. Дышалось легко, воздух будто наполнял меня, по-особенному приятно, ласково обволакивал прохладой и свежестью.

Ренат внес меня в темную комнату и, не включая свет, раздел до белья.

— Спи, Есения, — прошептал он, нежно целуя меня в темечко и мягко опуская на кровать.

Оказавшись в холодной постели, я слепо потянулась, притянула мужа к себе и, свернувшись калачиком, спрятала лицо на его широкой груди. Уже на грани сна удивилась, как заполошно бьется его сердце, но сил спросить, что Рената тревожит, не осталось.

Когда очнулась, было уже солнечное утро, и мужа рядом не оказалось. Странная тревога разлилась по крови высокой волной. Откинув одеяло, я подхватилась с кровати и чуть не скинула с тумбочки вазу со свежесрезанными хризантемами. Белоснежными и крупными.

Провела кончиками пальцев по верхушкам цветов и позволила себе улыбнуться. Впервые за много дней тоска не съедала меня живьем, ныла под ребрами еле слышно, напоминая о том, что я потеряла, но не убивала, медленно и мучительно.

Не хочу больше терять. Не могу.

У меня есть за кого теперь держаться, и пусть не все гладко, пусть нам с Ренатом еще стоит притереться, я верю, что все получится.

Бегло осмотрев довольно простую комнату с двухспальной кроватью, светлым ковром и большим окном с видом на бесконечные поля, я нашла в деревянном шкафу, стоящем у стены, клетчатую рубашку мужа. Что это его одежда, было понятно по медвежьему размеру, и смотрелась она на мне, как балахонистое платье. Мои вещи должны были после свадьбы передать из дома, нужно только спросить, куда их поставили.

Я побежала умываться, предвкушая знакомство с моим будущим жилищем, но что-то тревожно колотилось внутри. Где Ренат?

Неужели я так долго спала?

Когда я спустилась на первый этаж, дом показался мертвым и пустым. В нем не было домашних запахов и звуков. Полная тишина и стерильность. Словно здесь никогда никто не жил.

Я обошла гостиную, несколько уборных, нашла несколько пустых комнат, заглянула в холодную кухню, где никто лет сто ничего не готовил, и, пробравшись в самый край дома, открыла последнюю дверь. Тупиковую. Только здесь чувствовалось, что кто-то все-таки в доме есть живой: пахло соленой водой и потом. Пройдя по небольшому коридору, я в попала в огромное помещение с бассейном. По периметру стояли тренажеры, в углу большая душевая кабинка и много комнатных цветов на полу в больших горшках.

Но и тут сейчас было пусто. Ни души.

Выглянув на улицу через окно, я примерно прикинула температуру и глянула на свои голые ноги. По идее не должна замерзнуть без брюк.

Вернулась в гостинную, позвала несколько раз Рената, но никто не откликнулся.

И решила все-таки поискать мужа во дворе, вдруг он управляется по хозяйству — у него же конюшни. Одела пальто, сапожки и выбежала во двор. Сегодня было солнечно, но ветрено — волосы вздернулись от порыва, пряди запутались между собой и перекрыли видимость. Я закрутила быструю косичку и отбросила ее на спину.

И где тут конюшни?

Их я нашла довольно быстро. Коричневые крыши двух вытянутых зданий заканчивались где-то на опушке леса. Верхушки деревьев на горизонте поднимались по склону и царапали чистое голубое небо. И где-то в облаках прятались горы. Смотрелось впечатляюще. Я даже застыла, разглядывая вид. Не думала, что Волгин живет в таком месте, я думала у него все более помпезно и дорого, а здесь… скорее, уютно и по-старинному. Бревенчатый дом в два этажа, беседка около дома, сад слева, уже покрасневший и облысевший частично.

Я миновала площадку перед домом, где не нашла ни машины, ни признаков людей. Где охрана, рабочие? Осторожно прошла в сторону, как мне показалось, доносящихся мужских голосов.

— О, наша новая хозяйка! — навстречу из конюшен вышел светловолосый молодой мужчина в темной футболке и джинсах. На первый взгляд модельных, но вилы в его руках намекнули, что это простой рабочий. — Добро пожаловать, — он прижал ладонь к груди и поклонился. — Я — Паша, работаю на Рената Эдуардовича.

— Очень приятно. Есения, — я сдержанно кивнула и пошарила глазами по периметру. Где все? Егор, Костя да и Волгин где? Ничего не понимаю.

— Ваш муж час назад был в той конюшне, чистил Вороного, загляните туда, — Павел показал мне на противоположное здание, сам примерил в руке вес инструмента и вернулся за работу, откидывать сено, как я смогла увидеть через щель в дверях.

Я так спешила увидеть Рената, что даже не попрощалась и не сказала спасибо. Буквально бежала к приоткрытым дверям, чтобы поймать теплые объятия и услышать слова поддержки. Без Волгина было как-то холодно в этом доме, а еще непривычно и немного страшно.

НЕужели его бывшая жена тоже здесь жила? И умерла здесь? Мороз по коже шел, когда я думала об этом, но не остывшая боль по Андрэ волновала меня больше — сердце сжалось, и слезы подступили, стоило вспомнить. Отмахнулась и взяла себя в руки. Другу бы не понравилось, что я себя так убиваю, нужно продолжать жить. Жить с Ренатом, с тем, кто мне действительно нравится и действительно близок.

Внутри конюшни было тихо. После слепящего дневного света, я не сразу сообразила куда идти. Еще и ветер снова расшалился и, бросив мои волосы вперед, нахально расплел косичку. Постояла, привыкая к темноте, а потом ступила, ориентируясь на шорох.

— Ренат, ты здесь?

Входная дверь качнулась, заскрипела, я машинально обернулась и отступила назад. Сквозняк пробежался по оголенным коленям, подхватил створку и захлопнул ее с грохотом, оставив меня внутри.

Фу… Ну и жутко.

Я еще отступила.

За спиной что-то зашуршало.

— Ренат?

Я обернулась. Мне в лицо, проникая через решетку, полетели мощные копыта. Успела отпрянуть, испуганно вереща. Черная лошадь дико заржала в ответ, забилась в загородке, вставая на дыбы, а потом выбила планки, будто они из трухи, и мне ничего не оставалось, как прижаться к стене.

Ренат

— Дед, чем ты занят, что не можешь с нами поужинать?

Я присел в тени раскрашенных осенью деревьев и откинул затылок на твердую кору. Дома и дышалось легче, хотя я так и не придумал, что делать дальше. И это угнетало, мяло в груди сердце, словно кто-то пытается испечь пирог, не беспокоясь о том, что я не выживу после запекания.

— Не думаю, что вы без меня скучаете. Пару дней потерпите, — дед снова откашлялся. Что-то последнее время он совсем слаб стал. — Я сейчас не в городе.

— Не понял. Ты не говорил, что куда-то уезжаешь?

— А я что маленький, что должен отчитаться?

— Но мог бы внуку, почти сыну, намекнуть, — я картинно надулся, а потом заулыбался и проговорил веселее — так хотелось с ним поделиться мыслями: — Ты знаешь, дед, она чудесная. Есения. Только я сейчас совсем к этому не готов. Не ожидал, что смогу подпустить к себе кого-то, но… тоскливо немного, будто сам себя предаю. Дашь мне еще времени немного?

— Некуда тянуть, Ренат. Я стар, ты не молод. А я хочу успеть увидеть внуков, так что — никаких поблажек. Если не заведешь детей, останешься один и все это, что нажито таким тяжелым трудом — останется кому-то с улицы.

— Я оставлю все жене, — ляпнул, не подумав.

— Это я старый, помирать собираюсь, а тебе еще детей на ноги поднять. Жену я тебе выбрал самую лучшую, способную к чувствам и заботе, так ты шанс не проиграй. И не мели чепухи, внучок, будто на тот свет собрался вперед меня. Тебе еще жить и жить…

Я промолчал, только губы поджал, чтобы не сорваться на мат. Деду точно не нужно знать о моей болезни, ведь я согласился на его аферу только потому, что узнал о диагнозе. Тогда и от лечения, и от дополнительного обследования отказался. Попросту руки сложил и приготовился уходить вслед за покойной женой. А теперь не хочу.

Сейчас все изменилось, я почувствовал сильную тягу к жизни, вопреки всему, что себе обещал и чего боялся. И я не могу отмахнуться — старик подтолкнул меня к Брагиной, это он приоткрыл мне глаза. Как он понял, что мы подходим друг другу — не понимаю, об этом я с ним лично поговорю, по телефону такое не спросишь.

Но все эти чувства, что кипели, разгорались в моем сердце, погружали меня в пучину под названием Страх. Я копаю Есении яму, глубиной в бесконечное несчастье, потому что знаю, как это терять родного человека. И то, как она прижималась, тянулась ко мне после смерти Андрэ, как отдавалась в ложе — красноречиво говорит о том, что я ей близок. И дальше будет только хуже.

— Если бы я не подтолкнул, — ворчал дед, — ты бы так никогда и не решился.

— Ты прав. Я бы не женился снова.

— Ну я же говорю! Упертый баран!

— Потому что потерял ту, которую любил больше жизни! — я перебил его тираду, заставив замолчать. — Если ты этого не понимаешь, я не знаю, что еще сказать.

— Понимаю. Очень понимаю. Та-а-ак, меня зовут, — быстро протараторил дедушка.

— Господин Волгин, — послышался еще один голос в трубке. Женский и отдаленный. — Ждем вас. Вы готовы?

— Да, — ответил дед и обратился ко мне снова: — Ренат, послушай внимательно. Я знаю, что поступил с тобой строго, понимаю, что вынудил тебя жениться, пригрозив, что лишу наследства, но ты еще скажешь мне спасибо.

— Спасибо, — что мне еще оставалось ответить? Я, правда, был рад, что Есения разбудила во мне что-то новое, яркое и теплое. И в глубине души был благодарен, что дед вмешался. Пусть это последние два-три года счастливой жизни, но я хочу их прочувствовать, хочу…

Договорив с дедом, я еще с час занимался старой конюшней, убирал мусор, подкрашивал деревянные стойки, ремонтировал старую загородку, в конце, изрядно утомившись и проголодавшись, убрал листья на плацу. Именно здесь я впервые заездил Вороного. Он для меня был первенцем во всех смыслах — не только рожденный от нашей лошади жеребец, но и первый ездовой конь в нашей коллекции с Валери. Но жена его боялась, как огня, и, как оказалось, боялась не зря…

Эту конюшню по-хорошему бы развалить, но дорога была, как память. Здесь столько прошло прекрасных моментов с Валери. Но сейчас, вспоминая будни и трудности, которые мы пережили, я понимал, что связывали нас не только чувства, а общее дело. Мы оба очень хотели развить конеферму, купить новый дом, выстроить его, как нам захочется, обязательно с бассейном, обязательно с двумя конюшнями, чтобы поместились все наши лошадки, и купить новых. А еще мы мечтали поля, которыми владел дед, засадить лавандой, но не успели…

Простые мечты, простой семьи, и все так быстро закончилось, стоило в нашей жизни появиться этим проклятущим деньгам.

Я сел в джип и по грунтовой дороге покатил к дому, разгоняя пылью из-под высоких колес осенние листья на обочине. Уже далеко заполдень, Есения тревожится будет, я ведь не сообщил ей, куда еду, хотел дать жене поспать в тишине. Она очень вымоталась за последние дни, вчера и не заметила, как я ее раздевал, только прижималась и не отпускала. Так хотел повезти ее к деду сегодня, познакомить их, но… Вечно у него свои дела, но я даже рад, что старик с его больным сердцем все еще способен развлекаться.

Около ворот, где расположился домик охраны, я встретил личного юриста и очень удивился его приезду.

— Павел, я тебя сегодня не ждал, — протянул ему руку, снял шляпу и бросил ее на капот.

— Я лишь поздороваться заехал, — улыбчиво пояснил парень. Молодой, но очень дорогой специалист, которого посоветовала моя бывшая мачеха. Мне, человеку приспособленному только к земле и тяжелому труду, управлять миллионами оказалось сложновато, потому я нанял помощника.

После смерти жены мне вообще было все равно, пусть все хоть мхом порасти, но земли не мои — деда, а он сильно болел последние несколько лет и заниматься плантациями не мог. Было еще кое-что… я хотел сохранить поля, засеять их лавандой, как мечтала жена, но дед наотрез отказался. Сказал, что земли получат в наследство только мои дети. Вот такой вот вредный старикашка…

После того, как нашли клад прапрапрадеда, я мог бы позволить себе любые земли, любые поля, но хотел только эти. Воспоминания бесценны и хрупки. Но самое жестокое — могилка Валери пряталась в огороженной часовне тоже на территории деда. И я не мог допустить, чтобы этот кусочек моего сердца достался кому-то чужому. Вот и дрался за него, как мог.

И влип. По самое горло.

Пока мы с Пашей перебрасывались несколькими дежурными фразами и договаривались встретиться в более деловой обстановке, я выгрузил пустые ящики и сложил мешки около загороди.

— А ты чего один? — вдруг спросил юрист, зыркнув на домик около ворот. — Где охрана?

— Личную охрану я отпустил, остались только местные ребята, следят за территорией. Здесь заезд один, кто посмеет, кроме своих, ринуться?

