От автора

В каждой настоящей сказке о любви есть капелька волшебства. Действие происходит в альтернативном современном мире и доказательств происходящему нет, герои и события выдуманы, совпадения случайны.

Это история Давида — второстепенного героя романов в серии «Гармония сердец», любимого всеми врача. Книги самостоятельные, читать можно в любой очередности.

Я очень жду от вас активности и поддержки!

—––—

Глава 1

Давид. Наши дни

Счастье легче найти, чем сохранить.

(Публирий Сир)

— А теперь работать!

Вжимая педаль газа до упора, лечу улицами ночного города на срочный вызов и пытаюсь поглубже заткнуть белую зависть. Если такая бывает, в чем я лично сомневаюсь.

Ну почему братьям Грозам везет с бабами, а мне нет? Чем я хуже?

В зеркале заднего вида отражается довольная идеально-выбритая морда. Глаза большие, голубые или серо-голубые, но сейчас, в темное время суток, почти индиго. Ресницы густые, знать бы еще, зачем они такие. Волосы черные, как крыло ворона, чуть длиннее ушей, небрежно отброшены назад. Не любитель я стричься коротко. Кожа светлая, без изъянов, если не считать шрам от аппендицита, мужественные квадратные скулы, нос… Да обычный нос, не ломаный, не кривой. Красавчик ведь, ну…

Чего этим бабам еще нужно? Опрятный, высокий, качаюсь даже. Косая сажень в плечах. А какие у меня чуткие губы… Ой, все… Раскудахтался.

А может, проблема в другом? Не во внешнем? В моей колючей личности, едких шутках и неумении сдерживать язык? Ха, язык у меня, что надо, когда надо, а вот в башке полный кавардак. Как и в сердце. Хотя в сердце, скорее, сквозняк-сквознячище. Причем, мощный такой, с ног снесет, не поднимешься.

Может, я не нашел ту самую? Или, банально, я — идиот и среди надоедливых клуш, что лезут в штаны не за любовью, а простой физиологией, не замечаю чистых и нежных созданий? Даже Генри женился! С его-то северными психологическими приколами и слабеньким аутизмом. Удивительно ведь. Лера — его жена — такая нежная, заботливая… и понимающая. Я тоже такую хочу, докторская незащищенная!

Нет, правда, я хороший. Когда сплю зубами к стенке.

Честно-честно, я очень милый мужчина в расцвете сил. Даже сорока еще нет. Варенье не люблю, сладкое почти не ем. Пьющий по праздникам, не курящий. Ходячий идеал. Я даже не ругаюсь матом! Хе… Ну ла-а-адно, почти не ругаюсь. Глянешь — слюнки потекут и во рту пересохнет, зуб… не, гарантию даю. А еще, я жуткий пошляк и умею возбуждать баб одним взглядом, на крайняк — руки пускаю в ход — не спастись ни одной красотке. Только меня лично, вернее моего «ненасытного зверя», удовлетворяют лишь редкие женские экземпляры. И то ненадолго.

В глубине души я давно готов создать семью, пусть это и звучит наивно и слащаво. Хотя никто, естественно, не верит, что это серьезно, а я никогда не озвучиваю свои мечты, только намекаю, отчего милые «девочки на разок» быстро исчезают с горизонта. Я будто околдован, проклят, испорчен чьим-то выпуклым глазом. На мне клеймо безбрачия! Или проклятие, как у Севера…

Хорошо, что я в эту чушь не верю и понимаю, что причина моего одиночества в другом. В физиологии и природе. Я слишком ядовит для нежных фиалочек, а мою страсть и голод утолить никто не может. Все они пресные и безвкусные, если и удовлетворяют, то на очень короткий срок.

Гиперсексуальность — вот мой диагноз. Кто не знает, что это такое — счастливый и беззаботный человек.

Секс везде, секс все равно с кем, ну почти все равно, здесь я лукавлю, секс в разных позах и ситуациях. Секс-секс-секс…

Жесткий, без прикрас, любой…

Вот это про меня.

Чтобы не срываться и не уходить в глубокий эрозапой, я вечно работаю. Круглосуточно. Ежечасно и ежеминутно. Без перерывов.

Но, бляха-погремуха и кислородное голодание, не помогает!

Приходится частенько скидывать в кулак или пользоваться «дырочками» без претензий на серьезные отношения. Но кто б знал, что у меня бурлит в голове в эти моменты… Ох, лучше не озвучивать.

А если честно… я уже давно и безумно хочу крикливых карапузов в своем доме и сонную жену по утрам на плече. Чтобы, пока наши дети досматривают сны про зубных фей, мы с любимой нежились в теплой постели до спазмов в мышцах от оргазмов и ласки.

Да-а-а, мечты-мечты, где ваша сладость? В моей судьбе сплошная гадость… и звон в яйцах. Чтоб меня судорога схватила!

Самое печальное, я не могу влипнуть в постоянные отношения, потому что измена — мой рок, моя Ахиллесова пята, ёкарный лекарский ридикюль! Боюсь, что сорвусь, а потом буду себя медленно убивать ненавистью и презрением, как уже было однажды. Не нужно мне такое счастье. Лучше уж оставаться одиноким и не связанным узами брака, чем нарушать этот пунктик.

Заниматься самокопанием не мой профиль, хотя порассуждать я обожаю и советы другим раздавать мастак. Только себе помочь не в силах.

Тэкс! Пора затыкать мысли и включаться в работу.

Тем более, когда опаздываю к пациентке на три — бросаю короткий взгляд на часы — на целых, твою ж ординаторскую, пять минут. А я ненавижу опаздывать.

Вдавив педаль газа в пол, выбрасываю из башки всякую ванильную и прочую муть. Надо будет Кристи сегодня позвонить, она хотя бы минет делает искусно, пусть и дура-дурой. Оттрахаю ее хорошенько, на денек-другой отпустит мое напряжение. А там… не люблю загадывать.

Есть еще Света «прозапас» — вечно ноющая, но зато доступная. Или Аня — саксофонистка из Муз. Академии. Коротышка, непримечательная, волосы ежиком, почти пацанка, но скакала на мне не раз, аки антилопа. Разве что золотые монетки не отбрасывала, когда ноги сводила на моей спине и выгибалась, как ивовый прут, кончая несколько раз подряд. Очень жаркая девица, только в общении грубая и неотесанная, мне такие не по нраву.

Ух, пора закругляться с воображением, а то трехдневное воздержание начинает распирать штаны. Последний секс получился спонтанным и довольно приторным, но пришелся очень кстати, утолил хоть немного мою жажду.

Поднимаю голову, отряхиваясь от воспоминаний о нашей шалости с истеричкой Олей здесь, на сидении моего авто. Я дважды дошел, а она все не могла разродиться оргазмом. В итоге, я кончил еще разок и, стянув очередной использованный презик, привел себя в порядок и вытолкал медсестричку у нужного подъезда.

Не то. Моя женщина будет кончать от моих рук, губ, проникновений много-много раз. Она будет чувственной и страстной. И точно не будет ныть, что не может расслабиться из-за моей напористости.

Если не найду такую, то никакой не нужно.

Все, пора работать.

Глухой дворик в захолустном районе, панельная невзрачная высотка. И я опоздал на прием на девять минут из-за колдобин на дороге и ванильной хрени в голове, а все виновата поездка к Грозе. Вечно после их семейной идиллии у меня в душе не вьюга, а буран… зависти.

Еще пока поднимусь… Какой там этаж? Седьмой? И, наверняка, лифт не работает. Ну и дыр-ра-а!

Кхм… Странно, что эти ко мне записались. И, самое интересное, зачем?

Развернув карточку на планшете, вчитываюсь в адрес, имена и причину вызова.

Ласточкины. Какая ласковая фамилия. Михасик и Юляша. Разница в возрасте небольшая, семь и десять лет. Детки-конфетки.

Высокая температура, боль в горле, сыпи нет. Почему они с мамашей не пошли в районную поликлинику?

Отсюда — бросаю скептический взгляд на серый, обшарпанный, панельный дом — редко бывают мои клиенты, потому что услуги частного врача не дешевые.

Потянут ли Ласточкины такие цены?

Подъезд еще хуже, чем я ожидал. Вонь стоит — хоть ноздри затыкай. Пробираюсь до открытого лифта, но с опаской кошусь в грязную кабинку и решаю, что пройтись семь этажей, будет полезней.

На первом же пролете из-за вырвиглазной темноты натыкаюсь на кого-то невысоког. Лифт-то уехал и лишил единственного источника света, а мобильный достать я не успел. Вцепляюсь в костлявые плечи и пытаюсь переместить жертву, что угодила под мое крупное тело, на площадку.

— Простите, — выуживаю из кармана пальто телефон и подсвечиваю бледное лицо пожилой женщины. Кудрявая и светлоглазая, не по сезону слабо одетая. Наверное, одна из тамошних жителей халат набросила и выбежала к соседке за солью.

— Ничего-ничего, — кивает она. — Прощения просить не у меня будешь, а у ласточки своей.

— Буду, конечно, когда она появится, — с улыбкой отмахиваюсь. — Всего доброго. Еще раз извините, что налетел.

Поворачиваюсь к лестнице, чтобы продолжить путь, но бабулька больно хватает за предплечье и тянет меня назад. О, пиявка попалась. Не все сплетни собрала? Ща пытать будет, к кому залетел я и зачем. Занесла же меня нелегкая на повороте!

Ну не отталкивать же приставучую женщину? Она вся такая хрупкая коротышка, на ступеньку так опрометчиво стала крошечной ножкой в домашнем тапочке и смотрит из-под курчавой соломы.

— Ой, какой ты запущенный, — смеется бабушка, и зубки острые показывает, как настоящая ведьмочка, серьезно. Я даже опешил сначала, но решив, что это происки темноты и ситуации, выравниваюсь и прочищаю горло.

— Спешу, бабулечка, — показываю наверх подбородком. — У меня там температурящий больной. И не один. Отпустите.

— А как же, — продолжает она смеяться. — Сорвешься — отвернешься от судьбы своей, справишься — награда будет горькой, но заслуженной.

— Ой, все, — снимаю ее цепкие пальчики со своей руки и хлопаю понимающе по плечу. — Вам другой доктор нужен, я в делах душевных не разбираюсь.

— А придется покопаться, — бабка вдруг вскидывает руку и толкает меня в грудь, применив недюжую силу, отчего я падаю на копчик и чудом выбрасываю портфель вверх, чтобы ничего не разбить, но телефон все-таки выскальзывает из пальцев и шлепается на каменные ступеньки экраном вниз. Твою диссертацию!

Быстро отряхиваюсь, проверяю мобильный — вроде цел, бросаю взгляд на место, где стояла бабка, а ее уже и след простыл. О, скоростная. И входная дверь уже наглухо заперта, будто старухи и не было никогда в подъезде. Чертовщина.

Но размышлять некогда, опоздал уже прилично. Цепляясь за перила и подсвечивая путь телефоном, лечу вверх, до нужного этажа и двери. Черная, кожзам, ободранная в углах. Мда. Небогато. Даже номерка нет, только над звонком карандашиком нацарапано «88» и кривая стрелочка вниз. Для тупых.

Прежде чем нажать, прислушиваюсь. Изнутри слышится детский капризный голос. Значит, по адресу.

Один раз нажать — так просто, но я поднимаю руку и не могу, будто держит что-то, останавливает. Выдыхаю. Успокаиваю сердечный бег. Удар пальцем по кнопке — и через мгновение внутри квартиры затихают визги и возня.

А у меня уши горят, сердце колотится, ноги подрагивают, и кровь в жилах по-настоящему кипит. С чего бы это? Бабка глазливая какая-то попалась. Я будто в прорубь прыгнул, всего колотит и трясет.

— Кто там? — спрашивает из-за двери мальчишеский голос.

— Врача вызывали? — отвечаю четко и быстро. — Я из больницы.

— Мама, это врач! — хрипло кричит ребенок, а издали слышится женский голос, но я не разбираю ответ.

Щелчок в замке заставляет натянуться, расправить плечи и суетливо проверить, чисты ли брюки после падения. Вроде все в норме, но в этой темноте, подсвеченной лишь телефонным фонариком, ничего не поймешь.

Ребенок оказывается худющим мальчуганом с неряшливой копной каштановых волос и большими голубыми глазами. Под веками болезненные темные круги, а маленькая рука, сжатая в кулак, накрывает дрожащий от кашля рот. Больной отступает и приглашает меня взглядом войти.

Я предусмотрительно натягиваю медицинскую маску на лицо и осторожно ступаю в пропахшую домашним теплом и печеными сладостями квартиру.

Внутри чисто, уютно, просто и дешево, не отталкивает. Обои старые, местами ободранные явно острыми коготками хвостатого животного. А вот и он. Выбегает, нахохлившись, выпрямив пушистый хвост, и с ходу на меня шикает, демонстрируя красивейшие длинные клыки и густые белоснежные усы, а сам черно-белый, будто его в детстве ошибочно в две банки краски бросили.

Я скидываю туфли, но с опаской кошусь на кота, еще нассыт на зло врагам, на радость детворе, а мне потом к Кристи ехать. С душком.

— Закрыть котика можно? — показываю мальцу на питомца, а паренек лишь плечиком ведет и хрипло смеется.

— Мурчик у нас добрый и не шкодливый, не бойтесь. Проходите. Мама там, — мальчик показывает в сторону коридора, — с Юлькой в комнате. Сестре совсем плохо сегодня…

Он бросается к коту и берет его на руки. Животное, что в длину вместе с хвостом соперничает с ростом ребенка, оглядывается на меня, снова шикает для проформы, опускает высокие белые кисточки-уши и тут же подставляет под детские руки пушистую черную мордашку. Лисса, кошка Игоря, я как раз от них сегодня и приехал, от такого кавалера была бы без ума.

— Где можно руки помыть? — спрашиваю.

Мальчишка тут же перебегает по коридору и ловко открывает мне одну из белых дверей.

— А там… — показывает на соседнюю, узенькую, с нарисованной картинкой писающего мальчика, — ну… вы поняли.

Смышленый парень и бодренький. Видимо, простуда его уже отпустила, а меньшая позже подхватила. Посмотрим сейчас, что там.

Оставив портфель в коридоре, набрасываю на плечи белый халат и спешу к рукомойнику.

Ванная комната тесная до ужаса. Я локтем чуть не сбиваю с полки разноцветные баночки с гелями и шампунями, еле уворачиваюсь от рычащей стиральной машинки и вдвое складываюсь в росте, чтобы не коснуться головой мокрой детской одежды на обвисшей веревке. Но руки помыть удается, с лимонным мылом. Чистое полотенце на крючке не трогаю, не гигиенично.

Возвращаюсь в коридор и застываю у стены, в отчаянии хватая воздух губами и утопая в серебре женских глаз. Но не они стали причиной моего паралича, а аромат…

Ласточка. Наши дни

Он стоит надо мной, как гора. Несгибаемая, мощная, надежная. Только глаза светлые, будто над острым мрачным пиком развернулось бесконечное небо. Чистое-чистое, звонкое до ноющей неги под ребрами.

И его запах. Терпкий. С нотой мяты и лайма, шлейфом мускуса и кардамона, капельками древесины и еловой смолы. Входящий в поры клеток, как яд. Обжигающий легкие и горло. Я шумно тяну носом воздух и, невольно покачнувшись от головокружения, утопаю в больших синих глазах незнакомца. Ноги ватные от длительного недосыпания, но тело неожиданно покрывается мурашками, волнующе трепещет и толкает меня вперед. Роняя в объятия мужчины.

— Где больная? — хрипло спрашивает он, поймав меня за плечи прохладными и влажными руками.

Его губы прячутся под маской, но я уверена, что они красивые, крупные, чувственные. Как у героя моей последней книги. И волосы, темные-темные, антрацитовые, как я люблю. И рост под два метра, и плечи широкие…

С ума схожу от этого заточения, на первых встречных бросаюсь.

— Мама, — окликает Мишка, приводя меня в чувства, — Юля стонет опять.

Сын крепко обнимает кота, и Мурчик не против такой ласки, громко мурлычет, но настороженно водит хвостом, что почти касается пола, и поглядывает на гостя, будто собирается ему вцепиться в лицо когтями и зубами сразу.

— Она здесь, — я беру себя в руки быстрее, чем нужно. От резкого рывка меня бросает на стену плечом, и в глазах стремительно темнеет. Чужой аромат заполняет легкие максимально, а я дышу-дышу-дышу и не могу надышаться.

— Вам бы тоже прилечь, — говорит над ухом приятный голос, легкое касание большой ладони к спине обжигает.

Меня ведет сильнее, но я изо всех сил цепляюсь за стену и практически ползу в комнату дочери. Ориентируясь по памяти и ощущениям.

— Температура третий день не сбивается, — шепчу, объясняя причину вызова. — Сыну легче, а дочка вялая…

— Посмотрим, — понимающе отвечает мужчина, мягко проводит меня к постели, заставляет лечь рядом с малышкой. Наклонившись, врач заглядывает в мои глаза, проверяет пульс, заполошно моргает и все-таки отстраняется.

А я облегченно выдыхаю, потому что невольно задерживала дыхание, чтобы не втягивать его густой мужской флер, сводящий с ума. Со мной такого никогда не было…

Высокая фигура плавно передвигается по небольшой комнате, почти не цепляет плечами, шире чем у рядового пловца, мебель и приседает рядом со скулящей в тревожной дреме дочуркой, с другой стороны двуспальной кровати.

Юля, чувствуя прикосновение чужих рук, приоткрывает опухшие веки, хлопает слипшимися густыми ресничками, разглядывает дядю с интересом и вдруг, счастливо улыбаясь, шепчет:

— Папа, ты вернулся…

Меня прошибает током, сковывающим мышцы, леденящим кровь. Неловко поднимаюсь, но врач дотягивается до моих плеч и настойчиво просит, прижав к постели горячей ладонью:

— Не вставайте, пожалуйста.

И я падаю назад, безвольно влипая в подушку, закрываю устало глаза, чтобы снова со свистом вдохнуть плотный и вкусный запах мужского тела. Я не понимаю, почему это чувствую, но сопротивляться не получается.

Если бы не безвыходная ситуация, я бы никого не вызывала. Дети со школы принесли болячку, и уже почти неделю я еле передвигаю ногами из-за полного отсутствия сна. Сначала Мишка слег, но он крепыш — быстро очухался, отоспался, теперь уже бодрячком, даже овсянку сегодня сварил под моим руководством. Пока я читала дочке сказку, пытаясь отвлечь, и меняла каждые десять минут холодную повязку на горячем лобике, сынуля перемыл тарелки и полил цветы. Юляша у меня живчик обычно, а тут… четвертый день не встает. Я сильно испугалась, не спала практически и не могла работать, чтобы малышей прокормить нормально.

Все можно пережить, преодолеть, когда есть поддержка, но у меня ее больше двух лет нет, а муж перестал высылать и те крохи помощи, что были. Несколько месяцев от него ни весточки.

— Ты у нас тут за старшего? — ощупывая дочке шею, врач обращается через плечо к притихшему у двери сыну.

— Я, — гордо приподняв подбородок, говорит Миша. Косится на меня, будто ждет поддержки. Я незаметно киваю, и сын немного расслабляется, отпускает Мурчика на пол. Кот тут же выпрыгивает мне на грудь и, распушив белый хвост, яростно шипит на врача.

— Настоящий защитник, — улыбаясь на реакцию животного, мужчина снова говорит Мише: — Чайник сам сможешь включить?

— Конечно, — сын хрипло откашливается в кулак и, срываясь в коридоре, шумно топает в сторону кухни, но тут же возвращается. — А какой чай заварить? — заглядывая в комнату, смотрит широко распахнутыми глазами на меня.

Я горько сглатываю. Нет у нас чая. Все закончилось еще на прошлой неделе, а на новые продукты не заработала. Вытащила последнюю небольшую заначку для вызова частного врача в надежде, что так нас не кинутся искать.

— Да любой, — тепло перехватывает врач, улыбаясь мне глазами, почти ласкает щеки взглядом, рассматривает внимательно и долго, отчего я, закусив губу, смущенно отворачиваюсь. Договаривает тише: — Даже с вареньем подойдет.

Я не выдерживаю смотреть в стену, где плотными рядами висят Юляшкины рисунки, и украдкой разглядываю гостя.

Высокий лоб, густые ровные волосы прикрывают уши. Тяжелые скулы и очень мощная шея, переходящая в обалденный разворот сильных плеч. Таких мужчин я встречала разве что в кино, но точно не в больнице. И с этого ракурса у врача были индиго глаза в обрамлении щеток-ресниц под кровом черных густых бровей. До жути знакомые глаза. Мне кажется, что я знала этого человека раньше.

Кто ты такой? Неужели, мы все-таки попались?

Хотя в моем состоянии легко перепутать сон и явь, потому я сбрасываю все совпадения и навязчивые мысли на эмоции и усталость.

— Малиновым? — переспрашивает сын, а после согласного кивка мужчины, приободряется и вновь исчезает в коридоре.

— Сейчас я загляну тебе в горлышко и возьму мазок, — тепло говорит врач дочери, разложив на столешнице медицинские инструменты, и движением фокусника сбрызгивает их спиртом. — Ты же смелая?

— Я не боюсь уколов, — слабо отвечает Юля, поглядывая на стол, и грустно приподнимает бровки домиком. — Заль, сьто ты не мой папа…

— Не твой, малышка. Я — обычный волшебник и пришел тебя вылечить. Пожми мне руку, проверю, осталась ли в тебе магия принцессы.

Дочка доверительно протягивает ему крошечную ладошку, и та тонет в крупной руке мужчины.

— Я узе вслослая, — она растягивает улыбку, демонстрируя выпавшие передние зубы. — Ницего не боюсь и не велю в волшебников.

— А зря, кракотулька, — добродушно смеется мужчина, зыркая в мою сторону. — Даже обидно стало. А как же я?

Дочь понимающе трясет головой, реагируя на шутку. Мол, дядя, ты меня не проведешь.

Врач выкладывает из толстого кожаного портфеля длинную светлую коробочку. На ней что-то написано, но я не могу сфокусироваться усталыми глазами и прочитать.

У мужчины тонкие, крепкие пальцы. Как у пианиста. Выраженные вены оплетают запястья, наливаются темным, когда он вытягивает из упаковки узенькую баночку с рубиновой жидкостью и слабо ее покачивает, просвечивая напротив настенной лампы.

— Сейчас будет волшебство. Смотри, — шепчет он заговорщицки, а дочь подается ближе, разглядывает его руки завороженно, будто, и правда, произойдет чудо.

Я невольно улыбаюсь и ловлю на себе проницательный синий взгляд. В горле взрывается граната воздуха, и мне хочется дышать часто-часто, чтобы насытиться. Ноги зудят от напряжения, все тело протестует, желая сбежать от ядовитых глаз. Но сил нет даже шевельнуться.

— Юла, удержишь? — врач дает малышке пустую прозрачную колбу. Не больше пяти сантиметров в высоту.

Дочь подтягивается на подушке и задорно кивает головой. Русые прядки запутались, сбились. Я пыталась привести ее в порядок, пока она спала, но, мало того, что солнышко стонала и отбивалась, так это еще и не сильно помогло. Густые кудри спасет теперь только шампунь и щетка.

Дочка не отвечает, смотрит на руки мужчины и, приоткрыв рот, кивает.

— Крепко держи. Не переворачивай, а то ничего не получится. Считать умеешь? — и снова взгляд на меня. Как пуля. Навылет. Под расстрелом его глаз я чувствую себя обнаженной и уязвимой. Тянусь пальцами за покрывалом. Укрыв продрогшие плечи и повернувшись на бочок, рассматриваю восторженное лицо дочери, чтобы не показаться мужчине назойливой и странной.

— Я узе в первый класс хозу! — малышка виновато косится на меня за то, что повысила голос. У нее вчера из-за истерик и капризов совсем связки сели. Я очень просила ее беречь горлышко, но мы успели и поплакать сегодня, и даже повыть.

Мурчик из-за вскрика Юли, цапнув меня по руке, сматывается на пол, исчезая где-то под кроватью, где надолго затихает, а я лежу и пытаюсь не выключится, чтобы заплатить за прием и закрыть за врачом дверь.

Глаза смыкаются, веки свинцовые. Я и минутки не спала последние несколько дней, оттого голова невыносимо тяжелая и налитая. Какая там прода и творчество, если не знаешь, чем накормить детей здесь и сейчас и где найти силы, чтобы встать с кровати?

Юля снова смеется на очередную шутку врача, но тут же откашливается с хрипом, а мужчина терпеливо выжидает и, вытянув пипетку из баночки с красной жидкостью, медленно капает в пустую колбу в руках дочки.

— Считай.

— Лас, два, тли-и-и, — считает она, — четыле. Четыле надо? — и с надеждой заглядывает в лицо врача.

— Да. И этой четыре, — он показывает на другую баночку — прозрачную. — Смотри внимательно… Считай.

Дочь настолько увлекается игрой, что забывает о болезни, выпрямляется на постели, выползает из-под одеяла, сверкая зеленой фланелевой пижамкой и розовыми пяточками, улыбается задорно и искренне. И я вместе с ней. От этих милых моментов по всему телу разливается такое забытое чувство покоя и радости, что на глаза наворачиваются слезы.

— Хватит, — кивает дочь, — узе четыле.

— Точно? — серьезно спрашивает мужчина.

— Да-да. О! — малышка поднимает колбочку повыше, а врач перехватывает ее ручку и, страхуя, помогает размешать жидкости. — Как кла-асиво-о-о… — протягивает Юля.

— Настоящее золото, правда? — и лукавое подмигивание заставляет малышку заливисто рассмеяться. — А теперь попросим маму сохранить наш эликсир, — мужчина ловко уводит у дочери колбочку с жидкостью и передает ее мне. Пальцы от неожиданного прикосновения к его горячей коже пронзает необъяснимым чувственным электричеством. — Не уроните, пожалуйста, — говорит шепотом, приблизившись на жутко опасное расстояние. Такое, что я слышу на языке вкус его аромата, а в синих глазах легко пересчитываю пятнышки и рассматриваю свое испуганное отражение. — А Юла откроет ротик широко-широко, — тут же отстраняется врач и уверенными движениями помогает дочке запрокинуть голову. — Окей. Чуть шире, отлично. Скажи «а».

— А-а-а.

Малышка не успевает закашляться. Мужчина осторожно берет мазок и плавно окунает палочку в желтую жидкость в колбе, что я сжимаю вспотевшими пальцами и боюсь уронить.

— Да ты просто умница, Юла. Вся в маму, — мужчина лукаво смотрит мне в глаза, очаровывая, завлекая в сеть синевы.

— Мы с ней оцень похозы, — смелеет дочь. Ей очевидно трудно даются слова, и от усталости малышка все-таки падает на подушку, но в родных глазах все еще пляшут счастливые огоньки. Моя Юляшка смотрит на врача, будто ищет в нем что-то необыкновенное, будто он — настоящий волшебник. — А Миса в папу пошел…

— Богатырь, — мужчина проводит еще какие-то манипуляции, забирает у меня сосуд, дотрагиваясь до воспаленной кожи снова.

Я быстро прячу дрожащие руки под одеяло и делаю вид, что увлечена происходящим, а не воющим в груди сердцем и необъяснимой тягой к незнакомому мужчине.

Врач измеряет температуру дочке, та снова неизменно за тридцать девять, осматривает горло, а после долго и внимательно слушает фонендоскопом ее легкие, приподняв кофточку пижамки. Малютка ежится от холода и напряженно сопит.

В комнате повисает уютная тишина, мужчина смотрит на меня, не моргая, а я не дышу. Пока перед глазами не начинает плясать темная мошкара.

— Прячься пока под защитный купол, Юла, — врач нежно укрывает малышку и, поглаживая влажные волосы дочки около ушка, будто она ему родная, приговаривает: — Немного полежи, сейчас еще укольчик сделаем, а завтра будешь и петь, и танцевать.

— Я люблю тансевать, — вяло лепечет Юлечка.

— Миш, как там чай? — вдруг зовет мужчина, оглядываясь назад. — Помощь нужна?

Я с шумом втягиваю воздух, глотая очередную порцию сладкого возбуждающего аромата.

— Уже несу, — отзывается сын, появляясь в двери и осторожно внося поднос с четырьмя дымящимися чашками. Он у меня очень внимательный и заботливый мальчик. После исчезновения Сергея мне было очень сложно, но сынулька помогал прийти в себя. Он в тот миг словно старше стал, потому что крошка-Юляшка часто болела, а я забывала поесть и поспать. Пыталась выкрутиться из оставленных благоверным проблем. В том числе и многотысячных долгов… И копеек, которые Сергей тайно высылал нам на электронный счет, не хватало покрыть оплату за квартиру.

Врач оценивает скромные чашки, на двух ободки уже со сколами, и понимающе смотрит на меня, а Миша, краснея, вдруг шепчет:

— Только к чаю ничего нет.

— Сейчас найдем, — мужчина ласково щелкает по носу дочурку, и она вдруг ясно улыбается, будто и не болеет вовсе. — Ты любишь бананы, Юла?

— Оче-е-ень, — в светлых глазках дочки вспыхивает восторг и благодарность.

Из кожаного портфеля, будто по волшебству, появляются два спелых фрукта, и врач снова переводит пронзительный взгляд на меня.

— Жаль, только два прихватил.

— Ничего, — оживает Миша. — Я поделю на всех. — Сын берет протянутые фрукты и снова убегает в коридор, а я смотрю мужчине в глаза и сгораю от необъяснимых чувств.

Что это, если не любовь с первого… вдоха?

Но я занята. Одергиваюсь, прогоняя наваждение, сжимаю кулаки и сцепляю до скрипа зубы.

Дурость какая-то. Я себе напридумывала, а он, возможно, даже женат. Наверное, и дети есть.

Однажды я уже влюбилась без оглядки и осталась одна. Если бы не Сергей в то время, не знаю, что бы со мной случилось.

А сейчас в моей жизни столько проблем, что смотреть на других, особенно чужих, мужчин, должно быть совестно. И я не смотрю. Прячу взгляд за сеткой ресниц и с горестью понимаю, как соскучилась по нормальной еде, как хочется ягод и фруктов, как мечтаю пообедать по-семейному, хотя бы домашней пиццей или мясом в духовке, а еще банально пообщаться с людьми. Живыми, а не выдуманными героями или сетевыми коллегами.

Я так устала прятаться и ждать…

Давид. Наши дни

Малой притаскивает широкую тарелку с нарезанными бананами. Ровные кольца в шкурке аккуратно выложены по кругу блюда.

— Я не чистил, чтобы не потемнели, — поясняет Миша и убирает ладошкой упавшие на глаза темные волосы. Тянется взять кусочек фрукта, но тут же убирает руку, будто ошпарился, и смотрит на маму, безмолвно спрашивая ее разрешения. И она разрешает слабым кивком головы.

Я в который раз ловлю испуганный светлый взгляд девушки, втягиваю жадно горячий, пахнущий пряностями, воздух и понимаю, что у меня снова начинается эрозапой. И теперь никакие лекарства не помогут, разве что снотворное или ящик коньяка. Хотя тогда пострадает работа, а это недопустимо.

У меня есть пунктик — с замужними не связываюсь. Да только несколько минут, проведенные с Ласточкиной в одной комнате, кажутся мне бесконечной мукой. Она влечет меня безумно, до зубного скрежета и частого дыхания. И какого хрена это происходит именно сейчас — не врубаюсь! Губы покалывает, бедра сводит в болезненном спазме и сердце громыхает, отчаянно пытаясь выбить ребра.

Пора мотать отсюда, пока я не натворил глупостей. Обычно работа всегда спасала от влечения, получалось включить режим «врач-пациент», а сегодня все пошло не так. Точно — бабка сглазила!

Наблюдаю, как малыши расхватывают банан, словно никогда его не ели. Жадно, облизывая пальчики. Я не притрагиваюсь к фруктам, девушка тоже. Она смотрит на меня влажными глазами и, приоткрыв чувственные губы, тяжело дышит. У нее очень красивые губы, изогнуты в нежную линию, огранены острыми уголками, и цвет у них темно-вишневый, без помады и блеска. Манящий.

Тест уже показал предсказуемый диагноз, могу выписать лекарство детям, сделать малышке укол, чтобы сбить жар, и уйти. Но я тяну. До безумия, хоть чуть-чуть, но хочется побыть в атмосфере теплого дома, прикоснуться снова к этой странной незнакомке, от которой меня по-настоящему ведет, будто пьяного. Жажду быть максимально рядом, выяснить, что в ней такого волшебного, что скручивает жилы и кровь кипит в венах, разгоняя возбуждение до предела. Хочу ее изучить… узнать… будто это поможет излечиться от животной тяги к каждой юбке. Да только сейчас все настолько остро, что хочется заорать благим матом, только дети меня и тормозят.

Да, я испытываю желание всегда, но… чтобы меня будоражила конкретная женщина… Да и еще так зверски! Такое было только в глубокой молодости, когда интернатуру проходил на юге. Закрутил романчик с официанточкой тухлой прибрежной кафешки, и ее имени не знаю до сих пор. Мы дней десять куролесили, обзывая друг друга всякими уменьшительно-ласкательными кличками и практически не сближаясь. Она не позволяла, ничего о себе не рассказывала, мол, все равно курортный роман ни к чему не приведет, это несерьезно, и я был не против такого расклада. В свои двадцать пять я хотел только трахаться, бухать и развлекаться. А потом… она застукала меня с другой… и просто исчезла, а я из-за запоя и тоски чуть не провалил интернатуру.

Да, измена — мой рок, дамоклов меч над головой, ничего не могу с этим поделать, пытался позже лечиться, но от таблеток у меня полный анабиоз, а я любитель активности.

Откровенно, но после той задорной Веснушки с коротким золотистым каре все отношения были пресными, механическими и не удовлетворяющими. Сколько баб прошло через мои руки, ладно, не руки, что уж, — не сосчитать, и ни одна не задержалась в моей постели дольше, чем на месяц. А на сердце вообще никто не покусился, у меня там настоящий гранитный камушек. Постоянные отношения — это не про меня.

Глянув на часы, проверяю время. Почти одиннадцать, детям спать нужно, а я тут решил молодость вспомнить. Валить пора, а так не хочется.

Странно, где это отец семейства? Почему ребенок меня принял за него?

— Я вас тоже послушаю, — обращаюсь к затихшей девушке.

— Не стоит, — порывисто шепчет она, испуганно хлопая ресницами, серые радужки практически закрывают черные бездонные блюдца зрачков. — Я не больна.

Если это не возбуждение, то я — горный баран. Она ведь тоже плывет. Дыхание пунктирное, зрачки расширены, губы… Ох, уж эти губы… Смять бы их. Жестко. Трахнуть.

Откашливаюсь и отвожу взгляд.

— И все-таки. Раз уж приехал, проверю.

Дети тихо пьют чай и бодро дожевывают банан. Даже малышка, у которой разгулялась ангина, с удовольствием лопает. Хотя и морщится, глотая. Им этого угощения явно мало, а мамочка совсем без сил, не сможет ничего толкового приготовить. Мысли вьются вокруг какой-то странной ванили и желания им помочь, привести завтра с утра пакеты с фруктами и вкусняшками, но я понимаю, что это не мои дети и я не имею права вмешиваться.

— Вы когда спали последний раз? — обойдя кровать, присаживаюсь около девушки на мягкий табурет. Руки дрожат от волнения, как у пьяницы.

Теряю сноровку. Чтобы меня колбасило на приеме — это нонсенс, пора на пенсию, ей Богу.

Брюки напряжены, но благо белый халат все скрывает, а то приняли бы меня за извращенца.

Не виноватый я, оно само…

— Я просто не выспалась, — девушка сжимает тонкими пальцами одеяло, тянет его на подбородок, смешно прикрываясь, но я настойчиво сдергиваю.

— Если заболеете вы, дети сами не справятся. Я проверю, — движением руки прошу ее подняться, и хозяйка квартиры слушается. Знаю, на что давить — малыши для нее — вся жизнь, по глазам видно. Дрожит и прячет от меня взгляд, накрывая темное серебро густыми ресницами, но пододвигается ближе.