— Логично, но я бы все равно обезопасил себя и жену. С твоими деньгами лучше не рисковать.

Он как-то слишком сверкнул глазами, а я насторожился.

— Ты ее видел? Есению?

— Да, искала тебя около конюшен, а потом пропала куда-то, наверное, в дом вернулась.

Я кивнул, быстро попрощался с ним и грузно пошел домой. Но до порога не дошел — до ушей донесся пронзительный крик Есении.

Я рванул на звук, летел, что сумасшедший, и едва не умер на месте, когда понял, где жена оказалась. В загоне с Вороным. О Боже!

Ренат

Дверь оказалась заперта, поперек нее упала доска. Ветрище был такой, что легко бы завалил даже бревно потяжелее, но меня больше волновало, почему Есения зашла внутрь и почему загон с конем был открыт.

Жена больше не кричала, изнутри вообще не было никаких звуков, кроме странного шуршания и постукивания копыт о деревянный пол.

Откинув доску в сторону, я глубоко вдохнул и приоткрыл створку. У меня брови поползли на лоб, когда увидел ее, маленькую воинственную девочку, протягивающую пучок соломы не менее удивленному коню. Вороной, увидев меня, фыркнул, дернул ушами, топнул копытом, заставив Есению дрогнуть, а потом с наслаждением обнюхал предложенное лакомство и стал его усердно жевать.

— Хороший… хороший… — шептала Сеня. Она смотрела на коня широко распахнутыми глазами и меня не заметила. Наверное, от шока и испуга. Пока Вороной доедал, Сеня вдруг потянулась к нему рукой, а я приморозился. Укусит ведь!

Но Вороной лишь перестал жевать, поднял настороженно уши, а когда молочные пальчики пробежались по его шелковистой черной шерстке, ткнулся в ладонь девушки губами. Это невероятно.

— Ты такой чернявый красавчик, — ласково проговорила Сеня, потерла его щеку, завела ладонь выше и почесала коня за ухом. Он никому, кроме меня, не давался, вот и сидит в загоне, пока я отсутствую.

Невозможно.

Я, наверное, шумно выдохнул, потому что они оба, и конь, и девушка, повернули головы.

— Рена-а-ат… — прошептала Есения и двинулась ко мне. Вороной приподнялся, встав на задние ноги, но отступил вглубь загона и виновато прижал уши. Он знает, что ему будет за то, что вырвался.

Я открыл объятия и крепко обнял жену, вдохнул запах ее волос.

— Я так… — Сеня прошептала мне в грудь, сминая пальчиками футболку, — испугалась… Думала, он меня затопчет и сожрет…

— Ты не представляешь, как я испугался, — меня немного потряхивало. Воспоминания жгли изнутри, но я их отгонял прочь.

Валери как-то пыталась убрать у Вороного, расчесать его, но он ее ударил, сломал тогда руку, а я его хотел забить после случившегося. Жена не разрешила, мол, сама виновата, резко подошла, и конь испугался. Сейчас прошлое так тесно переплелось с настоящим, что я едва понимал, где нахожусь.

Целовал Есению, будто сошел с ума, держал ее щеки в ладонях, путал волнистые волосы грубыми от работы пальцами, прижимал к себе, а она нервно смеялась.

— Перестань, Ренат, со мной ничего не случилось, — положила ладошки, что все еще пахли сеном и немного конской шерстью, на мои скулы и, приподнявшись на носочки, прижалась к моим губам своими. Прошептала: — Не волнуйся так, снова капилляры полопаются, ты и так из-за меня почти не спал последнюю неделю. Ренат…

Я не мог остановиться. Щупал ее, проверяя, что цела, тянул к себе и что-то бормотал… Это как прорвать нарыв, который долгое время ныл под кожей.

— Сеня… малышка, я думал чокнусь, пока бежал на твой голос. Если бы он тебе что-то сделал, я бы его на месте застрелил… Как ты здесь оказалась?

— Думала, что ты тут убираешь сено. Твой работник — Паша — подсказал. А потом от сквозняка дверь захлопнулась, и… — она ласково посмотрела на коня, — он испугался. Я ведь чужая.

— Паша? Бухгалтер? — я прилип к ней и не хотел отпускать, в висках стучало, а по телу шли немыслимые волны жара. — Для Вороного все чужие, он очень своенравный.

— Вороной… — повторила Есения и посмотрела через плечо. Негодник запрокинул голову и, услышав свою кличку, приподнял уши, а потом увидел мой кулак и снова стушевался.

— Я с тобой потом поговорю, — тряхнул я рукой, и конь фыркнул, будто понимал, о чем говорю. Да понимал, конечно.

— Ренат, не наказывай его, — Сеня обняла меня за пояс, положила горячую щеку на грудь. — Я сама виновата, не нужно было шляться, где попало. Стоило дома тебя дождаться, но я как-то испугалась, тревожно стало. — Жена снова скосила на коня взгляд, а потом подняла голову и посмотрела мне в глаза, утопив в глубокой синеве. Прошептала: — Он такой красивый и властный, на тебя похож.

— Се-еня-а-а… Ты… — хотел сказать, что быть такой хорошей несправедливо, но глотнул слова и прикоснулся к ее приоткрытым губам, чтобы почувствовать ее дрожь и тепло.

Девушка слабо оттолкнулась и запечатала пальцем мне губы.

— Научишь меня ездить верхом?

— Это опасно, — перехватил ее пальчики, нежно поцеловал сухими губами. — Не боишься?

— Ты же будешь всегда рядом, чего бояться?

Если бы всегда…

— А вдруг беременна?

Она качнула неопределенно головой.

— С первого раза мало у кого получается.

— Повторим?

Есения долго рассматривала мое лицо, будто считала мои вдохи и выдохи, а потом ошарашила:

— Ты ведь не отвернешься от меня, если у нас получится зачать?

Холодок пошел по спине, и, кажется, Есения это заметила. Чтобы увильнуть от ответа, я переплел наши пальцы и вывел девушку на улицу.

Вороной что-то проворчал вслед, но его голос приглушился закрытой дверью.

— Ты не ответил… — Есения ждала, пока я подопру конюшню, чтобы негодник не вырвался. Позже его выгуляю.

— Не отвернусь, — подошел ближе к жене, завел ладонь ей на затылок, наслаждаясь мягкостью волос. — Ты нравишься мне, Сеня. Это правда. Ты очень мне нравишься, даже больше, чем я ожидал.

— Но ты не скажешь, зачем тебе дети? Почему такая срочность?

— Я не молод, не хочу быть старым папочкой.

— Тебе чуть больше тридцати, не смеши. И все? Ты что-то недоговариваешь. Была бы на моем месте другая купленная кукла, ты бы все равно настаивал на детях, значит, есть причина посерьезней.

— Есения… это теперь не важно, — попытался увильнуть снова, но жена была непоколебима:

— Я чувствую, ты скрываешь что-то, — Сеня сильно ударила себя в грудь кулаком. Я дернулся ее обнять, но она отступила и хрипло добавила: — Вот тут ноет почему-то… Необъяснимо.

— Ты просто испугалась, — я все-таки рванул к ней, обнял и, запрокинув голову, глубоко вдохнул прохладный осенний воздух. Как ей сказать, что не смогу быть рядом всегда? Как признаться? Я не могу… Она только начала приоткрываться и доверять мне.

У Есении вдруг заурчал живот, девушка засмеялась и, смущенно пряча лицо у меня на плече, сипло сказала:

— Есть хочется.

Не ответив, я повел ее по дорожке.

В доме было тихо и пусто. Он не обжитый совсем, мы его только построили и собиралась с Валери переезжать, когда все и случилось. После ее смерти я, будто издеваясь над собой, жил в старом нашем гнездышке, пропахшем ее ароматами, наполненном прошлым. Шторки, скатерти, дорожки… Посуда, цветы и картины… Все, что резало меня по-живому, стоило открыть глаза. Наверное, поэтому я дома почти не находился, занимался полями и животными. А когда мы с Есенией вернулись, понял, что все старое ушло, рассыпалось пеплом, и мне стало легче.

Я сегодня проснулся еще до рассвета, поехал к любимому порогу, надеясь, вытянуть из себя старые чувства, попытаться отстраниться от новых, но… Память о Валери больше не причиняла острой, режущей боли, а лишь отзывалась во мне приятной ностальгией. Мы были счастливы с ней, но я могу быть счастлив и с другой, с Есенией, если бы не одно НО…

— Здесь до нас никто не жил? — Есения окинула взглядом холодную гостиную. Камин уныло молчал, диван, на котором никто никогда не сидел, и пустой шкаф на всю стену, стояли одиноко и добавляли комнате какой-то обреченности. — Все такое… неживое…

— Да, дом новый, — я провел жену в кухню, усадил за стол. — Ты сама все обставишь, как захочется.

— Правда? — она неверяще моргнула. — Ты будешь не против розовых штор в гостиной, цветных подушек на диване, странных картин на стенах и кружевной скатерти на кухонном столе? — провела ладонью по полированной поверхности.

— А почему я должен быть против?

Есения сцепила пальцы в замок и опустила голову.

— Папа — консерватор, не любит краски, не любит, когда серую обстановку и модные дизайны кто-то портит. Особенно, когда я пытаюсь приткнуть на полки свои рукоделия.

— Все-таки ты делала те сувениры, не бабушка, — я открыл холодильник, достал мясо и овощи, выложил их на рабочий стол.

— Я…

— Зачем обманула тогда? — смыл пыль с овощей, приготовил доску и нож.

— Боялась, подумаешь, что я какая-то дикарка, — девушка поднялась из-за стола. — Можно я салат сделаю?

Валери готовила плохо, обычно я занимался этим, а сейчас жутко хотелось довериться жене. Хватит сравнивать! Есения — другая.

— Конечно, — чмокнул ее в висок и подвинул доску с овощами. — В том шкафу, — показал вверх, — должны быть салатницы.

Есения шмыгнула в сторону, но я успел заметить, смущенную улыбку на ее губах, а потом засмотрелся, как она потянулась на носочках, и подтянутые бедра выглянули из-под моей клетчатой рубашки.

Разогревая сковороду, я думал о ногах Есении и не мог успокоить вожделение. Оно катилось по венам и натягивало штаны, хорошо, что стол все прятал, хотя болезненное давление не давало нормально дышать. Я открыл кран с холодной водой и умылся, щедро смочив волосы и затылок.

— Ты в порядке? — Есения вдруг оказалась рядом, провела рукой по моему плечу, убрала мокрую прядку с моего лба и вернулась к нарезке овощей. — Ренат, спасибо тебе за поддержку. Я не знаю, как бы… — голос ее дрогнул, — пережила все это…

Кивнул, потому что говорить не смог. Ее чуткость и проницательность заставляла меня сжиматься и переживать, что все раскроется. Я не готов ей сказать правду. Сначала свяжусь с Давидом, а потом уже буду кардинально что-то менять. Пока хочется просто пожить.

Сколько прошло времени, пока я вот так стоял, уткнувшись взглядом в одну точку, не знаю.

— Ренат? — Есения обняла меня со спины. — Сковорода перегреется, если ты будешь так на нее тарашиться. Я уже и салат порезала, а ты молчишь и смотришь в никуда. Тебя что-то тревожит?

— Расставишь тарелки, пока я закончу? Поищи на полках, — нарочно отослал жену подальше, чтобы не искушаться и дать ей время. Я понимал, что Есения уже меня не боится, но все еще опасался ее ранить и предлагать секс. Первый наш день, когда я чуть не сорвался, а потом переспал с другой, бередил больную память. Я дурак. Не смог удержать такое хрупкое счастье в ладонях, наверное, потому мне и сократили век. Потому что ценить жизнь не умел и не умею.

Но я научусь. Боже, научусь чему угодно, только дай времени. Хоть чуточку.

Бросил кусочки мяса в посудину, быстро перемешал лопаткой. Шкворчание и аппетитный запах разнеслись по кухне, и я украдкой взглянул на девушку. Есения сладко зажмурилась, втянула носом воздух, облизала губы, а я заулыбался. Так интересно было наблюдать за ней, наслаждаться каждым движением, впитывать в себя ее образ. Брагина не пытается жеманиться или притворяться. Это подкупало. Это заставляло мое сердце биться быстрее, а в кровь подливало огня.

— О чем думаешь? — спросила жена, не глядя на меня. Она кружилась вокруг стола, выполняя мою просьбу и что-то мурчала себе под нос.

Сеня, оценив расставленные тарелки и поправив вилки, выложила на край стола белоснежные салфетки и, быстро перебирая пальцами, скрутила из них пышный цветок. Оставила его в центре, только потом глянула на меня. Будто ждала одобрения или разрешения.

— Сгорит мясо, Ренат… — шевельнула губами.

— Вот черт! — перемешивая, успел обжечься, изматерить свои корявые руки и разозлиться на себя тысячу раз.

— Я люблю поджаренное, не переживай так, — Сеня заглянула на сковороду с подгоревшими кусочками мяса, коснулась пальцами моей руки.

— Я обычно собранней, Сеня, просто…

Она заглянула мне в глаза и кивнула.

— Я знаю. Тебе кажется, что ты ее, Валери, предаешь.

— Откуда? — я уронил лопатку и повернулся к жене. — Откуда ты знаешь?