Худая, миниатюрная, максимум метр шестьдесят, кожа — молоко, словно она мало находится на солнце, сквозь домашнюю тонкую футболку торчат ключицы и острые плечи, невероятно соблазнительно просвечиваются тугие вишневые сосочки. Не облизнуть губы, глядя на эти вершинки, мне стоит большого усилия. Волосы у девушки длинные, густые, темно-каштановые, крупно вьются, стянуты в хвост простой резинкой, но пряди растрепались, вылезли на острые скулы и смешно торчат во все стороны. И она не пытается казаться лучше, чем есть, не жеманится, не дергается, не поправляет прическу, просто смотрит в глаза, как маленький буравчик — крошит кристаллик, входя внутрь меня, и сводит с ума. Цвет лица у девушки бледный, а вид изможденный — это не из-за болезни — она словно на заводе отпахала трое суток. Ей поспать нужно. И поесть нормально. Срочно.

Согреваю мембрану стетоскопа дыханием, что не остается незамеченным — девушка тихо выдыхает, скользя взглядом по моим рукам, чтобы снова судорожно потянуть ноздрями. Приблизившись максимально, немного приподнимаю край ее футболки и прикладываю к голой молочной коже инструмент. Вроде нагрел головешку, но девушка все равно дергается. Как будто ее током ударило.

Сердце работает на пределе. Бух. Бух. Бух.

И мое в унисон. Трах. Трах. Трах.

Она не дышит… смотрит на меня, замерев, будто я ее пришпилил на иголку, как бабочку.

— Все хорошо, — приходится прочистить горло, голос совсем сел. Отстраняюсь, потому что задыхаюсь в обволакивающем меня женском аромате и буквально захлебываюсь в холодных волнах ее глаз. — У малышей ангина.

Девушка, судорожно сглотнув, кивает, а я смотрю на нее, жадно изучая, и говорю на автомате:

— Жаропонижающее меньшей сейчас вколю, выпишу нужные антибиотики и лекарства для обоих. Сейчас еще Михаила осмотрю, но, похоже, ему уже и правда легче, — дожидаюсь ее реакции. Девушка испуганно хлопает ресницами и косится на детей. Разглядываю мамочку и с хрипом договариваю: — Обильное питье, фрукты и витамины. Пока воздержаться от хлеба и орехов. Свежий воздух, солнце и прогулки. Если вдруг дочке завтра станет хуже, звоните, заберем в стационар. Главное, не волнуйтесь.

Девушка слабо кивает, моргает, словно слезы гонит прочь, и, отвернувшись от меня, смотрит на детей с щемящей любовью. Так на своего малыша всегда смотрит Настюшка Гроза, жена моего лучшего друга. Одного из тех, кому повезло найти свою половину. Но им легче… У них моей особенности нет.

Облегченно выдыхая и кутаясь в одеяло, девушка ложится набок.

Мне трудно рядом с ней. До того трудно, что я поднимаюсь на каменные ноги и какое-то время хмуро смотрю в пол, устланный стареньким пошарпанным ковром, а когда могу, наконец, двигаться, возвращаюсь к малышке Юле.

Девочка облизывает пальчики, но, столкнувшись со строгим взглядом брата, тут же стыдливо прячет ручку под одеяло.

— Пока Миша уберет посуду, мы сделаем тебе укол. Плакать не будешь, Юла?

Девочка зыркает на брата, а тот поддерживает ее теплой улыбкой. Мол, я всегда рядом, ничего не бойся.

— Не буду, — уверенно обещает малышка, переводя на меня осознанный взгляд из-под русой торчащей челки. — Юлой меня папа называл…

— А мне можно? — подмигиваю, доставая шприц и ампулы с нужным лекарством.

— Конечно, — девочка держится молодцом, но по ее туманному взгляду понимаю, что температура и болячка забирает силы.

— Ложись на животик, — прошу малышку, и пока она медленно мостится, устало потираю глаза и сжимаю переносицу.

Как же я далек от нормальной жизни. Друзей, знакомых и любовниц — хоть отбавляй, а счастья нет. У этих малышей нет нормального питания и крова, но зато они есть друг у друга.

Они — настоящая семья, и это так классно, что я поворачиваюсь к их матери, чтобы снова, как мазохист, утонуть в ее глазах, но она, подложив ладошки под щеку, уже сладко спит.

Миша, вернувшись с кухни, первым делом идет к матери и осторожно укрывает ее плечи одеялом. Такой нежный и заботливый поступок, что у меня на миг заклинивает в груди. Он совсем кроха, но уже настоящий мужчина. Мальчишка жестом показывает Юле «тихо», а потом переводит на меня осознанный, взрослый взгляд. Бурлящий синими холодными водами. Ему по виду, вытянутому росту и граненым скулам, лет двенадцать, не меньше, хотя я же видел дату рождения в заявке и считать умею — ему почти десять. Может, Крис промахнулась, когда записывала Ласточкиных на прием? Хотя все еще зависит от физиологии отца. Если тот крупный, как я, то и сын будет рослым.

Мальчишка оценивает меня как-то иначе, будто примеряет, может ли доверять.

Я скидываю маску на подбородок, чтобы открыть лицо. Вдруг это поможет, и дети не станут паниковать и бояться, потому что оставить их одних в таком болезненном состоянии я не имею права, как врач, а как мужчина — все еще поглядываю на загадочную девушку, что давно и крепко спит, и хочу выяснить, что я в ней нашел — раз так искрит — явно что-то разглядел за такой короткий срок.

Слабо улыбаюсь малому и девочке, что все еще недоуменно на меня глазеют и молчат. Есть в них что-то дикое и необузданное, своевольное, но, в какой-то степени, правильное и притягательное.

Плечи мальчика вдруг опускаются, взгляд теплеет и он, поправляя домашнюю мятую футболку, подходит к нам. Ничего не говоря, устраивается рядом с сестрой, и она отодвигается на середину большой кровати, ближе к маме, тянется обнять ее ручкой, но мальчик перехватывает ладошку девочки на лету и шепчет:

— Не буди.

Малышка сопит обиженно, но все-таки поворачивается на бочок, вновь лицом ко мне, подкладывает под пухленькие щечки кулачки. И в этот миг она так похожа на спящую рядом женщину. Светлолицая, ровный носик, закрученные густые ресницы и цвет глаз — плавленное олово. У пацана черты лица более острые, хищные, крупные, волосы черные, а глаза не серые, а сине-голубые. Наверное, в отца пошел.

Оглядываюсь в поисках книги или журнала, но в комнате есть лишь высокий совдеповский шифоньер и на нем сверху выложены вязаные игрушки. Ни одной книги. Возможно, они в столе, что прижат к окну, но я не стану тревожить ни мать, ни детей, чтобы что-то найти.

Чем же детей занять, пока девушка спит?

— Ты сказки любишь, Юла? — спрашиваю тихо.

— Люблю, — Юля прижимается к ладошке брата, а он хмурится. — Те, что мама рассказывает, — делится малышка и устало прикрывает глаза.

Теряюсь. Выбор-то бесконечный. Какие сейчас истории популярны у семилетних детей?

— А что самое любимое? — пытаюсь сузить поиск. Я сказок много знаю, но хотелось бы учитывать пожелания публики.

— Мама сама их сочиняет, — шепотом хвастается Миша. Обнимает сестру, широким жестом притягивая к себе, ласково поглаживает по голове, и малышка утыкается лбом в его плечо и замолкает. — Какая ты жаркая… — бурчит недовольно мальчик, но и сам вдруг прикрывает глаза. Сон одолевает стремительно, особенно, когда несколько дней провел в горячке.

Я сижу, не двигаясь, на краешке постели, рассматриваю спящих детей и девушку, впитываю в себя их любовь. Наверное, это так называется. И только, когда ноги немеют от неудобного положения, поднимаюсь и бреду из комнаты, чтобы выдохнуть и прийти в себя.

Прикрывая за собой дверь, бросаю последний тревожный взгляд на девушку. И сердце галопом выскакивает под горло, запирая дыхание. Она такая нежная и красивая — тоже такую заботливую жену себе хочу, аж под ложечкой сосет от зависти. Но где же ее муж, вот в чем вопрос?

Горчит во рту от нелепого предчувствия, что с Ласточкиной не все в порядке. И бабка еще эта глазливая, ее бредни до сих пор крутятся в голове, как заевшая пластинка.

«Сорвешься — отвернешься от судьбы своей, справишься — награда будет горькой, но заслуженной».

В этой фразе нет никакого смысла, но я все равно повторяю ее про себя, как мантру.

Справлюсь? С чем? И что за награда? Горькая… Зачем мне горькая, я сладкую хочу.

Что-то сегодня явно пошло не так. Вот как вошел в этот подъезд — словно в новую жизнь шагнул. Мистика какая-то…

Халат оставляю в коридоре на крючке, туда же отправляю пальто, на хлипкую полку вмещаю портфель, прохожу по узкому коридору в полной темноте и попадаю в кухню.

Кот уже тут, когда успел смотаться из комнаты только, и следит за мной из-под стола, где стоит небольшая пустая плошка, видимо, для его корма, а рядом баночка с водой. Хотел подойти погладить пушистика, но он предупредительно зарычал.

— Ладно, охранник семьи, я тебя не трогаю, — вскидываю ладони и скептическим взглядом оцениваю квартиру.

Однокомнатная. И сейчас кажется еще меньше, чем с первого взгляда.

Кухня скромная, старая печка, кроха-умывальник, никаких бытовых приборов: микроволновки или кофеварки. Мебели критический минимум. Старые советские шкафчики в ряд над печкой и мойкой, обеденный миниатюрный стол рассохся давно и требует отпуск на помойке, в перекошенном от старости холодильнике мышь повесилась, пару кривых картофелин, подгнившая морковь в отсеке для овощей и молоко в бидончике, но и того мало осталось. На узких полках, слева от печки, ни крупы, ни хлеба, ни чая. Зато пышно зеленеет традесканция, спустившись почти до пола. В шкафах тоже пусто. Нихрена, даже в баночке с надписью «манка» ни зернышка. Сахарница пустая, в солянке на самом дне. Из посуды нашел несколько тарелок, две скромные железные мисочки, пару небольших кастрюль. Сковорода стоит на краю печки, чуть в стороне четыре чашки. Те самые, в которых Миша приносил чай — уже вымытые и перевернутые на сушке. Тут же единственная более-менее новая тарелка, с золотым ободком, на которой мальчишка приносил бананы.

Растираю кулаком ноющую не по-детски грудь. Почему эта женщина с больными детьми в таком жутком положении?

И они еще вызвали на прием дорогущего частного врача? А платить чем? На жратву явно не хватает.

Ситуация до того странная, что я невольно морщусь от покалывания между ребрами и снова открываю холодильник. Пусто, точно в моем сердце.

Как они выживают? Где мужик, который наплодил малявок? Он что не может семью свою прокормить? Алкаш, что ли? Хотя я в квартире даже намека на мужика не вижу, ерунда какая-то.

Так-с.

Выуживаю из кармана мобилку.

— Крис, — прикрыв дверь на кухню, чтобы не шуметь, при этом замечаю, что стекло на полотне давно выпало, а вместо него вставлена картонка. Охренеть.

— Ты где? Я же жду, — елейно отзывается на другой линии любовница.

— Отмени на завтра приемы, я буду занят, — зачем-то игнорирую ее вброс об утолении моей жажды — как-то совсем не до секса сейчас. Меня больше волнует, что с этой семейкой не так.

— Срочных нет, я передвину, — Крис — неплохая помощница, включается в работу моментально. На передок доступная, но легко прыгнет на другого, если я вдруг занят.

— Вот и отлично. Завтра меня ни для кого нет, — отключаюсь и еще долго пялюсь на экран, соображая, что творю. Ведь нет никаких причин задерживаться здесь, но…

Озираюсь на полочки возле холодильника, где ровными рядочками стоят поваренные книги. Все чистые и аккуратные, словно хозяйка их никогда оттуда не снимает. Да, конечно, зачем их доставать, если продуктов все равно нет?

Приложение откликается на прикосновение пальцев. Быстро делаю заказ, вбиваю нужный адрес и прячу телефон в карман, приглушив звонок до вибрации.

Какое-то время стою у окна и рассматриваю ночной двор высотки. Октябрь не радует теплом, и в квартире прилично зябко, а я в одной тонкой рубашке и джинсах. Но мне до того жарко, что хочется раздеться полностью. Расстегиваю несколько пуговиц, чтобы избавиться от удушливого ощущения на шее, и все-таки возвращаюсь в комнату.

Меня будто нитью тянет к этой троице, а настоящую причину понять не могу.

Когда захожу внутрь, на цыпочках, чтобы никого не разбудить, замечаю Мурчика. Кот, скрутившись в ногах хозяйки черно-белым клубком, мягко мурлычет, оправдывая свою кличку. Малыши, обнявшись, крепко спят, а девушка постанывает.

Подступив осторожно ближе и наклонившись над ней, прислушиваюсь.

— Не забирайте их, пожалуйста… — срывается сиплое с ее пересохших губ. — Я все верну, все отдам. Не трогайте детей…

Так, пора подключать мозги и силы посерьезней. С Ласточкой явно что-то с не чисто. И я разберусь в этой хрени, чего бы это не стоило.

Ласточка. Наши дни

Кто-то, вызывая в голове и ушах болезненное напряжение, пронзительно вскрикивает.

Я распахиваю глаза и, не соображая, что делаю, несусь через коридор в кухню, откуда слышатся голоса. Распахиваю закрытую дверь и сходу влетаю в крупную грудь в белоснежной рубашке.

На миг перед глазами темнеет. От удара и дезориентации после сна отлетаю назад и шлепаюсь на попу.

Пытаясь прийти в себя, фокусируюсь на лице напротив и вмиг теряю последние крохи самоконтроля.

Губы, приоткрывшись, подхватывают недостающий воздух, в ушах гремит, отчего я не слышу, что говорит мужчина. Он подает руку, цепляется за плечо, но я отталкиваю.

Его взгляд, невольно опустившись, застывает у меня между ног, но тут же скрывается за густыми черными ресницами, а мужчина отворачивается в сторону.

— Вам лучше прикрыться, — тихо говорит он, протягивая руку.

Не сразу понимаю, что распласталась в одной футболке и безобразно расставила ноги.

Ночью было жутко жарко. Я на ощупь, не включая свет, сбегала в туалет, заодно проверила, закрыта ли входная дверь. Была закрыта. Значит, сынулька выпроводил врача и заперся, а деньги я утром на клинику переведу — так даже удобнее и вопросов меньше. Скинув мокрый от пота халат и домашнее платье, в котором я уснула, и, выудив любимую тонкую футболку, что заменяла мне ночнушку, набросила ее на голое тело. Прежде чем рухнуть снова в кровать, я все-таки проверила детей. Оба спали крепко и не лихорадили. Успокоившись, что опасность миновала, я заснула, как младенец.

Чтобы вот так неожиданно проснуться.

У меня получается развернуться, но ноги все еще ватные, немеют, потому я с трудом переползаю в ванную и, не оглядываясь, захлопываю дверь. Дышу. Или не дышу.

Я, наверное, сплю. Или брежу.

Боже…

Это не может быть он. Не может.

Закрыв ладонями лицо, тихо выдыхаю в руки, стараясь не закричать и не паниковать.

Все прошлое в прошлом.

Совпадение? Или он нашел меня?

Тот, кто предал и разрушил мою жизнь до корня и даже не подозревает об этом. Или все-таки?..

Да я даже имени его не знаю! Подлец!

И что теперь делать?

— Мама, ты в порядке? — спрашивает из-за двери Миша.

Мне приходится сжать горло рукой, чтобы ответить:

— Да, я сейчас… Умоюсь.

— Мы тебе сюрприз приготовили, — лепечет Юля. По голосу слышно, что ей лучше. Это придает сил, а на губы наплывает улыбка.

— Минуточку, детка.

— Мы ждем тебя, — отвечает дочка с веселыми нотками в голосе.

Чтобы встать, я несколько раз вдыхаю-выдыхаю, только потом хватаюсь за стиральную машинку мокрыми ладонями, и мое отражение появляется в зеркале. Растрепанное, бледное до неузнаваемости, заспанное. Однозначно — страшное.

Сидеть в ванной бесконечно долго не могу, я должна знать, что с детьми и почему этот… врач до сих пор не ушел.

Умываюсь спешно, чищу зубы и не могу совладать с дрожью, что катится по всему телу. Дыхание пунктирное, мир шатается, и я вынужденно стискиваю кулаки, чтобы прогнать слабость.

Зачем он явился? Почему именно сейчас?

Трусы на веревке все еще мокрые, но приходится надеть — у меня их парочка всего. На новые денег не хватает, стараюсь детям все покупать — им в школу каждый день бегать, а я обычно дома сижу — не сильно модничаю, нет необходимости. И красоваться не перед кем.

Здесь же нахожу старенький спортивный костюм, что последние месяцы на мне буквально висит, и мокрую до ужаса майку — хоть выкручивай. Октябрь, в квартире очень холодно и влажно, белье сушится неделями, а лоджия завалена хозяйским мусором — туда нам строго-настрого нельзя выходить. Меня, слава Богу, с детьми пустили сюда жить по доступной цене и прощают некоторые задержки по оплате, так что на мелкие огрехи и неудобства я не оглядываюсь.

Понимаю, что лифчик все-таки в комнате остался. В той кучке вещей, что я скинула ночью. Потому напяливаю майку на голое тело, содрогаясь от холода, а следом и остальное — теплее не становится, но я хотя бы не откровенно раздетая. Носки все протерлись, а тапочки за три года развалились — я их давно выбросила. Не надевать же сейчас теплые вязаные крючком угги, которые я делала по мастер-классу из интернета? Зато работать в них комфортно.

Прежде чем выйти, я долго стою у двери и пялюсь на потертую ручку, прислушиваюсь к отдаленным голосам и отскакиваю, когда с другой стороны слышатся чьи-то тяжелые шаги.

— Арина, — низкий мягкий тембр пришпиливает меня к стене. — Вы в порядке?

Может, это другой мужчина? Не тот парень, что так жестоко со мной обошелся. Я, наверное, спросонья ошиблась, увидела сходство в синих глазах и темных волосах, но сердце сжимается в груди, и до отчаяния не хочется выходить наружу.

Он слабо постукивает в дверь, но я не отвечаю. Просто не могу. Панический ужас застилает глаза пеленой и сцепляет на горле клешни.

— Арина! — и настойчивый грохот, отчего дверь ванны содрогается, принуждает меня отмереть и повернуть замок.

Дверь резко распахивается, утаскивая и мое дыхание в коридор.

Не дышу.

Смотрю в пол, боясь, что обозналась. Боясь, что это все-таки окажется именно тот самый парень, что много лет назад искромсал мое сердце.

— Что вы здесь делаете? — мой голос сипит, а взгляд, что получается поднять на врача, умеет резать.

Синеглазый, темноволосый, высоченный. Да, другая прическа, более мужественные скулы, крепче и рельефней плечи, но это ОН!

Да твою ж мать…

— Что вы говорите? — призрак из прошлого склоняется надо мной, но я шарахаюсь в сторону.

— Долго я спала? — пытливо разглядываю его лицо и изучаю реакцию.

— Почти сутки, — он касается моего локтя и, направив в сторону кухни и оставшись позади, проводит по коридору. Я не могу сопротивляться, потому что до ужаса шокирована.

— Мама! — вылетает навстречу доча, обнимает меня, вертится и кружится по кухне, едва не сбивая меня с ног. — Мама-мама, смотли, что мы плиготовили! Мы сами! Дядя Давид помогал немного, — она улыбается искренне и открыто.

— Тебе легче? — проверяю ее холодный лобик, целую за ушком и радуюсь, что болезнь отступила. — Показывай, что вы тут вытворяли, пока я спала, — поднимаю взгляд.

И понимаю, что попала не на свою кухню. Новые тарелки наполнены крупными пельменями, высокие изысканные чашки на столе дымятся золотистым чаем, по центру квадратного стола, не моего совсем — рассохшегося и потресканного — а нового, блюдо с разнообразными фруктами. Рядом сыр и конфеты. А еще сметана, варенье… Все помещение заставлено упаковками и пакетами.

— Что это? — в горле появляется ком. Поворачиваюсь к застывшему за спиной мужчине и свожу брови. — Сколько мы за все это должны?

Он на миг теряется, улыбка, что до этого украшала светлое лицо, растекается, превращаясь в оскал.

— Это жест доброй воли. Ничего не должны.

— Нет, я не приму, извините.

— Это не для вас, а для них, — врач показывает в сторону, намекая на детей.

Никто никогда копейкой не помог, только тянули все, требовали, выжимали, а тут… Будто в глаза бросили песок и крикнули, какая я плохая мать — детей плохо кормлю.

Он хотел унизить меня этим жестом? И смотрит так, словно я что-то мелкое и противное. Лет десять назад он смотрел на меня иначе.

— Сколько я. Вам. Должна?

— Я, наверное, пойду, — Давид снижает голос до опасной вибрации и, повернувшись ко мне мощной спиной, уходит в коридор.

— Мама, — шипит Миша, привлекая внимание к себе, — он же просто помогал нам! Как ты можешь?

— Цыц! — шепотом, чтобы никто не слышал. — Сидите здесь и ешьте.

— А ты? — ерзает на одном месте дочка.

— Я сейчас приду.

Выныриваю в коридор, прикрыв за собой дверь в кухню. Врач уже оделся, обулся и, услышав мои шаги, тянется рукой к дверной ручке.

— Подождите, пожалуйста, — мне неловко. Я не знаю, как себя вести и что делать. Ныряю в комнату, не дождавшись его ответа. Откровенно боюсь сталкиваться с ним взглядом и стараюсь меньше дышать. В столе я отложила деньги на вызов, но их явно не хватит, чтобы отдать за всю помощь…

Возвращаюсь, когда дверь уже плавно закрывается, но, глубоко вдохнув, успеваю перехватить ее и вывалиться босиком в грязный подъезд. По телу скользит осенний холод, а влажная одежда остывает быстрее, чем я ожидала. Меня до ужаса трясет, а Давид, скользнув по мне странным взглядом, уходит в сторону и замирает напротив лифта.

— Давид… — окликаю мужчину. Он уже нажал кнопку вызова и смотрит прямо, будто не слышит меня.

Его имя так странно ложится на язык, горчит немного, но и приятно отпечатывается на сердце.

Когда осталась одна, я множество раз перебирала в уме варианты, представляла, как того парня из прошлого можно называть, но так ничего и не легло на душу, а позже я запретила себе о нем думать. Появился Сережа, другая жизнь, дети…

Дверь лифта открывается, обнимает крупную фигуру тусклым светом, и врач ступает внутрь кабинки, а я срываюсь с места и в последний момент торможу створки ладонью.

— Прошу вас. Задержитесь на одну минуту.

Его холодный взгляд плавает по моему лицу, задерживается на груди, где в щель расстегнутой спортивной кофты просматриваются соски — напряженные от холода и натянувшие ткань мокрой майки.

— Идите в дом, — хрустящим шепотом. — Замерзнете.

Я переступаю с ноги на ногу, чувствуя, как леденеют пальцы.

— Я не уйду, пока вы не заберете деньги за вызов.

В синеве его глаз вдруг вспыхивает такая ярость, что мне приходится отступить. Врач оказывается рядом, а я не успеваю вдохнуть и, прижатая к стене его массивным телом, оказываюсь в ловушке.

— Иди… те внутрь, — как-то судорожно произносит он. Его ноздри расширяются, трепещут, а черные зрачки растягиваются на всю ширину голубой радужки.

Вдыхаю. Потому что легкие жаждут воздуха. Но снова плыву от мускуса, древесины и нагретого камня.

Сумасшедшая.

Вот почему он внешне так сильно изменился, а запах, аромат его тела, все тот же?

— Нет, — сипло, тихо бормочу, протягивая руку вверх, протискивая ее между нашими телами, выставляя перед лицом прошлого купюры. Довольно мелкие, но зато вся сумма за вызов. — Здесь за прием. За продукты я заплачу на счет, если можно.

— За продукты, значит? — он кривится и не сводит с меня глаз, не отходит, согревает жаром больших плеч. Мне кажется, что я чувствую сквозь тонкую трикотажную ткань, как бьется его сердце где-то под ребрами.

Да что не так? Я не звала его на помощь и не просила что-то покупать. Теперь эти вкусности выйдут нам боком, придется не десять часов работать, а двенадцать, чтобы хоть немного компенсировать расход.

Принять не смогу. Ни за что. Однажды я уже приняла помощь от мужчины и до сих пор не могу расплатиться…

Врач, не сводя с меня пронзительных глаз, перехватывает купюры, уводит руку в сторону, будто прячет их в карман, а я тихо выдыхаю.

Сейчас он уйдет, и все будет, как раньше.

По глазам вижу, что не узнал меня. Я сильно изменилась и больше не стригусь коротко и не крашусь в золотисто-пшеничный. И теперь я не глупая веселая дурочка, что верит первому встречному.

— Спасибо, что помогли и присмотрели за детьми. Если я что-то еще должна, говорите, — пытаюсь отстраниться, но мужчина не дает, нависает сверху. И если бы не прошлое, я бы оттолкнула его, погнала грязной метлой, но я помню наши поцелуи, нашу первую ночь. Нашу каждую ночь. Я помню все…

А он нет.

— Должна, — вдруг сипло отрезает Давид и, неожиданно быстро подавшись вперед и зажав меня в своих руках, прижимается губами к моим губам. Я не успеваю сделать вдох, крикнуть, запротестовать, как горячий язык пробирается внутрь и вытворяет во рту такое, что сложно назвать поцелуем. Это чистый секс. Животный и жадный.

— Извините, — врач отстраняется так же резко, как и прижался, заталкивает меня в квартиру и, исчезнув в коридоре, захлопывает дверь.

Я какое-то время стою ошарашенная его поступком, поворачиваюсь спиной к двери и, утыкаясь взглядом в потолок, молю, чтобы он и вправду ушел. Не смогу пережить очередной апокалипсис души… не смогу.

Стою несколько минут, не двигаясь и не дыша. В подъезде что-то шумит, гупает, шуршит, лифт с вибрацией уезжает, оставляя меня в полной тиши.

Я обнимаю себя, чтобы усмирить нервы, взять себя руки и пойти к детям, но цепляю пальцами пухлый карман спортивки. Вытаскиваю наружу стопку моих купюр и со стоном прижимаюсь к стене.

Нечестно теперь прикидываться хорошеньким… Давид.

Давид. Наши дни

Ступая в грязную кабинку, понимаю, что натурально плыву. Не обращая внимания на изгвазданные стены, прижимаюсь лбом к стене и стискиваю до предельного хруста зубы.

Остаюсь в скрипящей механизмом капсуле, под ногами дрожит земля, норовя меня опрокинуть.

— Твою мать… Твою же матушку, ядерная твоя жажда! Тварь-тварь-тварь… Зря поцеловал. Зря! Пиздец!

Очнувшись от резкой боли, понимаю, что разбил пластик кулаком и руку заодно, но лифт не остановился, не вернул меня на седьмой этаж, куда рвалось тело, а благополучно выплюнул меня во тьму первого этажа.

На улице стыло дует ветер, выжигая жар и пуская по телу мелкую дрожь, и пахнет дождем. Город зажигает огнями, размытыми от высокой влаги, а я, качаясь, иду к авто. Но не в силах открыть дверь. Руки и ноги трясутся от желания вернуться и продолжить… Сдавить горло этой упрямой женщине и трахать ее до звезд под веками. Насладить так, чтобы смеялась и почувствовала себя счастливой до кончиков густых волос.

Пока нянчился с малявками, я будто узнал о ее жизни все. Бедная. Одинокая. Брошенная с вагоном проблем женщина.

Оглушительно красивая, не осознающая свою ценность лично для меня. Но и ясно дающая понять, что меня в свою жизнь никто просто так не пустит.

Терпеть не могу ломающийся женщин. Обычно избегаю, но сегодня и сейчас у меня срыв… башки из-за этой… Ласточки. Ласточки, твою ж мать!

Набираю ближайший номер, но Крис долго не отвечает, а потом, недовольно сопя в трубку, все-таки появляется на линии:

— Что? — и кому-то в сторону: — Погоди, шеф звонит.

Повернувшись к капоту задницей, приподнимаю голову, чтобы вдохнуть побольше воздуха и натыкаюсь на огонек окна на седьмом этаже. Безошибочно нахожу квартиру, будто караулил Ласточку под подъездом не один день. И замечаю легкое движение шторы. Вру. Далеко слишком, а я не зоркий орел, чтобы так видеть, но мне хочется, до безумия и хруста костей, хочется, чтобы она смотрела. Чтобы мучилась вопросами, кто я и зачем ее поцеловал. Потому что в следующий раз я приду к ней не как врач…

— Давид Рустамович, что вы хотели? — слышу в трубке ласковый голос. Какой наигранный официоз. Кристи явно развлекается, и я звоню не вовремя.

Сказать, что нужна ее маленькая услуга, язык не поворачивается. Бросаю взгляд на нужное окно. Свет погас, а мне все еще чудится, как малышня возится на кухне с тестом, как старательно лепят пельмени, как ходят на цыпочках по квартире, чтобы не разбудить маму. Боже, почему эта семья не моя?

— Срочных не было? — оживаю, но голос получается сдавленным, хриплым.

— Никого. Всех остальных перенесла на завтра и послезавтра. До вечера будет забито, так что сегодня лучше выспаться.

— Вот и отлично. Рад был тебя слышать, отдыхай.

Она хихикает, но снова не мне, а кому-то рядом, но я не обижаюсь — у нас нет ни чувств, ни обязательств друг перед другом.

— Спокойной ночи, Давид Рустамович.

Стоит отключиться, телефон пиликает снова, и я, увидев номер, невольно поджимаю губы.

— Вспомнил о сыне на ночь глядя? — язвлю, принимая вызов.

— Это Маргарита, — голос сестры, подавленный и сиплый, отрезвляет. — Отец сегодня… умер, — звучит на другой линии, а я тяжело выдыхаю.

— Сейчас приеду.

С отцом за последние годы так и не поговорили нормально, я лет тринадцать дома не был. Папа при каждой встрече корил меня за беспорядочные связи, будто следил за мной, хотя я ничему и никогда не удивлялся. Он часто высказывал, что единственный сын у него непутевый, мол, не привел домой достойную девушку, не настрогал внуков, а я злился. Злился за то, что он не понимает и не пытается помочь, только требует. Выбросил в восемнадцать на вольные хлеба и ждет, что я святошей стану.

А я поступил на медицинский, тянул все сам, брал только копейки с маминого счета, что она оставила мне в наследство. Полностью отказался вообще иметь дело с папиным бизнесом и достатком. Пусть все сестре остается, мне эти миллионы ни к чему.

Почему телефон отца из списка не удалил, сам не знаю. Как дурак надеялся, что он осознает, что я его сын, в конце концов.

Но о мертвых либо хорошо, либо никак? Да?

Сажусь за руль и понимаю, что возбуждение, как рукой сняло. Мне что, нужно родных хоронить, чтобы не выворачивало так? Ненавижу это. Себя больше всего. Может, если бы не ввязался в нелепые, ненужные отношения с Веснушкой… была бы у меня и семья, и дети, и красавица-жена. Я бы не выкорчевывал бы из себя чувства, не пытался найти любовь там, где ее быть не может.

— Явился, не запылился, — с порога ворчит бабушка и, презренно морщась, отворачивается от меня.

— И я рад тебя видеть, бабушка Фаня, — все равно подхожу к ней, обнимаю маленькие плечи и притягиваю старушку к себе. Целую в висок и чувствую, как она подрагивает от нервов. Сын все-таки умер.

— А я тебя нет, Давид, — почти шипит, пытаясь отстраниться, но я не пускаю.

— Знаю, — только теперь отхожу и без приглашения присаживаюсь за стол.

— Мог бы и не приезжать. Больной отец не нужен, а мертвый и подавно, — бабушка смотрит на меня сквозь слезы, а я невольно веду плечом и все-таки роняю взгляд в пол.

— Папа не говорил…

— А кто ты ему, чтобы говорить? Не сын так точно, — глаза когда-то любимой бабушки сужаются в темные щелки. — Приехал, чтобы наследство у Марьки забрать? Да, подонок?

— Что? — отклоняюсь на спинку стула, отчего она опасно взвизгивает. Находиться в этом доме и так неприятно, а выслушивать нелепые обвинения — вдвойне.

— Что слышал…

— Ба! Хватит, не нужно сейчас, — Марго устало прислоняется плечом к косяку и, связав руки перед грудью, бросает на меня холодный взгляд. — Ну, привет. Братец.

— Смотрю, и ты не скучала? — отвечаю ей зеркальным сарказмом. В груди ноет от всей этой ситуации, а во лбу жжет от взглядов родных, которым я давно чужой. Но я вырос из детских обид и не собираюсь трясти своей правотой перед их носом.

Думают, что мне все равно? Да пусть думают — так легче жить. Никто не лезет в душу и не смеет туда плевать.

— Не особо, — отвечает сестрица, перекосив рот.

Какая она красавица стала. Высокая, стройная, смуглая, как шоколадка, волосы до пупка достанут, а сейчас аккуратно лежал на плечах и прячутся за спиной, черные, как крыло ворона. Вся в маму. И глаза такие же — сталисто-серые. Это я на папу похож — голубоглазый, бледнолицый гигант. Наверное, потому он и ненавидел меня всю жизнь. Под себя пытался сломать и подстроить. Не получилось.

И не стригся я больше коротко из-за этой схожести с отцом, чтобы эта его манера быть идеальным не мозолила глаза в отражении. И не напоминала о прошлом.

— Что случилось-то с отцом? — начинаю я, когда безмолвные гляделки надоедают, а желание встать и уйти стягивает под коленями до ужасной боли.

— Рак легких, — выдыхает Марго и все-таки падает на отставленный в сторону стул.

— Почему мне раньше не сообщили? — понимаю причину и сам, но все равно спрашиваю.

Бабушка, естественно, фыркает и шумно поднимается со своего места. Стульчик едва не заваливается назад от рывка и упирается спинкой в стену.

— Ба, — окликает Марго, пытаясь ее остановить.

Но та лишь отмахивается, а я сжимаю под столом кулаки, провожая бабулю пустым взглядом. Когда-то в ней души не чаял, пока она не поддержала отца в холодной войне за мое право быть тем, кем хочу.

Не собираюсь чувствовать вину за то, что было. Не я ушел, меня выбросили. И кому моя жизнь нужна была, пока я столько лет пытался встать после падения? Да никому.

— Чем-то могу помочь? — не смотрю на сестру, взгляд блуждает где-то между окном и навесной полкой около холодильника. Вести себя непринужденно и слыть прожженным весельчаком я уже привык, но сейчас так сухо во рту, будто чистого спирта махнул.

— Не стоит. Справимся и сами.

— Зачем звала тогда?

Сестра, что до этого рассматривала свои руки на коленях, вдруг вскидывает голову. Слезы дрожат серебром в уголках глаз, срываясь тонкими прозрачными ленточками на бледные щеки.

— Я не звала, — огрызается и знакомо обозленно щурит глаза. — Сообщила только…

— А я взял и приехал, — усмехаюсь. — Какой негодяй, — качаю головой и, расцепив пальцы, что онемели от напряжения, поднимаюсь.

Какого хрена я в этот улей полез? Все же было прекрасно и спокойно, нет, надо было вспомнить, что у меня есть семья.

Ухожу из кухни, но замираю в дверях, когда в спину прилетает обиженное и надрывное:

— Ну и вали! И никогда больше не приезжай в наш дом! Ненавижу, — последнее Марго шепчет, срываясь в истерику.

— Послушаюсь твоего совета, сестрица, — с языка срывается очередная гадость, а челюсти натурально крошат эмаль. — Интересно, за что я тебе так опротивел? Ты ведь меня даже не знаешь, — взгляд через плечо, и мне приходится набрать побольше воздуха, чтобы договорить: — Мы больше десяти лет не виделись, как ты можешь понять любишь или ненавидишь?

— Какая разница? — она плачет и смотрит в глаза, пробивая в моей броне брешь. — Еще десять не увидимся, ничего не поменяется. Папы… — сглатывает, — все равно уже нет.

— Очень жаль, — с воздухом выталкиваю бесполезные слова и ухожу в коридор.

Хватит. Надоело терзаться. Мне здесь не рады. Это давно не мой дом и оставаться здесь смысла нет. Видимо, отец до конца не осознал свою вину и переложил ее на мои плечи. Я не стану оправдываться. Вот еще, нашли крайнего.

Входная дверь открывается с тяжестью, заношу ногу через порог, но кто-то влетает в меня со спины и тянет назад.

— Не уходи… Давид, пожалуйста… — шепчет сестренка, встревая лбом между лопаток. Обнимает за пояс, прижимается и дрожит.

И, обернувшись по оси и приподняв руки, я вижу перед собой не взрослую привлекательную девушку, за которой наверняка бегают толпы мужчин, а малышку-стесняшку с двумя хвостиками и вздернутым носиком. Помню, когда уходил из дома, она также держала меня за спину и просила остаться.

Но я все равно ушел.

— Маруська, ну… чего ты? — обнимаю ее и, притянув к себе, поглаживаю по спине.

— Я… хотела с т-т-тобой общаться, — говорит на выдохе, заикаясь, сминая мое пальто, размазывая пальцами капли слез по серому кашемиру. — Папа не разрешал. Ругал меня за малейшее воспоминание о тебе.

— Предсказуемо.

— А потом… я уже не спрашивала, думала ты сам не захочешь, ведь я так и не знаю, почему уехал.

Стерев ее горячие слезы пальцами, заглядываю сестре в глаза. Для этого приходится согнуться.

— Не реви, я плавать не умею, еще утопишь. Если хочешь, останусь, но, боюсь, разочарую тебя, а говорить о прошлом не люблю. Пусть папа забирает свои обиды в могилу, я их оттуда доставать не буду.

Маргарита слабо улыбается, вскидывает подбородок, чтобы рассмотреть меня получше. Долго и пронзительно смотрит, хлопает слипшимися ресницами и на выдохе говорит:

— Как же вы похожи… — и вдруг улыбается шире, яснее, но все равно сквозь слезы. — Маруська… так только ты меня называл.

— Ага, а ты меня Дависька… И перед друзьями позорила, малявка.

— Как сейчас помню: один тощий, второй — колобок. Слон и моська.

— Сейчас эти слон и моська спокойно поконкурируют с твоими женихами.

— Ай… Думаешь, папа позволил мне личную жизнь? Ага-ага, дважды.

— Как неожиданно, — хмыкаю.

Марго тянет меня за руку, назад, в кухню. Забрав пальто, усаживает за стол и на несколько минут убегает в коридор. Вернувшись, стыдливо прячет тонкие руки в карманы узких джинс, а потом кивает в сторону бабушкиной спальни.

— Злится на тебя, как и я… сама не знает, за что.

— Бывает, — веду плечом. — Я любви к себе и не жду, не за этим приехал. Думал, что помощь нужна, материальная, например.

— Нужна, но я не возьму, — сестра отходит к другой стороне кухни, зажигает чайник и, опираясь ягодицами на стол, спокойно рассказывает: — Папа последние годы болел, не могли понять, что с ним. Бизнес запустил, влез в долги. Меня заставил на экономическом учиться, чтобы я смогла дело подхватить, но подхватывать уже нечего…

— Как на него это похоже. Я об учебе.

— Знаешь, я была не против, — Марго приподнимает руки, чтобы убрать волосы назад, связывает их в тугой узел на затылке.

— Вырастил вместо сына, который отказался встать на вынужденный трон, — улыбка получается язвительной, в моем стиле, — покорную дочь. В духе папы, ничего не скажешь.

— Давай не будем? — сестра хмурится. — Он был сложным, но меня любил и оберегал.

Я, наверное, слишком резко зыркаю на Маргариту. Она вдруг скукоживается и отворачивается ко мне спиной.

— И тебя любил, — говорит сдавленно, но тут же замолкает.

— Это лишнее. Мне на его чувства с высокой горки плевать. Серьезно. Чай заваришь? Или лучше кофе. А то я сутки почти не спал.

— Конечно, — и пока Маруська возится с чашками, я разглядываю знакомую-чужую кухню. За время моего отсутствия многое изменилось: обои, цветы на окне, посуда и мебель, скатерть и салфетки, но запах остался такой же… ванильный, с легкой ноткой корицы, которую так любила добавлять в пряники мама.

Ласточка. Наши дни

Я поняла, что после множества ударов судьбы, ран от обид и падений не могу нормально существовать. Я будто упала в колбу и барахтаюсь там, боясь каждый раз сделать гребок вверх и упереться в пробку макушкой. И говорить искренне — разучилась. И верить без предрассудков — устала. И надеяться тоже… надоело.

Хочется все отпустить. Но ремни прошлого так стянули горло, что уже никуда: ни влево, ни вправо, ни назад, ни вперед. Ступор. Как вкопанная.

И сердце, как камень — не впускает в себя новые чувства, а старые не вызывают колебаний и не греют грудь. Наверное, это правильно: душа блокируется от внешних ударов, закрывается на всевозможные засовы, только бы никогда. Больше. Не болело…

Дописав еще несколько строк, застываю над клавиатурой. Капли беспричинно катятся по щекам. Бесполезные.

Прошлое нельзя ворошить — оно как осиное гнездо. Стоит тронуть, и все. Не спасешься.

Он не вспомнил? Или вспомнил, но не признался? Да и какой в этом смысл, ведь я давно вычеркнула его из своей души, и менять ничего не собираюсь. Пусть он катится подальше. Предатель!

До сих пор перед глазами та сцена, которую не стереть никак из памяти. Она горьким дымом забивает душу, терзает и ворочает остывшие угли моей любви.

А я любила… безумно. Спешила тогда, хотела признаться, надеялась, что он чувствует тоже самое, но подонок лишь попользовался, а после метнулся на другую, более опытную.

Моя авторская страница заполнена завершенными книгами, пестрит цашными названиями и хорошими рейтингами. Но есть на этом прекрасном полотне неплохого успеха черное пятно — недописанный роман. Сколько я не пыталась, придумать или вообразить, но эта история жила своей жизнью, а если точнее, моей. Я писала ее о себе. О нас.

Клацнув по названию, открываю читалку… Вспоминать, бегло скользя взглядом по строчкам, до ужаса больно, но я помню все, до каждой точки и запятой. Помню на чем остановилась, а теперь знаю, чем могу продолжить, но…

Тянусь к кнопке «удалить» и надолго повисаю. Сердце в груди входит в кураж, задыхаюсь от волнения и трепета.

Почему не выходит вычеркнуть эту мразь из своих мыслей?

Поднимаю голову и бросаю взгляд на улицу — там сынулька бегает за дочкой, изображая летучую мышь, а малышка смеется и верещит задорно, мне не слышно, но я знаю, что это так. Они хоть и дерутся бесконечно, ругаются, как кот с собакой, но брат за Юляшку горой.

Убираю руку от кнопки, не в силах нажать. Это не надежды — это какое-то жуткое желание поставить в этой истории точку. Но не так, сбежав, как трусиха, будто «делейт» избавит меня от страданий. Хочу отмщения — завершу финал по-своему. Дам героине, не мне, а той, из книги, хороший финал и забуду об этом навсегда.

Давид никогда не узнает, кто я. И никогда не узнает о сыне.

Но открыв файл книги, долго медитирую на курсор, а потом за час выписываю бессознательный поток мыслей. Убираю руки от клавиатуры, когда понимаю, что текст снова остановился. На словах: «Я помню наши поцелуи, нашу первую ночь. Нашу каждую ночь. Я помню все… А он нет».

Захлопнув крышку ноута, встаю и отхожу к стене. Долго прижимаюсь лопатками к холодным обоям, дышу в потолок и смаргиваю слезы. Нет. Из-за него я уже наплакалась.

— Пошел нахрен! — шепчу яростно и, прикрывая ладонями лицо, взрываюсь: — Тварь! Ненавижу…

С продаж книг за несколько дней получается скопить небольшую сумму. Я примерно посчитала, сколько Давид заплатил за продукты, но накопленного не хватало и на десять процентов долга. Деньги, что он всунул мне в карман в подъезде, я бросила на счет и перевела по реквизитам частной клиники им. Аверина.

Мне не нужны его подачки.

С утра детям было значительно лучше, и я отпустила их немного погулять во дворе, но так, чтобы из окон могла их видеть. Они у меня послушные, пояснять не нужно, почему волнуюсь. Да, много лет меня никто не трогает, будто забыли, но я знаю, что все это видимость. Стоит расслабиться — и придется опять бежать.

А так не хочется, все-таки у детей должно быть хоть какое-то, но детство, а у меня тихое уютное гнездышко, где могу чувствовать себя в безопасности.

Немного успокоившись, все-таки возвращаюсь к ноуту и долго смотрю на стол не в силах вернуться к работе. Этот подонок занимает все мысли, крошит последние силы, что у меня еще остались за многолетнюю борьбу за жизнь. Я не помню, когда отдыхала, нормально спала или ела. Все время пишу-пишу-пишу, чтобы выкарабкаться из тьмы и беспросветной бедности.

Но это мой выбор, никто не принуждал меня так жить, я сама решила, и теперь не в силах признать поражение. Да и отец не примет беглую дочь, ведь пошла против его мнения.

И мужа я никогда не любила. Доверяла, но не более, а теперь и этого нет. Разве мог нормальный мужчина оставить семью с кучей долгов? Он бросал мне раз в месяц кость на содержание детей и ни разу не заикнулся, когда вернется. О том, что малыши нуждаются в отцовской поддержке — вообще молчу. Они уже давно не спрашивают, где папа.

Если откровенно, я даже радовалась, что его нет рядом, потому что давно испытываю к этому человеку презрение и неприязнь. Да он и не муж мне, так — бывший сожитель. Сам решил не оформлять наши отношения, я и не настаивала.

Привычно бросаю взгляд в окно и не сразу понимаю, что не вижу детей. Может, в дом побежали? Но глаза цепляются за шикарное темное авто на стоянке около нашего подъезда. Рядом стоит знакомая высокая фигура в сером пальто. И вокруг него вьются мои дети.

Твою ж дивизию… Опять Аверин! Да что ему от нас нужно?

Ласточка. Ранее

— Никогда! Слышишь, никогда не поворачивайся ко мне спиной. Я не договорил!

Замираю у двери, но не оборачиваюсь. Папа сегодня перегнул все возможные палки и перешел нещадно все границы. Не стану это терпеть. И соглашаться с его дуростью — тоже.

Молчу. Мне больше нечего сказать. Так наговорилась, что голос почти пропал. И теперь я беспомощно жму горло ладонью, чтобы не лишиться еще и чувств. Папа, оказывается, выдать меня замуж собрался. Здесь и сейчас. Немедленно. Мол, пора. Мол, ему этот брак выгоден для бизнеса. А меня кто спросил?

Прекрасная партия, хотя жених и старше меня на пару десятков лет и у него уже есть взрослые дети, зато папин друг и партнер. Представить невозможно такое, я этому старперу понравилась с первого взгляда!

Уму непостижимо.

Была бы мама рядом, она бы сказала папе пару ласковых за это предложение, за одну мысль об этом, а так…

Мне самой придется отбиваться от отцовских идей.

— Куда собралась? — летит грозное в спину.

Я устала от его приказного тона, от постоянного угнетения моей воли. Туда не ходи, это не учи, это не носи…

— Хватит! — поворачиваюсь и впиваюсь в лицо отца яростным взглядом. — Я не маленькая, чтобы ты приказывал, — последние слова затихают, сорвавшись в шепот. Папа смотрит на меня так, будто собирается убить.

— Пошла вон… — шевелятся его тонкие губы. — Или выходишь замуж, или ты мне больше не дочь.

Кажется, пол накренился и пытается втащить меня в подвал. Качнувшись, отступаю от единственного родного человека в этом мире.

— Папа…

— Я все сказал. Ты знаешь, как для меня важно сейчас удержаться на плаву, знаешь, как я тяжело шел к этому.

— Но при ч-ч-чем т-тут я? — приходится сцепить руки перед собой, потому что пальцы ходят ходуном.

— Ты очень понравилась моему бизнес-партнеру. Это выгодный союз. Я должен отчитываться перед тобой?

— Да! Должен, если пытаешься меня продать, как вещь. Этот брак для тебя выгодный. А мне, как жить? Спать со стариком ради твоего успеха?

Он фыркает и, нервно открыв бар, достает бутылку коньяка, но не наливает, а отставляет ее в сторону.

— А почему бы и нет? Я ради тебя и матери делал все, даже слишком. Не вижу ничего осуждающего, сейчас многие бабы так живут, хватаются за кошелек потолще и…

— Я не одна из твоих шлюх!

Он лишь усмехается на мой вскрик, мол, что за представление.

— Поэтому мама умерла, да? — не получается угомонить сердце, оно словно не мое — стало крупнее и бьется до оглушительной боли в ребра. — Потому что ты так старался? Да? Так пыхтел на молодых кобылицах, что не успевал штаны натягивать…

— Замолчи! — повернувшись, отец бросает в меня гневный взгляд, сжимает в руке стакан и трясет им. — Ничего ты не знаешь.

— Что не знаю? Что у тебя денег не хватило на лечение мамы, зато находились средства водить сучек по ресторанам? Что ты, вместо помощи и поддержки, гулял и заливал глотку напитками покрепче?

— Я пытался заработать! — его крик оглушает, а звон стекла заставляет вздрогнуть и отступить к выходу. — Неблагодарная дрянь. Бери паспорт, повторять не стану. Ты выйдешь замуж.

— Нет. Зато я повторю. Я не подчинюсь. Никогда.

— Тогда, — папа ступает ближе, хруст осколков под его тяжелыми каблуками до ужаса пугает, — не держу.

— Я же твоя дочь, — пячусь. — Неужели ты выгонишь меня из-за этого?

— Не только выгоню, но и оставлю ни с чем. Выходишь за порог, и считай, что отца и дома у тебя больше нет. И денег на твои развлечения тоже.

Киваю, до конца не осознавая, что он и правда так сказал. Да это просто понты, игра такая жестокая. Папа пытается мне угрожать и припугнуть, чтобы я согласилась.

— Хорошо. Я соберу вещи и уйду.

— Э-э… нет. Ты уйдешь голая и босая, потому что твоего здесь ничего нет, — он бьет себя кулаком в грудь. — Это мой дом! Я его выстроил, кровью харкал, чтобы заработать на каждый кирпич.

— Возьму хотя бы телефон и документы, — поворачиваюсь к лестнице, чтобы подняться в комнату, но меня тормозит приказ, направленный в сторону, на охранника.

— Егор, возьми эту залетную девицу и вышвырни отсюда. И не впускай. Никогда.

— Но, — молодой высокий мужчина, что стоит в тени коридора, на миг теряется.

— Ты что, Меркулов, глухой? Вышвырни эту шваль из моего дома.

— Папа, пожалуйста… дай мне взять документы. Я ведь не смогу на работу устроиться…

Отец ступает ближе и, наклонив голову, смотрит в глаза. Я его не узнаю. Чужой, жестокий человек. Он бывал несдержан и груб, но чтобы вот так…

— Я дал тебе выбор, — на миг его выражение смягчается, но ноздри все так же угрожающе раздуты. — Еще не поздно передумать.

— Это выбор без выбора, — качнув головой, отступаю. Мне страшно, что он меня ударит, разобьет лицо и нос. Как в тот раз, когда я не хотела ехать с ним в столицу, на встречу с его партнерами. — Я говорю — нет.

Папа жестко кривится, словно это слово перечеркнуло наши прожитые вместе годы и его любовь ко мне, если она была… И, повернувшись ко мне в профиль, он широким жестом показывает на дверь.

— Вон пошла.

Давид. Наши дни

— Что ты хочешь этим сказать?

На мягком стуле словно гвозди насыпаны, неудобно и твердо. После заданного вопроса встаю и отхожу к распахнутому окну. Соколов — жаркий парень, ему осень нипочем, в кабинете натуральный дубарь, но моему урагану в штанах — это даже на пользу.

— А то и хочу, — Данька отклоняется на спинку стула и закидывает ноги на стол. — Не существует такой. Арина Ласточкина, видимо, живет по подделанным документам.

— Вот-те раз…

— Угу, — друг тянется к телефону и показывает мне «минуточку». — Яна, пробей еще двоих. — Данька прикрывает ладонью трубку и спрашивает у меня: — Малышню, как звать?

— Миша и Юля, но… если имя не настоящее у мамы, то…

Соколов хитро улыбается.

— Детей-то она все равно как-то регистрировала. Они же в школу ходят?

— Должны. Я не знаю.

Поднимаюсь. Стул достал — намял бедра, теперь все внизу горит и тянет. Лучше постою.

Пока Данька передает информацию помощнице, я смотрю на город. Райончик здесь гиблый — серый и зашмыганный, чем-то напоминает двор, где Ласточкина живет.

Что-то с этой женщиной не так. И мне до того интересно все узнать, что я лишаюсь сна на несколько дней, но в одиночку, в сети, ничего о ней не могу найти. Она будто призрак пришедший из сумеречной реальности. И такой желанный призрак, что я даже сейчас, вскользь думая о Ласточке, не могу сдержать либидо. Встряхнувшись, оборачиваюсь к Даньке через плечо.

— У тебя есть выпить чего-нить?

— Ты же не пьешь.

— Скоро начну, жопой чувствую.

— Баба довела? Та самая, Ласточка?

Отмахиваюсь. Мол, все-то ты понимаешь, а Данька понимает как никто лучше.

— Она моя пациентка. И занята…

— Сомневаюсь, что тебя это остановит, — Соколов перекладывает бумаги, что я привез из больницы. Скудная информация о девушке и ее детях. Очень все лаконично, правильно и кратко, будто искусственно прописано.

— Кстати, она перевела деньги на клинику. Можно как-то пробить счет? — интересуюсь.

— А смысл? Имя ведь тоже самое. Чистенькая анкета, будто девчонка лет десять назад только на свет родилась.

— Да только ей почти тридцать.

— Вот в чем вопрос, — подняв вверх указательный палец, Данька усмехается. — Что девица вытворяла и где была первые двадцать лет своей жизни?

— Дань, скажи… — чувствуя, что возбуждение немного отпустило, возвращаюсь к столу. Недовольно таращусь на сидушку стула, вроде все ок, что ж так жмет меня со всех сторон? Словно под затертый дерматин камней напихали.

— Давай уже, любвеобильный наш, жги, — Соколов потягивается в кресле, хрустит пальцами и разминает плечи, после все-таки тянется к столу и выставляет наверх бутылку коньяка и две стопки.

— Может, зря я лезу к ней, а, Дань?

— А сам, что чувствуешь?

— Та пиздец! — одним махом выпиваю предложенный напиток и киваю, чтобы налил еще. — Давно меня так не штормило.

— Да вы влюбились, Доктор-не-болит.

— Если бы, — шепчу и выпиваю еще. — Она замужем. А у меня пунктик…

— Пф… — Даня наблюдает за моей рукой, улыбается, когда я снова тянусь к стакану, и отставляет бутылку на полку, не наливая добавки. Жадина. — Ты же говорил, что мужа и следов мужика в квартире нет.

— Так и есть. Да там, — в голове взрываются пузырьки алкоголя, ноги ведет. Все-таки сажусь на твердый стул и растекаюсь по спинке. — Там просто ужас. Она в такой бедности живет… с двумя малявками. Можно подумать, что бухает по-черному и водит алкашей, но нет же! Я ведь сутки с ее детьми возился — они такие… такие чудные и умненькие. А она… до того измученная, будто тянется из последних сил. Нет, здесь что-то не так. Меня будто прокрутили через жернова, когда встретился с ней взглядом. Данька, я ее… сука, придурок полный, не удержался… поцеловал, когда уходил. Пиздец! Вот скажи, чем я думал? Башку от ее запаха свернуло напрочь.

Данька молча смотрит на меня и хитро лыбится.

Пьяно веду рукой, отмахиваясь от взгляда Соколова, будто от назойливых мошек.

— Все. Молчи тоска! Молчи зеленая!

— Аверин, круто ты попал на любовь, — друг еще сильнее скашивает улыбку, сверкает разноцветными радужками, словно его мои переживания потешают. — За это стоит выпить, — и догоняет меня стопкой коньяка.

— И что делать?

— Добиваться, — хлопает перевернутой стопочкой по столу, заставляя меня дрогнуть. — Если так вштырило, однозначно стоит попробовать.

Оглядываюсь в окно. Никогда не добивался женщин. Они вешались на шею, как пиявки, отдавались без вопросов и обязательств, а если я сталкивался с преградой, шел к следующей.

— Дань, с моей особенностью…

— В жопу, Давид. Эта особенность прогрессирует, потому что у тебя нормальной бабы нет. Горячей, такой, чтобы мозг плавился, а в штанах остывало хоть изредка.

— Да вдруг и эта не горячая?! Откуда мне знать? Первое впечатление может быть ошибочным, я не верю в любовь с первого взгляда.

— А с первого вдоха не хочешь? — ну прямо, как в воду смотрит проницательный наш Соколов.

Вспоминаю, как Арина дышала, когда меня увидела впервые, как дрожала, когда я ее осматривал, а потом, как жадно трахалась с моим языком в подъезде. Это ли не доказательство, что она мне подходит?

— Можно только проверить, — подхватывает мои мысли Данил, продирает русые волосы пятерней. — Вообще, я тебе даже завидую. Найти цель в жизни — это ли не круто.

— Круто, да. Ошизеть, как круто. Я скоро истекать этой крутостью буду, как парным молоком, если ее не трахну.

— Эм… Так в чем проблема? Давид, я тебя не узнаю. Ты что не знаешь, как бабу на кровати разложить? Тебе инструкцию выписать?

— Она не такая, Данька. Я прямо чувствую, — тру кулаком ноющую грудь.

— Главное, что чувствуешь здесь, — показывает на солнечное сплетение, — а не задним местом. Это уже чего-то да стоит.

— Бля, поговорили о бабах. Я же теперь, пока не нагну Ласточку, не успокоюсь, — встаю и переваливаюсь корпусом через окно. Холодный воздух влетающий в грудь помогает прийти в себя. Я даже сейчас, просто говоря о девушке, жажду ее, как чумной. Одержимость какая-то. — А знаешь, что самое хреновое?

— Блесни, — Данька тоже встает, подходит ближе, прячет руки в карманах брюк и прислоняется плечом к стене возле окна.

— Вчера Крис приезжала… я впервые отказался от секса. У меня на нее не встал. Бляха, что за хрень?!

— Любовь не терпит измен, запомни это Давид. Если решишься добиваться, терпи. Лопайся, но терпи.

— Но оно не терпится. Лучше бы я импотентом был, серьезно.

— Ты просто нашел ее…

— Кого? — приподнимаю бровь и смотрю на профиль друга.

— Ту самую, что утолит голод, — отвечает Данька загадочно и неотрывно смотрит на горизонт. С этой стороны у него глаз голубой, пронзительно синий, а с другой — штормовое серое небо. Волшебство в действии.

— Ощущение, что у меня осложнение из-за этой встречи, и дальше станет только хуже. Я же сорвусь. Сорвусь, Даня. Как тогда…

— Веснушку вспоминаешь? Но она же замуж вышла и тебе не сказала, уехала в другую страну. Там любой бы сорвался. Забудь. Столько времени прошло.

— Ты прав, — повернувшись спиной к окну, присаживаюсь на подоконник. — За эти годы впервые чувствую себя живым, и если Ласточка — моя женщина, я ее добьюсь.

— А теперь иди к ней, — Данька хлопает меня по плечу и указывает подбородком на дверь. — Пора работать. Как только что-то узнаю — наберу тебя.

Сегодня я не за рулем, вызвал Меркулова в частном порядке. У него давно свои клиенты, а со мной так — по старой дружбе. Изредка возит, когда выпиваю.

Егор, как и я — одинокая птица, только разве что не бросается из огня да в полымя, то есть, из одной кровати в другую. У него что-то типа аскетической жизни без секса и отношений. После Агаты, клиентки, что запала в душу, он сказал, что не хочет даже смотреть на женщин, и я его в чем-то и понимаю — сам на Миронову заглядывался, но там Коршунов крепко когтями вцепился в мышку. (Примечание от автора: история Агаты и Коршуна — «Нелегкое дело укротить миллионера»)

С другом какое-то время едем молча, после беседы с Данькой у меня настоящий фарш из мыслей в голове, а когда сворачиваем по указанному адресу, Егор поворачивает голову и приподнимает бровь.

— Давид, ты адресом не ошибся? Райончик — жуть.

— Если бы… — смотрю в окно, на качающиеся ветки рябины, и с трудом сдерживаю дрожь. Что я Арине скажу? Почему пришел? Да она же выгонит меня, не разбираясь.

— Колись уже, — Меркулов всегда был проницательным и наблюдательным, недаром один из лучших телохранителей в городе, хотя после Коршунова так и не взялся за работу, только на разовые выезды и соглашается.

— Я тебе позже расскажу, сейчас мысли в другом направлении работают.

— Женщина, значит, — понимает Меркулов. Качнув головой, быстрым движением продирает ежик волос на виске и снова крепко вцепляется в руль и ведет авто в сторону моей Ласточки. Я весь дрожу от нетерпения ее увидеть, кажется, вечность прошла после нашего знакомства.

— Она самая.

Остановившись под золотым кленом в нужном дворе, мы долго молчим. Я таращусь на окна Ласточки, а Егор медленно курит, выпуская едкий дым в окно. Не помню, когда он начал, вроде раньше не замечал за ним плохих привычек, но последние события очень подрубили ему стержень. Меркулов по-настоящему осунулся и стал еще мрачнее, чем был.

— Тоже нервы? — показываю на сигарету, зажатую в его пальцах. Тяжелый подбородок друга опускается, а на лице проскальзывает неприятная гримаса боли.

— Я ухожу от дел, Давид. Не могу больше.

— Из-за Агаты?

— Ага, из-за нее… Да и много чего еще, — отворачивается, молчит несколько затяжек, а потом с хрипотцой выдает: — Видимо, семья — это не мое. Я вечно не тех выбираю, вляпываюсь в безответные чувства, а потом тяжело от этого всего отхожу.

Хмыкаю.

— Как и не мое, — и вновь бросаю жадный взгляд на окна Арины. Сейчас еще светло, хотя день и завернул на вечер, и я вижу лишь отблески закатных лучей на стекле, а так хочется туда, внутрь, побыть рядом, узнать девушку поближе, разобраться в себе. Я, наверное, слишком пьян после похорон отца и встречи с Данькой, вот и мучаюсь. Обычно веду смелее и настойчивей, а сейчас, как мальчишка, трясусь от ужаса перед неизвестностью. Я не приму ее «нет», буду все равно пытаться.

— Тебя подождать? — спрашивает Егор, отправляя сигарету в полет через открытое окно.

— Я еще не уверен, что пойду.

— Говоришь загадками, Аверин, а я слишком стар, чтобы их разгадывать.

Я кратко пересказываю другу события последних дней, стараясь не слишком приукрашивать, а Меркулов после услышанного долго сидит прямо и смотрит перед собой.

— Ты сейчас, как факел, — говорит он, окидывая меня прищуром. Таким только он смотрит, будто до косточек пробирает. — А яркое пламя всегда отдает много тепла, но также быстро сгорает. Не лез бы ты к ней.

— Данька советовал напротив, добиваться, — усмехаюсь.

— Да это всегда можно, — друг трет гладковыбритый тяжелый подбородок и снова оценивает меня взглядом. — Но ты уверен, что выдержишь? Она из бедного района, явно не простая и не будет цепляться за твои богатства, замужем, с детьми. Ты готов разрушить чью-то жизнь из-за своей прихоти ее трахнуть?

— Не готов, потому и не иду туда, — киваю на подъезд.

Из двери вихрем выбегают знакомые дети: Юла и Мишка. Узнаю их с первого взгляда, и сердце заходится в груди.

Егор заводит авто.

— Тогда выход такой. Заедем в клуб, набухаемся, найдем тебе девочку на вечерок, выдохнешь и будешь жить дальше.

— Один, — подытоживаю.

— Все ведь относительно, — поворачивает руль и выезжает на дорогу. — Если и одному неплохо, то чего страдать?

— А если плохо? — смотрю на ребят, а сердце продолжает замирать в груди.

— Тогда иди к ней. Все просто. Погонит — хотя бы будешь знать, что пытался. Я попытался с Агатой — не вышло, зато понимаю, что сделал все, что мог.

— Да она по уши была влюблена в Коршунова, там тебе никогда не светило, — выдаю, а потом понимаю, что прошелся по больному. — Прости, Егор.

Мы пропускаем малышню к детской площадке, а я торможу Меркулова за руку и показываю на детей взглядом.

Он долго оценивает их, смотрит на меня загадочно, будто сверяет, а потом, когда рослый мальчишка замирает напротив нашего окна, вдруг качает головой и выдыхает:

— Иди к ним. К ней.

— Давид! — заметив меня в окне, верещит малая и машет рукой. Спешит, перебирая ножками, к машине и застывает у окна. Приопускаю стекло, позволяя ей почти влезть в салон. Легкий запах персика и ванили влетает следом за девчонкой. — Ты к нам в гости плиехал?

— Пустите? — слова как-то вязнут в горле, с трудом выталкиваются. Мне до ужаса страшно поднять попу с кресла и решиться на этот шаг. Дети — это одно, они примут, а вот их мама… После того поцелуя и дикого взгляда Арины меня еще долго трясло.

— Миса, Давид к нам в гости плиехал! — девчушка делится радостью с притихшим пацаном, а он хмуро смотрит мне в глаза, и отчего-то хочется спрятаться.

— Мама вызывала вас? — его фраза выбивает из равновесия. Я оглядываюсь на Меркулова, а он все еще не отводит взгляда от пацана, хмурится и, наклонив голову, сканирует.

— Нет, я сам приехал проверить.

— У нас все хорошо. Зря приезжали.

Парень напряжен — это видно по вытянутой позе, по и опущенным рукам и сжатым кулакам. Наверное, он прекрасно осознает, сколько матери пришлось заплатить за вызов частного врача. Подозреваю, что Миша злится, что я взял те деньги, только ведь не брал — она сама их буквально в рожу кинула. Да и я не ожидал другого. Такие, как Ласточка, гордые и независимые, не принимают подачки.

Приходится выйти из авто, замереть между детьми: застывшим солдатиком Мишкой и юркой девчонкой.

Она тут же налетает на меня, будто мы и правда родные, обнимает за бедра и, перехватывая ладонь, тянет к подъезду. Я лишь беспомощно оглядываюсь на машину, показывая Егору, что в багажнике продукты и подарки.

Мы поднимаемся все вместе. В лифте малышка тараторит о том, что кашель у нее уже прошел, и завтра она идет в школу.

— А Мишка не любит учисся! — задорно морща носик, делится малявка.

Пацан стягивает узел рук на груди сильнее и отворачивается от нас, очередной раз фыркнув на сестру.

— Много ты знаешь, — шепчет он зло. — Лучше бы поменьше болтала.

— Он всегда такой, Дутик, — смеется Юла, а Мишка бросает в нее цепкий синий взгляд, но тут же сникает и прячет кулаки в карманы куртки.

— Скажи спасибо, что мы не одни, а то я бы тебе уши намылил.

— Девосек бить нельзя, — сероглазка вскидывает подбородок, а Меркулов вдруг растягивает на лице теплую улыбку. Он редко улыбается, профдеформация, а сейчас он будто преобразился.

— Вот вы, девочки, этим и пользуетесь, — недовольно бурчит Миша, вываливаясь первым из лифта.

Дверь в квартиру уже открыта, и меня обдает горячей волной предчувствия. Не плохого, нет, а стягивающего нутро желанием. Я словно иду на казнь, добровольно соглашаюсь на каторгу и пытку.

Скрещиваемся с Ариной взглядами. Она не замечает рядом детей, не видит Егора.

На меня смотрит. Как стрелой — прямо в душу.

Меркулов незаметно передает мне пакеты и сам растворяется в темноте подъезда, спускается по ступенькам со словами «жду в машине».

Дети ныряют под рукой Ласточки в квартиру, а я не дышу. Боюсь спугнуть хрупкий миг нашего единения.

И не шевелюсь.

— Зачем вы приехали? — она первая отмирает, прикрывает пунцовые щеки ладошкой, кусает губы.

Молчу. Смотрю на нее и не знаю, что сказать. И шутки неуместны, и правду никто не поймет.

Она тоже смотрит на меня, сверлит будто осколком стекла. И молчит.

Роняю голову и, шумно вдохнув, проговариваю без особой надежды:

— Отца похоронил. Не знаю, куда пойти, — осторожно поднимаю взгляд и снова задыхаюсь. В ноздри влетает ее, особенный, запах. — Не стоило приезжать, вы правы. Это, — протягиваю ей пакеты, — помяните…

Девушка какое-то время не двигается, заламывает руки перед грудью, но вдруг протягивает их ко мне и, неловко прикоснувшись к ладони, обжигая кожу, забирает покупки, а сама отступает в глубину коридора.

— Заходите.

Ласточка. Ранее

— Возьми, — охранник протягивает мне несколько крупных купюр, когда мы молча доходим до ворот. Он хороший парень. Хоть и работает у отца недавно, но я почему-то доверяю ему. — На пару дней хватит. И еще… вот адрес, ехать, правда, далековато, но там хорошее место, тепло и солнце. Одна моя знакомая искала помощницу по дому. Вдруг устроишься. Я ее предупрежу, что ты приедешь. Там с проживанием и пропитанием.

— Я не могу это принять, Егор, — мотаю головой, пытаясь отдать деньги, но парень, высокий и квадратноголовый, с тяжелым подбородком и мощными плечами вдруг наклоняется и шепчет:

— На улице пропадешь. Я не могу взять тебя к себе. Бери деньги и скорее уезжай, ты все правильно сделала.

— Но…

— Вот, — он лезет в карман кожаной куртки и протягивает мне затертый смартфон. — Бери. Это мой старый, на днях новый приобрел. Только симку купи и набери меня — номер в телефонной книге найдешь.

Купюры неприятно хрустят, когда я нелепо сжимаю пальцы. Оглянувшись на дом, все еще не верю, что это происходит. Там же книги, тетради… мои стихи и рассказы. Все осталось. Одежда, украшения, обувь. Я же вышла, как была, в шелковом халате на голое тело и в комнатных тапочках.

— Егор, — я неловко переступаю с ноги на ногу, смущаюсь и смотрю вниз. — Можно тебя попросить? В моем письменном столе есть тетради и флешки. Прошу тебя, забери все. Только не читай! — кусаю губы. — Если папа найдет их, он все сожжет. Пожалуйста… Там же вся моя жизнь.

— А что там? — серьезно спрашивает охранник, пытливо разглядывая мое лицо.

Я заливаюсь огненной краской стыда и какое-то время не знаю, что сказать. Когда отец узнал, что хочу на филологическое поступить, разорался и выбросил тетрадь с десятком моих рассказов. Он планировал мне другую судьбу, теперь я это понимаю даже слишком хорошо.

«Зачем ты читаешь эти сопливые романы? Лучше приведи себя в порядок, женщина должна вызывать у мужчин восторг, вот тогда будет успех. А любовные сопли — это для бедняков. Не вздумай еще и писать такое — позорище».

— Ты слышишь? Что там, в тетрадях?

— Мои книги, — роняю голову. Если Егор откажется помочь, я, наверное, пойму.

— Сделаю, — вдруг отвечает охранник и быстро кивает на дорогу. — Такси уже здесь, уезжай. Я оплатил дорогу до нужного города. Обязательно набери Альбине Витальевне, когда будешь подъезжать — она встретит.

— Как я могу тебя отблагодарить?

— Не пропади. И не бросай писать.

Улыбка трогает его крупные губы, только сейчас замечаю несколько полосочек шрамов, и я думаю, что невесте очень повезло с таким мужчиной, а главным героем следующей книги у меня обязательно будет Егор. Такой же мужественный красавчик, готовый прийти девушке на помощь.

— Я серьезно, — оглядываясь, затягиваю потуже пояс халата. — Не хочу быть должной. Если ты не скажешь сейчас, чем смогу потом отблагодарить, я никуда не поеду и ничего не возьму. Пойду пешком и без денег.

— Ладно, грозная девчонка, — охранник проводит большой ладонью по гладковыбритой щеке и протягивает мне мобилку. — Подаришь бумажную книгу твоего авторства и выполнишь одну мою просьбу.

— Какую? — на вставку о книге не реагирую. С этими легкими наивными историями я один на один, даже не выкладываю нигде. Не верю, что с ними можно добиться успеха. Да и пишу не ради этого, а так — для души.

— Не знаю еще, — Егор пожимает крупными плечами, — вдруг что-то в будущем появится. Я обязательно придумаю.

— Ничего криминального? — с надеждой усмехаюсь.

— Клянусь, — охранник выставляет ладонь вверх и скрещивает пальцы. — Все в рамках закона.

— И спать ни с кем не придется?

— Смеешься? — густая бровь подскакивает, а Егор качает головой.

— После предложения папы — выйти за старика, я уже ничему не удивляюсь.

Егор натянуто усмехается, выравнивается во весь двухметровый рост и прячет руки в карманы брюк.