Сеня пожала плечами, убрала локон непослушных волос за ухо и смущенно заулыбалась.

— Догадалась. Ты смотришь на меня так печально, что у меня в груди все сжимается. Я не займу ее место в твоем сердце, Ренат, мне это не нужно.

Отвернулся, потому что изнутри рвалось признание, а я не мог его озвучить. Не хочу все рушить сейчас, не хочу ее потерять. Вцепился в столешницу, отчего пластик заскрипел.

— В следующий раз мясо готовлю я, — подшутила Есения, ласково обняв меня со спины, пощекотала ладошками живот, подняла кисти выше и скрестила их на груди, где под ребрами гулко билось мое сердце. — Ренат, я так тебя боялась в день свадьбы, но теперь понимаю, почему ты тогда кусался. Ты боялся…

— Влюбиться боялся, Сеня, — шепнули губы, а по телу пошла волна мурашек. Я выключил напрочь сгоревшее мясо, включил вытяжку и, повернувшись к девушке, окружил ее своими объятиями. Мне хотелось закричать, но я держался и сжимал ее маленькое тело собой. Как объяснить, что не покойная жена — причина моей тревоги, а она сама, Есения?

— Я не заставляю тебя это делать, — пролепетала девушка, в который раз заглянув в мои глаза, позволив в них утонуть. Провела пальчиком, щекоча, по контуру моих стиснутых губ. — Просто будь собой.

Есения

Пробиваясь сквозь муки и сомнения, я потянулась к нему, как цветок за солнцем. За теплом. За жизнью.

За надеждой.

Он поможет мне, он спасет. И сам спасется. Я верила. Наверное, потому что за последние недели никого ближе мужа у меня не было, наверное, потому, что Ренат был настоящим и искренним, хоть и не до конца открытым, но все это прошлые раны… Я его прекрасно понимала.

Как он целовал меня в конюшне, как переживал… Я никогда такого не испытывала. В тот миг поняла, что отдам жизнь в руки этого человека, несмотря на то, что он жестоко купил меня.

Несмотря на то, что я продалась.

Отец любил меня, терпеливо выслушивал, но держался холодно, а последние его действия сильно отдалили нас, причинили настоящую боль. Я вряд ли смогу снова ему доверять.

Бабушка оберегала меня и направляла, но ее несколько лет нет рядом.

Мама… Нет, с мамой у нас с детства не заладилось, а теперь… не хочу о ней.

Подруги? Родственники?

Никто не способен был услышать, я и не пыталась докричаться.

Был Андрэ.

Но и его теперь нет.

Есть только Волгин. Мой. Муж.

— Ренат, обними меня крепче, — я задрожала и подняла голову.

Мужчина застыл напротив, приподнял руки, словно хотел положить ладони на мои щеки, но не решился. Его дыхание сбилось. То ли после моих слов, то ли после того, как я провела пальцем по контуру его чувственных губ.

Ренат шумно выдохнул, присел немного, чтобы поднять меня на руки, и я позволила себе обвить руками крепкие плечи.

— Я подарю тебе сына, — прошептала куда-то назад, не сдержав порыва, обжигая губы порывистым дыханием. — Просто так подарю. Без условностей и купли-продажи. Ренат, ты примешь такой подарок?

— Сеня… — он толкнул дверь в спальню и внес меня внутрь. Плавно опустил на ноги, все еще прижимаясь ко мне, обнимая так сильно, что я не могла нормально вдохнуть.

Миг До — всегда что-то искрящееся и похожее на взрыв планеты. Будто не смерть в космосе, а рождение.

Казалось, что После появится чудо, способное противостоять любым глобальным бедам и катастрофам.

— Я не буду давить на тебя, — подрагивая, сказал Ренат. — Но если ты хочешь…

Я с трудом оторвалась от него и взглянула снизу вверх. Гигант, мощный и великолепный, но побитый астероидами жестокой жизни.

— Хочу, — смахнула со щеки влагу и снова коснулась губ мужа, он слизнул слезинку с моего пальца и зажмурился, когда я добавила: — Очень хочу.

Ренат дышал часто, грудь вздымалась и касалась моей груди, и я слышала, как быстро бьется мужское сердце. Как оно пытается вырваться из клетки, будто боится не успеть выстучать нужные ритмы.

— Я не тороплю тебя, Сеня, успеем…

Он задумался на мгновение, а потом потер большим пальцем по щеке, любуясь моим лицом, и договорил:

— Быть вместе.

— Да кто нам помешает, Ренат?

— Время, — сказал и сжал губы, словно пожалел, что ляпнул. Сильно тряхнул головой и поморщился, завел ладонь мне на затылок и прислонил свой горячий лоб к моему, закрыл плотно глаза.

А я не знаю зачем, но сказала фразу, которую когда-то мне озвучила бабушка:

— Любовь, как космос — бесконечная. Для настоящих чувств нет времени и пространства.

— Ты любишь? — Ренат вдруг приоткрыл глаза и испуганно хлопнул густыми ресницами, зрачки расширились, затопили темное серебро.

— Мне кажется, да, — пошевелила губами. — Это немыслимо и будто сон, но… ты близок моему сердцу. Почему так? Объясни. Я глупая дурочка, да?

— Нет.

— Мы ведь толком не общались, но я тянусь к тебе, как привязанная, моя душа без тебя пустеет, сердце сжимается и боится потерять ниточку, что родилась под ребрами, — я смущенно спрятала лицо на его большой груди. — Я говорю, как сумасшедшая, извини. Андрэ любил меня с детства, множество раз признавался в любви, а я не понимала, как научиться этому и винила себя, что не способна на чувства, что выросла сухарем, а тут ты… Пришел и все изменил. А вдруг это пройдет, Рен…

— Пройдет… — вдруг прошептал он. — Но останется с тобой навсегда.

— А если я не хочу?

— Чтобы оставалось?

— Чтобы проходило.

Муж дрогнул всем телом, переплел наши пальцы и потянул меня к кровати. Мягко уложил на спину, придерживая лопатки. Он целовал мне шею, ключицу, спустился к груди. Ловко расстегнул пуговицы рубашки, раскрыл меня, обнажая грудь, и я ахнула, стоило горячим губам сомкнуться на затвердевших сосках.

Дыша через раз, выгибалась ему навстречу, что-то шептала и постанывала. Это было острее, чем я представляла. Вчера, в самолете, тоже пылала от его прикосновений, хотела, чтобы он продолжал, и сейчас, находясь на грани непреодолимого желания, я отдавала себя тому, кого полмесяца назад совсем не знала.

Ренат на миг отстранился, чтобы скинуть с себя одежду, но взгляд не разрывал. Следил за мной, как хищник, облизывал губы и, оставшись передо мной обнаженным, неспешно наклонился. Плавные движения рук уничтожали мои сомнения, ладони поплыли по бедрам, распаляя тело, слегка нажали на колени, заставляя развести ноги в стороны.

Муж целовал меня везде. Будто хотел попробовать на вкус каждую клеточку тела, и когда я уже трепетала и стонала, не стесняясь быть шумной, приподнялся выше, оградил руками с двух сторон и придвинулся вплотную, коснувшись горячей точки.

Он смотрел в глаза, не моргая несколько секунд, а я тонула в его черных безднах зрачков. Рывок, я вскрикнула от несущейся по телу волны. Стоило Ренату плавно, но настойчиво, войти на всю длину, я затрепетала под ним, как будто меня пронзило током.

Я выгнулась до хруста, сильные руки придерживали спину и тянули на себя. Толкаясь в мою глубину, Ренат заставлял меня подрываться на пиках снова и снова, пока сам не замер. Прорычал в потолок что-то матерное, а потом навалился и вбивался в меня неистово, по-звериному, так, как мне и хотелось, вырывая из моего тела новый виток наслаждения. Высекая искры из напряженных мышц, выжимая из моих губ сдавленный крик.

Я еле пришла в себя через несколько минут, захлебываясь в чувствах и эмоциях. Все тело подрагивало от горячих спазмов. Из глаз текли счастливые слезы, и я не пыталась их удержать — позволила себе высвободиться.

Ренат приподнялся на руке, убрав вес с меня, будто намеревался отодвинуться, но я снова за ним потянулась, спрятала заплаканное лицо, уткнувшись лбом в мощную грудь, царапнула его плечи, впиваясь в кожу, будто умоляя, чтобы не отстранялся. Ренат обнял меня и, не разрывая единения, перекатился набок, уткнулся носом в ключицу, приласкал губами шею, распуская по коже вереницу мурашек, и низко прошептал:

— Приму, Есения.

И меня будто прорвало. Разревелась так, словно все слезы мира ударили по глазам и хлынули из-под ресниц. Я жмурилась и ревела, содрогаясь от истерики.

Если бы Волгин знал, что я его сейчас проверяла — он бы возненавидел меня. Почему муж так и не признался, зачем ему ребенок? Почему? Я ему совсем безразлична? Все повторяется и продолжается, только теперь я встала на острую грань, путь по которой — только в пропасть. Влюбилась? Быть не может, но случилось. Плевать. Я справлюсь, но муж должен принять меня полностью, иначе ничего не выйдет. Хоть Волгин и беспокоится обо мне, обнимает, ласково ухаживает, но это не любовь, это обязанность какая-то.

Долг.

Причиняющий мне боль… долг.

Я не хочу такого счастья. Я хочу знать, что нужна ему вся, от темечка до пяток, вместе с достоинствами и придурью, вместе с моими интересами, которые мало кто из богачей разделяет, вместе с моими болями и драмами. Всю, а не частями.

Не признался.

Потому и не пытался со мной сблизиться, не пытался говорить или расположить. Только смерть Андрэ расставила все по местам, Ренат не смог остаться в стороне и подпустил меня к себе — раскрыл душу, но любить ведь не обещал. Не обещал.

Я решила, что пока не признается мне в чувствах — беременность не случится, я буду защищать свою душу и сердце. Буду ограждать себя от лиха под названием — мать-одиночка. Пусть Ренат меня возненавидит за это в будущем, но я не буду жалеть о решении.

Папа прав, нельзя любить на всю жизнь, потому что такие чувства причиняют боль другим. Я знаю, что Волгин страдает, но страдает не по мне, к сожалению, а по той, что ушла. Его жене. И пока эта константа между нами растянулась глубокой пропастью, я не готова идти на жертвы.

Есения

Через несколько месяцев

Выбравшись из душа, я надолго задержалась у зеркала. Смотрела на свои щеки, что разрумянились после ласк Рената, и понимала, что больше не могу. Люблю его. Хочу получить целиком. Вдруг я допускаю самую банальную ошибку? Ведь ребенок может связать нас крепче.

Вернувшись в комнату, залезла в аптечку, спрятанную в шкатулке из-под рукоделия, и вытащила экстренные противозачаточные. Выдавила одну за другой на ладонь и, побежав в ванную, смыла все в унитаз. Пусть Ренат не говорит, что любит, но он мой муж, я позволю себе ему доверять. Скоро Новый год, начну жизнь с чистого листа, возможно, даже успею порадовать Волгина о пополнении. Он так этого желает, каждый раз спрашивает, отслеживает мои месячные, высчитывает дни.

Сначала пугалась такого внимания, но когда Ренат пару недель назад до ужаса напился, узнав, что я все еще не беременна, поняла, что для него это важнее жизни. Он даже к врачу меня возил, сдавали анализы… Я спокойно все пережила, но продолжила пить таблетки, а вот сегодня все изменилось.

Ренат, после того, как разрядился, долго лежал рядом, обнимая меня и жарко выдыхая в затылок, а потом прошептал на ухо «отдыхай» и ушел.

Я тихонько вышла следом и услышала его разговор по телефону:

— Дед, я понимаю, — промолчал, дернул волосы и уперся лбом в окно гостиной. Его сутулая спина мне совершенно не понравилась, что-то все равно его тревожит. — Не дави, прошу тебя, и так тошно.

На улице мелко сыпал первый снег, камин потрескивал, и муж не услышал, как я замерла за спиной.

— Ты когда вернешься? Завтра? Да хватит завтраками кормить, я хочу тебя увидеть, мне нужно тебе признаться в кое-чем. Нет, по телефону не могу. Да! Это важно. Что там такого в столице, что ты второй месяц туда катаешься?

Волгин хлопнул по стеклу, я слегка подпрыгнула и, прижавшись лопатками к холодной стене, спряталась в коридоре. Не хочу, чтобы муж думал, что я подслушиваю.

— Хватит, дедушка, — взмолился Ренат. — Да пойми, не от меня это зависит, не получается у нас. Да! Я что маленький, не знаю, как детей заводить? Де-е-ед…

Снова пауза, тяжелая.

— Я выполню обещание, — ниже, совсем потухшим голосом, — а ты выполни свое. Вот и отлично, завтра свидимся. Я приеду на этот раз с женой, не отвертишься. Ты увидишь ее, я очень этого хочу. Тогда ты дашь мне больше времени, потому что я не могу дышать, когда на меня давит время. Прошу тебя, смилуйся. Ты же понимаешь, как это… жестоко.