— За пару сотен бумажных и твое спасенное творчество такое точно просить не буду. Ты только не исчезай, чтобы я мог долг-то забрать.

— Я позвоню, — показываю на телефон и ныряю в салон такси.

— Буду ждать, — Егор улыбается на прощание, а я пытаюсь запомнить его лицо, чтобы в будущем обязательно его найти и сказать «спасибо».

Дверь хлопает, будто разрезает мою жизнь на «до» и «после». Я прилипаю к окну, не в силах сдержать слез, и полностью отдаюсь чувствам. Отпускаю обиды, гнев… и начинаю жизнь с нового листа.

Ласточка. Наши дни

Не знаю, чем я думала, когда впустила его в дом. Наверное, разбитый вид и печальный взгляд Аверина сыграли свою роль. Или воспоминания, которые последние дни нахлынули на меня, лишив сна.

Или я слишком вымоталась и хотела банального внимания.

Или просто хотела…

Кошмар, о чем я думаю?

Давид идет следом, чувствую между лопатками жжение от его взгляда. Все тело протестует, покрывается мурашками, и я уверена, что мужчина замечает мою реакцию.

Его шумный выдох пролетает над ухом, когда мы вместе попадаем в коридор.

— Мама, — сложив на груди руки, сын стоит на пороге комнаты и хмуро поглядывает на гостя.

Как же они похожи… И разлет бровей, и синь глаз, и даже губы. Нечестно это. За столько лет я как-то свыклась с ходячей копией моей личной драмы, но вот так — впустить добровольно в свой дом опять — это только я, дурочка, умудрилась.

— Все в порядке, Миша, — подхожу ближе и кошусь через плечо, не заметил ли Давид, как мальчик на него похож.

— Мы не больны уже, я, — сын кивает на Аверина, — еще на улице объяснил.

Моего внимательного мальчика невозможно обмануть. Он знает, как сложно последние месяцы с деньгами, и визит врача — это новый удар для нас.

Нежно говорю, чтобы успокоить:

— Давид Рустамович зашел на несколько минут, узнать, как ваше здоровье. Чаем угостим его?

— Как хочешь, — отвечает холодно Миша и, пожимая плечом, бросает в Давида цепкий взгляд. — Только он, кажется, пьян.

— Каюсь, — включается мужчина, подняв к потолку два скрещенных пальца, — выпил пару стопок за упокой.

— Иди к себе, Миша, — прошу сына, показывая взглядом, что его придирчивость сейчас не уместна. — Можете занять с Юлей мой ноут.

— Малая, — сын оборачивается, — поиграть хочешь?

— Мне кусать охота, — Юляшка тут же выглядывает из-под руки брата и с надеждой смотрит на меня, а потом на гостя.

Зыркаю на притихшего за мной Аверина. Он уже скинул туфли, остался в белых-белых носках, как раз для нашего затертого пола, расстегнул пальто и через приоткрытые полы выглядывает белоснежная рубашка. Стоит так близко, что я кожей чувствую его жар, и нос втягивает терпкий аромат парфюма.

— Мы сейчас все устроим, — Давид, поймав мой взгляд, ловко оттесняет меня к другой стене, забирает пакеты из рук и наклоняется к малой. — Любишь тирамису?

— А… — дочка широко улыбается, кивает активно, но вдруг теряется и прячется за братом, обнимая его за пояс. — Миса, — шепчет она со спины сына, — а что такое тиламисю?

— Идем, — Мишка уводит ее в комнату, и я слышу, как пытается рассказать сестре о том, чего она никогда не ела. В этот миг охота от стыда провалиться под пол.

Давид поворачивается ко мне, припирает еще больше к стене своим ростом и заглядывает пытливо в глаза.

— Арина… — его голос изломан хрипом, глаза прищурены и ноздри раздуваются, когда он глубоко вдыхает.

Я делаю вдох следом, потому что не могу больше сдерживаться.

— Давид…

— На кухню? — Аверин делает шаг назад. С трудом, но делает. Поднимает пакеты, напоминая, зачем пришел.

Хотя я прекрасно знаю, зачем он явился…

Меня ошпаривает краской, прячу взгляд и спешу на кухню. Хорошо, прибраться сегодня успела, хоть на что-то я сегодня была способна.

Стол пустой. Фрукты и сладости, что Давид купил в прошлый раз, малыши съели сразу, мясо и сыр я растянула на пару дней, но и они уже закончились. На молоко, чтобы манную кашу сварить, сегодня денег не хватило, пришлось пюре и голым супом довольствоваться.

Но сейчас, когда у важного, пусть и в прошлом, для меня человека, горе — я не могу думать о долгах и пробелах в финансах. Подумаю об этом позже.

— Есть бокалы? — вдруг спрашивает Давид и, остановившись у стола, первой из пакета достает высокую бутылку вина.

— Только чашки, — отворачиваюсь. Чтобы занять дрожащие руки, включаю воду, набираю чайник и ставлю его на плиту.

Зажечь спичку получается с третьей штуки. Бракованные попались, брала самые дешевые. Какие-то вспыхивают слишком, какие-то чиркаешь-чиркаешь, а толку нет.

Но и третья гаснет от потока воздуха за спиной. Я замираю, чувствуя рядом обжигающее мужское тепло, слыша над ухом дыхание.

— Что вы себе…

— Я помогу, — он мягко протягивает руки вперед, почти обнимая меня за талию, едва касаясь кожей кожи, одной ладонью прячет мою кисть с коробочкой, второй переплетает пальцы, в которых я зажала новую спичку.

Завороженно слежу за движениями мужчины, жадно рассматриваю скульптурные руки, объемные вены, что темнеют под светлой кожей, и не дышу. Только чувствую, как сердце прыгает между ребер, пытаясь вылететь через спину и ударить Давида в грудь.

Он стал другим. Сильным и мощным, как Аполлон. На руках появилась какая-то грубость и рубленность. Раньше его длинные пальцы были очень нежными и очень теплыми. А сейчас они близко, но я не смею прикоснуться.

Я бешено хочу, чтобы он ушел, но совесть не позволяет. И что-то еще…

Мне некуда отступить, и не могу сбежать, потому не сопротивляюсь. Казалось бы, чего бояться и возмущаться, ведь Аверин ничего не делает. Стоит за мной, склонился и молчит.

— Не нужно, — тихий писк вылетает из горла. — Я сама.

— Это всего лишь спичка, — шепчет и, сильнее прислонившись ко мне, проводит зеленой головешкой по боковушке коробки. Деревяшка вспыхивает… и я следом — слишком давно у меня никого не было, а писать откровенные книги — это каждый раз ходить по тлеющим углям. Завести себе партнера для секса при живом муже — у меня не хватило наглости.

Еле сдерживаю стон, когда Давид наклоняется и будто невзначай касается губами моих волос. Газ вспыхивает от огня, и Аверин, вытянув руки, при этот небрежно огладив мою талию ладонями, уходит к столу.

Я долго не могу прийти в себя. Меня ведет. Нужно гнать его, а не могу.

— Что с отцом… — прокашливаюсь и не поворачиваюсь. Так и стою к нему спиной и делаю вид, что занята тарелками и чашками. Недоговоренность повисает в воздухе, Аверин молчит, и мне приходится выглянуть через плечо.

Стоит ко мне спиной, ссутулился, уперся ладонями в стол и смотрит на полки с цветами и кулинарными книгами.

Ощущение, что он сейчас рухнет между столом и стульями, как бревно. Наверное, срабатывает материнское сердце, все-таки он отец моего сына, я бросаю посуду и подбегаю с одной стороны мужчины, опрометчиво вцепляюсь пальцами в его руку.

— Ты… вы в порядке?

Его взгляд, брошенный, как стрела, из-под черной густой челки, проникает в поры, обжигает кожу.

— Нет. Я. Не. В порядке… — повернувшись, тянется ко мне, но я отступаю к окну.

— Пожалуйста, не нужно, — шепчу неуверенно.

— Что именно? — наклон головы и взгляд, направленный на мои губы.

— Этого… — смотрю в его пьяные от возбуждения глаза и понимаю, что сама впустила зверя в дом. Я знаю, каким он может быть искусным совратителем.

— Мам, все в порядке? — в дверях появляется Миша.

Я отскакиваю к мойке, а Давид спокойно, будто ничего не происходит, тянется к форточке и приоткрывает на проветривание.

— Еще пять минут. Чайник закипит, — говорю сыну. — Я позову.

— Ага, — сын бросает на Давида странный, долгий взгляд, рассматривает его спину, а потом, изогнув губы в неровную линию, уходит в коридор.

Повисшее напряжение давит и угрожает взорваться снопом искр, меня всю колотит и трясет. Чашки цокают друг о дружку, ложки выпадают из рук, и я не могу собраться. Он слишком близко.

— Все хорошо, Арина, — тихий шепот ложится на плечо, вбивая в позвоночник железный прут. Вытягиваюсь по струнке, боясь выдать свои эмоции. — Я не страшный. Доверься.

— Вам стоит держаться на расстоянии, — опускаю голову и понимаю, что слишком давлю кулаки и изогнула одну из ложек.

— Почему? — низко, тихо, рокочуще, слегка касаясь моего плеча кончиками пальцев, перемещая волосы на одну сторону.

— Я замужем.

Смеется. Не шумно, а сдавленно. Прыскает и целует меня в висок, разгоняя жар по всему телу.

— Вы пьяны.

— Пьян, — кивает, от этого его губы соскальзывают на мою щеку, а рука, что до этого нависала над плечом, вдруг фиксирует голову и заставляет повернуться к нему лицом. — Тобой пьян, Арина, и не соображу почему.

— Убери… те… руки.

— Неа, — еще немного подвигает меня к себе, не разворачивая, а лишь заставляя смотреть ему в глаза.

— Я вас выгоню, — шепотом.

— Хм. Сама-то в это веришь? — на его губах играет лукавая улыбка.

— Полицию вызову… — сипло.

— И что ты им скажешь?

— Что вы пристаете…

— Как страшно. А хотя, — он склоняется к губам, неизбежно, неотвратимо, вдыхает жадно, словно наслаждается моим запахом, — вызывай. После похорон отца и трех дней бессонницы, может, меня поколотят, и я, наконец, усну.

— Вы больны.

— Смертельно…

Нас разделяет свист чайника. Аверин все-таки отпускает меня, оставляя на губах неслучившийся поцелуй. И я ненавижу себя за слабость, что хочу этого, вопреки здравому смыслу и гордости. Каждая пора тянется к нему, горит по нему, трепещет, и я заставляю себя противиться через силу. Он ведь предатель, вспомни, Арина. Вспомни!

Справившись с чашками, переношу их по одной к столу и замечаю, что Давид куда-то ушел.

Нарезаю торт, убираю вино в холодильник, к остальным пакетам не притрагиваюсь — неудобно копаться в чужих вещах.

Не хватает нескольких долгих минут, чтобы успокоиться, все еще дрожу, будто у меня лихорадка, но все равно спешу в комнату, чтобы позвать малышей к столу, заодно и проверить, куда делся наш горячий доктор. Понимаю, что Давида и здесь нет.

Неужели ушел?

Давид. Наши дни

От коньяка, что мы выпили с Данькой, или от запаха недоступной, но безумно желанной женщины, мне становится так дурно, что приходится сбежать в коридор и, не найдя уголка, где я мог бы уединиться на пару минут, вывалиться в подъезд. В одной рубашке.

Отлично. Здесь так холодно и мерзко, что почти сразу в голове проясняется, хотя в брюках все равно пожар. Яйца натурально ноют от неудовлетворения, а это признаки нехорошие. Надо было Крис вызвонить, а не сюда переться без надежды на продолжение. Так и свихнуться можно.

Спускаюсь на пролет, замираю в полумраке и, упираясь ладонью в стену, пытаюсь дышать. Сверху слышу движение и шорох одежды. Кто-то спускается по ступенькам, проигнорировав лифт. Да мало ли, кто там прется. Вдруг, как я, брезгует грязными кабинками.

Я выравниваюсь и, повернувшись спиной к стене, скрещиваю перед собой ноги и руки.

Человек не один, по двоящимся шагам понимаю, а еще тихим приглушенным голосам. Мужским.

В темноте мелькает луч фонарика, что на миг слепит глаза. Как-то слишком торопятся эти двое, сбегают по ступенькам и, заметив меня, внезапно замирают напротив. Невысокие, но довольно коренастые мужички, судя по силуэтам.

— Вываливай карманы, — блеск лезвия совсем меня не пугает. Я больше переживаю, что Арина тут живет и все время ходит одна. И дети.

Расставляю ноги, чтобы стоять крепче, расслабляю руки, опуская вдоль тела, и улыбаюсь в темноте.

— А то, что?

Прямо исполнение желаний. Так хотелось, чтобы меня поколотили. Вот оно спасение от возбуждения, я теперь Егора даже понимаю — тот вечно в бойцовских клубах зависает до потери сознания. Говорит, что ему помогает отрешиться от внутренних проблем.

— Ты что, бессмертный? — один сплевывает в сторону, второй подбирается справа, чтобы перехватить меня, но я отступаю. За спиной мусоропровод, и случайный удар локтем получается слишком шумным. Привлекающим внимание.

— Мразь! — первый бросается по ступенькам наутек, а тот, что с ножом, на меня.

Темень такая, что я едва различаю, где мои, а где его руки, но свист лезвия над ухом получается определить. И даже отклониться и выбить оружие из тощих рук, хотя оно, сука, все равно успевает чиркнуть острием по щеке.

Я не силен в драках, как-то в молодости особо не приходилось тренироваться. Пока был мал и юн, со мной охрана всегда ездила, а потом… Да я же мирный, никому жить не мешаю, в споры не лезу. Прошлым летом в клубе было, мудаки пристали к танцующей девушке. Заступился грудью, но там охранники быстро растянули нас, а я получил прекрасный секс в ВИП-комнате в благодарность.

— Давид! — вскрик Арины пугает ублюдка, он на секунду сомневается, добивать меня или нет. Из квартиры спасительный луч прокладывает ленту до моих ног.

Слепну опять. То ли от удара в грудину, то ли от яркого освещения.

Я боюсь, что потеряю равновесие или сознание, а этот конченный нарик нападет на девушку, а там еще и дети, потому зверею по щелчку и даю мудаку в рожу, слыша, как хрустит от удара кулак и лопается кожа подонка.

Меня откидывает на стену от толчка.

И все затихает. Припав на колено, считаю топот удаляющихся ног. Как он после моего удара вообще встал? Ла, надо меньше пить. Приближающиеся шлепки привлекают мое внимание, но сразу подняться не получается. Арина босиком за мной выбежала, вот же глупая.

— Боже… Давид, зачем ты вышел? — у нее меняется голос. С холодного он перетекает в тревожный, дрожащий. — Поднимайся, — она маленькая, невысокая, но у нее хватает духу поднырнуть под меня и толкнуть вверх.

Встаю на ноги и плетусь вместе с девушкой, обнимая ее за талию, жадно вдыхая свежий запах волос. Возбуждаюсь и горю рядом с ней, а всплеск адреналина только хуже делает. Ненавижу себя за это. Вот бы поухаживать, как все нормальные мужики, но нет же, мне сразу вкусненькое подавай. Какая баба не сбежит?

Арина заставляет встать у стены в коридоре, не понимая, что обжигает меня прикосновениями, касается груди и живота, проверяя, что я цел, быстро закрывает дверь и, возвращаясь мне под руку, тянет в ванную. Я делаю вид, что мне хреново, слабо переставляю ноги, на самом деле же — меня ведет от нее, а не от драки.

— Ма-а-ам, — выглядывает из комнаты обеспокоенный Мишка.

— Сидите в комнате! — отмахивается Ласточка и тащит меня дальше.

В маленьком помещении нам тесно вдвоем, но девушка не сдается, толкает меня, заставляя сесть на край ванны, а сама мечется от умывальника до полочки. Наверху стоит металлическая коробка с нарисованными на салатовом фоне зебрами, и Ласточка не дотягивается, чтобы ее достать. Мне приходится подняться и помочь, прижаться всем корпусом к девушке и почувствовать каждый изгиб женского тела.

Издевательство.

Она быстро поворачивается и оставляет коробку между нами.

— Не волнуйся так, — хрипло смеюсь, разглядывая ее румяное лицо. — Ничего же не случилось.

— Ты весь в крови, — еле шевелит губами. Хочу толкнуться в них до невозможной глубины. И не только языком.

— Плевать, — тембр от возбуждения снижается, — за то ты уже не выкаешь.

— Совсем дурак? — она вскидывает бровь и продолжает шептать. Видимо, не хочет пугать детей произошедшим. — Чего ты прицепился ко мне, доктор Аверин?

— Хочу тебя, — усмехаюсь, ведь ответ очевиден.

— Я замужем, — на ее щеках настоящие розы смущения, и я, наглея, запускаю пальцы в густые волосы и тяну девушку на себя. Коробка все еще мешает, упирается мне в живот, но я совершенно очумел от этой женщины.

— Врешь, Ласточка, — шепчу в приоткрытый от удивления рот, но держусь на расстоянии, не давлю и не напираю. Она сама должна податься вперед, позволить взять ее.

— Сиди уже, — Арина отталкивает меня в грудь, но у нее не получается.

Замечая панику в ясных глазах, все-таки сажусь на бортик ванны. Скрывать возбуждение смысла нет. Девушка встает между моих ног и упрямо не опускает взгляд, но по блеску в радужках осознаю, что мое состояние и реакция ее очень даже волнуют.

— Ты очень красивая, — прикрываю глаза, когда она касается моего подбородка влажной ваткой.

— И чужая, зарубите себе на носу, докторишка.

Словечко-то какое… меткое.

Жду, пока она уберет капельки крови с моей щеки, бросит на край умывальника кусочки испорченной ваты, только потом перехватываю ее ладошку и тяну к губам. Один вдох, движение вверх, и она уже дрожит, как лист на ветру, качается от трепета и закатывает глаза, сдерживая свои эмоции и чувства.

Давит на подходе стон.

У нее весь вечер зрачки расширены, дыхание частое, глубокое, а сердце лупит в грудь так, будто выскочить желает. Она хочет меня, только себе не признается в этом.

— Давид, прекратите, — вырывается Ласточка, но стоит мне коснуться линии жизни языком, выпускает свист поражения.

— Я тебя добьюсь, Ласточка, — пьяно шепчу, захватывая пальчик губами, покусывая нежную кожу.

— Уходите, — шипит она, снова пытаясь вырваться.

— А как же чай? — поднимаю взгляд, скрещиваясь с ее испугом и жаждой.

— Дома попьете.

— Н-но й-я-а з-же роанен, — язык заплетается от хмельного состояния, приправленного острым желанием ее отыметь прямо здесь, на стиралке.

— Царапина, — шепчет, хлопает густыми ресницами, а я ныряю в серебро ее глаз, как в бездонные воды океана.

— Н-не выгоняй, прошу тебя, я буду слушаться, — поднимаю шутливо руки, отпуская ее. Хотя это и сложно дается.

Девушка тут же отступает, влипая в стену лопатками. Не сильно далеко получается, рукой дотянусь, но ее вид, загнанный и пораженный, меня немного приводит в чувства.

— Еще раз полезешь, свалишь в туман, — огрызается яростным шепотом, тыча в меня крошечным пальчиком. — Уяснил?

— Яснее некуда, — роняю голову.

Ласточка срывается с места, как птица с провода, и исчезает за дверями, а я еще некоторое время сижу и разглядываю сбитые костяшки на руке. Завтра гематома будет, если холодное не приложить.

Но Арина тут же возвращается и протягивает мне пачку масла, завернутую в вафельное полотенце.

— Иди к столу, поздно уже, детей пора спать укладывать.

— Арин, — окликаю ее. — Где он? Твой муж…

— В командировке, — заготовлено отвечает и снова скрывается в коридоре. — Дети, идите пить чай.

— Ма, а кто кличал? — интересуется Юла.

— Да это соседи буянили, — поясняет Арина, и они малым табуном проходят мимо приоткрытой двери ванной.

Я плетусь следом. Прячу ударенную руку за спиной и застываю в дверях, понимая, что кухня слишком маленькая для нашей оравы. А мне со своей комплекцией вообще сесть негде.

Арина понимает это и, заламывая руки, показывает на единственный оставшийся стульчик у окна.

— Я, пожалуй, пойду, — улыбаюсь малышам. Они уже наминают торчик, а малявка так прикольно мычит, выражая восторг от десерта.

— Но как зе цяй? — с набитым ртом спрашивает девочка.

— В другой раз, Юла. Миша, — обращаюсь к мальчику, что тоже с удовольствием ест торт, но не торопится, как сестра, а откалывает кусочки вилкой и медленно подносит ко рту, вдыхая аромат выпечки. Услышав свое имя, он поднимает на меня синий взор, и тут же хмурит темные брови. — Там, в пакетах, для вас есть подарки, поможешь сестре распечатать?

— Конечно, — отвечает пацан, с надеждой поглядывая на Арину.

Я на нее не смотрю, не могу больше — лопну, если не убегу. Не думал, что это будет так сложно.

Ухожу, не прощаясь, в коридор, набрасываю на плечи пальто, ныряю в туфли и на ходу набираю Егора.

— Ты еще тут?

— Жду, — сонно протягивает Меркулов.

— Окей, сейчас буду.

Поворачиваю замок и толкаю от себя дверь, но меня останавливает теплая рука на плече.

— Спасибо, — тихий шепот летит в спину.

Повернувшись к Арине, долго смотрю в ее нежное лицо. Изучаю родинки и морщинки, считаю ресницы.

— На здоровье. — Прячу руки за спиной, чтобы не дернуться и не обнять ее, еще раз втянуть вкусный запах. — И не вздумай мне пересылать деньги. Обижусь и буду приходить снова и снова.

— Не приходи, Давид.

— Это просьба?

— Я не стану повторять, — она уводит взгляд, опускает его ниже, на мою ширинку, а меня дергает, словно получил хлыстом по спине.

Толкаю ее в стену и жадно впиваюсь в губы. Хватает двух-трех глотков, чтобы сойти с ума. Ее вкус, ее запах, ее страсть — все это коктейль круче виагры.

Сам отрываюсь, потому что дальше — только один выход, а вернее, вход, и выталкиваю свою тушу в подъезд.

Не мешкая, спускаюсь по ступенькам и вываливаюсь в осеннюю холодную ночь.

Она будет моей. Не знаю, как и почему, но я все сделаю, чтобы присвоить девушку себе. Для начала нужно найти муженька, о котором она постоянно твердит. Ощущение, что это прикрытие, чтобы не трогали и не цеплялись к ее красивой попке, но проверить стоит — замужних все-таки тяжелее совращать, есть ведь и личные пунктики.

К черту пунктики! Я так хочу Ласточку, что плевал на ее благоверного с высокой горки. Моей будет. Точка.

Несколько дней я терпел. Затем еще неделю следил за Ариной. А на второй у меня начались заезды… от воздержания, конечно.

Приказал, ладно, ласково попросил Егора не выпускать Ласточкину из вида. Меркулов странно поморщился, но все-таки выполнял свою работу. Молча. Без вопросов. Что для него весьма удивительно.

Некоторые дни, когда друг не мог, я перебрасывал приемы на коллегу и сам околачивался около подъезда, менял машины и одежду, чтобы не примелькаться любопытным соседям. И так бабульки-сплетницы уже косились в мою сторону. Уверен, ломают себе голову не первый день, к кому это такие дорогие тачки приезжают каждый день.

Я уже знал, когда моя Ласточка встает, когда засыпает и выключает свет в квартире, когда идет в ближайший супермаркет купить продукты, когда ведет детей в школу. Все знал. Кроме одного. Где ее благоверный? За эти десять с приличным хвостом дней он ни разу не появился. Неужто такая долгая командировка? Капитан корабля он, что ли?

— Даня, есть новости? — набрав друга, я откидываюсь на спинку кресла и неотрывно слежу за подъездом, не хочу девушку пропустить сегодня. Должен хотя бы одним глазком посмотреть.

— Аверин, ты что, совсем? — присвистывает Соколов, словно я уже давно того… свихнулся. — Ты мне сегодня уже третий раз звонишь, романтик хренов. Причем первый раз твой звонок был очень не вовремя.

— Разбудил? — сжимаю переносицу. Что, правда, я набирал его сегодня? Не помню. Как яйца с утра гудели — помню, а вот остальное — смутно.

— Представь себе! В пять утра я сплю вообще-то. И сейчас досыпаю то, что ты мне не дал, когда звонил в шесть! Блин, Давид, что с тобой? Так эта Ласточкина хороша, что ты напрочь мозг потерял? Обычная девушка, на первый взгляд — ничего особенного, что тебя так заклинило?

— Не спрашивай, — отклоняюсь назад максимально, чтобы сесть удобнее, в теле уже дней семь жуткая ломота. — С меня скоро искры будут сыпаться.

— О, бля… Довела баба. Что ж ты ее до сих пор не отоварил?

— Выгнала.

— Тебя? Не верю, — он смеется в трубку, а мне вот вообще не до смеха. А хотя… Даня ведь прав. Арина хотела меня, дрожала, когда я ее целовал, мне нужно было дожать, а я отступил. Почувствовал, что сорвется глупая с крючка и больше не позволит подступиться.

— Дань, что по ее мужу? Есть хоть немного инфы?

— Да она чистый лист, повторяю. Заезжал в школу вчера, я же тебе говорил, ты таблеточки для улучшения памяти попей, что ли, — Данька тяжело выдыхает, перемещается, я слышу в трубке стук его каблуков, хлопок двери. — Директор никогда мужа ее не видела, хотя он прописан в деле малявок. Так вот, — друг фыркает, — я только что пробил его — хрен там, пусто, как в танке. Нет такого. Он выдуманный. Ни единого следа. Ласточкина хотя бы за последние лет десять наследила, а он… пустышка.

— Звучит бредово.

— Согласен.

— А ты смог найти под каким именем она пишет?

— Нет. Зацепок нет. В сети ее фотографий я не нашел.

— Да и я. Потому к тебе и обратился.

— Понял, не дурак. Что она хоть пишет?

— Сложно сказать, — я на миг прикрываю глаза. — Малая заикалась, что сказки, но у меня есть подозрения, что сказки эти не простые…

— Золотые, — заразительно смеется Соколов, изображая стон в трубку.

— Хватит ржать, конь озабоченный. Лучше делом займись.

— Мне уже и самому интересно, кто она такая, эта твоя птичка-невеличка с писательским талантом. Сейчас ищем по базе, но десять лет прошло, она могла и внешность изменить, а фото, что ты дал — ну, хреновое оно. Сам понимаешь.

— Другого нет, я и так украдкой снял. А зачем ей внешность менять?

— Это уже ее нужно спрашивать? Хочешь, я приеду — устроим допрос с пристрастием, выведем Ласточку на чистую воду?

— Нет! — мой вскрик пугает собравшихся на солнце голубей. Они взлетают, как хлопья, и уносят с собой вибрирующее «ур». Я дергаюсь закрыть окно, ветер сегодня отчаянно мерзкий, пронизивающий, но входная дверь подъезда вдруг открывается, и на улицу, в тонкой осенней куртке дешевого покроя, выходит измученная Арина. Что-то совсем она осунулась за эти дни.

Я какое-то время не могу дышать. Жадно впитываю каждое ее движение и, сцепив зубы, затыкаю либидо, но оно, падла, рвется из штанов, будто вулкан проснулся.

Засада. Какая же она немыслимо красивая. Даже в этой шапке набекрень, что прячет ее густые волосы. Даже в этих старых мешковатых штанах и безобразной куртке.

— Давид! — свистит в ушах голос Даньки. — Ты тут?

— Тут, — шепотом, свистящим и хрустящим. — Она вышла, не могу говорить. Позже перезвоню.

— Не вытвори там ничего, — предостерегает со смешком Соколов. — Воздержание в твоем случае — очень опасно, а я тебя прикрывать не стану, насилие не переношу, ты же знаешь.

— С ума сошел? Какое еще насилие? Я же говорил, она отвечала мне, будто голодающая, но все равно не дала. Гордая, видать. Да и за собой следи, Сокол ненаглядный, — и отбиваю связь.

Даня не страдает гиперсексуальностью, но ни одну бабу стороной не обходит, тот еще ловелас и порочный жеребец. У него после первого брака установка — не доверять бабам, но отоваривать их по полной, наслаждаясь жизнью. Так что… мы в этом даже чем-то похожи. Да только у меня клин какой-то из-за Арины. Несколько раз пытался с Кристиной пошалить на этой неделе — все бурлит и крутит, а на нее не встает. Черт-те что. Пришлось пить успокоительное, но на седьмой день я еле пережил прием больных — чуть не задрых перед пожилой дамой, мамочкой одного из местных воротил, что пришла проверить сердце.

Решил, что таблетки моей проблеме точно не помогут, нужно решать вопрос кардинально. Сгребать Арину в объятия и держать, пока не закричит от удовольствия.

Ласточка, быстро перебирая ножками в старых ботинках, спешит по краю тропинки и ныряет под арку, оплетенную с одной стороны диким виноградом. Красным сейчас, по осени, как будто кровь пролилась на стену. До супермаркета рукой подать.

Не отвожу глаз, пока девушка не скрывается за поворотом, только потом выбираюсь из авто, закрываю дверь и плетусь следом. Не знаю, что сделаю и скажу, но сегодня я должен попытаться с ней наладить связь — хотя бы минимально.

Приходится несколько раз прыгнуть на пятках, чтобы сбить стояк, но оно не особо облегчает состояние — от боли в яйцах едва переступаю с ноги на ногу, а во рту собирается горько-соленая слюна. Пальто спасает положение, прикрывает стратегические места, но слегка топорщится впереди.

Чтобы умерить жар, я сильно сжимаю кулаки и судорожно сглатываю комок в горле. Боль немного отрезвляет. Спасибо Егору, что посоветовал грушу дома повесить, а еще сходить в спортзал. Он вчера прилично вытряс из меня дури, спал я, как убитый, но с утра все по новой закрутилось, вашу диссертацию. И каждый день все мощнее и мощнее была эта больная тяга к чужой женщине.

В магазине держусь в стороне, издали наблюдаю, как Арина тщательно выбирает крупу, берет самую дешевую, кукурузную, пшеничную и манную, несколько пачек молока, сахар, соль, а потом долго гипнотизирует полку с мясным, но так ничего и не берет. Твою ж мать… все, что я ей привозил — явно закончилось, а на новое денег, видимо, нет.

Подхватываю куриные ножки, свиную лопатку, индюшиные медальоны, добавляю в корзину тушку лосося, головку сыра и лоток яиц. Держусь с Ласточкиной в разных залах, так боюсь ее спугнуть, но каждый раз украдкой выглядываю из-за угла, чтобы не потерять. Возле стенда с орехами и фруктами набираю всякой всячины для детворы, а потом на выходе добавляю в корзину еще приправы, зелень и творог.

Сталкиваемся мы с Ласточкой на кассе. Арина смотрит под ноги, вытягивает из скромной сумочки карточку, чтобы оплатить товар, но, подняв затравленный взгляд на меня, тут же роняет ее. Я ловлю пластиковую штуку на лету и осторожно возвращаю хозяйке. Прикоснувшись, понимаю, как дрожит она, как не ожидала меня здесь увидеть. И как шокирована.

Ресницы взлетают, зрачки расширяются, затапливая серебро глаз, а ноздри, красивые, аккуратные, трепещут.

— Давид… Рустамович, здравствуйте, — голос обрывается, девушка бросает взгляд на мою полную еды корзинуи поспешно отворачивается, поджав губы.

— Добрый день, Арина, — выкладываю продукты на ленту. Делаю вид, что наша встреча — просто случайное совпадение. — Как малыши?

— Все хорошо, — она сдавливает в руке карту, отчего костяшки белеют, и пристально следит за своей суммой, что увеличивается на экране кассы. Считает, догадался я. Боится, что не вложится.

Так и есть. Пачку сахара Ласточка, дрожа и сутулясь еще больше, откладывает. Меня волнует ее загнанность — приходится сжать челюсть и отвернуться — на губах так и вертятся маты. Кто ее до этого довел? Кто оставил одну?

Ласточка. Наши дни

Расплатившись, выбегаю из магазина, будто за мной гонится стая бешеных собак. Меня всю колотит и трясет. От унижения и стыда.

Почему снова он? Почему здесь?

Чтобы не мелькать, ныряю поскорее в арку, бегу к подъезду и, не дожидаясь лифта, перепрыгиваю через ступеньки, чтобы едва дыша вылететь на нужном этаже. Руки ходят ходуном, не с первого раза получается найти ключ. Только на третий глобальный переворот в сумке вспоминаю, что бросила его в карман куртки.

Но вставить в замочную скважину — то еще испытание, когда руки решили жить отдельно от тела, а дыхание рвет грудь. Нескольких секунд не хватает, чтобы отдышаться, сипло хватаю ртом воздух, я боюсь до ужаса, что призрак из прошлого будет преследовать, потому отчаянно пытаюсь попасть в дырочку.

— Я помогу, — теплая рука перехватывает мою кисть и спокойно направляет внутрь щелочки. Этот жест настолько порочный, настолько откровенный, что меня буквально сносит волной накатившего на спину жара. Шумно вдыхаю через нос и не могу шевельнуться, когда замок щелкает, а мужчина еще плотнее прижимается бедрами и телом, чтобы открыть дверь.

— С-спасибо… — шепчу и практически сбегаю от чужих прикосновений, прячась внутри квартиры.

— Арина, можно я войду? — летит следом мягкий голос Давида. — На несколько минут.

Замираю, до паники желая, чтобы он ушел, а потом меня осеняет.

Веду себя, как дикая, в самом деле. Давид заподозрит неладное, если я не возьму себя в руки. Но он слишком на меня влияет, отравляет с первого вдоха, нельзя находиться с ним рядом. И я, вопреки разуму, киваю и подвигаю плечо, чтобы позволить мужчине пройти.

Он крупный. Ему приходится пригнуть голову, чтобы не врезаться темечком в планку двери. Будто случайно касается моей талии, чтобы отодвинуть и переместить в тесный коридор.

Втискиваю пакет и сумку на полку, дрожу, не в силах справиться с нервами. Поворачиваюсь, чтобы утонуть. Захлебнуться в его синих радужках.

Мы застываем в домашнем полумраке, сталкиваясь взглядами, будто звонкими стрелами. Аверин до сих пор сводит меня с ума, и этому нет объяснения. Как и не было все те годы, что я жила с дырой в груди после его предательства. Муж — попытка заклеить глубокую рану, но дешевая и некачественная, потому что я с трудом переносила запах его тела и к сексу готовилась морально по несколько часов, чтобы после его пыхтения надо мной драить себя в душе до красноты и глотать слезы. Честно… я выдохнула, когда два года назад он сбежал с концами. Его постоянная агрессия научила сдерживать свои эмоции и желания, погребла меня под тоннами неуверенности и нелюбви к себе, заставила научиться покорности и покладистости даже тогда, когда он ущемлял мою волю. Вернее, остатки ее.

Я боялась. Каждый день боялась, что он сорвется, но сильнее всего боялась за детей. Только ради них и терпела, а пока муж был на работе, искала варианты, как от него уйти.

Наверное, я бы не связалась с Сергеем, если бы не беременность Мишкой. Остаться одной без гроша, с угрозой выкидыша, в чужом городе, брошенной, преданной — оказалось для меня сильным ударом. Я поддалась на уговоры, поверила в обещания, что все будет хорошо. Не было хорошо, и никогда не будет. После рождения сына пару лет были более-менее сносными, если постоянные пьянки мужа с друзьями можно такими назвать, пока я серьезно не заболела и не смогла нормально удовлетворять благоверного.

Вот тогда его истинное лицо раскрылось. Настолько, что я до сих пор шарахаюсь своего отражения и с благодарной горечью обнимаю малютку Юлю. Если бы не тот вечер, она бы не появились на свет, а я… я уже преодолела.

И теперь, когда связь с мужем оборвалась, когда он перестал мелькать в нашей жизни и присылать подачки, я по-настоящему выдохнула.

Слишком мы разные. Слишком с ним было тяжело.

Но я никогда не думала, что сладкое и хрупкое прошлое может ранить сильнее, чем терпеть нелюбимого и жестокого мужчину рядом.

Мы с Давидом смотрим друг на друга, глаза в глаза, не дыша. Синева его радужки полна темных пятен. Они сверкают влагой, и по краям, по густо-черному ободку, будто капельки серебра кто-то рассыпал. Ресницы взлетают, чтобы опуститься, спрятать цвет глаз, а Аверин шумно втягивает воздух, расширяя красивые ноздри.

И тут же отступает от меня, тянется помочь снять куртку и виновато отводит взгляд в сторону, а я трусливо пячусь.

— Не нужно, — и отворачиваюсь от него, чтобы справиться с застежкой — замок заклинило, когда выходила в магазин, не хочу, чтобы Давид понял и это. Хватит с меня унижений.

Получается буквально содрать бегунок.

— Угостишь кофе? — спрашивает Аверин, цепляя пальто на крючок, снова подходя максимально близко. Я чувствую пронизывающее тепло, исходящее от крепкого тела. Он не прикасается, нет, но в миллиментрах от его кожи — мое поражение.

— Могу предложить воды, — бросаю на него яростный взгляд через плечо и снова отступаю — нельзя было пускать его, какая же я дура. Он ведь видел, что мне на сахар не хватило денег, решил теперь унизить? Растоптать? — Из-под крана. Пойдет?

— Арин, — шепчет мужчина, снова роняя голову, темные густые волосы падают вперед и накрывают синеву глаз, — извини, я не хотел обидеть. То, что ты в таком состоянии… не твоя вина.

— Что?! — резкий вдох, к щекам приливает кровь, будто меня ударили наотмашь. — В каком состоянии? И чья же вина?! — обхожу его и, резко подхватывая пакет, что до этого бросила на полку, спешу на кухню. Нужно объяснить этому мужчине, что ему здесь не место. Но внутри трепещет что-то горячее, невозможное, нелепое желание, чтобы он остался, поговорил со мной, услышал, понял, как мне было плохо все эти годы, поцеловал… зашел за грань. Никто не добивался меня, никто, никогда не смотрел ТАК. Как он.

Тварь. Кажется, мой голод перешел в стадию рецидива. Я не могу думать об этом предателе в таком ключе. Сейчас уже и муж сгодился бы для утоления жажды, но только не Давид. Только не тот, что потоптался по сердцу. Я не попадусь на его широкую улыбочку снова. Ни за что.

Он идет за мной, шуршит пакетом. Решил купить меня, подонок? Жестоко, когда дома нечего есть, а последние деньги я отдала в школу на очередной ремонт и фонды. Осталась мелочь на крупы, а завтра не представляю, что делать — хозяйка придет за квартплатой, хоть бери и почку продавай. От Сергея ни весточки, ни копеечки. Да я и не хочу от него брать, эти деньги особо не спасают, а лишь делают меня обязанной.

Сама виновата. Связалась не с теми мужчинами, испортила себе жизнь, нечего сетовать на других. Да и успех обошел меня стороной… Много лет не удается найти ту золотую середину в творчестве, что принесет стабильность и комфорт. Не то я пишу, что требует современная аудитория, не те темы поднимаю. Душу зачем-то выворачиваю, ищу смысл в каждом слове и строчке, а оно… никому не нужно. Потому что последняя книга — полный провал, пришлось удалить, отреветься в подушку, когда дети спали, и попытаться начать новую. Да только страхи теперь, как пчелы, гудят в голове: вдруг опять будет не то… вдруг снова провал? Как жить потом? На что?

Согласиться уборщицей в школе поработать? Видела объявление на воротах, но стыдно стало, еще моих детей за это затюкают.

И так Мишка вечно в синяках ходит, допекают его одноклассники. Сынишка не признается, что они не поделили, а я не знаю, как ему помочь: вмешиваться он не позволяет. Один раз попыталась поговорить, достучаться, но сын потом два дня со мной не разговаривал и неделю через губу цедил слова. Мол, не лезь не в свое дело.

Я на автомате достаю кастрюльку для каши. Дети придут через три часа, она как раз дойдет.

Знаю, что Давид стоит за спиной, чувствую каждой клеточкой, каждым волоском, что вздыбился на коже. Он долго молчит, наблюдает, и мне кажется, не дышит.

— Тебе не нужно было приходить, — говорю тихо, дрожащими пальцами распечатывая пакет. Просыпаю часть драгоценного зерна на пол. — А мне не стоило тебя пускать.

— Арина, я не враг тебе, — отвечает Аверин. — Хочу помочь.

— Благотворительностью увлекаешься? — я веду раздраженно плечом, неприятно мне все это. Словно на сковороде жарюсь под его взглядом.

— Нет. Я не такой душка, к сожалению, но…

— На мне система сломалась? — говорю, стоя к нему спиной. Боюсь обернуться и снова утонуть. — Так и по миру клинику пустить можно. Давид, я ошиблась. Уходи, прошу тебя, и не нужно ничего приносить и покупать. Сама справлюсь. Вообще — забудь сюда дорогу.

Он делает шаг, слышу шорох за спиной, дергаюсь сбежать, но меня запирают крепкие руки с двух сторон, а пшеничная крупа вся высыпается мне на ноги.

— За что ты меня так ненавидишь, Ласточка? — голос Давида оказывается на затылке, вплетается горячими лентами в волосы, обжигает кожу.

И слова чуть не слетают с губ. Я вовремя прикрываю ладонью рот и шумно вдыхаю носом.

Мне остается лишь молиться, что он не зайдет слишком далеко, а я смогу противостоять.

Зря пустила его. Зря. Теперь понимаю, но поздно.

— Отойди, — шепотом, подрагивая от трепета.

— Ответь… Я ведь не дурак, вижу, что тебе это тоже нужно.

Взгляд падает на нож, но я не чувствую рук и взять его оказывается проблематично. Я не хочу причинять Аверину боль, ведь он отец моего ребенка, но, чувствуя за спиной тяжелое дыхание и легкие касания к коже напряженных мускул, я снова и снова смотрю вниз и тянусь к столовому прибору, чтобы цепко перехватить его холодными пальцами.

— Прошу тебя, — голос совсем сел, я будто прокуренная баба с вокзала. — Не приближайся.

Но Давид не слушает. Мотает головой и, ласково отодвигая мои волосы на одно плечо, обжигает кожу горячим поцелуем.

— Я хочу тебя. Слышишь? Хочу.

— А я тебя нет, — но сказанное звучит жалко и ненатурально, будто все тело надо мной насмехается. Душа противится, а я льну к его прикосновениям, отклоняю немного голову, чтобы поцелуи не прекращались. Сумасшедшая.

— Ври больше, Ласточка, — когда он касается ладонью моей спины, я будто падаю с высокой горы, расправляю крылья и парю в облака, осторожно нащупывая ветер.

Ноги словно набиты ватой — подгибаются, но упасть мне не дают, придерживают второй рукой за талию и тянут назад. Прижимая, доказывая, как хотят меня. Безумец.

— Пришел в чужой дом, к чужой жене, — пытаюсь оттолкнуть его, но тщетно — я словно привязана, приклеена к нему. — И думаешь, что все так просто? Захотел — взял?

— Покажи мне мужа, и я уйду, — прикусывает мое ухо, рассыпая пучки мурашек по коже. Невесомо шепчет, а я чувствую спиной и бедрами, как его колотит. — Навсегда уйду и… — поцелуй перебегает с затылка на шею, шершавый язык рисует линию по скату, зубы подцепляют ворот футболки и немного стягивают вниз, впиваются в плечо, делая меня податливой глиной в его руках. — Когда ты так близко, мне крышу сносит. Скажи, что муж — это всего лишь прикрытие. Скажи, что ты осталась одна. Я ведь помогу, дам тебе защиту и поддержку. Арина-а-а. Я ведь так мало прошу взамен. Тебе же тоже это нужно.

— Что именно? — стискиваю рукоять до боли в пальцах и не дышу. Меня будто парализовало от его сладких прикосновений.

— Секс. Просто секс.

— Идиот, — срывается с губ. Резко поворачиваюсь к Давиду лицом и выставляю перед собой нож, но он, дурак, будто пьяный — прижимается к лезвию горлом и не моргая смотрит в глаза.

— Так и есть, не отрицаю, — не говорит, просто шевелит губами и тянется ко мне. Кончик ножа прокалывает его бледную кожу, и я, заметив выступившую капельку крови, испуганно разжимаю пальцы.

Аверин ловко перехватывает прибор, чтобы швырнуть его в мойку. Улыбается, гад. Так победно, будто не меньше чем Рим завоевал.

— Ты тоже хочешь меня, — и щурится. Хитро, как только он умеет.

— Ты не по адресу. Я такими вещами не увлекаюсь, — так противно, что он считает меня распутной текущей самкой, но последние недели я сама не своя — будто отравлена после его появления.

— Сексом все увлекаются. Тем более, это очень полезно для здоровья.

— Я, — выставив руки, толкаю его в грудь. — Сказала. Нет.

Аверин не отступает. Смеется. Красиво так, переливчато, глубоко, отзываясь в груди нежной вибрацией.

— Но почему? Я же красивый. Страстный. Сделаю тебе хорошо, не сомневайся.

— Ты наглый придурок, вот кто.

— Наглый, да, но не придурок, — хохочет. — Хотя… может, чуть-чуть сдурел от тебя. Все ты виновата. Слишком пахнешь. Слишком… недоступная и манящая.

Так хочется засмеяться в ответ, но я мотаю головой, чтобы прогнать внезапную веселость. Все серьезно. Он — моя старая хроническая болезнь, и я не хочу снова заболеть. Не имею права. Должна его прогнать, желательно так, чтобы никогда больше не вернулся.

— Я замужем, Давид, — надавливаю ладонями на его грудь, пытаясь отодвинуть, но Аверин, как гора. Твердая, горячая, с вулканом на вершине, что вот-вот разродится лавой.

Ступает ближе, наклоняется и снова смеется.

— Муж тебя явно не удовлетворяет, Ласточка, если ты так голодна, — он так быстро стискивает меня в объятиях, что я не успеваю опомниться. — Я сделаю тебе приятно. Ты не пожалеешь. — Ладонь нагло проскальзывает под футболку, под ней ничего нет — лифчик совсем развалился, и, соприкоснувшись с кожей, заставляет меня тихо пискнуть. Аверин ловок и быстр, стискивает сосок и широкой амплитудой растирает его между пальцами, отчего я теряю равновесие и дар речи.

Только и слышу трах… трах… трах в груди и вытянутый над ухом стон. Мой. Или его. Плевать. Теряюсь в острых и нужных мне ощущениях, плыву по бурной реке, что угрожает растереть меня о прибрежные камни. Что я творю?

— Умоляю, — сипло роняю, когда Аверин приподнимает меня за талию и усаживает на стол. — Отпусти.

— Не могу… — губы к губам, но не в поцелуе, а в настоящей борьбе за воздух. Так глубоко и жадно, что я теряюсь в пространстве и времени. Прихожу в себя, когда Давид стаскивает с меня джинсы, приподнимает осторожно, чтобы освободить ягодицы, и холодная столешница касается голой кожи, а одежда падает на пол с тихим шорохом.

Миг, звонкий, как будто звезды с неба угрожают просыпаться, и Аверин высвобождает себя, немного приспуская брюки. И взгляд не отводит. Горячий, дикий. Не спрашивает, не ждет, жадно прижимается, чтобы развести шире мои ноги и толкнуться, но внезапно с рыком вскрикивает, словно его батогом ударили по спине, и отстраняется. Буквально отскакивает, пытаясь что-то сбросить с себя.

Я от неожиданности и возбуждения не соображаю — так и сижу распластанная на столе, а потом замечаю черно-белое лохматое чудо, бросившееся наутек из кухни.

— Ох, скотина ты, Мурчик, — огрызается Давид. — Я же отомщу. Отрежу кое-что — не будешь такой резвый… Усатый охранник.

Я едва не падаю на пол, слетая со стола. Быстро поправляю футболку, благо она длиннее бедер и все прикрывает, и в ужасе смотрю, как на белоснежной рубашке Аверина проступают алые росчерки, а мужчина, выглянув из-за плеча, будто и не обеспокоен ранами, неотрывно смотрит на мои губы и вдруг смеется.

— Только не говори, что ты замужем за котом.

Давид. Наши дни

Поначалу мне кажется, что она растерялась и, приоткрыв, мною обласканный секунду назад, рот, перестала дышать, но девушка вдруг отряхивается и на ее губах появляется ясная, незнакомая мне улыбка. Улыбка, напоминающая солнце, согревающая до дна моей испорченной души.

— Идем, — заметив мой взгляд, Арина бросается к одной из полок, достает коробку с мультяшными зебрами и прячет себя за нее, будто я без этой преграды не могу представить, какая у нее упругая грудь. — Нужно обработать, — кивает на мою спину.

— Сильно разодрал? — пытаюсь глянуть, но меня сейчас не раны волнуют, а желание продолжать наше секс-рандеву. Вот же Мурчик, кайфолом, такой момент испортил.

— Нужно посмотреть, — тише бормочет девушка и уходит в комнату. Я жадно смотрю ей вслед, на ноги и бедра, и только когда она исчезает в коридоре, даю волю эмоциям.

Матерюсь под нос, как сварщик на заводе. И, самое паршивое, больно не от царапин, больно в паху — яйца скручивает, заставляя меня согнуться пополам и застонать. Бля, придется-таки Крис просить о помощи, свихнусь же без секса.

Когда боль немного отступает, и я могу хоть как-то разогнуться, бреду в комнату. Арина сидит около стола, ко мне спиной. Приготовила перекись, вату. Сидит прямо, словно ей в спину штырь вживили, и смотрит в окно.

— Ложись, — сипло говорит она.

Я замираю позади. Желаю опустить ладони на маленькие плечи, повернуть к себе и… но я понимаю, что она испугается. Теперь все заново придется начинать. Вот же котяра облезлый! Двадцать сантиметров разделяют нас, но я чувствую, как она мелко дрожит, слышу, как порывисто дышит.

— Арин…

— Не нужно. Это не повторится больше, — говорит еле слышно, но словно не мне, а себе.

— Ты нравишься мне, — ближе ступаю, почти касаюсь бедром ее спины, и девушка вытягивается еще больше, поворачивает голову, чтобы я видел ее профиль.

— А ты мне нет. Я замужем, — говорит четко и ровно. Слова, что бьют получше кошачьих когтей, практически рвут кожу, заставляют сердце кровоточить.

— Но где он? Муж, — шепчу, не силах упрашивать. Это совсем как-то тухло и мерзко.

— Не твое дело, — снова отсекает, прокладывая между нами пропасть без возможности построить мост. Резко, ошпаривая раскаленным оловом глаз, поворачивается и показывает на кровать. — Ложись на живот. Обработаю, а то одежду испортишь и зальешь кровью весь пол, и уходи.

— Арин… — тянусь к пуговицам и замечаю, как она расширяет ноздри, жадно принюхивается, окидывает меня беглым взглядом от плеч до ног и снова отворачивается. — Ты можешь сколько угодно обманывать о замужестве, но твое желание не скрыть. Ты нуждаешься в этом так же, как и я.

— В чем? — тянется за перекисью, чтобы снова промочить ватку, но дрожащие пальцы неловко цепляют баночку, переворачивая ее на пол. — Звездец… — вырывается из пылающих от моих поцелуев губ. Я вкладывал в прикосновения всю свою страсть, теперь боюсь, что переборщил и дневной щетиной расцарапал нежную кожу.

Арина мягко сползает вниз, чтобы поднять пузырек, но так и замирает под столом.

Стянув рубашку и морщась от неприятного ощущения липкости на спине, прилично расцарапал паршивец, бросаю ее под ноги, как тряпку — все равно уже только выбросить. Приседаю к Арине, она пытается убрать потеки перекиси, ладонью ведет по линолеуму, растирает и… плачет.

Переместив испорченную рубашку на лужицу, помогаю девушке убрать влагу. Она сильно всхлипывает, прячет взгляд, сутулит плечи, а я тянусь обнять, не в силах сделать что-то еще — не знаю, что теперь поможет. Девушка упирается, бьет кулаками по моей груди, слабо мотает головой, но, когда я встаю напротив на колени, сжимаю ее до хруста, закрыв собой, закутав, как в одеяло, Ласточка роняет голову на мое плечо и дрожит от истерики. Плачет тихо, не скулит и не воет, легонько кусает мою ключицу и давится слезами. Так можно плакать только от отчаяния.

Зарывшись носом в мягкие волосы, долго молчу, не находя слов. Дышу, не надышусь ее запахом. Я не знаю, что здесь поможет, потому что причин отказа не понимаю. Она ведь хочет меня не меньше, но сопротивляется этому желанию до последнего.

Мы так и стоим друг напротив друга, пока не начинают болеть колени. Я отстраняюсь, чтобы перехватить румяное лицо двумя руками, потянуть Ласточку вверх за подбородок, убрать волосы с липких от слез щек, мягко коснуться губами влажных и горячих губ.

— Ты боишься этого? — шепотом, чтобы не испугать в который раз.

Она то ли кивает, то ли мотает головой, глаза жмурит, выдавливая слезы. Не смотрит на меня, словно боится потерять контроль, если столкнется с моим взглядом.

— Пожалуйста, Давид, я не могу… Отпусти. Прошу тебя…

— Ты успокоилась? — приподнимаю пальцами ее подбородок, она все еще не смотрит, смыкает глаза, ресницы слиплись, упали тенью на щеки. Я жажду снова ее губ, но на каком-то невыносимом усилии получается запретить прикосновение. Она не должна меня бояться, иначе ничего не получится. Да что так сложно-то?! Не объяснишь ведь, что еще день-два воздержания, и я взвою, как койот на луну, и наброшусь на первую встречную. А я хочу, безумно, до тряски, сохранить чистоту тела и помыслов для Арины. Будто это жизненно важно.

Да врет она про мужа — никого у нее нет. Такой голод не возникает на ровном месте. Здесь что-то другое мешает, а что это — я обязательно узнаю.

Ласточка кивает и, мягко перехватив мои запястья, пытается освободиться, но я задерживаю ее.

— Я найду в себе силы отступить, если ты скажешь правду.

— Никакой правды не будет, — она все еще дрожит, но в голосе слышится ледяной холод. — Мы друг другу чужие люди. Убери руки.

Не шевелится, смотрит прямо, сокрушая меня резкими фразами. Я, человек способный в любой ситуации найти иронию, не нахожу слов, не нахожу в себе силы улыбаться или стебаться. Над собой разве что.

Мягко отстраняюсь, встаю и подаю ей руку. Арина стискивает зубы и, опираясь на стол, сама поднимается, держится на расстоянии. Украдкой, отвернувшись, вытирает слезы с раскрасневшихся щек и снова берет в руки ватку, из аптечки достает другую баночку.

— Придется спиртом обработать, — строго оповещает. Почти как я, когда нужно пациенту сделать больно. Но Арина удивляет. Снова. — Потерпишь? — и поднимает на меня взгляд, полный горячих, буквально кипящих, слез. Но они не срываются и не сползают по щекам, застывают по краям радужек, как серебро.

Без слов опускаюсь на кровать, кожу щиплет от движения, это немного отвлекает от похотливых мыслей. Я невольно слежу за девушкой и замечаю ее долгий взгляд на мою спину, оценивающий, скользящий по мускулам, изучающий, и блеск на губах. Юркий язычок неосознанно смачивает их, а девушка судорожно сглатывает и снова уводит взгляд вниз. Стыдливо прячется от своих желаний, но я все для себя понимаю. Она боится чего-то, но заинтересована и заинтригована. Нужно терпение. Ха, которого у меня нет и никогда не было, но придется вспомнить молодость, потому что я не намерен отступать. Или хотя бы докопаюсь до правды — слишком уж интересна ее таинственная личность.

— Ты не можешь больше приходить, — прикладывая к моей спине ватку, тихо говорит Арина.

Шикнув в сторону неразборчивым матом, все-таки прикусываю руку, на которую положил голову, но не от боли, а ярости. На себя зол, потому что мне нужно физическое терпение, а его нет. Кровь бурлит, наливает вены, заставляет сильнее вдавливать себя в кровать. Кошмар, никогда еще не прятал свое возбуждение от женщин, но сейчас придется, если не хочу оказаться за дверью, а хоть на миллиметр приблизиться к цели.

Девушка не щадит меня. Щедро обмазывает ранки спиртом, шепчет что-то вроде «негодник, надо же как накинулся», но я уплываю в темноту своих желаний быстрее, чем могу соображать. Даже эти, казалось бы, невинные прикосновения выматывают меня до знакомой ноющей боли между ног. Грызу руку, жмурюсь и для проформы изредка выпускаю шипение, мол, мне жутко больно. Больно, но не на спине, а с другой стороны. Пиздец просто, во влип.

Если повернусь, Арина меня точно выгонит и больше не позволит прийти. Я это чувствую задницей, на которую так неосторожно оперлась рука девушки. Мама мия, какая же она горячая.

— Ты понимаешь, о чем я говорю? — наклеивает на ранки пластырь и быстро отходит от кровати. Словно боится, меня или себя, словно бежит, как от раскаленной печи, от нашей животной тяги.

Молчу и разглядываю запястье, которое до глубоких отметин прикусил. О, накрыло прилично, я так быстро сорвусь, если что-то не предпринять. Тут уже никакая докторская диссертация не поможет… только в горизонталь перейти.

— Нет, — повернув голову, окидываю девушку у окна прищуром. — Не понимаю. Ты ведь сама пылаешь. Я не слепой и не идиот.

— Ты… — выдыхает и гордо отворачивается, стянув руки на груди. Закрылась от меня наглухо. В ее тембре есть что-то до боли неуловимо знакомое, но я в таком состоянии, что вряд ли родного отца узнал бы. — Уходи, прошу. Жить будешь, царапины не глубокие.

— Да плевать на царапины! — поднимаюсь, Арина вдруг испуганно шарахается к шкафу, ладони прижимает к двери и смотрит на меня затравленно, словно готова отбиваться до крови, если посмею дернуться. Думает, что нападать стану и силой брать? В серых глазах прячется настоящий ужас, губы сомкнуты в кривую бледную линию. — Ты чего, Ласточка? — осторожно ступаю ближе, она впечатывается в шкаф спиной, наверху что-то звякает, что привлекает внимание нас обоих. Но я отмираю быстрее и оказываюсь вплотную к девушке. Нависаю и нарочно оставляю небольшое пространство.

Для выдоха. Для вдоха.

— Давид, я… умоляю, уйди, — но эти слова, хриплые, с придыханием, льются нежной рекой по моим венам, прибавляя давления в паху. Она бежит от своих желаний — это очевидно.

— Арин, ты можешь обманывать себя, соседа… даже воображаемого мужа, — усмехаюсь, нарочно не свожу глаз с ее искусанных губ, жду, когда она распахнет их, и кончик языка скользнет по коже. Соблазнительно так, до умопомрачения. — Но меня не проведешь. С тобой что-то не так. Со мной не так. С нами!

— Это ничего не значит, — ладони преграждают путь, обжигают, заставляя меня гореть живьем в личном пламени.

— Для меня… — еще ближе, еще плотнее, — значит.

— Услышь меня, Аверин! — не говорит, шевелит губами. — Я не твоя женщина.

— Чья тогда? Покажи мне этого мудилу, что тебя… так зашугал. Что бросил одну с детьми. Что оставил без гроша в этой задрипанной квартире.

— Не. Твое. Дело. Отойди, — толкается бессмысленно, — или я закричу.

— И? — наклоняюсь. — Кто придет на помощь? Давай же, кричи. Мне даже интересно на это посмотреть, Ласточка.

— Невыносим, — и она делает то, что я не ожидаю. Острой коленкой впивается между ног, отталкивает и хватает со стола настольную лампу. Отгораживается от меня, угрожая пырнуть плафоном, а я, скорчившись от боли, ржу и не могу остановиться.

— Зато, — откашливаюсь и со смехом перекатываюсь набок, хотя от боли в яйцах по щекам текут слезы, — теперь я имею полное право здесь поваляться.

— Дурак! — она с нервами ставит лампу на место, выставляет мне в угрозу указательный палец. — Я иду в ванную, а ты, извращенец-доктор, за это время должен отсюда свалить! Или полицию вызову!

Она спешит уйти, да только я переворачиваюсь на живот и бросаю ей вслед:

— Никого ты не вызовешь. Знаю, что прячешься и под чужим именем живешь.

Молчит, сверлит острым взглядом через плечо, сжимает кулачки, а потом, повернувшись лицом, выплевывает:

— Ничего ты не знаешь!

Сажусь на полу и, согнув колени, вытягиваю перед собой руки. Арина наблюдает за мной, напряженная, готовая сорваться и сбежать, но я понимаю, что ей некуда, а мое вмешательство на ее территорию — настоящая катастрофа.

— И не хочу знать, если это так болезненно, — не моргая смотрю в ее глубокие глаза. — Поверь же, Ласточка, я не опасен для тебя.

— Все вы так говорите, — вырывается из ее рта. Явно не хотела ляпнуть, жует губы, снова прячется за узлом рук.

— Я клянусь не прикасаться к тебе без разрешения, Арин, — поднимаю ладони.

— И что тебе нужно? — она сильно дрожит, но пытается это всячески скрыть.

— Общение? — приподнимаю бровь — согласен, звучит кривовато, но не скажу же я о своих истинных мотивах — выставит меня за дверь, как есть — без рубашки и пальто.

Смеется, но сдавленно, а после бросает в меня еще более скептический взгляд.

— Да блин! — не пытаюсь вставать, пока сижу на полу, девушка немного расслабилась — все-таки я ниже, и она успеет спрятаться в ванной, если захочу наброситься. Шепчу, без единой надежды на положительный исход нашего разговора: — Ты нравишься мне.

— Как я могу нравиться, если ты меня не знаешь? — наклоняет голову немного, густые волосы сползают на грудь, прячут манящие вздернутые сосочки — они так соблазнительно просвечивали сквозь ткань футболки. Арина смотрит на меня странно, именно так смотрят на маленького ребенка, когда тот украл из кошелька рубль и врет, что нашел его.

— Так же, как и я тебе…

Ее будто пощечиной бьют мои слова. Она уворачивается от них, смотрит в сторону, чтобы после огрызнуться с яростью:

— Пошел вон, Аверин! Разговор окончен. Через пять минут, чтобы тебя здесь не было, — распечатывая руки и убирая за спину волосы, бросает в меня обжигающе-ненавистный взгляд. С шумным выдохом исчезает в коридоре.

Да что я ей сделал? Или не я? Может, она зла на всех мужиков из-за кого-то конкретного? Но хочет же меня, хочет, видел, как зрачки расширялись, стоило прикоснуться. И если бы не котофей-телохранитель, я бы уже удовлетворил и ее, и себя.

Ласточка. Наши дни

Просидев больше пятнадцати минут, для гарантии, в ванной, я высовываюсь в коридор и взглядом ищу на крючке знакомое пальто.

Ушел.

Не дыша и с опаской, подхожу к комнате. Все еще не верится, что Давид так просто бросил свою затею завалить меня в постель.

Но и там его нет. В воздухе витает пряно-мускусный аромат парфюма, на полу валяется окровавленная рубашка, а из-под дивана виновато выглядывает мордочка усатика.

Позволяю себе шумный выдох и присаживаюсь на край кровати. Меня до ужаса душат слезы. Спрятав лицо в ладони, позволяю себе разрыдаться. Как я могла так низко пасть? Поддаться влечению? Утонуть в его глазах, как в океане.

Мурчик, вцепившись в мои колени коготками, с громким «мурк» толкается мордой в руки.

— Спасибо, что остановил… Я бы сорвалась, если бы не ты, — почесав кота за ушком, снова бросаю взгляд на пол, и сердце болезненно сжимается в груди, будто превращается в кусок льда.

А если я не имею права молчать? Давид ведь отец Мишки и должен знать об этом. И сын должен знать, ведь не простит меня, если такая правда откроется внезапно. Но сколько в жизни Аверина таких, как я, глупых и доверчивых женщин, которые поддались на чары и регулярно греют ему постель? А то, что докторишка-целитель может быть невероятно притягательным, даже больше, с ума сводящим, — это я проверила на собственном горьком опыте.

Может, у него и сейчас есть жена или девушка, а он просто пытается соблазнить меня вечерок. Разве не так же он поступил, когда со мной встречался? Обхаживал, влюблял, а потом… пока я разгребала семейные проблемы, разочек развлекся с девушкой постарше и поопытней. А что тут такого, да? Всего лишь секс!

Ублюдок, ненавижу его.

Вернись домой муж, все оказалось бы проще, не пришлось бы выкручиваться и придумывать объяснения, что с моей жизнью не так. Сергей никогда не был примерным и ласковым, я не особо горела жаждой снова с ним жить. Много лет одна справляюсь и не хочу ничего менять. Тем более, не планирую с ним делить постель. Но ради отмщения Аверину, ради того, чтобы он навсегда отстал от меня, я бы соврала еще раз и даже притворилась, что люблю мужа.

Но вряд ли Сергей сможет меня найти, я хорошо спряталась, а деньги муж перечислял на мое настоящее имя, ничего не подозревая. Если я раскроюсь, мне придется многое изменить, а я не хочу. Да, тяжело, да, не сытно, но я свободна и не обязана кому-то подчиняться — особенно отцу, который может не только забрать у меня малышей, но и сломать жизнь.

После того, как я сбежала, отец порывался меня вернуть. Спасибо, Егор предупредил, и я быстро уехала из города, пряталась в дешевых отелях на оставшиеся копейки, а когда вернулась — Давид уже нашел другую, а я оказалась ни с чем и на улице. Хозяйка дома, где я подрабатывала, слегла с инсультом, а через три дня умерла. Пойти на работу официально — нельзя было, папа бы быстро меня отыскал и выдал нерадивую дочь замуж. Оставалось только бежать.

— Поехали со мной? — помню, как парень с вихрастой челкой подал мне руку и показал в сторону медицинской общаги. — Этот… увалень никогда не будет тебя ценить. Для него любая юбка в радость, сделает все, чтобы под нее залезть. Как ты не заметила этого сразу?

— Он казался честным, — говорить тогда было легко, я словно с другом детства беседовала, пила какао, плакала, не стыдясь, и терла горящие щеки. — Обещал быть всегда рядом…

— Ловеласы и не такое умеют. Наверное, и цветы дарил — ландыши, — пытливо ждал, пока я кивну, — и конфеты, — пытаясь вспомнить, Сергей все время царапал высокий лоб, — «Ромашки» приносил?

— Приносил.

— Только не говори, что в «Лагуну» потом тебя водил?

Я тогда смотрела на Сергея, как на того, кто мне глаза открыл, правду сказал. Пусть и горькую, но перевернул карты рубашкой вниз, обнажая сущность бывшего.

— Это его типичный сценарий, — и после этих слов я поклялась, что никогда больше не позволю себе доверять мужчинам, разве что приму помощь ради ребенка. А потом, через пару лет, ради второго… терпела эту помощь-не-помощь и, сцепив зубы, молчала. Житний ведь помог мне, вытянул со дна, даже согласился воспитывать не своего ребенка.

Сейчас я с трудом могу сказать, что спаслась, скорее, попалась в ловушку покруче.

Тогда уехала с Сергеем без раздумий, он как-то действовал на меня странно, а я постоянно чувствовала себя паршиво, много спала и почти не решала, куда ехать и зачем.

А через неделю, убитая горем, измотанная токсикозом и слабостью, я очнулась в чужом мире, который выплюнул меня в реальность и внезапно, любимицу судьбы, которой всегда везло и все легко получалось, возненавидел. Мы рванули на другой конец страны, где начались страшные и тяжелые будни. Как я выжила тогда — не знаю, за малыша и держалась. Если бы не Миша — сломалась бы. А после Юляшка родилась и появилась еще одна ниточка, чтобы хвататься за жизнь.

Дни скользят по времени, как будто муха, что завязла в киселе. Я пишу, через силу, но пишу, подписка горит, мысли пресные, сухие фразы и избитые словосочетания, но детей кормить чем-то нужно — продукты, что последний раз привез Аверин, уже закончились. Как назло. Малыши с голодухи набросились на мясо, орехи и фрукты. Даже привычную им кашу отказались есть.

Книгу моей жизни не открываю. Боюсь. Как будто выписанные туда горькие слова снова приблизят нашу с Давидом встречу, а я не хочу, но этой ночью, морозной и снежной ноябрьской, мне совсем не спится.

Дети сопят, повернувшись каждый на свою сторону, а я лежу и буравлю потолок. Месячные только закончились, по телу едкой негой растекается желание, но я не позволяю себе даже думать об этом, кручусь-верчусь и около третьего часа ночи не в силах терпеть, встаю и иду на кухню. Открытое окно помогает остыть — распахиваю пошире, почти вываливаюсь наружу и, вскинув голову, замечаю острый взгляд, направленный в мою сторону. Давид. Да чтоб тебя!

Стоит на парковке, прислонившись к бамперу и неотрывно смотрит в мою сторону. Придурок.

Вдруг он вспомнил меня? Или понял… Что тогда? А если он потребует вернуть ему сына? На ночь глядя меня посещают до того жуткие мысли, что я тут же заныриваю в квартиру и прячусь за шторой. Может, не заметил? Высоко все-таки.

Если он не прекратит, придется снова бежать, а я только второй год, как более-менее спокойно живу и не содрогаюсь от каждого хлопка петарды и стука каблуков за спиной.

Долго наблюдаю за Авериным через щель в шторе, а он сидит на машине и не шевелится. Замерзнет же в таком тонком пальто.

Бреду в комнату и, убедившись, что ненормальный целитель так и стоит во дворе и греет задом капот, на немыслимом мне порыве сажусь за книгу, а после отключаюсь, скрутившись на краю кровати в клубочек.

Просыпаюсь от странного шороха, идущего со стороны кухни. Словно кто-то стучит по батарее или чинит кран. Не сразу получается встать, голова после бессонной ночи будто набита осколками. Растирая виски, окидываю туманным взглядом комнату. Детей нет, их школьных вещей тоже. Дотянувшись до ноута, запускаю его и убеждаюсь, что уже почти полдень. Вот это я поспала, а все Аверин виноват, покоя не дает…

Значит, Мишка помог сестре собраться и отвел ее в школу сам. Это уже случалось. Сын знает, если я не могу проснуться утром — всю ночь работала. Хоть он и малыш, но давно поступает лучше, чем некоторые взрослые. С большим пониманием и терпением ко мне, как к не особо внимательной матери. Да, я считаю, что не справляюсь со своими обязанностями, частенько запускаю порядок, да и себя тоже — забыла, когда доставала старую тушь и помаду, чтобы прихорошиться. А раньше была модницей, обожала всякие яркие наряды, хотя и не скупала на папины деньги все бутики. Я сама многое создавала — бабушка по маминой линии научила меня шить и вязать. Часто приговаривала, когда приезжала в гости, что в жизни все пригодится, хотя, если глянуть на мою жизнь сейчас — ничего из прошлого я за собой не потянула. Даже книги стала писать из безвыходности, потому что разбитые отцом мечты больно ранили, и я всегда считала себя отстоем и бесполезной шелухой под ногами сильных мира сего. Ни разу за эти годы не вспомнила, что я — наследница миллиардного состояния. Ничего мне не нужно такой ценой. А писать заставила себя, когда жрать было нечего, а это единственное, что умела. Начинала с копирайта, бетаридерства, а потом попробовала и свое выкладывать — это принесло первые плоды, смогла купить ноут получше, заплатить за липовые документы и взять билеты на поезд в один конец для себя и детей.

Наверное, писать — это было своеобразное лечение и уход от внешних трудностей, а в сочетании с неплохим заработком — еще и шансом уйти от созависимых отношений.

Когда я училась писать, Сергей только насмехался надо мной. Мол, баба должна дом в порядке держать, уметь детей накормить-одеть и мужа удовлетворить. На этом все. Остальное обязан делать мужик, а он валялся на диване, напивался до чертиков неделями, а мы с малышами сидели голодные.

Я в тайне набирала тексты на телефоне, отправляла их на сайт и скапливала копейки, потому что первое время все шло очень туго, конкуренция душила, а финансов на рекламу или хорошего агента у меня не было.

Однажды, когда малышка Юля разбила на улице коленку, я опрометчиво оставила телефон на столе и не заблокировала экран, не свернула документ, и Сергей заметил.

Стерев с лица воспоминания ладонью, отмахиваюсь от назойливого прошлого — больше никто не будет диктовать мне, как жить, а что книги последние слабо идут — сама виновата, надо было в популярные тренды писать — бандитов или беременных, а я душу распинаю, пытаюсь смысл найти, искать не избитые сюжеты.

С кухни снова слышится шорох и активный стук. Наверное, кот залез в мусорку и рвет пакеты. Когда шум усиливается, я все-таки поднимаюсь и, идя по коридору, ворчу:

— Усатый, если ты там нашалил, я тебя в угол поставлю, — но слова тонут в жутком хрипе, а передо мной, в белоснежной рубашке и с ключом в руке застывает Давид. Аверин, черт его возьми!