Еще одна пауза. Тишина дрожала перед глазами, билась в висках, заглушая мысли и разгоняя тревогу. Я прислушалась и смогла разобрать:

— Если доживу… — прошептал Ренат. Был ли это ответ дедушке или что-то другое, но сами слова полоснули круче ножа. Я сорвалась с места и убежала в комнату. Может, потому что я не доверяю Ренату — и он мне не доверяет? Я обязана сделать первый шаг, потому, глядя, как в водостоке исчезают таблетки — стало легче.

За осенние месяцы мы обновили дом, комнаты преобразились, задышали жизнью. Хотя снаружи и было с каждым днем все холоднее, внутри нашего гнездышка было тепло и уютно.

Только в душе что-то мучило холодом и предчувствием.

Так прошло еще несколько недель.

Все хорошо, все замечательно — успокаивала я себя, глядя в зеркало, но не верила в это. Что-то между нами с мужем не срасталось. Что-то мешало. Любовью каждый день занимались, но Ренат становился мрачнее и мрачнее, похудел, появились мешки под глазами. Его наши отношения не радовали.

Я больше не искала информацию о покойной жене Волгина, не бередила раны, он сам, когда придет время, раскроется. Расследование смерти Андрэ зашло в тупик, ничего нового я не получала, хотя прозванивала следователю каждую неделю. Все одно и тоже. Какой-то фанатик, скорее всего, свел личные счеты. Я не верила в эту версию, но и доказать что-то без помощи все равно не смогу. Я честно пыталась просто отпустить друга, помнить о нем лучшее и улыбаться, листая наши с ним общие фото.

— Ой, — я посмотрела на часы. — Кошмар, я же опаздываю!

Нашла в шкафу брючный костюм, приготовила чемоданчик с инструментами и, переодевшись, побежала в кухню. Ренат уже успел нагреть завтрак, нарезать салат и даже заварить кофе.

— Готова? — он чмокнул меня в висок, втянул запах еще влажных волос после душа и потрепал меня по кончикам прядей на спине. — Мокрая еще. Хочешь, сегодня я тебя отвезу?

— Нет, Ренат, у тебя дел на конюшнях до ночи, Егор справится. Тут пять минут до школы, чего ты будешь дергаться лишний раз, увидимся после обеда. — Сделала глоток кофе, укусила бутерброд и засмотрелась, как Ренат возвращается в гостиную, чтобы натянуть свитер и переодеть домашние штаны на рабочие джинсы.

Так привычно: просыпаться в объятиях любимого, ждать его с тяжелой работы на фермах, чтобы снова обнять и принять в себя. Он научил меня ласке, научил быть собой и не стесняться своих желаний.

Я покраснела, вспоминая, как утром встала перед Ренатом на колени и подмахивала навстречу, пока он врезался сзади. Хоть бы получилось у нас с ребенком, Рената это обрадует. Сумасшествие, но я без него не смогу теперь. Пусть не любит. Пусть. Как-нибудь проживем без любви. Зато он точно будет любить нашего сына. Или дочку.

— Все, Сень, я побежал, пока больший снег не выпал — нужно крышу подлатать на крайнем сарае, — муж подошел снова, поцеловал меня в губы, скользнул нежно по ним языком. — Шапку надень, Сеня.

— Обязательно, — улыбнулась я.

— У тебя сегодня сколько уроков?

— Четыре. Набилось деток очень много, пришлось поделить на группы.

— Понимаю, — Ренат кивнул, согрел взглядом и убрал локон моих волос за ухо. — Ты точно не хочешь что-то… более престижное? Мы можем себе это позволить, — наклонившись, провел носом по моей щеке и глубоко вдохнул.

— Мне нравится моя работа. Спасибо, что разрешил.

Он снова кивнул, отступил от меня и ровной походкой пошел к двери, на ходу накидывая куртку.

— Никогда не спрашивай у меня разрешения делать то, что тебе по душе, — сказал через плечо и исчез в гостиной.

— Ренат, — я хотела что-то еще сказать, но дверь хлопнула, и по ногам скользнул слабый холодок.

Чаще всего до школы меня сопровождал Егор, изредка Костя. Как бы я не отказывалась и не умоляла, в этом Ренат был, как камень, тверд. Чего боялся, я так и не поняла, но выезжать за пределы усадьбы без компании мне запрещалось.

Алечка разревелась на уроке. У нее не получилось правильно сложить цветок. Я пыталась ей показать опять, но девчушка очень расстроилась и хныкала. Семь лет малышке, крошка совсем. Остальные ребята были немного постарше.

Закончив занятие, я попросила учеников убрать материалы и инструменты на место, а сама повела Алю в туалет. Егор ринулся следом, но я его остановила взглядом. Еще в уборной мне охранников не хватает.

— Давай, умоемся, а завтра ты придешь на первый урок, и мы с тобой попробуем еще раз. Это ведь просто.

Малышка заплакала снова, кулачками потерла глаза.

— У меня не получится, ничего не получается, так мама говорит.

Я провела ее к рукомойнику и заметила около зеркала подтянутую темноволосую девушку. Новая учительница? Директор говорила, что давно ищет по пению.

Темноволосая сдержанно улыбнулась нам с Алей, тщательно вымыла руки и остановилась около сушилки.

Пока мы умывались, а это заняло много времени, потому что малышка измазала клеем не только ладошки, но и щечки, я и забыла о девушке.

— Все, а теперь беги, — и показала Але на дверь. — Собирай вещи, мама тебя на улице ждет. Обещаешь завтра попробовать еще раз?

— Обещаю, — хмуро произнесла ученица и быстро сбежала в коридор.

Облегченно выдохнув, я вернулась к зеркалу. Следы клея и синего маркера, которым я рисовала на доске, оказались и на моем лице.

— Трудный возраст? — неожиданный вопрос застал врасплох. Я шарахнулась от зеркала.

Темноволосая все еще была здесь. Стояла у свободной стены, скрестив ноги перед собой и сложив руки на груди.

Я слабо улыбнулась ей и снова повернулась к крану. Быстро стерла следы рукоделия и собралась уже выходить, как девушка сказала:

— Есения? Волгина? Жена того самого Рената Волгина? Здесь? В школе творчества? Серьезно? — она некрасиво рассмеялась, а я поежилась. Решила на колкость не отвечать, мою работу давно уже обсмаковали журналисты, я привыкла. Хорошо, хоть муж их приструнил, и акулы пера перестали меня преследовать.

— Стой, — окликнула девица, стоило мне потянуться к двери. — У меня есть кое-что лично для тебя.

— Не думаю, что я в этом нуждаюсь, — я отмахнулась, но взгляд через плечо уже полетел и наткнулся на развернутый ко мне экран телефона. На нем занимались любовью двое.

Я зажмурилась.

— Да-да, смотри, это он, твой муженек, со мной, трахает во все дыры, а знаешь, когда?

Я похолодела внутри. Либо это было до меня, либо…

— В вашу первую брачную ночь, красотка.

Я ударилась плечом о дверь, закрыла глаза, пытаясь прогнать картинку, но звуки впивались в виски, как иголки. Я знаю этот голос. Рык, когда он на пике, когда изливается. В другую…

Стало тошно, я дернулась в сторону и наклонилась над умывальником. Плеснула в лицо холодной воды, провела дрожащей рукой по уже сухим волосам.

— Мне нужно всего пару сотен тысяч, и это видео не появится в сети, — проворковала девица.

Я засмеялась. Истерично, даже Егор услышал и просунул голову в уборную.

— Все в порядке, Есения?

— Да, я уже иду, — с трудом выдавила. — Дай мне минутку.

Охранник окинул оценивающим взглядом черноволосую и скрылся.

— Странная ты, — подступив ближе, оценила ее яркую красоту. Я со своей бледностью против этой смуглянки кажусь мертвенно-невзрачной. — Кажется, ты мужа должна шантажировать, чтобы я не узнала. Как-то у тебя все не так получилось.

— Волгин — жесткий человек, а ты, вон, с детками сюсюкаешься. Тебе его чистое имя будет важнее одной измены, ведь так?

Я мотнула головой.

— Можешь выложить в сеть хоть сейчас, — на мою кривую усмешку девушка отреагировала удивленно приподнятой бровью.

— Да ты его не любишь, — подытожила она и скривилась. — Значит, правду писали, что он тебя, суку, купил.

— Купил. Довольна?

— Ты его пальца не стоишь, тварь продажная, — зашипела барышня и бросилась наутек.

Колени подогнулись, и я чуть не упала, меня подхватили крепкие теплые руки.

— Есения, что случилось? — тревожно оглядываясь, допытывался Егор. — Она что-то сделала?

Я еле-еле выдохнула:

— Привет… передала из прошлого. Поехали.

Когда я зашла в дом, готовая к серьезному разговору с мужем, он встретил меня в гостиной и был темнее тучи. Значит, уже все случилось, и мне не придется повторять то, что я видела, и уличать его во лжи. Я понимала, что у них произошло в тот день, когда Ренат ушел от меня, но произошло!

Сначала он получил пощечину. Потом я хотела высказать ему все в лицо, но он перехватил мою руку и прорычал:

— Ты обманывала меня… Все это время пила таблетки! — и бросил мне на ладонь пустую упаковку. Рылся в моих вещах?

— Это я обманывала?! Я?! — переложила в его руку пластик, прихлопнув его, как наши отношения. — Ты изменил мне! Или станешь отрицать?!

Ренат попятился, сжал блистер до жуткого хруста, бросил его в сторону.

— Не буду, — потер тяжелый подбородок, горько посмотрел мне в глаза. — И что дальше?

— Я не хочу здесь больше находиться, — шагнула в сторону спальни, но муж остановил, схватив за локоть.

— Сеня, я… мало что помню из той ночи. Я много выпил и был сильно возбужден.

— Отпусти… — процедила, стаскивая со своей кожи его горячие пальцы. — Я помню, почему ты был возбужден. Помню все! И теперь буду помнить, как ты таранил ее! Скотина, Волгин! Убери от меня свои лапы! Не собирался меня не любить, ладно, но унижать зачем? Я ведь старалась быть с тобой честной.

— Честной? — она ткнул в пол, показывая на упаковку таблеток. — Ты знаешь, как для меня это было важно!

— Было! Но ты не сказал, почему! Не признался! — я закричала, срывая голос, пережала ладонью шею, чтобы не болело горло. Чтобы остановить истерику. — Почему ты решил, что я на это соглашусь вот так просто, без доверия? Я не продаюсь, Ренат. Не продаюсь! Ты мог завоевать меня банальной верностью, но не смог!

— На этом все? — он сжал кулаки и опустил их вдоль тела.

— На этом все. Никто никому ничего не должен. Я тебя не люблю, — мерзко стало от вранья, но я не могла так больше, — ты меня не любишь. Детей у нас нет, совместно нажитого имущества тоже. Разойдемся с миром, а ты быстро прикупишь себе новую игрушку.

Я вышла на ступеньку, чтобы подняться в комнату и собрать вещи. Прилетевшие в спину слова обожгли нутро:

— Я не хотел так… Прости меня, Есения. Я тебя отпускаю.

И, как-то странно шатаясь, ушел. Через несколько секунд хлопнула дверь кабинета, и в доме все стихло.

Ренат

— Я не приеду, — разлепив пересохшие губы, ответил на третий или четвертый звонок Давида, еле поднял тяжелую голову от подушки. Голова трещала вторую неделю так, что я ничего не чувствовал и почти ничего не слышал.

Кто-то приходил, кто-то что-то говорил… Ничего не помню.

— Твою мать… — послышалось из трубки скрипящее.

— Не ворчи, — я с трудом сел, опустил голову на ладонь, провел пальцами по взмокшим волосам.

Аверин какое-то время молчал, но я слышал, как напряженно дышит в динамик. Хотя отодвинул от себя телефон, чтобы убедиться, что не страдаю маразмом и не разговариваю сам с собой. Вдруг последствия болезни?

— Анализы пришли… — он тяжело и длинно выдохнул. — Плохие, Ренат. Тебе бы подъехать, мы перепроверим.

— Нет. Хватит. Никуда я не поеду. Смысл?

— Какой может быть в жизни еще смысл? — искренне удивился друг. — Поднимайся, или я сейчас машину пришлю.

— Не стоит. Ты все равно меня не найдешь, — я оглянулся. Старый придорожный отель, в котором я осел, стал на пару ночей домом, но сегодня двинусь дальше. Оставлю за спиной все, что когда-то любил и люблю, вырву себя с корнем из этой жизни. Надоело барахтаться.

— Ренат, что ты как девка на выданье? Дед волнуется же! Ты же знаешь, что ему нельзя.

— Он еще всех нас переживет, — я усмехнулся. — Меня так точно.

— Бред, — огрызнулся Давид и матюгнулся в сторону. — Где ты сейчас? Я приеду. Поговорить нужно.

— О чем? — я заставил себя встать, взял со стола пачку сигарет и вышел в одних трусах, несмотря на хороший мороз на улице, на обшарпанный и грязный балкон. Вид из номера открывался пиздец просто — какие-то корявые лесопосадки, а за ними мусорный завод и горы, го-о-оры хлама. И этот запах, от которого выворачивало наизнанку всю ночь.

Как у меня получалось скрывать недомогания — ума не приложу, но когда Есения была рядом — нихрена не болело, я даже наивно подумал, что чудом излечился, когда впустил ее в свое сердце.