— Разбудил? — он, слабо улыбнувшись, роняет голову, отчего черные волосы падают вперед, на высокий лоб, и кивает в сторону крана. — Капал сильно, я немного поправил.

— Я не звала тебя и предупреждала, чтобы не появлялся здесь, — отвечать улыбкой ему не стану, хотя тепло от своевременной помощи согревает грудь. — Уходи.

Аверин переступает с ноги на ногу, кусает нижнюю губу и, откладывая ключ на подоконник, тянется за свитером, что брошен на стуле.

— Да, ты права. Извини.

Его подавленный вид, бледные щеки и темные круги под глазами, заставляет меня на миг потеряться. Я пячусь и тру кулаком грудь, ноет там, словно змея завелась и кусает-кусает-кусает. Что с ним случилось?

Бессонница? Или что-то другое?

Да мне все равно! Пусть проваливает, не хочу даже стоять рядом.

Юркнув в ванную, жду пока хлопнет дверь. И легкое разочарование впивается в сердце не слабее укола цыганской иглы. Неужели уйдет так просто, не будет уламывать и настаивать? Зачем тогда приходил? Проверял все ли у нас в порядке? Как странно.

Нужда заставляет меня выбраться из укрытия, проверить опустевшую квартиру, запереть на замок дверь и побежать в уборную.

После душа, зябко кутаясь в старый халат, иду назад в комнату и чуть не перецепляюсь через пакеты в коридоре. Как я сразу не заметила? Мурчик обнюхивает их, трется мордой, словно учуял там мяско, обвивает мои ноги шарфом хвоста и мурлычет, требуя лакомство.

Открыв сумки, со свистом выдыхаю. Аверин снова это сделал — купить меня пытается! Негодяй.

В одном из больших кульков разнообразная еда, даже для кота пачка с кормом нашлась, во втором одежда, явно мой размер, а в третьем детская, на девочку и мальчика, и два смартфона в отдельных коробках с запиской «Мише и Юляшке для учебы, развлечений и чтения. С теплом от Д.А.»

Вот же мразь. Он думает, что эти подачки изменят мое отношение? Да как ему объяснить, чтобы не влезал в мою жизнь? Как заставить его прекратить? Переспать с ним? Может, тогда отпадет желание приходить ко мне и мучить?! Дурацкая мысль!

С яростью бросаю пакеты на пол и подлетаю к окну. Черная пузатая машина так и стоит на стоянке во дворе, но Давида не видно — возможно, внутри сидит. Ему, что, заняться больше нечем?

Надеваю джинсы и растянутую футболку, ныряю в ботинки, набрасываю на плечи куртку и, как есть, мокрая после душа, слетаю по ступенькам на первый этаж и сваливаю пакеты на капот ненавистной машины. Ловлю ошарашенный, наполненный глубокой голубизны, взгляд безумца, что сидит за рулем, тычу ему в лицо фак и убегаю в подъезд.

До квартиры добегаю, задыхаясь. Я трушу, что Давид побьет меня за такой нелепый поступок. Как-то поцарапала коляской машину Сергея, случайно, споткнулась и, боясь, что выпадет Юляшка, стукнулась боковиной о дверь. Муж меня по лицу отлупил за это. Мол, дура, смотреть нужно, куда идешь.

Озираюсь в страхе, слышу за спиной шаркающие шаги, но это не Аверин.

Давид. Наши дни

Сжимая руль до визга кожи, хочу послать все к черту. Не живу, не работаю — взял незапланированный отпуск — не существую. Выпил еще вчера днем лошадиную дозу успокоительного, но все равно, пиздец, не уснул. Боюсь засыпать, вернее. Кончаю во сне, как малолетка, мочусь и корчусь от боли, а расслабиться с другой женщиной так и не получилось. Вчера вечером привез домой Крис, раздел ее до трусиков, думал — нахрен все, оторвусь по полной, но не смог. Какой там? Мозг будто вывернуло наизнанку — Арину хочу. Только ее. Ласточку недоступную. Засада, если она не врет на счет мужа — это просто аут, можно ложится на каталку и отправляться в морг.

Данька звонил вчера, говорил, что хорошо кто-то следы замел — ничего не получилось найти. Ни настоящего имени, ни родственников, ни даже больницу, где она рожала детей. Что за херня? Призрак, а не девушка.

Соколов обещал еще через опознавание лиц прогнать ее фото, жаль я не снял получше — результат был бы быстрее. Егор приболел и не смог присмотреть за Ласточкиными, потому вчера я приехал сам. Полдня спал в машине, пока малыши были в школе, если это можно назвать сном, к вечеру так раздергался и нервничал, не пойми с какого перепугу, что ночью, выспавшийся, бродил вокруг машины. Голова гудела от притупляющей возбуждение гадости, что я выпил днем, кости ломило от долгого сидения. Состояние было хуже некуда, нервное, напряженное, а когда заметил, как Ласточка глубокой ночью вывалилась из окна и чуть не соскользнула с карниза, словно ей плохо стало, все, нахрен, мысли снесли пол головы, забили горячей кровью в висок, и до утра я, как приклеенный, смотрел на ее окно, не в силах остановить дрожь и желание подняться к заветной двери, проверить, все ли в порядке. Но я обещал не лезть, обещал не приходить, даже если будет сильно тянуть. Себе дал слово выждать время, вдруг что-то прояснится, и у меня будет на руках козырь, вот тогда и вмешаюсь. Я хочу официальное право находиться в их доме, помогать и не думать, что унижаю Арину этим. Даже звучит смешно, но я настолько чокнулся от Ласточки, что мне уже пофиг, что она подумает. Лишь бы приблизиться на метр, заставить ее все рассказать. Вдруг правда отвернет от нее навечно, потому что жить так, будто наступил на мину, и тебя вот-вот разорвет на куски, невыносимо.

Но не понимал одного: почему Ласточка так глубоко запала в душу? Ведь права, я ее совсем не знаю. Как тогда, с Веснушкой, имени девушки не спрашивал, а жаждал, как больной. Я и есть больной, даже справка есть, и Меркулов вечно у виска крутит пальцем, подтверждая диагноз. Тогда искал Веснушку две недели, когда она пропала, натурально сходил с ума. И ради чего? Чтобы узнать, сука, что она за другого вышла! Вроде за богача какого-то, не уточнял, не люблю пресмыкаться перед теми, кто предал и обманул. Оправдания мне не нужны были, я выбил подлую обманщицу из башки, завалив одну из давалок академии в тот же вечер.

Смешно, но тогда мог прекрасно обеспечить падкую на деньги сучку, но никогда не говорил Веснушке, кто я и кто мой отец. Так было легче общаться, но она оказалась продажной тварью. Как большинство.

А то, что застала нас с девицей, имени которой уже и не вспомню, так пусть это считается моей маленькой местью за ложь. Зачем Веснушка тогда приходила, я не спросил.

Даже вспоминать не хочу. Дерьмо все это. От которого не отмыться и не очиститься. Я словно не мстил, а изменил ей — так было дерьмово. И моя жажда только сильнее стала после ее ухода — прогрессировала, ушла корнями в хроническую болезнь.

Я не пытался больше ее искать, она никогда больше не приходила.

Веселилась, небось, на Мальдивах с муженьком, а я трахал каких-то левых баб и напивался до чертиков, пока не сорвался нахрен и потерял счет.

Меркулов, мы с ним познакомились в одном из клубов, где я напивался и зависал со шлюхами, спас мне жизнь, но сердце и душу пришлось натурально выбросить и полностью посвятить себя работе.

Один раз за эти недели слежки возле дома Ласточкиных я подкараулил Мишу, но пацан попросил не приближаться, мол, мама запретила. Настроила уже и детей против меня? За что? За безобидный поцелуй? За правду? За то, что признался, как нравится мне? Неужто я с виду такой нахал и извращенец? Хотя есть немного, чего таить.

— Миш, какой у мамы псевдоним? — протянув пакет со сладостями, ступил ближе, но паренек выглянул из-под хмурых бровей, сверкнул синью больших глаз и мотнул головой. Спрятал явно озябшие руки в карманы куртки, что была немного мала на мальчика, и по-взрослому отказался от презента:

— Я ничего не возьму, — поджал губы и потер ладонью покрасневший от холода нос. — И с чужими мне запрещено разговаривать.

— Хочу почитать ее книги, а это… — я показал на пакет, — сладости для тебя и Юлы. Бери, в этом нет ничего плохого.

— Не возьму, — он гордо отвернулся. — У мамы спросите ее псевд, если есть желание, — и паренек смотался, словно пакет с конфетами был отравлен, а я не меньше чем монстр из шкафа

Больше не смел к мальцу подходить — еще мамке пожалуется.

Когда Арина выходила в магазин или за дочерью, я нарочно прятался между крайним домом и мусоркой, буквально сроднился с вонючим углом и по часам знал, когда хоть украдкой смогу Ласточку увидеть. Не хотел показаться преследователем, тогда тяжелее будет оправдать свое поведение, ведь я не навязывался, а беспокоился и хотел выяснить, что с ее жизнью не так.

Знаю, как люди прячутся за одиночеством от внешних ударов, видел, как не доверяют друг другу, только потому что в прошлом их кто-то предал или обманул. Да хоть на Гроз посмотреть — братья прошли нешуточные испытания, чтобы найти счастье и откинуть прочь все предрассудки.

Тогда, на повороте, Мишка, все же, обернулся, а я позволил себе осторожную улыбку надежды. Пацан ответил взмахом ладони «пока-пока», как старому знакомому. Не все потеряно, понял я по его восторженным глазам и лукавой кривизне губ. Эта холодная война когда-нибудь закончится, и я войду в их жизнь, как родной. Иначе — никак.

Как оно так быстро в голове уложилось, не понимаю, но я серьезно настроен сделать эту женщину своей, не пугали даже чужие дети и муж. Наверное, когда приходят настоящие чувства, мы не можем этому препятствовать и готовы на все.

Расспросить соседей поручил Меркулову, но информации о девушке не прибавилась, наоборот, все еще больше запуталось.

Приехала сюда пару лет назад с детьми, практически без вещей, с небольшой котомкой, как сказала одна из пожилых сплетниц, в гости к Ласточкиным никто никогда не приходит, она редко вообще появляется во дворе и мало с кем общается, ведет себя тихо, даже отчужденно. Дети тоже дикие, с другими малышами не дружат, обычно вдвоем гуляют. И все. Это я и сам видел, не нужны и внимательные соседи. Арина явно нарочно уединилась, не отсвечивает — она боится. Того самого мужа? Или кого-то еще?

Я уже отчаялся что-то изменить, заполучить ее, как любую другую женщину, с которой делил постель. Легко и просто с Ласточкой не будет, не дурак, уже догнал. Подавленное настроение и вялость преследовали, но лучше так, чем бросаться на каждую юбку в попытке убрать давление. Терпение рвалось из штанов, а дозу успокоительного пришлось удвоить. Скоро буду напоминать амебу, хорошо, если не усну за рулем.

И мне помог банальный случай. Рок. Судьба. Да как угодно можно назвать, но дело сдвинулось с мертвой точки.

Утром, когда я после бессонной ночи, окоченевший в край, все-таки влез в авто, к окошку, заламывая руки и боязливо кусая губы, подошел Миша. Но его румянец и сжатые кулачки говорили, что парнишка серьезно готовился к этому разговору.

— На кухне кран потек, мама всю ночь не спала, сейчас не добудишься, а нам с сестрой в школу пора бежать. Если зальет соседей — нас или выгонят из квартиры, или придется платить за ремонт, а… — он замялся, посмотрел в сторону, подбирая слова, а потом глянул мне в глаза. — Поможете?

Я, не раздумывая, вышел на улицу и пошел за мальчиком, но в темноте подъезда Миша вдруг остановился и чуть не набросился на меня с кулаками.

— Скажите честно, — заскрипела детская ярость. — Что вам нужно от нас? Зачем наблюдаете? Часто вижу вас и вашего громадного друга во дворе. Почему? Мы что-то должны?

Я отшатнулся.

— Нет, что ты.

— За еду? — мальчик свел брови и сильнее нахмурился. — Выставили маме счет?

— Что за ерунда?

— Ерунда? А это? — он вытащил из кармана узкую бумажную ленту и ткнул мне в лицо.

— Чеки? Откуда они у тебя?

— У мамы в столе нашел, — мальчик пожал плечами и пошел вверх по лестнице, пропустив лифт.

Я за ним.

— Вот идиот, — хлопнул себя по лбу, — в прошлый раз забыл вытянуть их из пакета, но я ничего не просил взамен, Миша. Это была просто помощь. Клянусь своим прокачанным аккаунтом в Танчиках, — я скрестил пальцы и выставил их вверх.

Мишка вдруг ясно заулыбался, оглянувшись и притормозив на несколько ступенек выше меня, но улыбка тут же погасла и растворилась в словах:

— Мама не высыпается и шепчет ваше имя в беспокойном сне. Вы ее обидели?

Я удивленно ахнул, нога спрыснула с края, и я чуть не покатился от неожиданности на площадку. А лететь было далеко, мы почти пролет прошли. Ласточка мое имя шепчет бессознательно? Это что-то новенькое и мега приятненькое, даже теплее стало, жар полоснул по спине и закрутился внизу живота.

— Не обижал и не собираюсь, — выпрямившись, смягчил голос, чтобы не испугать ребенка. — Хочу вам помочь, разве это плохо? Мне больше ничего не нужно. Честное докторское! Пионеров не завезли сегодня, сорян.

Когда мальчик слабо дернул уголками губ и, кивнув, пошел дальше, я все-таки спросил о том, что тревожило больше всего:

— Где ваш отец?

— Нет его! — парень сильно тряхнул головой, отчего шапка чуть не слетела на грязный пол.

Миша побежал вверх и остальные этажи ни проронил и слова. Около квартиры стиснул кулаки и, немного посомневавшись, все-таки открыл дверь. Договорил тише, когда я оказался за его плечом:

— Года два назад смотался, сказав, что на заработки, и не вернулся.

— Два года? — я присвистнул.

— Тише, — мальчик показал жест «молчать» и впустил меня в квартиру. — Ключ вот, — ткнул пальцем в гвоздь, висящий на стене. — Только не будите маму и лучше если вы уйдете до того, как она проснется. Не думаю, что обрадуется вашему появлению.

— Понял, — прошептал. — А куда ключ потом?

— Отдадите соседке напротив — она наша хозяйка. Я, как со школы приду, заберу его.

— Договорились.

Из комнаты выглянула сонная Юла. Заметив меня, девчушка бросилась обниматься. Я даже раздеться не успел, только пуговку на пальто и расстегнул, но успел поймать ее и завернуть крошку в свои объятия.

— Малая, быстро одевайся, — шикнул на сестру Миша. — Опоздаем же. Ты рюкзак сложила?

— Осьтань!

Юла отмахнулась от Миши, недовольно отстранилась от меня, заглянула в глаза, потянулась на носочках, а мне пришлось наклониться, чтобы подставить щеку для теплого поцелуя. После не удержался и потрепал ее румяную щечку в ответ, щелкнул по носику.

— Ты поцему не плиходил? — захлопала ресничками девочка. — Я скуцяла, — и обняла меня снова, словно родная.

— Я не мог, прости, зайка, — тогда жутко растерялся и не ожидал такой нежности от малышки — все-таки я — незнакомый дядька, но у детей явный дефицит общения и мужского внимания.

— Юляшка, ну же… не приставай к дяде, — не успокаивался Миша. Он потащил сестру за руку, и ей пришлось отстраниться. — Пять минут на сборы.

— У меня все готово! — малышка недовольно топнула ножкой. Кот, что выглянул из комнаты и зыркнул меня, тут же исчез. — Я, видис, дазе салафан надела, — и девочка растянула пальчиками темную юбочку, что изрядно закашлатилась и затерлась.

— А кофта где? А колготы? — уточнил брат, сложив крестом руки на груди. — Там дубак жуткий, мороз сегодня. Замерзнешь и опять заболеешь!

В этой позе он выглядел старше своих лет и даже чем-то меня напоминал в детстве. Такой же тощий, вытянутый, с лохматой темной шевелюрой и челкой, что вечно падала на глаза.

Воспоминания утра проносятся перед глазами вихрями. Толчками. С тяжестью оседая в груди.

Туже стягивая кожу руля, мечусь между порывом побежать за упрямой Ариной, что вывалила мои покупки на капот, и желанием газануть по педали, уехав отсюда навсегда. Натурально топну в этой жажде, как наркоман, брежу, трясусь от желания испить, вкусить недоступную женщину.

Когда возился на кухне с разводным ключом, сдерживал себя, как мог, чтобы не забраться к Ласточке под одеяло и разбудить лаской. Наверное, из-за этого и стукнул по трубе слишком сильно. Я тот еще сантехник — азы знаю, но опыта… маловато, откровенно говоря. Но вроде вышло подтянуть гайку, и течь прекратилась. Если бы так легко можно было зажать мое либидо, чтобы я мог жить нормально. Хотя бы понять, как это — нормально!

И взгляд. И голос. И ее взъерошенный вид. И тонкие ножки, что выглянули из-под растянутой футболки. И меня снова подбросило вверх, кровь закипела, а дыхание сбилось.

И не верь в волшебство. Ей ничего не нужно делать — только пальцем поманить — я сделаю все ради нее, но она, не изменяя своей природе, отмахнулась.

Я чувствовал, как незримая ниточка натянулась между нами, словно попыталась связать, алая-алая, как брусничный сок, а потом резко порвалась. Ушел, потому что осознал всю глупость своего поведения. Я, блядь, как больной последние дни — нужно это прекращать. Знать бы, как, но быть с ней рядом — точно не выход.

Но когда Арина выбежала на улицу и вывернула на капот мои покупки, я взорвался.

Кажется, оставляю машину открытой, бросаюсь в подъезд, чтобы высказать ей все как на духу, но возле квартиры невольно становлюсь свидетелем неприятного разговора.

Женщина невысокого роста в халате из цветастого бархата стоит ко мне спиной и, как краб, вцепившись в руку Ласточки, отчитывает ее, словно малолетку:

— Совсем, дура, не соображаешь? Я тебя пустила за копейки, а ты решила мне подгадить?

— Не понимаю, — отшатывается девушка и ее испуганный взгляд летит в мою сторону. — Елена Васильевна, что случилось? — ее голос меняется до пронзительно холодного, спина натягивается, словно в нее вставили прут.

— Ты залила соседей! — кажется, баба сейчас набросится на Арину, чтобы поколотить.

Успеваю схватить агрессивную коротышку за воротник и, немного оттянув назад, встаю рядом, на возмущения старушки не обращая внимания.

— Спокойно, — показываю обеим женщинам раскрытые ладони. — Без драки, пожалуйста.

— Я вам два месяца назад говорила, что кран течет, и его нужно ремонтировать, — чувствуя поддержку, объясняется Арина.

— Так чего не поменяла? — тон женщина все-таки меняет, поглядывает на меня искоса и поправляет воротник. — А это еще, кто? — кивает в мою сторону. — Хахаль? Мы же договаривались, что ты никого не водишь. Ты говорила, что мужика у тебя нет и не будет.

О, как. Мужика нет, значит? Чего и требовалось доказать. Арина замечает мою изогнутую бровь, но тут же хмуро отворачивается и набирает воздуха, чтобы оправдаться, а я перебиваю:

— Я — частный лечащий врач Ласточкиных — Аверин Давид Рустамович, — и немного склоняю голову набок, чтобы проследить реакцию девушки и дамочки в халате.

— Да тебя разве что не с выставки толстосумов выгнали, — щурится эта маразматичка, — красавчик в дорогом пальто, а у нее, — переводит лисий взгляд на застывшую от шока Арину, — нет ни шиша, чтобы оплатить услуги подобного, — ехидно кривится, — врача. Я ее пустила по доброте душевной, чтобы спиногрызам помочь, не выбрасывать же на улицу? Кстати, — таращится на сконфуженную Ласточку, — ты мне денежку приготовила?

Арина, хлопнув взмокшими ресницами, поджимает губы и слабо качает «нет», краснея и заламывая руки.

— Ты последние полгода постоянно задерживаешь, — елейный голос бабки липнет и вызывает тошноту. — Надо что-то делать. На работу, что ли, пойди. Не годится детвору без харчей и крова оставлять. Да и мне придется других людей в квартиру пустить, если ты продолжишь так платить.

Ласточка, посапывая, долго молчит, прячет от меня взгляд и очень тихо говорит хозяйке квартиры:

— Я через неделю заплачу. Подождите немного, пожалуйста, — подается вперед, к бабке, но та отмахивается крючковатыми пальцами с шикарным маникюром. Меня аж перекашивает от этого зрелища.

— А за ремонт Савельевых, кто будет платить? Там вот-такенное пятно на весь потолок! — и баба театрально показывает размеры катастрофы.

Вжав голову в плечи, Арина шепчет:

— Я оплачу.

— Что? — это уже я не выдерживаю.

— Давид, — Ласточка запинается, смотрит в мои глаза с мольбой, — Рустамович, подождите в квартире, — и открывает дверь, чтобы меня пропустить. Руки ее дрожат, зубы цокают. Унижение дается ей очень болезненно, но я не собираюсь сходить с места. Достаю бумажник и, отсчитав несколько крупных купюр, протягиваю хозяйке квартиры.

— Этого хватит покрыть ремонт и заплатить за пару месяцев жилья?

Бабка трогает некрасивыми пальцами бумажки, словно не верит, что они настоящие.

— Ладно. Живи, — кивает мне и Арине. — Хороший у тебя врач, толковый. Но хахалей не води, замечу — выгоню!

Деньги исчезают в кармане растянутого халата, а хозяйка за дверью соседней квартиры, оставляя нас в полумраке подъезда.

Арина отмирает, стискивает губы, жестко обескровливая их.

— Ты решил, что мало личного унижения, да? Решил перед другими выставить меня пустышкой…

— Почему ты любую помощь воспринимаешь так, будто удар под дых? Я ведь ничего не требую взамен, Арина.

Она приближается, привстает на носочки, почти касается губами моих губ, но на красивом лице читается выражение настоящей ненависти.

— Правда? Совсем ничего не требуешь взамен? — мокрые волосы обрисовали щеки тонкими завитушками, в серебре радужек и расширенных зрачках вытягивается мое отражение.

— Ласточка…

— Уходи… Давид. Умоляю. Если ты по-хорошему не понимаешь, мне придется… — собирается отступить, но я перехватываю ее локти и тяну на себя, с трудом удерживаясь от поцелуя. На губах словно перец чили — покалывает, жжет, горит.

— Что? Сбежать? Деньги вернуть? Полицию вызвать? Что ты сделаешь? — мое состояние взрывоопасное, держусь на тонком мосточке над пропастью.

— Как же я тебя ненавижу… — отвечает искренне, подрагивая в моих руках.

— За что-о-о?! — встряхиваю ее и, повернув к стене, наклоняюсь. — Признайся. Что я тебе сделал?

— Ты невыносимо влечешь меня…

Ласточка. Наши дни

Это взрыв. Бомба, которая выбрасывает нас в коридор квартиры, отшвыривает к стене, сталкивает губами, сплетает руками, звенит в сердечной мышце и накаляется в животе.

За спиной хлопает дверь, и мне все равно, как это получилось.

Я пытаюсь дышать, но вместо воздуха в легких что-то трещит и лопается. Глубина поцелуев немыслимая. Кажется, Давид пытается меня съесть и выпить. Не могу остановиться, нет силы воли оттолкнуть его… совершенно. Отчаянно отвечаю и отдаюсь. Задыхаюсь. Выпрашиваю маленькие глоточки воздуха через судорожный стон и полукрик, напоминающий мольбу о помощи, и мой палач милостиво отпускает губы, обжигает порывистым выдохом кожу щек и подается ближе, чтобы снова напасть.

Давид вгрызается в мой рот, как голодный хищник, исследует, мучает, а у меня нет сил сопротивляться. Это какой-то низменный и мощный голод, но никому из нас не стыдно.

Аверин распахивает на мне куртку, замочек в одном месте заедает, и мужчина, безжалостно его срывая, отбрасывает демисезонку под ноги. Позволяю ловким пальцам стянуть на бедра футболку гармошкой и добраться до белья. Горячие ладони шаркают выше, перехватывают талию, и наши тела смыкаются, как две зеркальные детали.

— Ты меня с ума свела, Ласточка, — шепот рассыпает по коже бусинки дрожи, а Давид не оставляет мне и секунды для ответа или возможности прийти в себя. Он бросается вперед, чтобы прервать мой свистящий вдох очередным ударом губ по губам.

Когда ласки превращаются в мучения, я, не осознавая, что творю, забрасываю на Аверина ноги, прижимаюсь к нему, трусь и, как опытная куртизанка, танцую с его языком. До темных мушек перед глазами. До упругих ударов сердца в груди. До сокращения между нами расстояния в минус. Дальше — только вглубь.

Давид, продолжая целоваться, выводит нас в спальню. Так быстро, что я не успеваю и осознать, как оказываюсь вжатой в кровать.

Что-то екает в груди. Всего на одно мгновение, за которое я успеваю приподняться и рвануть белоснежный воротник на себя.

Но футболка съезжает выше, оголяет мою грудь, подставляя ее опытному рту. И я выгибаюсь от пронизывающей все тело молнии. Выше только Эверест, мой личный пик, до которого я не добиралась много лет.

Колотит от нетерпения, губы открываются, не удерживая стон, а я тяну Давида за волосы на себя, невольно усиливая его покусывания и посасывания.

Губы сменяют руки. Вторая грудь получает дозу горячей и активной ласки, поцелуи смещаются на живот и ошпаривают интимным прикосновением. Один рывок, и треск ткани. Один удар, и я подлетаю. Чтобы сорваться в хриплый крик, неосознанно впиваясь в длинные пряди его волос.

— О, да… — восхищается Аверин. Его голос отдается вибрацией в живот, а губы и язык допивают угасающие искры, разгоняя в моей крови новые.

Отстранившись на миг, расстегивает ширинку и подкрадывается ко мне, вглядываясь в глаза, будто спрашивая разрешение.

Я не могу ответить. Я едва дышу.

Губы пересохли, и, спасаясь от этого, облизываю их. Аверин ловит движение цепким синим взглядом, с рыком опускается на меня, пристраивается поближе, немного нажав на ноги, но грохот на кухне заставляет нас замереть на краю.

— Что это? — шепчу осторожно, боясь, что мы перейдем черту, и будет поздно.

— Мурчик? — Давид приподнимает бровь и вновь наклоняется, но до меня по характерным звукам доходит, что случилось.

— Кран! — отталкивая мужчину от себя, скатываюсь на пол и сначала ползу, а затем бегу в коридор. Сметаю плечом вещи с вешалки и, задыхаясь, оказываюсь в нужном месте.

Фонтан из крана бьет во все стороны, окатывая меня ледяной водой. Чашки, что стояли на сушке, слетели на пол и разбились, но я все равно подлетаю к мойке и пытаюсь заткнуть течь хотя бы руками. Но напор такой силы, что меня почти сносит. Босые ноги скользят по линолеуму, пальцы немеют от холода, волосы, что все еще были влажные после душа, теперь сбились в толстые набухшие водой пряди.

Аверин оказывается за спиной, пытается накрыть мои руки, помочь заблокировать брызги и намокает сам. Все происходит до ужаса медленно и молниеносно. Мы, не сговариваясь, перехватываем сухие полотенца, перевязываем кран, затыкаем дыру, но вода пробивается сквозь ткань почти сразу и снова со свистом рассеивает по кухне ворох капель.

— Где перекрывается?! — кричит Аверин.

— В туалете, за бачком.

— Удержишь?

— Попытаюсь. Быстрее, Давид!

Поскальзываясь и сметая посуду со стола, он спешит в коридор. Там что-то громыхает, но через несколько секунд вода перестает бежать, а я неловко падаю в лужу, чтобы отдышаться и не сразу замечаю, как ладошка врезается в осколок чашки. Откидываюсь затылком на стену и вытягиваю перед собой ноги.

Я не допустила ошибки — единственная мысль, что крутится в голове.

— Арина, ты поранилась, — теплый голос оказывается рядом, Давид перехватывает мою кисть и тянет на себя.

Я туманно смотрю на мужчину и хочу оттолкнуть его, но взгляд цепляется за руку в крови. Лужу крови вокруг меня.

— Заживет… — роняю и устало откидываюсь на стену. Все тело колотит от холода и возбуждения.

— Позволь, — не спрашивает Давид, предупреждает, чтобы осторожно потянуть меня за талию и усадить на уголок. Я даже позволяю себе, обвить его сильную шею, но обмазываю его кровью. Аверин на это никак не реагирует, в глазах сосредоточенность, а мне охота запаниковать.

Стол отодвигается к окну, Давид, хватая с полки аптечку, умело справляется с перекисью и бинтом.

Я с ужасом осматриваю бедствие, постигшее меня снова, и едва сдерживаю слезы. Воды налилось по косточки, все стены и мебель мокрые. Меня точно выгонят, а пойти некуда.

— Посиди, я вызову ремонтников, — целуя в губы, шепчет Давид.

Киваю и отворачиваюсь, чтобы не смотреть ему в глаза.

Он поменялся. Это уже не тот шальной мальчик, что сводил меня с ума, смешил и водил в парк, где на лавочке ласкал до звездных вспышек. Это взрослый мужчина, способный собраться в нужный момент.

Невольно сравниваю Давида с Сергеем, ведь муж бы меня в первую очередь побил за нерасторопность и не помог бы справиться с последствиями. Когда у Юлечки была температура — первые зубы резались, я ужасно не высыпалась и забыла спрятать свежесваренный борщ в холодильник, и он на утро скис. Муж тогда разорался, что ему жрать нечего, потому я обязана поднять свою ленивую задницу и все исправить. Пока ребенок спал, я забилась в кухонный угол и, плача от безумной слабости и недомогания, готовила заново. Только молоко тогда перегорело, и стало только хуже.

— Минут через пятнадцать приедут, — появляется на кухне Аверин. Я вздрагиваю и упорно смотрю в стену. — Эй! — он приседает рядом, обнимает за плечи. — Ты чего? Это же я виноват. С меня сантехник, как из слона балерина. Но я все-все исправлю, — и он по-детски щелкает меня по носу и притягивает к себе ближе.

— Он давно тек, — роняю, но все еще боюсь наткнуться на синий взор. Мне до жути страшно в нем утонуть. — Нужно было вызвать мастера, а я тянула…

— Не смей себя винить, — пальцы пережимают подбородок и заставляют повернуть голову. Я смыкаю веки и чувствую, как слезы, сплетаясь с каплями воды, стекают по щекам. — Арин… — и я поддаюсь зову — открываю глаза. — Тебе нужна поддержка, и я готов ее дать. Просто так. Слышишь?

— Почему, Давид?

— Потому что я впервые за много лет чувствую себя живым.

Его взгляд плавно соскальзывает по лицу, замирает на моих губах. С его волос капает вода, белая рубашка облепила могучую грудь, выделила рельефную мускулатуру.

Ладонь, что, придерживая подбородок, разворачивается на шею, оглаживает ее и, забираясь на затылок, тут же перемещается на плечо, убирает мокрые волосы за спину. Горячие пальцы топают по ключице, рисуют по влажной футболке полоски дрожи и срываются на выделенный темной вершиной сосок.

— Это плата, да?

Взгляд Давида после моих слов холодеет, стекленеет, руки взмывают вверх, и он отступает.

— Тебе так противно со мной, да? Дело ведь не в муже, да? Дело во мне.

Горький взгляд, красивые губы искривляет презрение, а кулаки хрустят, и Аверин проходит мимо меня, слегка зацепив плечо бедром.

Я не зову его, сижу, не шевелясь, слушаю, как он собирается, как хлопает дверь, как тишина вытягивает мои всхлипы.

Опускаю лицо в ладони, и плотно завязанный бинт касается кожи. Что я делаю? Что. Я. Творю?!

Ремонтники приезжают точно по времени и остаются в квартире несколько дней. Дети, придя со школы, в легком шоке, но быстро адаптируются — шушукаются в комнате и переглядываются. Пакеты, что Аверин каким-то чудесным образом затащил в квартиру, я так и не разбираю, прячу их в шкаф, чтобы не расстраивать малышей. Только продукты запихиваю в холодильник, но ничего не трогаю и детям запрещаю брать — верну, когда Давид придет. А он придет, уверена, не отступит. Глубинно осознаю, что жду от него настойчивости, мужской силы воли, верности…

Дети сопят от недовольства, поглядывают на сыр и фрукты, но все-таки отправляются в комнату доделывать уроки, а мне хочется разбить к чертям собачьим остатки посуды. Пришел Аверин, и наша жизнь, что помалу начала налаживаться, пошла трещинами.

Я пытаюсь узнать у ремонтников, сколько должна, но они загадочно улыбаются и продолжают свою работу. Добираются и до туалета, где давно барахлит бачок, меняют все, даже дверь, что покосилась на ржавой петле, а когда заканчивают там, внезапно лезут в ванную, и я не выдерживаю.

— Что это значит?

— Значит — все оплачено, — отвечает один из крупных ребят и, поправив замызганный краской комбинезон, вытаскивает мою старую стиралку в коридор. Мурчик, что сидел бортике ванны, прячась ото всех, от такой дерзости с шипением кидается на кухню, а там тоже чужаки. Ему приходится метнуться в спальню, а я иду следом и тоже готова шипеть от злости.

— Это переходит всякие границы, — возвращаюсь к столу, где через силу дописывала очередную проду, хватаю телефон и набираю Аверина. Он не отвечает. Гудки тянутся, но на третий и даже на десятый вызов Давид не откликается, а потом звонки срываются, словно его мобильный сломался или сел.

— Мама, что-то случилось? — Миша, заметив, что я на взводе, сползает с кровати, отбрасывает в сторону учебники и обнимает со спины.

Как объяснить мое смятение? Сказать, что его отец пытается нам помочь, а я его пинаю, как дворового пса? Несправедливо? А он со мной честно поступил, когда изменил? Когда предал и оставил одну? За что он так со мной? Подлец и обманщик. Все заслужил и даже больше.

— Мам? — сын обходит меня вокруг и утыкается лбом в грудь, стискавает в объятиях и шепчет: — Это я виноват. Я его позвал.

— Кого, Миш?

— Врача.

— Как?

— Он не первую неделю во дворе околачивался, я запомнил его машину. И его помощника, амбал такой, с квадратным подбородком. Они по-очереди дежурили.

— А почему раньше не сказал?

— Думал, и так знаешь, а кран сильно капал с утра, ты спала, я испугался, что хуже станет. Теперь мы снова в долги влезли, и нам нечего будет есть?

— Все у нас будет, сынулька, это временные трудности. Но больше так не делай. Не вмешивай в нашу жизнь чужих и незнакомых людей. Они не только добро делают.

— Давид показался хорошим, — смущается Миша.

— Он — чужой. Мы ему никто.

Сын сводит брови и возвращается на кровать, чтобы уткнуться в книгу.

— Чужой… — говорит сквозь зубы. — Родному ведь плевать на нас.

— Миш…

— Я кусать хошу, — пищит Юла, недовольно кутаясь в плед, который Миша стянул, когда садился. Она сегодня после школы вялая какая-то, не захотела уроки делать, весь вечер провалялась, но температуры нет, я проверила.

— Мам, можно мы хотя бы фрукты съедим? — Миша стискивает в руках томик сказок до хруста и обжигает меня синью знакомых глаз. — Тебе легче выбросить продукты, да, чем позволить кому-то нам помочь?

Умеет убеждать, негодник. Весь в папу.

— Ладно. Но это последний раз. Мне не нужны чьи-то подачки и, — трясу пальцем, — только посмей еще раз к Аверину обратиться за помощью. Прошу тебя, Миша, ты же мальчик уже взрослый. В нашем мире никто и ничего не делает даром.

— Не буду больше, — бурчит сынулька. — Малая, притащи пару бананчиков.

— Уляяя! — доча соскакивает с кровати, словно притворялась в недомогании, а мы с Мишей, переглянувшись, улыбаемся.

В руке пиликает телефон. Я бросаю взгляд на экран и на миг теряюсь.

Номер незнакомый и зашифрованный. Осторожно принимаю вызов, но молчу, вслушиваюсь в голос на другом конце линии.

И, потеряв равновесие, присаживаюсь на кровать.

Жизнь циклична, как колечко. Времена года, день и ночь, рождение и смерть. Все по кругу.