Все правильно. Нужно было давно ее отпустить, а я все не решался. О чем думал — не знаю. Мечтал, что рассосется, что свалит эта тяжесть в затылочной части. И вот… Плохие анализы. Чего и стоило ожидать.

— Ренат! Ты там еще живой?! — ор в ухе, заставил очнуться и вернуться в реальность. Я поднес сигарету к губам, чиркнул зажигалкой и с наслаждением затянулся. Лет десять не курил, а сейчас захотелось. Будто никотин поможет мне не помнить ничего и не чувствовать.

— Живой. Не о чем нам говорить, передай мою очередь на операцию тому, кому нужнее. И все оплати за мой счет, мне все равно уже ничего не нужно.

— Да как же? Блядь! Да услышь ты меня! — Аверин что-то еще орал, а я вытянул трубку перед собой и выпустил ее из рук, отправляя в полет с пятого этажа. Выживет или нет? Вряд ли. Так и я — моя песенка спета и пора признать поражение.

Но не получалось. Я тянул сигарету за сигаретой, пока снова не затошнило. Есения… моя девочка. Зачем я ее привязывал к себе? Зачем? Ей было больно, когда узнала о той ночи. И мне было больно.

Сердце будто вынули из груди и раздавили каблуком. Я сам это сделал.

Все это грызло мучительно и не первый месяц, я даже порывался жене сказать, признаться, что тогда ошибься, что это ничего не значило для меня, просто секс, но не смог. Боялся, что она развернется и уйдет, что останусь один. Эгоист чертов!

Я даже знал, почему она не простит.

Ее мать изменила отцу, а Есения стала свидетелем — и она сама признавалась, лежа у меня на груди, остывая после секса, что измена — ее пунктик. Она прямо так и сказала, уходя из дома, что простила бы все — нелюбовь, жестокость, факт покупки ее тела, но не измену. Как она тогда на меня смотрела… душу выворачивала. Так глубоко ныряла в глаза, что я думал сдохну на месте от ее взгляда, а не опухоли под черепушкой.

А еще она сказала, что не любит. Так скупо и просто: «Я не люблю тебя, ты не любишь меня», будто это как-то нам поможет.

Врала. Я знаю. Однажды, после жаркого третьего раза за ночь, я притворился, что сплю. Не хотел больше выматывать жену, хотел дать поспать, а Есения прижалась ко мне всем телом и прошептала те заветные слова, которые Я. НЕ. ХОТЕЛ. Слышать!

Да мне и не нужно было слышать, чтобы знать.

Потому что понимал всю ту боль, через которую ей придется пройти. Из-за этого не объяснял, что измена по сути и не была изменой, мы тогда фактически и не были близки, разве что по документам.

В какой-то степени та сучка брюнетка сделала мне добро, перечеркнула наш фальшивый брак с Есенией одним своим появлением.

Но больше всего меня убило то, что жена обманывала меня и пила все это время таблетки. Случайно, из банального любопытства, открыл ее шкатулочку с поделками и нашел пустой блистер противозачаточных.

Как я тогда злился, не передать словами. Разбил окно в кабинете, отцовскую любимую вазу перевернул, картину порвал… измочалил тогда руки в кровь.

Не на Есению злился, нет. На себя. А когда она еще и высказала, что не доверяет мне, что не готова стать матерью вот так — я понял. Она, Есения, моя умная девочка, сильнее, чем думаю. Мудрее, чем я представлял. Уберегла себя от неподъемной ноши, я даже был рад, что у нас ничего не получилось. С ребенком оставить ее одну — совсем казалось жестоко.

Документы о передаче наследства на ее имя, я уже подписал. Паша все заверил, и я спрятал их в сейф до часа Х. Жаль, что земли не уберег, дед так и не связался со мной — все катается по столице. Плевать! Мне уже на все плевать. Я уже даже не обижаюсь на него за этот безумный вынужденный брак, который принес в мою жизнь новое дыхание с привкусом горечи.

Надеюсь, что через время Есения меня простит и отпустит, как я смог отпустить Валери. Верил, что Брагина снова выйдет замуж, но в этот раз нормально и сразу по любви. Она же совсем молоденькая, чистая, она сможет начать жизнь заново. И пусть меня крутило от подобных мыслей так, что я сломал подлокотник кресла, я готов уйти. Пора.

Выходя из номера, оглянулся, чтобы проверить — ничего ли не забыл. Мде, в могилу за собой богатство не возьмешь, любовь в карман не положишь, дом на колесах не покатишь следом, чтобы спать было уютно.

Спускаясь по лестнице, вспомнил последний день в родном поселке. Сходил к Валери, постоял молча у ее могилки, цветы посадил. Вряд ли я принесу ей свежие, срезанные, пусть хоть так.

А после заглянул к Вороному. Он метался по загону, словно сошел с ума, ломился в решетки и ревел. По-настоящему ревел. Будто что-то чувствовал.

— Ну давай, друг, разочек, последний, прокатимся, — я протянул ему ладонь и он ткнулся в нее, прикусил немного пальцы, но не больно. — Не переживай, здесь будет кому за тобой присмотреть. А потом и Сеня вернется, — конь навострил уши, а я прохрипел: — Ты только дождись ее.

Хоть и зима началась, снега немного насыпало, дороги у нас всегда расчищены и скакать на полном ходу было приятно. Холодный воздух выбивал боль и жар.

Вот так я скакал на Вороном, когда погибла Валери.

В то утро мы планировали съездить на дальние земли нашего владения, туда, где поля упираются в невысокие, но каменистые горы. Валери поехала первой, я задержался у деда, пытался выпросить у него южные поля для лаванды, но он сказал, что подумает. Это разозлило. До безумия. Я наговорил ему гадостей, мол, если бы были рядом родители, мне бы не пришлось спрашивать и кланяться за каждый клочок земли.

Дед лишь вяло заулыбался и махнул мне, чтобы я его не отвлекал и проваливал поскорее. Я и свалил, оставив эту тему для себя под запретом. Обойдусь без дедовых подачек. С женой я как-то договорюсь, найдем мы другие земли для ее идеи.

Когда я приехал, все уже случилось. Мы даже не попрощались. Я бросился к завалам и разгребал голыми руками острые камни, мужики пытались меня оттащить, но я все равно лез. Кому-то морду разбил, кого-то отправил в нокаут, а потом и меня привалило.

Отключаясь, я думал, что это все. Выдохнул облегченно, впитывая в себя запах каменной крошки с грязью, что мы все равно с Валери будем вместе, а потом очнулся изломанный и порванный на тряпки в больнице.

Окруженный охраной и журналистами.

Оказалось, что жена нашла старую шахту, куда мой прапрапрадед Емельян спрятал золото.

И с того времени моя жизнь развернулась и перевернулась.

Есения

Возвращаться туда, где тебя не ждут, очень тяжело. Но жить там, где ты — просто игрушка в руках — не хочу. Хватит.

Меня на вокзале встретила Аня. Самолетом я не захотела лететь, выбрала поезд. Из вещей взяла с собой только ручную кладь. Все, что мы покупали с мужем — пусть носят его девицы. А захочет — сожжет. Мне все равно.

Вру. Мне было не все равно. Душу скребли ноготки обиды и злости, я не понимала, за что он так со мной. Зачем вообще купил, если в первую ночь к другой побежал? А потом? Сколько раз он потом ходил на сторону? Проверять? Нет. Во мне еще есть капелька гордости.

— Сень, ты уверена? — спросила Аня, выруливая на знакомую трассу, ведущую к дому. — Вы же только поженились. Да мужики все налево ходят, что ты на этом зациклилась?

— Анют, — я отвернулась в окно, — не нужно об этом. Прошу тебя.

Подруга хлопнула по рулю.

— Ты ничем не делишься, Ясик. Так нельзя. Андрэ больше нет, ему не поплачешь в жилетку, поделись со мной. Неужели так не доверяешь?

— Я… — руки на коленях сжались в кулаки, кожа побелела. — Просто не могу, — ком в горле не давал говорить, голос срывался, а слезы, что я старалась все это время сдерживать, подступили близко и необратимо.

Аня ударила по тормозам и припарковала машину около подлеска.

— Иди сюда, — она отодвинула кресло водителя, потянулась ко мне и сграбастала в объятия. И я, впервые за несколько холодных дней, позволила себе слабину. По-детски разревелась.

— Ну… — хлопала она меня по плечам и гладила по волосам, — а говорила, что никогда не полюбишь.

— Я… н-не смогла, — разрыдалась сильнее, — н-не смогла с ним остаться, довериться не смогла… Не любит он меня и никогда не полюбит. К другой пошел.

— Не верю, — я слышала в голосе подруги легкую улыбку. Так улыбаются умирающему, когда не хотят говорить, что его дни сочтены. — Француз ведь всю жизнь по тебе сох, Ясь… Ты чудесная, и все еще будет. А Волгин — идиот! Он пожалеет.

Я замотала головой, обняла Аню крепче. Я даже не ожидала, что она поймет и услышит мою боль. Мы не были особо близки, больше по-деловому общались, когда она приезжала принарядить нас с мамой к праздникам или выходу в свет.

Домой мы приехали — уже смеркалось. Я выбралась из машины и с тяжелым сердцем глянула на окна родного гнездышка. Везде было темно, только тускло горела настольная лампа в папином кабинете. Я так соскучилась, что сразу дернулась к порогу, но Аня меня притормозила:

— Слушай, Ясь, пока тебя не было — многое изменилось. Мы просто не хотели лишний раз тебя тревожить, потому ничего не рассказывали.

— Что? — я убрала непослушные волосы назад, приподняла воротник белого пальто, чтобы не продрогнуть от зимнего ветра окончательно. — Аня, не пугай, я и так еле стою на ногах.

— Твой отец все узнал… о матери, — тихо проговорила подруга и потерла зябко плечи. — Пойдем, он давно тебя ждет.

— А мама?

Девушка покачала головой. Ее темно-русые волосы рассыпались от порыва ветра пушистым веером, а в светлых глазах я неожиданно прочитала триумф.

Впервые вижу Аню такой — сияющей, что ли. Я пристальнее присмотрелась и поняла, что не так — девушка в юбке! Быть не может. Она же предпочитает брюки, а еще… у нее немного отросли волосы, совсем немного, но на моей памяти такого не случалось — она всегда была коротко подстриженной с выбритыми иногда висками. Но сережка неизменно сверкала на губе и добавляла ее улыбке шарма.

— Идем? — Анюта вздрогнула и попрыгала с ноги на ногу. — А то околеем.

— Он как? — подходя к двери, уточнила я. Сердце колотилось, будто я не домой иду, а в прорубь собираюсь нырнуть.

И девушка не ответила, лишь загадочно заулыбалась, внутри же прошептала мне на ушко, мол, сама спросишь.

Я даже не раздевалась. Скинула сапожки и бросилась через холл к лестнице. Поднялась в пять шагов, перепрыгивая по несколько ступеней сразу. Пробежала знакомый коридор и замерла, увидев на углу высокую пальму. Ту самую, что Волгин скинул на свадьбе. Ее пересадили в новый горшок, повыше и пошире, но воспоминания выбили меня из равновесия. Я даже застыла и сжала перила, отчего дерево визгнуло под пальцами. Как же я не хотела этих отношений, как же упиралась, даже пыталась бежать!

Чертов Волгин! Мой. Муж. Ненавижу!

Отмерев, я пару раз вдохнула-выдохнула, а затем толкнула от себя дверь кабинета и застыла на пороге.

— Папа?

Он поднялся с кресла и выступил вперед. Бледный, худой… Под глазами синяки.

— Есения… доченька… — подошел ближе, долго стоял на расстоянии и рассматривал меня стеклянными глазами, а потом ринулся и обнял за плечи. Прошептал отчаянно: — Я так перед тобой виноват.

Ну хватит. Я сегодня уже наплакалась, и отцу покой сейчас нужен, я не стану его винить за все, что случилось.

— Не вини себя. Так было нужно.

— Но я отдал тебя зверю, подложил под чужого мужика, как шл…

— Нет, пап. Ренат не зверь, и… я была с ним по своей воле. Он дал мне время.

Отец отодвинулся, стер скупую слезу. Я знала, что для отца проявление таких чувств — настоящий апокалипсис, но, видимо, он очень много об этом думал — вот и выплеснул с порога. Только не звонил, не приезжал, хотя мог — это обижало, но и я могла его понять. Если он узнал об измене матери — последние месяцы были для него адом. Таким же, как и сейчас для меня.

— Тогда почему ты здесь? — он отстранился, вернулся за стол и пригласил присесть. Я отказалась, качнув головой. Насиделась в поезде и машине.

— Он изменил мне, — выдохнула и отошла к стене, чтобы не упасть. Ноги показались свинцовыми, а в сердце будто ржавый гвоздь застрял. Ни туда, ни сюда.

— За такой короткий срок? Ты что, показалась ему недостаточно хорошей в постели? Вот же мразь! — папа грохнул кулаком по столу, а я подскочила. Что с ним? Он сам не свой. Несдержанный, будто его подменили.

Я не стала развивать тему, просто промолчала, выждав, пока отец успокоится.

— Подала на развод?

— Еще нет, только собираюсь, но, папа… — я опустила глаза и смяла перед собой руки. — Я не возьму у него ни копейки.

— И правильно! Сами справимся, — отец откинулся на спинку стула, закрыл глаза и потер устало переносицу.

Мы молчали какое-то время. Я стояла у стены, папа неподвижно пялился в потолок.

— Аня рассказала тебе, да? — вдруг проговорил он с тяжестью.

— Прости, что я скрыла это от тебя, — отвернулась, не в силах удержать его обвиняющий взгляд.

— Что скрыла?

— Я видела маму с этим… твоим конкурентом. Вернулась раньше домой и застала их в постели. Папа… она давно тебя обманывала.

— Есения, — он снова поднялся, — спрятал руки в карманы, подошел к окну. За стеклом было черным-черно, только колкий снег царапался и разбавлял тишину шуршащими звуками. — Я давно твою мать не любил. — Он разрезал ладонью воздух перед собой. — Что говорить, я ее не любил никогда. Ради тебя и бизнеса держался, дурак. Мы только мучились вместе. Жаль, что я тянул и не отпустил ее.

— Я все равно не смогу ей простить…

Папа резко обернулся.

— Не смей, слышишь? Обижаться на нее не смей. Жить двадцать лет с человеком, который тебе не по душе — это издевательство. Она сильная женщина и заслуживает счастья, а ты… — ткнул в меня пальцем, — ее дочь! Ты не посмеешь ее винить.

— Пап… — я сжала губы, вспоминая, сколько гадостей маме наговорила на свадьбе, а ведь она пыталась меня поддержать, до последнего была рядом, а я не понимала. — Извини. Я не… знала, что все так.

— Вот и славно. Отдохнешь и через пару дней съездишь к матери, сходите в кафе, по магазинам. Что там еще девочки любят?

— Пап… — я ступила ближе. — Он тоже не смог меня полюбить.

— Мужики все козлы — слышала такое? И часто не ценят то, что у них есть.

— Слышала, но не думала, что полюблю одного из них.

— Успела, значит, привязаться? — папа нахмурился, а я поджала дрожащие губы.

— Еще как. Корнями пророс в мое сердце.

— Время — лучший советник, дорогая, — он снова отвернулся в окно. — Так мне мама говорила, твоя бабушка.

Я заулыбалась сквозь слезы. Значит, папа все помнит и все ценит, просто о многих вещах не говорит.

Встала рядом с отцом и тоже посмотрела на улицу. Молчание снова затянулось, но теперь оно не было таким болезненным и горьким, как в первые минуты встречи. Мы друг друга прекрасно понимали.

Папа обнял меня за плечи одной рукой и притянул к себе, позволив положить голову ему на грудь. Как давно он был таким — чутким и добрым, слушающим и понимающим. Как же я скучала.

— Мне жаль, Андрэ, милая… Я слышал, что случилось, и общался со следователем.

— И мне жаль… но нужно жить дальше.

— С этим полностью согласен. Может, закажем пиццу? — папа повернул голову и легко коснулся моего виска поцелуем. Он него пахло терпким парфюмом и молодостью — да ему же слегка за сорок, в расцвете сил, не намного старше Рената. Я осмотрела его светлое лицо, мелкие морщинки вокруг глаз, волосы, тронутые на висках сединой.

— Только если они приедут до того, как я усну на твоих руках. Как в детстве, помнишь?

— Помню, Синичка.

Есения

Через несколько месяцев

— Как это никто не вручили документы? — я села в кресло и, прижав телефон к уху, откинулась на спинку. Поясницу ломит уже вторую неделю, и причина — с одной стороны, счастливая, а с другой — горькая. Я-таки успела забеременеть от мужа, но он об этом узнает только через мой труп. Не видать ему моего малыша. Но новость, услышанная от адвоката, поразила. Волгин не получил документы о разводе.

— Дом по вашему адресу закрыт и пуст, конюшни поддерживает местный фермер, а хозяина там нет.

Что-то екнуло под сердцем. Колкое такое, как заноза. Куда делся Волгин?

— Найдите его и вручите эти чертовы бумаги! — я сжала переносицу до острой боли. Если все это затянется, мне придется раскрыть факт беременности, и нас еще долго не разведут, хотя… деньги же могут все, можно подкупить кого угодно и купить кого угодно. Только не в случае с Ренатом. Мне не тягаться с его состоянием.

— Есения Олеговна, — адвокат расщедрился на ласковый тон, — все сделаем, вы только не волнуйтесь.

— Это срочно. Я вам не просто так плачу двойную норму.

— Понял.

И отключился, не прощаясь.

В дверь позвонили, я тяжело встала и, еле переставляя налитые ноги, побрела открывать.

Последние месяцы жила в родительском доме одна. Отец месяцами в отъездах, на каких-то семинарах и встречах, а Аня… его сопровождает, как личный помощник. Я давно подозреваю, что у них что-то завязалось, но они всячески скрывают. Возможно, не хотят меня ранить.

Мама уехала в Тибет — чтобы найти себя, как она сказала.

В целом, жизнь текла спокойно и без высоких взлетов и резких падений, но время от времени томно ныло под ребрами, ворочало в груди сердце, как-будто тлеющие догорающие угли. Когда я просыпалась утром с тошнотой, когда вспоминала наши жаркие ночи и дни с мужем, когда перед глазами стояли те самые кадры с видео, которое расшарили журналисты по сети в первые же сутки. Всю эту грязь так никто и не почистил. Ренат словно опустил руки, перестал всячески защищать свою личную жизнь от посягательств, хотя раньше относился к этому очень ревностно. За последние месяцы на него вылилось столько дерьма, что даже мне стало не по себе, ведь его выставляли, как полную мразь, а меня возвышали и превозносили, словно нарочно. Сколько можно его мучить? Да хватит уже, народ. Мы расстались. Точка.

Месяц назад, после сильной задержки, я решилась сделать тест и, узнав результат, просидела до утра на подоконнике и смотрела в одну точку. Волгин добился своего, у него получилось забрать у меня все — тело, душу и сердце. Именно тогда я думала, говорить ему или нет о беременности, но если муж не удосужился приехать за это долгое и мучительное время, не попытался меня вернуть, не попросил прощения за измену, не умолял, не признавался в любви — значит, я ему не нужна и он довольствуется объятиями знойной брюнетки, ведь она больше похожа на его покойную жену. Я не стану соперницей, пусть будут счастливы.

Только меня не трогают.

А я буду! счастлива с любимой крошечкой. Одна. Я справлюсь. Провела рукой по животу и заулыбалась. Вот оно — то, чего хотело мое сердце.

Открыв дверь, впустила внутрь февральский голод и высокого статного мужчину. Если охрана его пропустила — значит, ему можно доверять. Знакомое у него лицо и глаза… разноцветные. Соколов? Точно!

— Добрый день, Есения. Я — Даниил Соколов, следователь. Веду дело Андрэ Флобера.

— Я помню вас, — сдержано кивнула и пригласила мужчину войти. Он скинул перчатки, пальто и водрузил все на вешалку, разулся быстро и, прихватив черную кожаную папочку, прошел за мной.

— Воды можно попросить?

— Конечно, — я пошла в кухню, он за мной. Высокий такой, широкоплечий, не больше Рената, но внушительный. Рядом с ним мне вдруг стало жарко, горло защекотало, и тошнота подползла до самого горла. Будто от его тела идет немыслимое тепло.

— Вам лучше присесть, Есения, — следователь осторожно положил папку на стол, взял из моих рук стакан с водой и осушил его залпом.

— Я слушаю.

— Вы садитесь-садитесь. Разговор будет долгим.

И я присела, едва согнув колени.

— Ренат не хотел вас пугать тогда, но… мы сразу взяли след. За Волгиным давно велась охота, и он не зря оберегал вас так тщательно.

— Что? При чем здесь мой муж?

— Покушение было на Рената Эдуардовича, ваш знакомый, Андрэ — случайная жертва.

Сердце забилось под горлом.

— Как это?

Соколов пожал плечами.

— Кто-то уже несколько лет пытается убить Волгина. У следствия есть подозрения, что тот же убийца убрал и молодую жену Рената. Не остановило даже то, что девушка беременная была. На большом сроке.

— О Боже…

— Это я уже лишнее сболтнул, конечно, но я не могу иначе, — Соколов привстал, набрал с фильтра еще воды, выпил. — Ренат уже два месяца не выходит на связь. Я надеялся, что вы хоть что-то знаете… прольете свет, потому что он мне, как брат, дорог.

Я прижала ладонь к губам и захлопала ресницами, чтобы не позволить слезам заполонить видимость. Как много я не знаю о муже, как сильно я заблуждалась на его счет.

— Я ничего не знаю, — промямлила и осторожно сглотнула поднявшуюся к горлу кислоту. — Мы разводимся… — и рванула со всех ног в ванную, чтобы упасть лицом вниз и освободить содержимое желудка в унитаз.

Смыв, я села на пятки и опустила голову. Как же тошно. Нужно быть сильной, а я не могу… Не могу! Где Ренат и его поддержка, его ласковые руки, способные защитить от самой себя? Мне он так нужен сейчас…

— Попейте, Есения, — следователь присел рядом, заглянул в глаза, оценивающе окинул взглядом мое лицо и тело. Задержался на груди, а потом щелкнул языком. — Ясно… Не отравление, — подытожил. — А Ренат знал о ребенке?

— Нет, — я с трудом поднялась, вымыла руки и ополоснула лицо.

Воздух не хотел наполнять нормально легкие, голова кружилась. Он жив, жив, я чувствую. Он не мог меня бросить. Одну. С ребенком.

Но вслух сказала не я, а глубокая обида:

— И не должен узнать.

— Э-э-э, не-е-е! — Соколов покачал указательным пальцем мне в зеркало. — Врать другу не буду, Есения, не заставите. Не забывайте, что я служу закону и присягу давал.

Я посмотрела на себя в зеркало и пообещала:

— Я сама ему скажу, слово даю, только найдите его, прошу…

— А как же развод?

— Подождет.

Соколов еще побыл с полчаса, поспрашивал разные детали, которые показались мне незначительными, оставил двоих охранников около меня, будто мне своих мало, и смылся.

Чтобы вернуться через неделю, две, месяц, полгода с пустыми руками. Рената нигде не было и следа.

Я бесконечно за него молилась. Неумело, нескладно, но каждую ночь шептала про себя тихие слова, умоляя Бога вернуть мне мужа и любимого. Причитала, что мне ничего от него больше не нужно: ни любви, ни внимания — только бы жил, а Ренат — словно провалился сквозь землю. Ни брюнетка, которую Соколов позже нашел, ни дед — никто ничего не знал, куда он мог пропасть. Весь мир стоял на ушах, статьи пестрели страшными заголовками, что олигарха жестоко убили, расчленили и в речке утопили… Я старалась интернет не открывать, потому что должна была сохранить, во что бы то ни стало, хрупкую жизнь под сердцем и надежду, что он ко мне вернется.

Ведь вернется же?

На девятом месяце я так раскоровела, что еле передвигалась. Ноги отекали, летняя жара по-настоящему изматывала, а в груди уже давно замерзло сердце. Я почти признала, что Рената нет в живых, научилась сдерживать эмоции и плакать только, когда оставалась одна. Частые толчки в живот каждый раз заставляли меня верить в лучшее. И я верила!

— Есения, — подойдя ближе, окликнул меня Егор.

Я повернула голову и окинула мужчину напряженным взглядом. Наверное, я подсознательно каждый раз ждала, что он принесет мне весточку. Хорошую или плохую.

В марте я вернулась в наш с Ренатом дом и уеду отсюда, только если он меня лично прогонит. И сейчас, нежась на солнце и наблюдая, как Костя красиво выгуливает Вороного — совсем не хотелось двигаться и думать, что я потеряла из-за своей гордости. Я сама виновата, что он пропал. Если бы тогда не уехала, поняла бы его измену, Ренат был бы рядом.

Я подняла голову и кивком позволила охраннику говорить.

— Вас Федор Иванович просил подъехать, — отчитался Меркулов.

— Что ему нужно? — Я протянула охраннику руку и, придерживая спину, поплелась к машине.

— Сказал, что-то срочное.

— У него каждый день все срочное, старый кудесник. Ладно, простим болезному, поехали, — мы доковыляли до машины, пару раз мою спину заклинивало так, что приходилось остановиться и подышать. Когда я уселась, кряхтя и потея, авто тронулось с места.

Дед Рената жил недалеко. С другой стороны поселка, но пешком я бы по такой жаре не доплыла, а в прохладе салона получилось даже задремать.

— О, внученька, ты быстро, — меня насторожило, что дед встретил меня в постели, рядом с ним возвышалась подставка для капельницы и в углу, присев на кресло, затих Аверин — наш семейный врач и друг Рената. Да, дед болел последние месяцы, но вот так… чтобы лежал — такого не было. Мы мало с ним общались, он не особо охочий, вечно куда-то ездил, возвращался домой и снова уезжал.

— Что-то случилось? — я прижала ладонь к животу. Тревога волной затопила глаза, мне пришлось схватиться за руку Егора, чтобы устоять на месте. — Что-то есть про Рената?

Дед покачал лысой головой.

— Об этом я и хочу поговорить, — Федор Иванович вдруг закашлялся, закатил глаза и откинулся на подушку.

Давид оказался с ним рядом, проверил систему, что-то подкрутил и обратился ко мне шепотом:

— Нежнее с ним. Выслушай внимательно, у старика мало времени, — легонько, сочувственно сжал мое плечо и отступил к стене.