Когда судьба, насмехаясь, возвращает тебе сначала боль, затем ужас, не подарив и капельки счастья, ты начинаешь верить, что родился под черной звездой.

Сбрасываю звонок из прошлого и бросаюсь к окну, чтобы вдохнуть свежего воздуха.

Откуда у него мой номер?

Давид. Наши дни

Выдерживаю неделю без Ласточки. Напившись в хлам, оттрахал Крис, но легче, сука, не стало. Будто в грязи извалялся, будто себя предал.

Будто, блядь, вернулся в прошлое, где вместо Веснушки в объятиях оказалась тощая стерва-давалка.

Несколько дней пытался забыться на работе, отмахивался от воспоминаний о том, как Арина изгибалась подо мной, как стонала. Каждое утро драил тело докрасна, чтобы избавиться от запаха, что въелся под кожу и преследовал. Ее запаха на пальцах. Ее вкуса на языке.

Я должен принять, что не нужен Арине, не нравлюсь ей. Это ведь так просто. Так очевидно. Слепец! Навязывался, бегал, как привязанный, дурел от нее, а оказался плешивым, ненужным псом на коврике.

Самое подлое, что даже после этого, не выходит девушка из головы. Никак. И она не виновата, я должен это понять, сердцу ведь не прикажешь.

Я не из тех, кто бегает за призрачными возможностями, но на шестой день разлуки с Ласточкой едва не выл по-волчьи. Видел, что она звонила, — не ответил. Надрался, как черт, в тот вечер, разбил одну из тачек, благо, что сам не убился. Хотел тогда ответить на звонок, руки тряслись, в висках пульсировало, но остановился. В психах швырнул в стену мобильный, чтобы отсечь этот мертвый узел.

Зачем напоминает о себе, если я противен?

Из самоедства меня вырывает высокий, звонкий голос.

— Давид! Ты сегодня какой-то тихий, — горячие объятия девушки, поцелуй в щеку и вихрь ветра, застывший в волосах игривым смехом. — Тортик не понравился?

На выходные братья Грозы собрали друзей и меня позвали. Хотел отказаться, но разве это возможно, когда вечеринкой заправляет дзыга-Настасья?

Я не мог так рисковать. Это кудрявое счастье и покусать может. (Примечание от автора: история Саши Грозы и Насти «Чудачка для пианиста»)

— Аверин? — Саша, муж Настюши и мой давний друг, неизменно коротко стриженный, в белоснежной рубашке на выпуск, подает руку. — Ты сегодня один? — вскидывает бровь. — Что-то новенькое.

— Да иди ты! — ласково улыбаясь, крепко сжимаю тонкие пальцы пианиста, и Гроза-старший понимающе щурится.

— Данька заикался, что у тебя проблемы.

— У моего любимого целителя что-то случилось? — услышав наш разговор, Настя не отстает, вешается на плечи, заглядывает мне в лицо, и Сашка реагирует весьма предсказуемо.

— Целитель сейчас пострадает, если ты не увеличишь между вами расстояние.

— Саш, не ревнуй, — пушистая, кудрявая, легкая, как весенний ветер, в девичестве Чудакова переключается на мужа, шутливо бодает хмурого Саньку лбом, а я, пользуясь их заминкой, сматываюсь в крытую веранду.

Здесь прохладно и сумрачно, как в моей душе.

И натыкаюсь на целующихся Веру с младшим Грозой. (Примечание от автора: история Игоря Грозы и Веры «Звезда для гитариста»)

— Вот же… — хочу сбежать, но Игорь окликает, а Вера прячет разгоряченное от страсти лицо на груди мужа и поправляет юбку.

— Я помогу Насте, — говорит она с лукавой улыбкой.

— Беги, Булавочка, — Гроза ловит ее губы, не стыдясь зрителей, и с трудом отпускает. Девушка кивает мне, проходя мимо, и короткая челка прячет сияющие светлые глаза.

Вот оно счастье семейной жизни в действии. Оно полыхает так, что способно заразить других. Жаль, мне это не поможет, ведь сердцу Ласточки не прикажешь.

— Ну… — доставая из кармана джинсов леденцы, Игорь приседает на лавочку и откидывает затылок на спинку, — колись.

— И ты в курсе?

— Наш Айболит втюрился, уже все знают. Это же сенсация! — ржет младший и протягивает мне коробочку с конфетами.

— Нет, спасибо, хватит с меня сладкого. Я после Настиного торта на колобка похож. Так быстро стану толстым и некрасивым. Тогда точно мне нифига не светит на личном фронте.

— Ой, — отмахивается Игорь, — по Сашке, вон, не скажешь, а с твоим либидо… никакое ожирение не грозит, — поймав мой жесткий взгляд, Гроза откашливается.

— Не представляешь, как с этой хренью тяжело жить.

— Раньше тебе это, — дергает бровью, — не мешало.

— А теперь, — присаживаюсь рядом с Игорем, — мешает! Жаль, что ты бросил, я бы сейчас выкурил сигаретку.

— Здрасте. У меня дома бабское царство, за дым жена не просто лозины даст, а порвет волчью шкуру на тряпочки.

— Детей снова бабуле отвезли? — все-таки беру конфету, кажется, вишневую, и бросаю ее в рот. Сладкая, как моя Ласточка, что так далека сегодня. Идиот… не моя и никогда такой не будет.

— Да, они с Чудаковым справятся, — с наслаждением разгрызает конфеты Игорь. — Там теперь орава с нашими малявками, старичкам не скучно.

— Семья… — протягиваю мечтательно, посасывая конфету. — Хорошо, что и Настин папа нашел свое счастье.

— Слушай, я все спросить хотел, — подтягивается Гроза, по музыкальному складывая перед собой пальцы. — Помнишь, Данька пропал после нашей с Верой свадьбы?

— А как же. Полгода где-то шлялся, так и не признался, куда ездил и зачем.

Игорь приподнимает плечо.

— Может, тайна следствия? Я тоже пытался выпытать. Молчит.

— Кста, а Соколов сегодня будет?

— Вряд ли. Настюха ему даже не дозвонилась, но я другое спросить хотел. Тебе не кажется, что с Данькой что-то не то последнее время?

— Не замечал, а что?

— Да он какой-то… — Игорь задумчиво переплетает пальцы, хрумкает косточками, выворачивая ладони. — Равнодушный стал. Неживой. Бессердечный. Малая упала на прошлой неделе, разбила колено, а он даже не помог подняться. Просто стоял и смотрел.

— Непохоже на Сокола, — я уставился на младшего. — Даня обычно чуткий и детей обожает. Хм… Ты не путаешь?

— Это и Саша отметил, и Настя.

— В следующий раз понаблюдаю. Может, он тоже… — я заулыбался, — того?

— Влюбился? Так сказал бы! Данька же прямой, как палка, а тут конспирация высший левел.

(Примечание от автора: история Данила Соколова «Хозяйка моего сердца» — фэнтези)

— Ты прав. Я у Даньки был недавно, и намеков на подобное не было.

— О, вы тут? — на веранде появляются Саша и Генри.

— Игорь, поможешь? — Гроза подзывает брата. — Дрова надо бы накрыть, снег пошел, еще намокнут, девочек не согреем потом.

Младший спрыгивает с лавки без слов, но, обернувшись, бросает мне:

— Как свяжешься с Данькой, сообщи. Что-то тревожно за него.

Парни выныривают на улицу, а мы остаемся с Генри в тишине. За стеклом, в зале, крутятся девчонки, расставляют еду, зажигают свечи, смеются задорно. Как бы я хотел Арину привести сюда, познакомить со всеми. Чтобы она выдохнула, чтобы почувствовала тепло и поддержку… Наверное, я сам виноват — слишком спешил, а она, неопытная, чуткая девочка, испугалась.

— Северный Олень, какими судьбами? Ты же вроде в Болгарии был, — поднимаясь, окидываю друга взглядом и пожимаю ему руку. Генри ведет слегка растрепанной головой, прячет глаза, уводя их в сторону, но на рукопожатие отвечает крепко и уверенно. Валерия очень помогает ему справляться с синдромом Аспергера и учит его не забывать о друзьях, не замыкаться, и прогресс виден — Генри спокойно общается и не пытается больше сбежать с вечеринок, как раньше. А мне все труднее находиться в компании, где все женатые и с детьми. Я, как белая, вернее, черная, ворона. То есть, ворон.

(Примечание от автора: история Генри и Леры «Шарм, или Последняя невеста»)

— Лера соскучилась за девчонками, — объясняет Север. — Давид, слышал про отца. Сочувствую. Вы с ним так и не поговорили?

— Нет, — неприятно вспоминать. Я вроде и тоскую, но отца для меня не стало давно, а его смерть — просто факт, дата, после которой ничего уже не изменить.

Жаль только я ни разу к сестре не наведался после похорон, не до этого было, но звонил ей изредка. Она в гости не звала больше, а я не навязывался. Мы просто чужие, скорее всего, и это уже не исправить.

— Егор сейчас с тобой работает? — интересуется Север.

— Не совсем. Ушел на вольные хлеба после последнего дела. Ты же Коршунова знаешь?

— Конечно, часто приглашаем его в наш клуб с программой. Крутой пианист, хотя Сашка играет мягче, что ли.

— Согласен. Гроза — это уникум, особенно после женитьбы. Любовь — шикарный вдохновитель, не так ли Север?

Генри роняет взгляд, смотрит на свои ладони, и на них заметны следы краски. Вот кто выжил благодаря любви — так это Генри, хотя все мы в его проклятие до сих пор не верим, но картины Севера, что продаются за миллионы — весьма красноречивы и очень точно описывают состояние молодого художника. Он любит, и это прекрасно, каким бы ханжой я не был, но такие вещи признаю.

— Так Меркулов общается с тобой? — Север нежно разглядывает девушек за стеклом, задерживает взгляд на жене, и в его улыбке столько страсти и обещаний, что я чуть не воспламеняюсь от белой зависти. — Искал его недавно, но Егор словно прячется от меня, на звонки не отвечает.

— Помогал мне, а почему морозится — не в курсе, он ничего не пояснял.

Генри всегда был проницательный и не терпит лжи, потому я не собираюсь юлить.

— Он присматривает за одной девушкой по моей просьбе, — дополняю ответ.

— А сам не можешь?

— Меня она, — я невольно стискиваю кулаки, и Север замечает, — видеть не хочет. Не полюбился, что поделаешь.

— Уверен? — он всматривается, но не в глаза, а будто считывает мимику.

— Не знаю! Но она каждый раз меня гнала и выдумывала какого-то хрена, что у нее есть муж, которого за несколько месяцев я так и не встретил.

— Моряк?

— Какой там. Соседи сказали, что она два года, как въехала, никого у нее не было и нет.

— Странно, — Генри присаживается на лавку, на место Игоря. Спину держит ровно, ногу закидывает на ногу. Аристократ, етить.

Затронутая тема подбрасывает в кровь жару. Я прохожу чуть вперед, под остролистую пальму и прячу дрожащие руки за спиной. Без Арины мир кажется тусклым и пресным, а секс с Кристиной — неприятным. Лучше бы в душе подрочил, чем чувствовать себя настолько грязным, но моя физиология берет свое. И уже та ночь с медсестрой покрылась пеплом, а звон в штанах пуще прежнего. Ни спать, ни встать, ни жить не могу — в голове монотонно гудит только одно — хочу…

— Хочешь, я проверю ее по своим базам? — Генри встает рядом, смотрит на смеющихся девушек за стеклом, нежно в который раз улыбается одной из них — белокурой Валерии, что усмирила настоящих демонов олигарха.

— Соколов уже занимается, но эти его исчезновения…

— Лишней моя проверка не будет. Вдруг найду раньше него. Скинешь на мейл.

— Спасибо, Генри.

— Давид! — на веранду залетает взъерошенный и раскрасневшийся Егор. Он бросает беглый взгляд в Генри, пожимает нам руки по очереди и принесенной новостью заставляет меня отшатнуться к стеклу: — Арина… — запыхавшись, — с детьми… пропала. Я не сразу заметил, к сожалению, но свидетели видели, как она на такси куда-то уехала еще утром вчера и до сих пор дома нет.

— Может, к родственникам поехала? — спокойно уточняет Север, глядя, как я пытаюсь дышать и цепляюсь за ближайшую колючую пальму ладонями.

— Нет у нее никого, — скрипит чей-то голос, и я, глубоко вдохнув, понимаю, что мой.

— Я бы не паниковал, но… — рассказывает дальше Меркулов. — Ремонтники сдавали объект, вернули ключи сегодня. Зашел в квартиру, а там пусто. Ни вещей, ни телефона, ни кота. Даже зубных щеток нет. Они уехали.

— Сбежала-таки, как обещала, — выдыхаю и, присаживаясь на лавку, поднимаю ладони к глазам и завороженно разглядываю глубокие царапины.

Генри подключается к поискам активней, чем остальные. Он прекрасно помнит, что такое терять. Помню, что с ним было, когда Лера пропала. Такое не забывается.

Проходит неделя. Дни мелькают, как пустые слайды. Арины с детьми нигде нет. А я по-настоящему схожу с ума. Так вот оно, что такое ступор и тупик? Когда ты ходишь, дышишь, шевелишься даже, а в башке каша — слякоть мерзкая, и уже никакая весна не спасет, не отмоет и не высушит, чтобы вылечить, согреть сердце.

Снесло мне крышу капитально из-за Ласточки. Одно я не мог понять, ведь в голове нет-нет и всплывали слова бабульки из подъезда, за что я прощение просить буду? И почему девушка сбежала? Так испугалась меня, что бросила все, несмотря на школу, жилье, хоть какую-то стабильность?

Не верю. Вернее, не так. Жопой чую, что причина в другом, и страшно до ужаса за хрупкую, одинокую девушку. Ей ведь навредить — проще простого, а она, глупая, не понимает, что я шею подставлю под секиру легче, чем дам ее в обиду.

Такие приметы: красивая, сероглазая, темноволосая, под мышкой с детьми и, возможно, котом, казалось, невозможно пропустить, но Арину видели редкие люди, которые мало чем помогли. Следы девушки обрывались на автовокзале, но на ее имя билеты никто не брал, а попутками она могла отправиться куда угодно. Или остаться в городе.

Соколов отзвонился один раз, сказал, что тоже ищет, прогоняет по опознаванию лиц, но после не отвечал на вызовы, будто сквозь землю провалился или минимум улетел в другой мир. Что б его! Данька пару дней телефон не включал, доводя меня до бешенства, и оставался недоступен. Он часто так делал последнее время, а мне было не до выяснения отношений с другом. Я укатывал дороги города, рыскал по отелям, хостелам, квартирам, прозванивал больницы, морги, каждый раз содрогаясь, когда меня просили в последних названных пунктах подождать.

— Хорошо спряталась твоя Ласточка, — устало падая в кресло, Генри сильно стискивает переносицу и откидывает затылок на спинку. Его темные волосы рассыпаются по светлой коже сидения. — Нужно поспать. Я уже еле на ногах стою, а ты вообще не ложился несколько дней. Давид, — он окликает меня, но я тупо смотрю на телефон, на полосатый список скорых, куда названиваю каждый вечер и надеюсь, что Арина никогда-никогда там не найдется.

Приемы временно передал своей коллеге, нашему частному семейному врачу — Карине Владимировне. Рейн была в отъезде прошлый месяц, ездили с семьей в Турцию, а сейчас она так загружена работой, что мне даже стыдно. Но зато клиника работает и без меня, могу хоть об этом не беспокоится.

Внезапный звонок от Кристины на минутку выбивает воздух из груди. Что-то горчит на языке и царапает в глубине, там, под ребрами, словно, если я отвечу — вся моя жизнь в один миг изменится.

— Аверин, телефон! — Генри приходится встать и щелкнуть у меня под носом пальцами. — Просыпайся!

— А советовал лечь поспать… Друг, называется.

— Та поспишь тут. Ответь. Вдруг что-то важное.

Телефон надрывается в руке, вибрирует, а я сжимаю ладонь и шумно втягиваю носом воздух, прежде чем нажать на кнопку.

— Да, Крис. Что-то срочное? — привстаю с места, но нависаю над столом, чтобы не упасть со своей неустойчивой тушкой между стулом и шкафом. Мир качается и вертится каруселью. Слабость — уже привычное дело последние три дня, но пока не найду Арину — не лягу, банально не смогу сердце угомонить. За неделю поисков отключался, конечно, прямо за столом, пару раз чуть не свалился на пол, но все равно подкидывался и снова искал. Паранойя какая-то, понимаю, но мысль, что больше ее не увижу — причиняет настоящую физическую боль, будто у меня в легких метастазы от этих чувств и тревоги. Какой тут сон?

— Привет, — недовольно бурчит медсестра. — Какой-то малец звонил на номер клиники, — она пыхтит и сопит в трубку. — У меня тут и так завал из-за твоего отсутствия, а он шутки-шутит. Говорит, что твой сын и ему срочно нужно с тобой поговорить.

— Что?! — оседаю в кресло, роняю телефон, не сразу соображая, что ответить. Руки с трудом, на краешке стола, ловят мобилку, чтобы дополнить вопрос: — Звать его как?

— Мишей назвался, — бросает девушка. — Фамилия птичья какая-то… Тут такой гам, народу толпа, так что я не запомнила, извини.

— Ласточкин?!

— Ка-ажется-а-а, да, — она тянет гласные, щелкает языком, а я встаю и отодвигаю обеспокоенного Генри. — Кристина, что пацан еще сказал?! — моим голосом можно давить камни. — Где он?!

— Не кричи на меня! — тут же вспыхивает медсестра. — Я тебе не справочное бюро! Сказал, что перезвонит.

— Мой личный телефон ему дай. Поняла?

— Ты же не разрешаешь, — неправдоподобно пищит помощница. — Что, правда, твой сын? — как-то надрывно, с неверием уточняет.

— А сейчас разрешаю. Тебе ясно? — зубы хрустят от ее нерасторопности. — Если малый не перезвонит, я снова Ласточку потеряю. Вот же дура — эта Крис! — Остальное — тебя не касается.

— Не касается, значит? Окей, — и внезапно отключается.

Вот же… стерва. Проявила-таки свой норов. Я все никак не мог понять, что меня коробит в ее поведении, а оно вот, что — фальшь. А говорила, что секс без обязательств, что с радостью поможет снять напряжение, что ни на что не рассчитывает, а теперь ярмо мне на шею решила повесить? Взревновала неожиданно? Уволю к чертям.

— Твою ж мать… — бросаю телефон на стол, но достаточно нежно, чтобы не разбить. На осколках разума все еще понимаю, что жду важный звонок. Оборачиваюсь к Северу, и тот понимает все по глазам.

— Я за кофе, — он хлопает меня по плечу и плавной походкой выходит из кабинета, корректно промолчав об услышанном.

Мы у меня дома. Вдвоем. Север поднял ребят, и они прочесывают город вместо нас. Расспрашивают прохожих, всех, кого получится. Ищут по другим каналам, даже в газету объявление дали, в сети разместили посты, в группах поиска людей создали темы.

Эти три минуты — не просто бесконечность. Прорва, в которую я упал и не могу долететь до дна. Кажется, сажусь, голову ведет вниз, роняю ее на сложенные перед собой руки.

Слышу трель соловья, протяжную такую, тоскливую. Гудящую в груди.

Слышу запах нежной кожи. Какие-то полевые цветы и хвоя. Пальчики Арины ласково перебирают мои волосы, вплетаются на висках, тянут к себе. Ее губы, нежные, розовые, пухлые приближаются к моим губам. От нее пахнет кофейными зернами. Я пытаюсь поймать Ласточку, поцеловать, а она смеется, играется, как с ребенком, и вдруг отшатывается.

— Аверин! Подъем! — кричит над ухом Генри и ставит передо мной небольшую чашечку кофе с густой пенкой. — Телефон звонил, я не успел ответить.

Вскакиваю и смахиваю чашку со стола. Она с глухим стуком ударяется о паркет, но не разбивается, зато кремовый ковер щедро заливает кофейной гущей. Клякса напоминает острохвостую птицу, что парит над землей. Она свободна и не собирается попадаться в руки такого зверя, как я…

— Блин, Давид! — тепло и по-дружески ругается Генри. — Спокойней. Тебе, может, мои кубики достать, чтобы ты пришел в себя?

— Он сказал, что мой сын, — шепчу, глупо уставившись на пол, на силуэт кофейной ласточки. О, шизик. Лечиться пора.

— Эм… А ты… — лицо друга вытягивается, губы странно округляются.

— Я, бля, не помню, — взмахнув руками, откидываюсь на спинку. — Столько женщин было последние годы. Как во сне. Но ни одной Ласточки. Ни одной, понимаешь?

— Не очень, — Север складывает руки на сильной груди и присаживается на край стола, ко мне боком.

— Да я без разбору… трахал все, что движется.

— Ну, с твоим диагнозом, наверное, иначе нельзя, — задумывается.

— Если бы можно было, я лучше бы себя чик-чик… чем так мучиться всю жизнь.

— А таблетки?

— Я тогда, как овощ. Ни работать, ни общаться. Медуза, которую бросили на горячий песок.

Север долго молчит, смотрит на умолкший телефон, а я весь дрожу от нетерпения и надежды, что аппарат оживет снова. Даст импульс через пространство, но он, зараза металлическая, молчит.

Генри, замечая мой взгляд, продолжает говорить. Его ровный тон даже убаюкивает, успокаивает.

— Чисто теоретически, могла затеряться некая Арина среди тех, кого ты… кхе, любил, и родить тебе ребенка?

— Я бы ее запомнил! Ее! Бы запомнил! Я же не полный идиот. Она первая, кто так глубоко, — бью себя по груди кулаком, — залезла…

Сначала у меня звенит под ребрами, и я думаю, что все от удара, но после в помещение вливается тяжелый рок.

И я хватаю телефон со стола.

— Да!

На линии тишина и скрежет.

— Алло! Говори, Миша!

— Давид, помогите нам, — как-то странно тихо говорит мальчик. — Мы в Северогодске. Заберите нас. Пожалуйста. Маме очень плохо. Она второй день не встает, а мы… с сестрой, — он шмыгает носом, — есть хотим. Пожалуйста. Мне больше некому позвонить. Нас выгонят вечером из хостела, а нам пойти некуда, и мама больна… — пацан не плачет, но я чувствую, что на грани. — Она молчит и не встает…

— Миша, без паники, — мой голос снижается до неузнаваемости. — Скажи точный адрес.

Давид. Наши дни

— Уходи, — шепчет Арина и глаз с меня не сводит. Будто буравчик, проникает под кожу, ввинчивается в кости, крошит их, как мел.

Прохожу по тесной комнатушке к узкой кровати, стараясь не скинуть вещи, что нелепым пучком висят на гвоздике, и не испачкаться о заплеванные стены.

— Не рычи, Ласточка, — наклоняюсь к ней, втягиваю знакомый запах и немного морщусь. Она закутана как гусеница в одеяло, но ее все равно колотит и трясет. Здесь сыро и холодно, а по полу гуляет приличный сквозняк. Ну и дыра…

Чтобы осмотреть девушку, присаживаюсь на край кровати.

Где они здесь втроем спали? Какой-то ужас, а не хостел. И это еще с них взяли деньги и выгнать хотели за неуплату следующих суток. Мир сходит с ума.

— Сначала мы спали с Юляшкой на кровати, мама на стуле, — Миша показывает в сторону, а мне охота разразиться ядерным, убийственным матом. При детях не посмею просто. Хлипенький советский стульчик подойдет разве что для растопки печки, никак для хорошего сна. — А потом вот так… — малец роняет голову, поймав гневный взгляд матери. — Прости…

И Арина, сцепив зубы, отворачивается к стене, но тело остается недвижимо, будто ей шевельнуться больно.

Дверь в коридор открывается, впуская суматоху и новую порцию холодного неприятно пахнущего воздуха — там снаружи какая-то шваль бродит, а дети прямо на улице среди алкашни и неблагополучных гуляли. Я в дичайшем шоке от увиденного. Что Ласточку так испугало, что она бросила все и поехала сюда? Но не успеваю подумать.

— Давид! — слету обвивает меня ручонками Юла, почти заваливая на кровать. Крепко держит, холодными пальчиками вцепляется в пальто, утыкается лбом в грудь и залезает на руки. От малышки пахнет улицей и булочками. Я придерживаю ее за попу, чтобы не упала на Арину, потому что та болезненно морщится от малейшего качания старого матраца. — Забели нас, пожалусьтя! — шепчет и мотает головой девчушка, рассыпая волосы по плечам. — Не оставляй больсе… — малышка натурально ревет, слезы катятся градом по румяным щекам, тянет носом, трется, словно я ей родной папка. А потом шепчет, испуганно заглядывая в глаза: — Я есть хосьу-у…

И тихий всхлип в стороне заставляет меня повернуть голову и проглотить все слова, что хотелось выпустить на свет. Арина, прикрыв ладонями лицо, беззвучно рыдает.

— Юла, а ну погуляй с дядей Егором и братом возле машины, а мы с твоей мамой пока соберем вещи.

— Ты не уедесь без нас? — недоверчиво хмурится девочка, трет кулачком красный нос, вытирает сопельки рукавом куртки и снова прижимается ко мне, словно пытается вытянуть драгоценное тепло.

Поглаживая ее пышные волосы, крепче удерживаю и отношу к двери. Меркулов, что как раз отнес вещи Ласточки в машину, смотрит на происходящее с широкими глазами. Я вижу, что он тоже ошарашен, но не комментирую. Егор понимает без слов, что нужно делать, забирает малышку, тихо нашептывая, мол, проведет ее в машину, а потом мы вместе поедем в магазин и купим все, что козочке захочется. Слушая, как Юла снова переспрашивает, не обманывают ли ее, будто не верит, что и правда помогут, у меня медленно сжимается сердце в груди. Холодные тиски закручиваются по спирали, стягивают ребра. Справляясь с недомоганием и слабостью, я возвращаюсь к Арине. Успел подремать в машине, пока мы ехали, но увиденное выбивает почву из-под ног. Да и для полноценного отдыха нужна кровать и ночь.

— Арина, пойдем, — перехватываю ее ладонь. Горячая. Нехорошо горячая. — Ты не можешь здесь оставаться.

А она упирается, прячет руку под одеялом и отворачивается.

— Детям нужно тепло и питание. Я помогу тебе подняться на ноги.

— А потом потребуешь плату? — все-таки бросает в меня острый взгляд, а я снова присаживаюсь к ней и убираю прядь волос в сторону, чтобы открыть ее бледное лицо.

— Никогда бы и не посмел. Откуда такие мысли? Да, ты нравишься мне, да, я не скрываю, что очень нравишься, но насильно мил не будешь. Ничего не будет без согласия.

— Тогда зачем ты приехал?

— Помочь тебе.

— Я сама справлюсь. Раньше справлялась и сейчас смогу.

— Сможешь. Знаю, но дети…

— Они мои дети! Ты им никто! — она пытается подняться, чтобы вытолкнуть гнев мне в лицо, но тут же вскрикивает и падает назад. Голос от боли переходит в сиплый шепот: — Уходи, Давид. Я тебя… не звала.

— Меня Миша позвал, и я приехал ради него, ведь он мой сын, да? — прищуриваюсь, пытаясь взбить негодяйку память, что сыграла со мной такую злую шутку. Но она молчит, сучка… ничего не вспывает в голове.

— Что?! — белеет Арина. — С чего ты взял?

— Не знаю, — пожимаю плечами, — Миша так сказал, а я вот присмотрелся. Он ведь очень похож на меня. Черные волосы, глаза голубые. Что ты скрываешь, Ласточка?

— Пошел ты, Аверин, — выдыхает и снова отворачивается.

— Теперь не пойду. Ты поедешь со мной. Встанешь на ноги, а потом живи, как хочешь. И ты сейчас или говоришь мне правду, или я сделаю тест и все равно выясню на счет пацана.

— Я не поеду назад, — говорит она холодно. Вторую часть моего выпада оставляет без внимания.

— Боишься кого-то?

Оглядывается, коротко кивает и снова прячется.

— Отца. Я не хочу его видеть.

— А если дам слово, что к тебе и малышам никто не приблизится — поедешь?

— Ты его не знаешь, — шепчет, содрогаясь всем телом.

— Криминальный авторитет, что ли?

— Хуже…

— Мудак?

И выхватываю маленькую неосторожную улыбку на ее пересохших губах.

— Что-то вроде того.

— Ну так что, Арина Ласточкина, сама пойдешь, или мне богатырскую силу применить?

Она моргает, но как-то неуверенно мотает головой.

— Я даже пообещаю, что не буду лезть к тебе с расспросами, — поднимаю ладонь, чтобы выглядело убедительней. — Пока ты сама не захочешь поделиться.

— А… — она кусает губу, и я догадываюсь.

— Ла-а-адно, негодяйка, такого удовольствия себя лишаешь, и это пообещаю. Приставать не буду. На слово поверишь, или расписку дать? Кровью?

— Ты же не сможешь, — шепчет и сминает пальцами одеяло.

— Спорим на миллион? — подаю ей руку. Арина смотрит на нее, на меня, а потом наоборот и не решается. Дышит с напряжением, моргает слипшимися ресницами и покачивает головой.

— А если он… найдет меня?

— И что? Ты будешь под моей защитой, Ласточка. Никто без твоей воли и на метр не подступится. Я не последний человек в городе, кем бы ни был твой папаша.

— Нет. Не могу. Это неправильно. Впутаю тебя, а потом тяжело будет вырваться из его паучьих ловушек. Уходи. Не поеду я.

— Значит, я детей забираю, а ты лежи, отдыхай, подумаешь как раз… — хитро слежу за ее реакцией. С люмбаго вряд ли она погонится за мной, как тигрица, но хотя бы мотивация будет не ломаться, а довериться.

— Нет, — тянется, пытается встать, но прострел хорошо сковал спину, и проверять не нужно. При таком сквозняке да на стуле. — Прошу, не делай этого. Я без них не могу. Давид, оставь меня, я не твоя женщина, не морочь мне голову… И себя не терзай.

— Кто тебе сказал, что я терзаюсь? — ой, вру-у-у. Но ей же знать об этом не обязательно? — Поехали. У меня закрытый охраняемый дом, никто не проберется. В школу малышей сам возить буду, а ты пока решишь свои проблемы.

— Это слишком щедро, я не могу такое принять.

— Можешь, — подхожу ближе, окидываю взглядом ее рост, наклоняюсь, а она влипает в кровать насколько может, но я все равно быстрее и ловчее. Подхватываю ее под колени и под шею вместе с одеялом, притягиваю к себе и, не обращая внимания на возмущения и удары кулаками по плечам, уношу прочь из этого клоповника. — Ты едешь со мной, Арина. И дети тоже. Хватит драться. Ласточка, тебе сейчас покой нужен, не тревожь спину. Ну хватит… Арин, будешь брыкаться — поцелую.

И это срабатывает. Она замолкает на моей груди и, тихо посапывая, смиряется с тем, что я несу ее к машине.

— Осторожно, — усаживаю девушку вперед, немного отклоняю сиденье назад, чтобы ее не тревожил прострел, но она так жалобно смотрит, а бледное лицо от малейшего движения перекашивает, что я понимаю — не доедем. Два часа в пути она не выдержит, если не снять хотя бы острую боль.

Она терпит мои прикосновения. Они не наглые, но мне приходится трогать ее ноги, бедра и талию, чтобы облегчить ее состояние и усадить ровнее. Эти прикосновения, как угли на мою душу, но у меня получается не только выдержать, но и не возгореться прямо там, при детях, больной женщине и друге, что топчется рядом.

Меркулов смотрит на Арину как-то странно недоверчиво, трет квадратный подбородок и вдруг утыкается в телефон, быстро набирает кого-то и отходит в сторону, чтобы никто из нас не услышал.

— Егор, — подзываю его, когда заканчиваю с пристегиванием Ласточки, — можешь ехать домой, вещи ко мне завези. Дальше я сам справлюсь. Мы останемся на сутки в отеле, Арина не доедет сейчас, в больницу не хочу — обстановка, сам понимаешь.

Друг убирает телефон от уха, прикрывает ладонью динамик.

— Сделаю. Наберешь меня, когда нужен буду?

— Конечно, — подхожу ближе и, пожав ему руку, бросаю взгляд на машину. Дверь со стороны Арины все еще приоткрыта, а она смотрит на Меркулова, будто приморозилась. Рот приоткрыла и не дышит. — Вы что, с Ариной знакомы? — оглядываюсь на Егора, а он смотрит на машину и, заполошно моргнув, поворачивается ко мне и мотает головой.

— Нет. Она просто напомнила мне одну знакомую, — Меркулов как-то неловко улыбается и возвращается к разговору. — Минутку повиси. Все, Давид, до связи, — он садится в машину, будто убегает, а я не отвожу глаз. Что-то тут не чисто. Бросаю взгляд на Арину — она сидит неподвижно и стеклянными глазами смотрит прямо.

И на повороте эти двое снова безмолвно переглядываются, а мне охота догнать Егора и выпотрошить из него правду. Он что-то знает, а Ласточка точно не раскроется. Именно мне. Но почему?

Обойдя машину, бросаю взгляд на притихшую Арину. Она все еще в слезах, но прячет их за прикрытыми глазами, кусает губы до крови.

— Ну, что, ребятня, готовы к приключениям? — поворачиваюсь к малышне, что притихли на заднем сидении.

— Дя! — радостно вскрикивает Юла. Стянув мокрые перчатки, она вытирает капли растаявшего снега на щеках. — Жаль, что Мульцик не с нами… — добавляет грустно и смотрит на двор хостела.

— Не понял! — завожу авто, трогаюсь с места. — А где это наш защитник?

— Мама его в приют отдала, — обиженно выдает Миша.

Арина сникает, отворачивается к окну и холодно поясняет:

— Мне пришлось. Нас не брали в автобус с ним.

— Нужно было переноску купить! — злится Мишка.

— И оставить вас голодными?! — взрывается Ласточка, бросает в меня лютый взгляд и, неловко повернувшись, вскрикивает от боли.

— Миша, довольно, — на ровном участке, получается посмотреть назад и показать пацану, мол, прикуси язык. Он понимает, но стиснутые кулаки не расправляет.

— Это был мой кот, — шепчет, растирая слезы по щекам. — Я его нашел в мусорном баке с перебитой лапой. Лечил и выхаживал. Я его люблю! А ты… — смотрит на мать, будто она враг.

— Миш, заберем мы твоего кота. В каком он приюте? — перехватываю с панели мобильный, набираю Меркулова. — Арин, адрес.

— На Рабочей, недалеко от Автовокзала.

— Да, что-то случилось? Подрались уже? — удивляется в трубку Егор.

— Нет, все в порядке, — улыбаюсь Арине, она внимательно всматривается в мое лицо, будто не верит, что я существую. — Будешь в городе, зайди в приют на Рабочей, Мурчика забери, пожалуйста.

— Понял. Сделаю.

— Ну, вот, все будет хорошо с вашим хищником, — возвращаю на место телефон и выруливаю к центру города — есть тут неплохой отельчик, не пять звезд, но для провинции сойдет.

— Куда мы едем? — спрашивает Арина, когда дети зачарованно прилипают к окнам, разглядывая вечерние огни, а мы почти добираемся до нужного места.

— Скоро увидишь, — не смотрю на нее, слежу за дорогой, а сам прокручиваю в голове их гляделки с Меркуловым. — Арин, Егор сказал, что вы знакомы.

— Так и сказал? — сипло выдыхает, снова дергается, теперь уже от ямки на дороге. Я стараюсь осторожно ехать, но не все от меня зависит.

— Да, — твердо вру.

— В прошлой жизни, — и девушка снова смотрит в окно, — были знакомы, но почти не общались. Он охранял моего отца.

О-о-о, теплее. Значит, отец не из простых смертных, но какого черта его дочь тогда побирается сейчас?! Правильно я копнул и весьма удачно, но пока оставим этот вопрос — ковырять не стану по больному, сначала ее на ноги поставить нужно. Что-то между этими молчунами точно было. И Егор тоже — соврал ведь и не покраснел, гаденыш. Прикрывал девушку намеренно или по молчаливой просьбе не договорил?

Останавливаюсь возле отеля, жду, пока детки выйдут с открытыми ртами. Запрокидывают головы и ошарашенно разглядывают высокое здание с горящей неоновой надписью.

Мобильный прячу в карман, достаю из бардачка портмоне, приходится перегнуться через Арину и коснуться локтем ее острой коленки. Я все чувствую, горю, но на каком-то чуде получается сохранять себя в равновесии, подавлять либидо, как это делаю на работе. Да только Арина мне нравится, тяжело переключаться. Так сильно желаю прижаться к ней, что запах, влетающий в нос, сводит с ума с первого глотка.