Я присела на край кровати, потому что стоять, даже с поддержкой, не хватало сил.

— Я тут, дедушка. О чем вы хотели поговорить?

— Ренат не простит меня никогда, но ты постарайся… — он отдышался. — Я его сильно обманул.

Давид прочистил горло и, заметив мой взгляд, отвернулся.

— Видел, как мальчик страдает, как издевается над собой после смерти Валери и не мог смотреть. Давид, дай письмо, — он протянул дрожащую руку, и врач подступил ближе, странно косясь на меня. Вложил бумагу в руку дедушки. — Это письмо твоей бабушки, Есения. С обещанием, что мы поженим наших внуков, когда вы станете взрослыми. Вы даже встречались с Ренатом однажды, когда тебе лет семь было, а ему около восемнадцати. А потом время закружилось, я заболел, не до обещаний было, и внук внезапно женился. — Старик снова задышал хрипло и страшно, я даже поежилась. — Думал, что все — не исполню просьбу покойной подруги, хотя бы не попытаюсь, но… Валери внезапно погибла, а ты выросла.

Я встала на ноги, но чуть не упала. Придержал Давид, все еще виновато посматривая мне в глаза. Мне пришлось сесть, голова кружилась, а спина уже не разгибалась.

— Что… в-вы сделали? — ладонь потянулась к горлу, пережала, чтобы придушить боль.

— Сначала подставил твоего отца, подтолкнув к сделке, а потом вынудил внука пойти на решительный шаг.

— Но как?

Врач и дед переглянулись. Давид отступил к окну и тихо выругался.

— Не отдал земли внуку, на которых его жена похоронена. Пригрозил, что пущу в благотворительность, если не продолжит род Волгиных. Да и срок ему дал, два года, но это не все…

Я снова поднялась, чувствуя, что сейчас взорвусь от жара по всему телу. В венах буквально закипала кровь, мне стало душно, зубы застучали друг об друга от напряжения. На этот раз отмахнулась от помощи врача, открыла форточку и глубоко вдохнула горячий летний воздух.

— Что еще?.. — сипло и тяжело выдавила через зубы.

— Ренат думал все это время, что он болен. Смертельно болен, Есения.

— Вы сейчас шутите? — я прижала к животу ладони и чуть не согнулась, осознавая, как ошиблась. Вот что мучило тогда мужа! Он боялся, что я буду страдать так же, как он, после смерти жены! Вот почему он не разрешал любить: ни себе, ни мне.

— Нет. Давид писал на документах другие инициалы, проверял меня и внука, но подкладывал ему мои результаты. Это подстегнуло Рената к действиям, но, боюсь, что я сделал только хуже.

— Вы больной ублюдок, — не сдержалась я и сильнее согнулась. Давид поступил, чтобы вдруг что поймать меня, но я полоснула его ненавидящий взглядом. — Он же родной вам, — обернулась через плечо, чтобы утопить деда в гневе и ненависти тоже. — Как вы могли?

— Чурбан он неотесанный. Хоть так научился ценить жизнь, а то все на самотек у него, — нахохлился старик, но тут же слабо откинулся на подушку, а Давид стрельнул в меня синим взглядом. Я ему чуть фак не показала, обманщику подлому. Никогда в жизни больше в дом его не пущу.

— Это все новости? — зло процедила я сквозь зубы и двинулась к двери, не желая находиться в компании врунов.

— Я знаю, где Ренат, — прошептал дед обессилено. — И хотел бы тебя попросить…

Я повернулась, быстр-быстро хлопая веками, прогоняя слезы.

— Вы все то время знали, где он, и молчали?! Знали, как я его жду, что ищу…

— Нет. Я искал его, спешил, но встретиться с ним уже не успею. Передай внуку, что я… — дедушка сильно и вытянуто захрипел. Давид бросился к нему, но тут же отступил, а когда повернулся — я все поняла по взгляду. Волгина-старшего больше с нами нет.

—

Пожалуйста, дорогие мои, комментируйте без спойлеров. Не раскрывайте главную интригу, чтобы другие читатели не теряли интерес. Я буду вынуждена такие отзывы удалить.

Ваш автор

Есения

Мы ехали долго.

Так долго, что я тысячу раз успела повторить про себя, как заклинание: «Вернись ко мне, вернись, прошу…»

Намного быстрее прошло время до этой желанной встречи. Казалось, я уснула, когда узнала, что Ренат пропал, и вот — очнулась с надеждой его увидеть, обнять, прижаться к груди.

С нами за компанию поехал Аверин. Мол, на всякий случай, вдруг я рожать соберусь, ведь уже большой срок.

Я рычала на врача и зло поглядывала, но позволила все-таки негодяю сесть в машину — только взгляд метнула, чтобы не притрагивался ко мне — предатель!

Егор вел быстро, настолько насколько позволяли дороги, ухабистые и грунтовые, а к полудню небо набухло тучами и разродилось ливнем, и мы плелись, как улитки.

Я смотрела в окно и шевелила губами:

— Ты только не сотвори глупость, Ренат. Умоляю.

Через час, может, больше, от усталости и нервного истощения я уже не могла точно определить время, дождь закончился, выглянуло полыхающее алым вечернее солнце. Мы подъехали к большому ставку, скользнули через небольшой мостик и нырнули под тень густых и высоченных тополей.

Впереди сверкали золотые купола церквушки. Я дернулась попросить остановить около нее, чтобы выдохнуть полной грудью и в который раз склонить голову перед образами, надеясь на чудо, но Егор сам замедлил ход, и машина затихла возле больших открытых ворот.

Я потерла усталые глаза и вслух прочитала табличку на здании:

— Мужской монастырь…

Егор и Давид вышли на улицу, помогли мне выбраться, после чего повели к высоким дверям церкви.

Меня колотило. Так сильно, что не получалось сдерживать дрожь.

— Есения, ты в порядке? — уточнил Аверин, я лишь отмахнулась и скрипнула зубами. На что мужчина рассмеялся: — Маленький упертый слоник. Ну идем тогда, недолго осталось, — и протянул мне косынку, дождался, пока я криво нацеплю ее на голову, и подал мне локоть. Ноги были очень вялыми и ради ребенка я согласилась на его помощь.

В храме шла вечерняя служба. Людей не много, но пройти в центр не получилось, придется обходить. Я перекрестилась и, поклонившись, задержала взгляд на высоком крепком мужчине с волосами, собранными в небольшой хвост, покрытыми черной шапочкой. Он был в черной рясе и стоял в первых рядах прихожан. Что-то показалось в его силуэте знакомое. В широком развороте плеч, легкой сутулости, в блеске густых темно-русых прядей. Я выпрямилась и, преодолевая жуткую боль в пояснице, медленно пошла через толпу, все еще держась за руку Давида. Взгляд вцепился в спину мужчины впереди, будто за жизненную нить, а я не дышала. Не дышала так долго, что стало дурно.

Когда покачнулась от слабости, меня тут же подхватил Давид, потянул вверх, подставил плечо, а в тихой молящейся толпе возникла неловкая пауза, лица повернулись ко мне. И тот, мужчина в рясе в высокой монашеской шапочке, тоже. Медленно, неспешно. Скользнул холодным безразличным взглядом цвета стали по моему лицу и отвернулся.

А я чуть не закричала, вовремя накрыла губы влажной ладонью. Ренат. Мой Ренат…

С густой бородой и в церковном облачении с открытым молитвословом в крепких пальцах.

Вцепившись в руку Давида до белых косточек, я прошептала ему на ухо:

— Мне нужно на воздух, пожалуйста…

Врач кивнул и потянул меня за собой на улицу. Снаружи я оттолкнула его от себя и отбежала подальше от храма, позволяя длинному сарафану путать ноги. Пошатываясь, вышла за территорию и побрела куда глаза глядят.

Я не понимала, что происходит. Он не узнал? Почему в рясе?

Пыталась дышать, но воздух не входил в легкие, сжимался в горле, причинял боль.

— Есения? — тихий низкий и родной голос ударился в спину.

Я замотала головой. Не хочу, не хочу смотреть на него и думать, что он больше не мой. Я не могу! Это жестоко.

Побрела дальше, хватаясь за кованый забор, царапая пальцы о свежий хмель.

Слезы ползли по щекам, спину тянуло до жуткой боли, но я шла дальше. Бежала от него и правды, способной убить.

— Есения, постой, — мягкое прикосновение, и теплые объятия закрыли от палящего солнца. — Это, правда, ты? Боже, зачем ты ее сюда привел? — муж вскинул голову и посмотрел в небо, а я позволила себе на него взглянуть. Жадно, будто путник в пустыне прильнул к источнику, впитывала его светлый лик, светящиеся светом глаза, линию тяжелого подбородка.

Я сжала кулачки и, глядя сквозь слезы, попыталась что-то выговорить, но слова не шли, застревали в глотке острыми колючками.

Ренат вдруг дрогнул, отодвинул меня от себя и с ужасом посмотрел на мой огромный живот.

— Как? Как, я не понимаю… — огладил его ладонями, не прикасаясь, плача и смеясь, опускаясь передо мной на колени прямо в лужу. — Я должен был быть рядом… Столько времени прошло. Боже… Но я не мог, Есения, — поднял заплаканные глаза и проговорил слабо: — Не мог, понимаешь? Я не хотел делать тебе больно… — муж потянулся к животу губами, чтобы коснуться легким, нежным поцелуем, а я зарыдала, кусая кулак, не справляясь с эмоциями. Я столько ждала эту встречу, а теперь боялась пошевелиться, боялась, что мы все испортили, потому что просто банально не поговорили, не признались друг другу в обидах и страхах. Да я бы поняла его и боролась бы с ним, в болезни и здравии! Как он не понимает?

— Ренат… — смогла выдохнуть его имя. Живот стянуло схваткой, а между ног полилась горячая влага. Отступив на шаг, я по-дурацки всхлипнула: — Я… рожаю… Кажется…

— Сеня, — муж поднялся, взял меня на руки и куда-то понес. — Зря ты приехала… Мы не можем быть вместе.

И я, между частыми схватками, смогла прошептать:

— Ты не болен. Ты здоров. Аверин и дед обманули тебя. Вернись домой, вернись ко мне, умоляю… Не говори, что не можешь. Что поздно. Что нельзя. Я без тебя жить не могу… — схватка не дала договорить, я сцепила зубы и завыла, уткнувшись в темную ткань, пахнущую ладаном и воском.

Над головой мелькали густые деревья, в стороне залаяла собака, а затем мы оказались в темном и сухом доме.

— Марь Ванна, вы здесь?! — прокричал куда-то Ренат.

Никто не ответил.

— Наверное, на вызове, — сказал Ренат, оглядываясь.

— Клади ее на кушетку, — послышался издали голос Давида. — Вода горячая есть?

— Да, поищи, там есть все необходимое, — показав головой направление, ответил Ренат и осторожно опустил меня, помог разуться, а потом ласково поцеловал мой взмокший лоб и горько заулыбался. — Я сейчас вернусь.

— Стой! — я дернула его за ворот. — Скажи, что будешь со мной всегда. Пообещай! — тело свернуло новой схваткой, но я смогла сквозь боль прорычать: — Если ты не скажешь, я не буду рожать!

Ренат приблизился, коснулся моих губ губами и прошептал:

— А если я скажу, что люблю тебя?

— Так не честно, — меня снова дернуло, поясница взорвалась болью. Мне приходилось дышать часто и набираться сил перед новой волной. — Не бей его сейчас, мне нужен акушер и врач.

— Ладно, уговорила, — Волгин на миг задержался надо мной. Провел горячей ладонью по щеке и коснулся большим пальцем моих губ. — Как ты это скрыла? — и переместил руку на мой живот. Меня снова закрутило в водовороте боли. Муж выждал немного, чтобы настоять: — Сеня, я должен знать. Он точно мой?

— Это твоя дочь, идиот! — все что я могла прокричать по-звериному, прежде чем меня скрутило сильнее прежнего.

— Счастливый папаша, отодвиньтесь, — Давид коснулся плеча друга, а Ренат не сразу отреагировал. Я дышала часто, смахивала волосы со лба и сжимала края кушетки до скрипа, а муж сидел рядом на корточках и разглядывал меня, будто не верил своим глазам.

— Если вы не поторопитесь, я сама все сде-е-ела-а-аю!

— Дочь? Моя? — повторял, будто сумасшедший, Ренат и целовал мои пальцы, увлажняя их слезами. Даже не обратил внимания, когда я до хруста сжала его руку и снова взвыла, изгибаясь в спине от схватки.

Волгина оттащили, он еще долго что-то причитал на фоне моих криков.

Аверин работал, как настоящий профи. Поглаживал мой живот, когда он каменел, чтобы расслабить, проверял раскрытие, командовал, когда нужно тужиться. Было так больно, что я думала чокнусь и не выдержу, но смогла.

Опала, чувствуя настоящее высвобождение и расплакалась от счастья.

Крик малышки разрезал гул голосов где-то за стеной, теплое тельце коснулось моего живота, а маленький розовый ротик долго пристраивался к моему соску.

Через полчаса, когда Давид закончил все процедуры, а я успела и поплакать, и задремать, он сжалился и пустил ко мне мужа.

Ренат стоял в дверях, в рясе, в той же шапочке, и долго смотрел на Аверина и опасно сжимал кулаки, а потом подступил к нему и обнял за плечи.

— Спасибо, что был с женой и присматривал все это время. И спасибо, друг, за дочку, — Ренат вдруг отступил немного, его рука дернулась, и муж смачно врезал врачу кулаком в глаз. Давид качнулся, но не упал, прижал ладонь к левой части лица, заулыбался счастливо. — А это за вранье, — грозно добавил Волгин.

— Я тоже рад тебя видеть, — рассмеявшись, Аверин направился вон из комнаты и бросил через плечо: — Не за что, — и подмигнул мне.

Ренат

Подозревать, что я не болен, начал после долгой зимы. Все ждал, когда придут головные боли, что станет плохо без лечения и таблеток, которые раньше мне выписывал Аверин, что начну корчиться и медленно умирать, но… весной силы только прибавились. Я окреп, набрал вес, отрастил бороду и волосы. Стал похож на горца, ей-Богу. Особенно в подряснике и скуфье, которые мне позволили носить неделю назад. Я знал, что вряд ли стану монахом, не доживу, но тяжелая работа и постоянные молитвы отвлекали от внутренней боли. Я научился принимать ее, как благость, старался не вспоминать Есению, потому что душу скручивало от одной мысли, что она где-то там, в миру, одна… Или с кем-то. И забыла обо мне.

Батюшка монастыря позволил мне помогать при храме, постепенно я научился просто жить, радуясь каждому дню. Бесконечно молился, чтобы Есения меня забыла, чтобы ее сердце остыло, если успело разгореться. И просил остудить свою любовь, которая не проходила. Она будто расширилась, стала крепче за время разлуки.

И я ничего не мог поделать, сколько ни пытался.

Когда увидел жену в храме, в платочке, заплаканную, измученную, меня словно ударило током. Я шел за ней и не видел дороги.

Зачем она меня нашла? Случайно? Нет. Понял это, когда за спиной оказались Давид и Егор. Они показали мне на Есению, и я побежал за ней.

Слезы обжигали щеки, возвращали старую боль, всколыхнулась глубокая горечь, которую я столько месяцев прятал. Я ведь сделаю Есении больно, если снова окликну, но она ведь видела меня в храме, из-за меня ушла.

Этот взгляд. Этот ранящий, пронзающий насквозь взгляд, мне не отпустить. Никогда.

— Есения, — стараясь держать себя в руках, окликнул жену, но она лишь замотала головой и, цепляясь за ограду, побрела дальше. Что с ее походкой? Она еле идет.

Пришлось подбежать, повернуть девушку к себе. Я обнял маленькие плечи, прижал любимую к себе, втянул запах ее мягких волос. Невыносимо соскучился.

Сквозь ткань в живот что-то упруго толкнулось, я опешил и отступил.

Увидел, какой большой стала моя Есения. Моя жена. Она ждет ребенка?

Мысли роились в голове, как пчелы. От другого? От меня? Прошло ведь восемь месяцев и две недели после нашей ссоры. Я считал. Каждый день. Будто это могло помочь все исправить, дать шанс.

Вот он, руку протяни, коснись… Толкается. Боже… За что?

Все происходило, как в туманном сне. Отошли воды, Есения сказала мне, что я не болен. Дед обманул? Ну я поговорю с ним!

Мне не нужны были доказательства, я уже знал это — чувствовал. Мне даже не нужны были подробные объяснения, потому что центром Вселенной стали: она и ее беременность.

Да, я не должен был сомневаться, но все-таки спросил, а жена прорычала, как львица, краснея и тужась:

— Это твоя дочь, идиот!

Моя? Дочь?

Дальше почти ничего не помню, только родные лица мелькающие перед глазами. Кто-то сказал, что дед умер, похлопал меня по плечу, сочувствуя, и пообещал, что я еще успею его похоронить. Потом была злость и боль в кулаке, брошенная фраза Давида: «Не за что» и темный распахнутый взгляд малышки у меня на руках.

Моя дочь. Моя…

—––—

— Даниил, не может Паша быть причастным. Не верю, — я открыл оградку и зашел к деду. Неподалеку и Валери лежала, к ней уже сходил, цветы принес. Те, что я высадил в прошлом году, разрослись пышным кустом и слабо качались от весеннего ветра.

— Ренат, будь осторожен. Мы подали в розыск, но пока нет следов Острова.

— Да почему? Я не понимаю. Зачем ему я и моя жена? За что он Валери убил? — присел на лавочку и оглянулся на соседнюю могилу.

— Ты знаешь, что он твой брат?

— Что?

— Мачеха беременной была, когда твой папа погиб. Так она по-быстрому связалась с богачом Островым, и он воспитывал чужого ребенка.

— Ближе к сути. Я при чем? Мне похождения мачехи не особо интересны, тем более, сейчас.

— В том-то и дело, что Остров после смерти ничего ей не оставил, одни долги, а ты владел большими выгодными угодьями, конефермой. Даже без клада у тебя уже было приличное состояние. Ты подсчитывал хоть раз свои финансы?

Я презрительно фыркнул, переложил телефон на другую сторону, сорвал травинку и смял ее в кулаке.

— Делать мне больше нечего.

— Да знаю я, что ты с деньгами не в ладах, избавляешься от них частенько. К примеру, пока в монастыре жил, ты соседний поселок отстроил, даже небольшую поликлинику там открыл. Если бы люди еще это ценили, а не обсирали тебя в СМИ за старую ошибку.

— Оставь, Дань, пусть чешут языки, мне все равно.

— Раньше ты все вычищал, — подтрунил следователь.

— Это было раньше, — я выбросил смятый колосок и вернул разговор в нужное русло: — Так что там с моим братом?

— У тебя наследников не было, кроме жены и нерожденного ребенка, — продолжал Соколов, — а доказать родство, чтобы претендовать на земли, не составило бы труда. Тесты ДНК и все такое. Дед уже старый да и еще больной, ему все давали не больше года. Твоя мачеха помогла Павлу спланировать все это, мы ее уже допросили, сидит краля в изоляторе, но молчит сучка, не признается, куда ее сыночек рванул. И я переживаю, чтобы мстить тебе не полез, слишком уж все складно и просто закончилось.

— Мда, вот тебе и братец, — я сжал виски пальцами и пропустил мимо ушей, что все еще в опасности. — Я всегда думал, что один. Какой маразм, мне ведь одному все это не нужно. Я бы и даром им все дал, зачем Валери трогать? Ребенка… — я запнулся и сглотнул горький ком.

— А еще Андрэ… — добавил Даня. — Жаль пацана, ведь погиб ни за что. Есения с ним так долго дружила. Он верный был и правильный, мы с ним давненько знакомы были, и я жутко бешусь, когда ублюдки живут, а нормальные люди погибают. Закипаю изнутри и хочется рвать и метать, — он понизил голос, в тоне появились угрожающие нотки.

— Дань, жизнь — сложная штука, — я оглянулся.

Егор крутился около машины, с ним еще двое ребят и неподалеку от меня еще двое.

Да, жизнь — штука неподъемная, но нужно идти дальше.

Сегодня небо было высокое и чистое, нежно-голубое, подлесок вдоль поля густо зазеленел, пахло медом и ванилью — акации зацвели. Весна. Хотелось жить. Дышать свободно и наслаждаться, хотя и печалило, что дедушка больше не с нами, а я не смог с ним нормально проститься.

— Ты мне лучше скажи, Егорушка-богатырь с тобой? — заговорил Даня в трубке. — И еще пару амбалов желательно, потому что я не хочу еще и тебя хоронить, упертого барана.

— Тут они, не волнуйся.

— А Есения с тобой?

— Дома осталась. Инуська приболела, капризничала всю ночь.

— Зубки растут у карапузишки? — смешливо спросил Соколов.

— Скорее всего.

Договорив с другом, я некоторое время сидел возле деда молча, а потом поднял глаза на его выбитый на граните портрет и прошептал:

— Спасибо.

Домой мы вернулись минут через пятнадцать, а когда у ворот послышались выстрелы и крики, я выскочил наружу буквально на ходу. Егор за мной, матерясь, что рискую, но я не слушал.

Бежал вперед на звуки, не чувствуя ног.

Все случилось около плаца, где Костя каждый день тренировал Вороного.

Есения с малышкой в обнимку стояли в окружении охранников, испуганные, дрожащие. Малышка даже не плакала, а только хлопала губами и, не моргая, смотрела на меня распахнутыми голубыми глазами.

Я бросился к ним, сгреб в объятия, только потом оглянулся, чтобы оценить случившееся.

Загородка была развалена, Вороной лежал на земле и тяжело дышал, а чуть вдали я узнал растянутую на земле фигуру Павла.

Костя, охранник, которого мы оставили с женой за главного, прижимая руку к плечу, из которого хлестала свежая кровь, быстро рассказал:

— Он снял наших ребят по периметру, стрелял в голову, а потом подобрался к Есении с дочкой. Я закрывал их собой, как мог, ублюдок три пули в меня всадил, — парень показал на дырявую рубашку, под которой всегда прятался бронежилет, и повел окровавленным плечом. — Повезло, что выше не целился, — постучал по голове пальцем. — А потом, вы не поверите, вмешался конь, — и Костя перевел восхищенный взгляд на Вороного. — Он так взбесился, когда тот урод направил оружие на вашу жену, что выбил загородь и прыгнул на нападающего, буквально затоптал его. Никогда такого не видел.

— Скорую вызвали? Полицию?

Охранник закивал.

— Ветеринара?

— Конечно.

Я убедился, что с женой все в порядке, поцеловал дочке светлую макушку и, отстранившись, пожал Косте руку.

— Отличная работа. За жизнь моих девочек, что хочешь проси.

Парень заулыбался немного с напряжением, но искренне, и кивнул на Вороного.

— Покататься еще дадите на смельчаке?

— Подлатаем только, — я опустился к Вороному, погладил его по загривку. Конь приоткрыл темные глаза и слабо заржал. — Будешь еще Инну учить ездить верхом.

— Заметано, — ответил охранник, с облегчением садясь прямо на траву.

—––—

— Инуся, ты собралась? — я встал около лестницы и позвал еще раз: — Крестный уже приехал, поспеши.

— Бегу… — малышка выбежала на площадку в пышном нежно-лимонном платье, вцепилась крепкими ручками в перила и стала осторожно спускаться. За ней шла румянощекая и улыбающаяся жена. — Папа, смотли, какая я сегодня класивая! — дочка ступила на пол гостиной, покружилась передо мной и потянула ручки.

Я подхватил малышку, прижался губами к ее волосикам, что пахли молоком и детством.

— Ты чудесная. Самая-самая! И я буду очень скучать.

— Я зе вечелом велнусь, — деловым тоном сказала дочка, положила ладошку мне на щеку и чмокнула в губы. — Обесяю, папоська!

— Лучше обещай вести себя хорошо, — засмеялась Есения, спускаясь к нам. Какая же она красивая… Моя.

— Ма-а-ам! — дочка закатила глаза. Как взрослая, я даже улыбнулся такой реакции.

Дверь широко открылась, внутрь зашел подтянутый и разодетый с иголочки Давид, протянул руки и, перехватив у меня Инну, весело сказал:

— Пра-а-авильно, моя крестница всегда ведет себя хорошо, не наговаривайте. Да, карапузик?

— Я не калапусик! — наигранно надулась малая и, обняв лицо друга ладошками, потерлась носиком о его нос. Светлые кудри затряслись на маленьких плечах.

— Пусик-пусик, хотя… мы еще проверим, — Давид обратился к нам. — Пока, семейство. Мы укатили гулять, а вы тут… — синие глаза сверкнули явным намеком, — не сильно шалите. — Аверин махнул нам рукой и унес дочку на улицу.

Мы с Есенией вышли следом. Я обнял ее со спины, положив ладони на плоский животик, опустил голову на плечо и прижался к теплой коже губами.

— Как она быстро растет, Ренат… — глядя вслед удаляющейся машине, трогательно прошептала жена. — Ей уже почти три, не верится, что столько времени прошло.

— А как у нас второй житель, еще не планируется? — прикусил нежное ушко и провел языком по бешено пульсирующей жилке на шее Есении.

— Нет, я еще от прошлого раза не отошла.

— Врушка… — еще прикусил, на этот раз угол молочного плечика, потянул жену в дом, захлопнул дверь и толкнул ее к стене. — Ты меня давно простила, что не был рядом тогда, хотя я не устану повторять…

— М… точно? Что-то я забыла, — лукаво заулыбалась и, обняв меня за плечи, забросила на мои бедра ножки, притянула к себе до жаркой тесноты. — Напомни… — застонала, стоило моей руке скользнуть между нами и обнаружить, что она без белья.

— Искушаешь, негодница? Нарываешься?

— Нет. Хочу. Тебя, любимый, хочу. Всего. Целиком и сейчас же.

Вжикнула молния, я высвободил себя, чтобы подступить ближе, чтобы толкнуться в горячую глубину в одно движение и прошептать, сдерживаясь от трепета и нетерпения:

— Я тебя очень люблю…

Конец

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://litnet.com/book/vopreki-ili-ty-menya-ne-kupish-b286102