Выпадаю на улицу почти буквально. Вцепившись в дверь, с сильным хлопком закрываю ее и, пока иду в обход машины, пытаюсь дышать холодным, морозным воздухом и не материться.

— Миша, умеешь закрывать? — бросаю пацану брелок.

Он ловит его на лету.

— Неа.

— Там есть кнопка, нажмешь, когда я маму возьму на руки?

— Конечно, — он веселеет.

— Подержишь? — обращаюсь к Арине, что зримо вжалась в сиденье, и протягиваю ей портмоне. — Возьми меня за шею, так не будет простреливать. Придется пару минут потерпеть мое близкое общество, пока мы поднимемся в номер.

Она судорожно сглатывает и кивает. Вкладываю в ее холодные пальчики кошелек, девушка вздрагивает от прикосновения, перехватывает до скрипа кожи вещь, только потом обнимает меня и шумно втягивает воздух.

Вытащить девушку из салона и пронести ее сто метров — это чепуха, даже не напрягся, а вот глубоко вдыхать сорок три раза ее тонкий уникальный запах — убийство.

И мне чуть не поплохело, когда я ступаю в высокий холл отеля, но ответственность за ношу не дает расслабиться, выравнивает спину, натягивает улыбку на губы, хотя улыбаться совсем не хочется.

Но Арина должна мне довериться. И я смогу для этого заткнуть свое жадное до женского тела либидо.

Ласточка. Наши дни

Мне кажется, что Аверин не дышит. Несет меня по коридору на руках, будто я ничего не вешу, к лифту, затем минует еще один коридор, часто оборачивается, проверяя успевают ли дети.

И не дышит. Совсем.

— Мишка, не тяжело? — Давид бросает взгляд на толстый пакет, а в глубоко синих глазах светится настоящая гордость.

— Нет, — пыхтит сынулька, меняя руку.

У нас с собой вещей немного было, но малышу пришлось тащить их по двору отеля, держать, пока нам оформят номер, а затем еще вытерпеть лифт и коридор. Юла порывалась помочь брату, но он, потея и напрягаясь, отказался. Мол, девочкам нельзя тяжелое носить.

Я прячу глаза, стараясь не замечать угол тяжелого подбородка, что нависает надо мной, не изучать гладко выбритую кожу, не пересчитывать пряди черных волос, что слегка увлажнились от холодной погоды. Давиду явно тяжело сдерживаться рядом со мной, но он идет дальше и смотрит только вперед. Ни разу, за все время пути по отелю, не посмотрел мне в глаза, будто боялся, что я прочитаю в его взгляде что-то запретное. Вытянулся по струнке, как бравый солдат, сильные руки сжимают мою спину, и я знаю, что не уронит. Сам упадет, но не отпустит. Это как-то чувствуется на тонком уровне.

Почему же тогда, много лет назад, отпустил? Вытолкнул из своей жизни так унизительно, а теперь пришел о сыне спрашивать?! Жестоко ведь…

Хочется закричать ему это в лицо, но я прикусываю язык и, сдерживая сильную дрожь и колкую боль в спине, снова прячусь на большой груди.

И только сердце выдает Аверина. Глухие тревожные удары под ребрами так быстры и сильны, что я невольно переживаю за его здоровье.

Я пока не понимаю, откуда Миша взял, что Аверин его отец, сопоставил и догадался, или это что-то другое. Стараюсь не думать заранее о плохом, потому что меня больше беспокоит, что Егор не придержал язык за зубами и выдал мою настоящую личность. Теперь все слишком усложнится. И дело не в Давиде. Дело в том, что если меня найдет отец — моя жизнь резко изменится, а я не хочу публичности, не хочу, чтобы мое лицо мелькало на экране, а мои дети не могли спокойно ходить в обычную школу. Мне не нужны деньги ценой свободы и права выбора. Папа отказался от меня, а я вычеркнула его из своей памяти и не хочу туда возвращать. Уж лучше оставаться голодной, чем позволять кому-то управлять собой. Я после отца попалась на похожую удочку с гражданским мужем, который тоже вроде как помогал выбраться из передряги, но позже заявил, что я его собственность. Теперь не хочу в кабалу. И эта ситуация с Давидом, когда не могу отказаться от его помощи, угнетает до глубины души. Если бы могла ходить, если бы не спина, я бы бежала от него, не оглядываясь. Но против меня ополчился даже мой организм, и я давно не вижу просвета впереди, только мрак и боль.

— Миша, занимайте с сестрой вторую комнату, — заходя в номер, распоряжается Давид. Несет меня через гостиную в теплых тонах, с тяжелыми шторами и сверкающей люстрой по центру, и мы попадаем в ванную.

Дети что-то щебечут, но я издали не слышу их слов. Вдруг понимаю, что не смогу ни разогнуться, ни умыться сама, а ползти по полу на четвереньках перед Авериным постыжусь.

— Арина, я должен тебя раздеть, — прижимая к себе, Давид очень осторожно опускает меня на ноги. Держит под мышки, потому что я сцепляю зубы от боли, пытаюсь подняться, устоять, но все равно падаю ему на руки, и ждет ответа или разрешения.

А я могу только плакать, потому что боль в спине невыносимая — от шеи до копчика простреливает и шпигает, отнимая ноги.

Я в старом спортивном костюме, не мылась несколько дней — вчера с трудом влажным платком вытерлась — это все, на что меня хватило.

— Держись, — шепчет Аверин, не дождавшись моего ответа. — Я воду включу, чтобы прогрелась комната.

Киваю и прячу взгляд. Мне стыдно. Мне жарко от одной мысли, что нужно довериться его рукам, но я не могу попросить детей, не могу никуда уйти от этого. Он единственный, кто может сейчас помочь.

Давид отклоняется на миг, чтобы дернуть ручку горячего крана вверх. Меня простреливает снова, на секунду выбивая из груди воздух.

— Тише, — Аверин тут же подхватывает меня за талию. Я впиваюсь в его шею руками, кажется, цепляю пальцами волосы, но он терпит. — Еще рывок, Арин. Нужно снять одежду. Я не буду смотреть, клянусь, только не дергайся, будет только хуже.

И мне хватает сил только на глоток. Судорожный, взволнованный, но я даю согласие взглядом и цепкими объятиями.

Осторожно стягивает мешковатую кофту через голову, и когда я снова падаю, ловит меня, притягивает к себе, поглаживает по спине, успокаивая.

Я прячу лицо за волосами, мне до ужаса стыдно за свой вид. Наверное, я и пахну противно, но Давид смотрит в глаза и ни разу не выдает своего недовольства или неприязни.

Сначала он стягивает штаны, вместе с трусами. Я чудом, держась за него, поднимаю одну ногу, затем другую и не думаю о том, что он может меня увидеть обнаженной. Не до этого сейчас.

Пар плавно наполняет комнату, шум воды заглушает наш перестук сердец и хаотичное дыхание.

Футболка, что прилипла к грязной, потной коже, чуть длиннее бедер прикрывает пах, но Давид туда и не смотрит. Мельком бросает взгляд, но тут же уводит его в сторону и тянет вверх влажный трикотаж. Я слышу, как он со свистом выдыхает, когда я остаюсь перед ним без клочка ткани.

Не дает себе передохнуть, снова подхватывает меня на руки и плавно опускает в приятно-горячую воду.

Ванна достаточно большая, чтобы вытянуться и расслабиться. Я неловко прикрываю себя руками, но это и не нужно. Аверин отступает и, отвернувшись, проговаривает:

— Я вернусь через пять минут, чтобы проверить, как ты. Пока отдыхай, постарайся не вставать и не делать резких движений, — уходит, а я не успеваю сказать спасибо, что вертится на языке. Откидываюсь затылком на белый акрил и первые несколько минут теряюсь в пространстве. Мне так хорошо, что я едва ли не засыпаю в воде. Последние сутки постоянная боль измучила, не давала спать, а сейчас я словно родилась заново.

Чувствуя, что время тикает, ускользает, что Давид скоро вернется, я пытаюсь приподняться, но прострел не дает. Меня прошибает током, и не в силах справиться с болью, я соскальзываю в воду с головой.

Но тут же выныриваю и оказываюсь в крепких ладонях. Снова.

— Я понял, — улыбается Давид, — тебя нельзя оставлять. Ты даже в сток готова уплыть, чтобы сбежать от меня, да?

— Спасибо, — сквозь водные потоки, что ползут по лицу, получается свистнуть и добавить: — Я бежала не от тебя.

— От отца. Я это уже понял. Только могла и тогда мне сказать об этом. Я смог бы помочь. Без всякой оплаты, Ласточка…

— Я привыкла рассчитывать только на себя.

— То есть, муж — это все выдумка?

— Не совсем, но он бросил нас.

— Знаю. Мишка говорил.

— Ты же понимаешь, что он не твой сын и быть им не может? — прищуриваюсь, прощупывая почву. Его руки все еще в воде, придерживают меня, но взгляд держиться напротив, только изредка соскальзывает на губы.

— Да, Миша уже сказал, что выдумал это, чтобы ему мой телефон в клинике дали, но, если честно, — Давид как-то с горечью улыбается, — я бы хотел такого пацана. От тебя хотел бы…

— Это невозможно. Я не твоя. Мы из разных миров, не собираюсь вешать на чужую шею свои проблемы и не планирую отношений. На то есть причины.

— Я уже это понял, — опускает голову, сокрушаясь, но взгляд застывает на моей груди, что вершинками выглядывает из-под воды, и его дыхание сбивается. Вскидывает голову и договаривает немного ниже, чем обычно: — Я не стану настаивать и принуждать, но как врач не могу тебе позволить себя убивать. Хочешь этого или нет, но пока ты под моим покровительством.

Убирает из-под воды руки, убеждается, что я не утоплюсь, тянется к бутылочкам на полке, щедро наливает на ладонь жидкости и склоняется, чтобы коснуться моих волос длинными пальцами. Нежно и бережно. Сергей бы никогда не позволил себе опуститься так низко, чтобы мыть меня. Даже когда с температурой лежала и мне нужен был душ, а я еле волочила ноги по коридору, он лишь насмехался, что ползу, как черепаха.

До отчаяния хочется спрятаться от рук Аверина. Потому что они теплые, мягкие и надежные.

— Ты дрожишь, — говорит Давид. — Замерзла? Воду горячее включить?

Я ничего не вижу из-за мыла на голове. Оно ползет по лицу, стекает по лба и попадает на глаза.

— Подай мне душ, я сама смогу помыться, — протягиваю руку, пытаясь нащупать бортик ванны.

— Нет, — чужая ладонь нажимает на плечо, — нельзя. Ты сорвешь сильнее, не двигайся. Я сам все сделаю, а ты просто расслабься.

Если бы это было возможно рядом с ним.

Даже в таком состоянии, когда едва могу двигаться, чувствую, как разливается по мышцам горячий огонь, заставляя меня дышать чаще.

Давид включает душ и осторожно смывает с волос мыльную воду. Я так и не открываю глаза, потому что мне страшно заглянуть в эти синие колодца, способные утопить. Он дышит тяжело и дрожь его рук передается мне, но я не комментирую, жмурюсь и подрагиваю от елейных прикосновений.

Но когда мочалка касается моего плеча и плавно скользит вниз, я распахиваю глаза и перехватываю его руку.

— Нет.

Он смотрит неотрывно, пронзает меня, будто в душу заглядывает.

— Да, Арина. Я всего лишь врач. Неужто так сложно понять это?

— После всего, что было, Давид, — срывается с губ, — сложно.

— А что было? Пару поцелуев и…

— Прекрати. Я сама могу, — пытаюсь убрать его руку с намыленной мочалкой, но личный изверг усмехается и уводит руку в сторону, а я не дотягиваюсь. Лишнее движение вызывает новые прострелы, зажимает поясницу, что только-только начала хоть немного расслабляться. И я сдаюсь. Роняю руки в воду, окатывая Аверина брызгами.

— О, спасибо, так намного легче работать с пациенткой, — усмехается этот змей, ведет мочалкой по плечу, цепляет верх груди, но до сосков не добирается, тут же поднимается и ласково протирает шею. Запрокидывает мою голову второй рукой, а я судорожно сглатываю. Это немыслимая пытка.

— Ты меня так драишь, будто я в помоях искупалась. От меня так плохо пахло?

Он замирает, стискивает мочалку, проливая на меня прохладную пену, а затем взрывается искрящимся хохотом.

— Напротив, Ласточка. Ты так вкусно пахнешь, что мне скулы сводит от желания, но ты же запретила приставать. Вот, терплю, — он роняет взгляд, а я понимаю, что он все это время сидел рядом с ванной на коленях, и я не видела его полностью.

— Извращенец…

— Нет, я просто голоден, и чтобы ты не искушала меня, буду тебя драить до красна каждый день, — он хмурится, но как-то игриво. — Утром, днем и вечером, потому что иначе свихнусь.

— Ты ко всем пациенткам относишься так… особенно?

Он легонько щелкает меня по носу.

— Подловила. Думаешь, я такой испорченный, да? Увы, так и есть, — мочалка касается соска, пена прячет его, а следом за мягкой губкой бегут, как мотыльки, пальцы, раскатывая по коже что-то похожее на эйфорию. Я бы потянулась за ощущениями, если бы не спина, приходится прикусить язык и снова закрыть глаза.

— Тогда делай это быстрее, — голос предательски хрустит, снижается до неузнаваемости.

— Я только учусь, не торопите меня, госпожа Ласточкина, — Давид перемещает губку ниже и поглаживает живот. Вода хлюпает и растекается от его движений в стороны, а между ног приятно тянет от предвкушения.

Сколько бы я не отпиралась, у меня слишком давно никого не было, и тело томительно требует разрядки, а я не осмелюсь попросить. Только не Аверина. Он привяжет меня к себе, а потом выбросит. Снова.

— Держись за бортик, — мягко просит мужчина и, когда я слушаюсь и приоткрываю глаза, крепко обхватывает голень, проводит мочалкой от носка до колена, плавно перетягивая по коже мыло, выше, еще выше по бедру и, минуя критическую точку ниже живота, берется за другую ногу. Проделывает с ней тоже самое. Он просто мылит меня, а я сгораю от стыда и необузданного желания. Не могу двигаться, спина взрывается от малейшего шевеления, но ласковые вязкие прикосновения вытягивают из меня что-то такое, чего я и сама никогда в себе не замечала. Низменное желание обхватить его ногами, позволить войти на всю длину, взять меня жестко, яростно… чтобы не хватало дыхания, чтобы нам обоим было мало.

— Ты точно замерзла, — шепчет Давид, опуская вторую ногу в воду. — Ничего, сейчас согреем, — привстав, он подхватывает меня под шею и колени и без всяких усилий вытаскивает из воды. Намокает сам, по кафелю растекается лужа, но Аверину будто плевать — он опускает меня на пол. Очень осторожно, приседая, контролируя каждое движение, заглядывая в глаза, будто считывает в глубине зрачков, больно мне или нет, а затем укутав меня в махровый халат, все-таки уносит из ванной комнаты в тихую темную спальню.

— Где малыши? — шепчу я, прижимаясь к его сильной шее, разрешаю ему себя раздеть снова, помочь с длинной неопознанной футболкой, что на влажное тело неохотно надевается, и уложить на прохладные простыни. Сон стремительно подбирается, я не могу его отогнать, как ни пытаюсь. Не спала несколько суток из-за боли, а теперь из меня словно вытащили позвоночник и бросили на перину.

— Я тебя сейчас уложу и к ним вернусь, не переживай, — что-то в его голосе такое родное и теплое, что я невольно прикрываю глаза и облегченно выдыхаю. После горячей ванны и правда стало легче. Или от теплых рук, что будто закрыли меня от внешнего колючего мира…

Не особо помню момент, когда уснула, просто выключилась и все. Позже мне чудилось, что кто-то забирается наглыми ручонками под одеяло и пытается пощупать мои ягодицы, приподнять край футболки, но я все равно не могу проснуться. Сон настолько крепок, что получается только вяло отмахнуться и снова провалиться в забытье.

Давид. Наши дни

Она спит так сладко. Посапывает, прячет холодные ладони под подушкой и морщится. От боли морщится, потому что повернуться поудобней с прострелом — ну это как танцевать балет на стекле.

Возвращаясь в комнату, проверяю детей. Они уже разобрались с телевизором в гостиной, смотрят мультики, обнявшись и прижавшись друг к другу. Услышав, что я иду, вскидывают головы и смотрят настороженно, но с надеждой.

— Пиццу и мороженое? — спрашиваю я и тянусь за телефоном.

— А можно? — с сомнением уточняет Миша, а Юла только в ладоши всплескивает и кивает. Быстро-быстро.

— Все можно, — присаживаюсь рядом и откидываюсь на спинку дивана.

Как же тепло осознавать, что они в безопасности и рядом со мной. Если бы Мишка не позвонил, если бы я не успел, куда бы они пошли, где бы грелись и что ели? Чем Арина думала? Не думала. Она просто привыкла, что никто ее не защищает и не придет на помощь. И моя забота ей в новинку.

Листаю товары в интернет-магазине, выбираю все, что может пригодиться на день-два. Зубные щетки, халаты, спортивные костюмы для малышей и мамочки, зимние куртки, варежки и шапки. Для Юлы заказываю теплые колготки, размер я помнил с прошлых покупок, и пышное платье — просто понравилось и захотелось побаловать. Добиваю из вещей носки, футболки разных цветов, несколько худи. Из продуктов беру пиццу, сначала четыре штуки, а потом меняю на шесть. Я тоже голоден, как волк. Здесь отель не вип-класса, ужина в номер нет, а выйти сейчас в кафе мы не сможем по очевидной причине. Что-то выбираю из напитков, отмечаю галочки напротив килограммового мороженого и не забываю взять пиалы к нему и чайные ложки. В аптеке быстро отмечаю нужные лекарства и, вбив адрес, оплачиваю онлайн. И только тогда прикрываю устало глаза.

— Давид, — кто-то треплет меня по плечу, — там в дверь стучат.

Я не сразу понимаю, где нахожусь. Под боком сопит девчонка, прижавшись к моему бедру, а Миша сонно трет глаза и показывает в сторону.

Мобильный, что завалился в щель дивана, взрывается входящим. Осторожно встаю, Юла соскальзывает на подушку и, скрутившись калачиком, сладко причмокивает губками.

Звонок из магазина.

— О, быстро доставили, хороший сервис, — принимаю вызов и иду к выходу.

— Два часа прошло, вы спали все это время, а мы мультик смотрели, — Миша держится рядом и удивленно приподнимает брови, когда высокий, как шпиль, курьер вносит в номер большую коробку. За ним второй паренек, толстенький и коротконогий, тащит два объемных пакета.

Мы быстро проверяем наличие товара по чеку, особенно лекарства меня волнуют, размениваемся дежурными улыбками, я расписываюсь и закрываю дверь.

— Ну что… сыночек, — улыбаюсь пацану, намекая на его удачный обман, — пиццу какую любишь? С сыром или беконом? — подмигиваю, когда Мишка открыто сияет в ответ во все свои белоснежные зубки и спешит будить сестру. — Может, пусть спит? — окликаю его.

— Она голодная, — шепчет мальчик и тормошит Юлу. — Малая, нужно поесть. Пиццу будешь?

Девочка, услышав, что будет лакомство, бодро подскакивает на ноги, будто и не спала.

Разложив коробки на столе, достаю пластиковые стаканы и наливаю деткам газировки.

— Надеюсь, ваша мама не прибьет меня? — показываю на вредности, а дети, переглянувшись, хором выдают:

— Мы ей не скажем, — и нападают на первую коробку с пиццей, будто не ели пару дней подряд. А может, так и было.

Разметаем еду за какие-то минут пятнадцать, столько же малыши потом умываются и переодеваются в чистое. На восторги от покупок у них не хватает сил, я это чувствую и вижу по осовевшим взглядам. Малявку в ванной контролирует брат, помогает ей вымыть волосы, я все это время жду в гостиной и хожу из угла в угол, думая, что делать дальше.

Как себя с Ариной вести? Не желать ее, даже отрешаясь, как врач, у меня не получается, а она явно не подпустит к себе так просто. А потом? Что я буду делать потом? Так ли это для меня постоянно, не переключит ли внезапно на другую женщину? Моя особенность остается проблемой номер один. Вторая проблема — это ее гражданский муж. А третья — дети, на которых он может заявить права.

— Все, я готова, — выбегает ко мне, шлепая пушистыми тапочками, Юла. — Это все ты купил? — показывает на махровый халатик, что немного длинноват на нее, и надевает на голову капюшон с ушками. Щупает их и игриво вертит головой. Чудо, а не девчонка.

— Да, котенок, — подхватываю ее на руки. — Все для тебя купил. И еще куплю. Хочешь, завтра сходим в самый большой магазин, и я выберу тебе много-много нарядов?

Она сонно потирает глаза, жмется к груди, ласково, нежно, и устало шепчет:

— Ты только никогда-никогда больше не уходи…

Когда я отношу малышку на кровать, она уже сладко спит на моих руках. Я какое-то время смотрю на нее, поглаживаю кудрявые русые волосы, и одна мысль не дает мне покоя: какая тварь могла бросить такое сокровище? Нет, я его не подпущу к этой семье и на метр. Они будут жить теперь со мной, у меня. Я готов ждать, терпеть… да что угодно, только бы не дать их в обиду.

— Спит уже? — Миша появляется в комнате и показывает на сестру. Чистенький, голубые глазища довольно сверкают, влажные волосы немного падают на лоб. Он в спортивных и футболке. Еще совсем нескладный, худощавый, но в перспективе уже видны крепкие плечи и сильные руки, отсеченная линия подбородка и тонкие губы, словно мальчик привык сдерживать свои эмоции и чувства.

— Не дошла и до кровати.

— В хостеле было холодно и мама стонала сильно, Юляшка все время просыпалась и тревожилась.

— Теперь все хорошо, Миша, — показываю ему на вторую кровать. — Отдыхай.

Когда мальчик укладывается, я подхожу ближе и поправляю его одеяло, а он перехватывает мою руку и шепчет:

— Если бы ты был моим отцом по-настоящему.

— Спи, — судорожно сглотнув, все-таки выключаю свет, отступаю в коридор и, прижавшись лопатками к стене, долго смотрю в потолок и не могу выровнять дыхание.

Сколько у меня было отношений, секса, страсти, но ни разу не получилось семьи. Даже не залетал никто. Я был очень осторожен, наверное, врачебное срабатывало, понимал, что без защиты можно не только казявок наплодить, но и болячек нацеплять. Мне такого счастья не нужно было.

Но если бы в прошлом Веснушка, с ней единственной забывал обо всем и ничего не боялся, родила мне сына, я бы отдал за это все…

Заснуть даже не пытаюсь. Какое-то время колеблюсь, стоя в гостиной над пакетом с лекарствами, но все-таки выбираю нужное, быстро готовлю уколы и отправляюсь прямиком в спальню Арины.

По дороге шевелю губами и уже у кровати девушки осознаю, что молюсь. Молюсь, чтобы она спала, потому что… Да потому что нельзя быть на свете красивой… В голову лезет такая чушь и тьма, что мне охота спрятаться под кровать и притвориться тапочком.

В комнате холодным грифелем под ноги стелется свет из окна. Луна, крупная и огромная, заглядывает внутрь, будто одноглазое чудище. Я подкрадываюсь к Ласточке, будто хищник. На цыпочках, неслышно, едва дышу, но она все равно вздрагивает, когда протягиваю руку и касаюсь плеча.

Но не просыпается. Вздрагивает от боли — понимаю это, когда она пытается повернуться, но только стонет.

Ей больно, а у меня кровь закипает в одном месте и штаны натягиваются. Вот же…

Тихо. Вдох-выдох. Нужно сделать укол и уматывать, пока я не воспламенился.

Но одна мысль, что увижу ее попку, сводит с ума. Вот тебе и врачебная этика. Но разве можно осознавать себя лекарем, когда завяз в желании к этой женщине по самые помидо… яйца?

Закрыв штору и включив боковой ночник, разглядываю бледное лицо девушки. Что в ней такого? Вроде все, как у всех. Носик ровный, губы аккуратной формы, слегка обветренные сейчас, лоб невысокий, напряженный, с морщинками, не отпускает ее прострел, мучает. Глаза посажены правильно и ресницы крученые, густые, как щетки. Зачем ей косметика, если она сводит с ума и так? Без всякой химии. Волосы уже подсохли, завились, опутали шею и закрыли щеку темно-русой волной. Сделали Ласточку такой небрежно-симпатичной, даже немного юной, что я надолго зависаю.

И только пульс шумит в ушах, выбивая хаотический ритм моей страсти. Накопленной. Горячей и дикой.

Наклоняюсь, чтобы вдохнуть тонкий женский запах, углубить свою беду с жаждой до уровня максимальной отметки. Тянусь рукой, чтобы коснуться ее виска, провести пальцами по гладкой фарфоровой коже и запутаться волосах, но тут же одернуться. Отступить.

Я обещал.

Осторожно поворачиваю Арину набок, подтягиваю край футболки, я брал парочку запасных в дорогу — пригодились, оголяя стройную ножку, и очень быстро делаю укол. Девушка лишь раз пытается отмахнуться, с возмущенным стоном, но я успеваю придержать ее ладошки и, успокаивая мягким шепотом, укрываю. Она тут же затихает и прекращает драться. Откладываю шприц на тумбочку и выключаю свет.

Арина не шевелится. На миг мне чудится, что не дышит.

От этого в сердце будто ледяная сосулька застывает.

Приходится наклониться. Посапывает, подложив ладошку под щеку, и не ерзает больше — провалилась в глубокий сон. Но я все равно слушаю, держусь над ней, чтобы убедиться, что ее не беспокоит что-то еще. Хрипы, например. В хостеле такая холодина была, всякое могло быть, даже воспаление, а в дороге я не успел проверить. Вот дурак, нужно было до ванны девушку осмотреть, но согреть и вымыть было первой мыслью, когда увидел Арину на грязной и совсем не стерильной постели.

Ласточка, со стоном выгнувшись, вдруг обнимает меня, как родного. Крепко сжимает затылок, тянет на себя.

— Люблю тебя, милый, — шепчет во сне. — Все будет хорошо. Я только на ноги встану…

— Обязательно встанешь, — отвечаю, голос ломается до жуткого хрипа.

Ясное дело, что говорит она это сыну, не мне, но в сердце все равно тепло разливается. Не в силах оттолкнуть ее, так и ложусь рядом, позволяя вцепиться в мою шею еще сильнее.

Зря. Ой, зря. Это ведь всю ночь пожар в штанах будет, и боль в яйцах обеспечена. Но не могу отказать. Это как ударить лежачего. Ей приятно, ей так спокойно, а я потерплю. Хотя зубы крошатся от одного дыхания, а когда Ласточка во сне невзначай закидывает на меня ногу, у меня начинается головокружение и пульсация. Хоть бы до утра дожить, а то проснется Арина утром, а меня на кусочки разорвало от спермотоксикоза. Кхе.

Но на удивление засыпаю я в теплых объятиях быстро, а просыпаться так не хочется.

Сквозь сон чувствую, что кто-то меня буквально жрет глазами, буравит, намереваясь, если не убить, то хотя бы укусить. Приоткрываю веки и понимаю, как все это смотрится. Мы с Ласточкой переплетены руками и ногами, Арина лежит на моем плече и смотрит на меня распахнутыми глазищами. Но молчит. Сейчас или стукнет, или поцелует. Третьего не дано.

— Я не виноват, — улыбаюсь ей, прижимая к себе и путая пальцы в мягких волосах. Сейчас сбежит — наслаждение закончится, так хоть последние минутки радости поймать в ее объятиях, пока не сообразила, что к чему.

Она пыхтит, но отодвинуться не может — спина же болит. До вечера отпустит, но пока ей нужно поберечься.

— Что ты делаешь в моей кровати? — шепчет и впивается ногтями в мою грудь, чтобы отстраниться. Но я же не пушок, так просто не сдвинуть. — Давид…

— Ты сама меня позвала, обняла и… еще обещала, что все будет хорошо, — не вру ведь, только широко улыбаюсь и выглядываю из-под ресниц на ее разливающийся румянец, на сладкий, приоткрытый рот и расширенные зрачки, будто блюдца Вселенной. — Как я мог отказаться? Ты ведь болеешь, а больным нельзя отказывать.

— Не выдумывай, — злится, но голос не повышает, все так же шепчет. Боится детей разбудить? Или боится, что они нас застукают?

— Клянусь, — и усмехаюсь, а Арина зло толкает меня в плечо и, шустро развернувшись, все-таки вскрикивает.

— Спокойно, — перехватываю ее за талию и осторожно возвращаю на кровать, страхуя шею локтем. — Разбежалась, птичка, — накрываю собой, прижимая плечи к постели. — Ты будешь сегодня лежать. Это я тебе, как лечащий врач, приказываю. И буду следить, чтобы выполняла мои предписания. Лично.

— Пусти, — хрипит от боли, но не двигается. Не может.

— Пущу, если прекратишь дергаться и ерепениться. Смешно ведь. Словно я тебя во сне изнасиловал, — не даю ей ответить, наклоняюсь к губам на опасное расстояние. Ближе — только поцелуй, и Арина покорно замолкает и прекращает вырываться. Шепчу: — Я просто уснул рядом, ничего больше, даже не раздевался, да и ты в футболке. Или мне на полу нужно было лечь, чтобы тебя не смущать?

— Я… — захлебывается словами. — Ты…

— Ты сама меня обняла! — целую ее в нос, пока она не разошлась, и, отстранившись, сажусь на край кровати. Оглядываюсь через плечо. — Это правда.

Арина смотрит подозрительно, немного щурится.

— А где дети? — вдруг дергается вновь, но я успеваю броситься к ней и надавить на плечи.

— Ласточка, я так долго тебя лечить буду. Лежать, кому говорю. С детьми все в порядке, они спят. Я сейчас их проверю и вернусь, а ты… — нарочно понижаю голос, — не смей дергаться.

Она кивает и судорожно сглатывает.

— Отлично, — поднявшись на ватные ноги, отправляюсь в гостиную.

Дети еще спят, оба раскраснелись, раскрылись, в номере тепло, сладенько посапывают и не просыпаются на мои легкие шаги рядом.

Рано еще, часов семь.

Быстро заказываю завтрак в номер и возвращаюсь к Арине, но не нахожу ее в комнате.

Ласточка. Наши дни

Когда Давид выходит, у меня сердце будто вылетает через горло и закрывает возможность дышать. Прижимая ладонь к шее, поднимаюсь с кровати. Халат не рискую брать, боясь, что от лишнего движения вообще рухну на пол, — так и иду в длинной белоснежной футболке. Наверное, Давид свою дал, я вчера была в таком состоянии, что мало что соображала. Ноги более-менее держатся, получается даже дойти до уборной и сесть на унитаз. Вчера я о таком могла только мечтать, ползала по грязному полу, как калека. Спину сковывало от дыхания, а от шевеления отнимались ноги. Сегодня я уже практически марафон бегаю.

От осознания, что Давид прилетел из другого города, узнав, что я больна, вытащил меня с детьми из той вонючей клоаки, подумал о том, что я дорогу не выдержу в таком состоянии, помог умыться и уложил малышей спать — у меня грудь сводит болезненным спазмом. Ради чего все это? Он ведь понимает, что привязывает к себе. Я буду чувствовать себя ущемленной и обязанной поле его помощи.

И сбежать не могу, сил не хватит. Теперь бы умыться и вернуться в комнату, пока Аверин не бросился искать. Не выдержу снова его мягкие, теплые прикосновения, надежные, как мамины руки, и такие нужные сейчас. Должна отталкивать и гнать, чтобы не вляпаться снова. Тогда ведь больнее будет осознавать, что он наигрался в айболита и бросил. Нет, я уже раз пережила это, больше не хочу.

Когда поняла, что Миша наврал о том, что он сын Давида, словно камень на сердце упал, придавил так крепко, перекрыв воздух. Наверное, я хотела, чтобы Аверин узнал Веснушку, чтобы понял, что потерял меня уже давно и никогда не сможет вернуть.

Хотелось мести. Такой тонкой, меткой. Как кинжал в сердце.

Но если не сложилось, не раскрылась правда, значит, так нужно.

Но я не понимала, что делать дальше. Писательский аккаунт заблочили. Из-за болезни детей, неожиданного звонка из прошлого и спины, которую свело по дороге в автобусе, я прозевала продолжение в платной книге, не выложила нужное количество знаков по договору, и все выплаты мне приостановили. Теперь, пока не завершу книгу, буду без копейки.

И будущее, которое хоть как-то держалось на плаву за счет моего заработка, теперь пошатнулось, закачалось, угрожая рухнуть на голову и придавить насмерть. И муж, как назло, за последние месяцы ни копейки на карту не прислал.

Я несколько дней не спала. Лежала, с трудом сдерживая боль, и смотрела в потолок дешевого хостела, боясь разрыдаться и испугать детей. Они мерзли, жались ко мне, ерзали, но терпели все лишения и не ныли, а мне выть хотелось от боли и безысходности.

— Арина, ты в порядке? — голос Давида из-за двери выталкивает меня из раздумий. Я все еще сижу на унитазе, не в силах встать. Боль дрожит в пояснице, обернув ее жгучим ужом и угрожая снова взорваться тысячами лезвий.

Сильный удар в деревянное полотно заставляет меня дрогнуть и просипеть:

— Все в порядке.

— Если нужна помощь, скажи.

— Нет! — вскрикиваю. — Я сама…

Он замолкает, мне кажется, что я вижу, как замахивается снова грохнуть по двери, но отступает. Мнется, терзается, но терпеливо не подходит.

Только когда я, поднявшись и с трудом добравшись до умывальника, пытаюсь открыть кран и вскрикиваю от очередного прострела, дверь-таки слетает с петель, и меня подхватывают сильные руки.

— Упрямая женщина! — рычит Аверин, прижимая к себе. — Завтра легче станет, обещаю, а пока старайся не двигаться.

— Но я… — прячу алые щеки на его груди, — хотела сама.

— Сама. Все сама, а дети ждут здоровую маму, а ты себя выматываешь. Нельзя так, Арин, — в его голосе звенит сталь. Он несет меня в спальню, очень осторожно опускает на постель. Смотрит в глаза, нахмурив брови. Давид после ночи растрепанный, немного припухший, но такой же красивый и манящий.

— Не могу же я просить тебя в туалет со мной ходить? — возмущаюсь, но на злой и пронзительный взгляд Аверина затыкаюсь.

— И что в этом такого? Мне несложно тебе помочь. Я врач, в конце концов.

— Дорогостоящий врач, — замечаю я невпопад.

— О, так в этом дело?! — вскинув руки, Давид тут же опускает их и стискивает кулаки. Он явно взбешен, но держится и не повышает тон, даже улыбается накось. — А принять помощь от меня, как от мужчины, нельзя? Унизительно, да?

Опять он за свое.

Я складываю руки на груди и, прикусив язык, отворачиваюсь. Не хочу ему что-то доказывать, он никогда не сможет меня понять.

— Не хочешь говорить, да? А вот хренушки! — Давид наползает на меня, как туча. Держит руки по бокам и сковывает. Знает же прекрасно, что я не могу шевельнуться или оттолкнуть его. Может делать со мной, что захочет!

Мне на мгновение становится страшно. Тот парень, которого я знала много лет назад, не посмел бы тронуть силой, а этого — незнакомца, серьезного и успешного мужчину, я не знаю. И боюсь.

— Пожалуйста… — шепчу и съезжаю по кровати ниже, причиняя себе боль, но Аверин тут же тормозит, перехватывает и укладывает меня назад. Делает это осторожно и точно.

— Арина, кто тебя так запугал? — говорит он, немного успокоившись и смещаясь в сторону столика. Быстрыми, ловкими движениями готовит шприц и кивает на мои ягодицы. — Придется на бок повернуться, только не дергайся. Честное-пионерское, я не буду смотреть на твой аппетитный задок.

Пропускаю мимо ушей подколку и киваю на шприц.

— Что это? — спрашиваю просто так, чтобы заполнить воздух звуками, потому что молчать становится душно. Кажется, что еще секунда, и Давид раздавит меня тяжелым синим взором, как букашку, подчинит и приручит.

Но я все-таки поворачиваюсь. Со стоном и стиснутыми зубами получается лечь на живот.

Прежде чем оголить ягодицу, он натягивает одеяло повыше, пряча меня максимально бережно от своих глаз. Это так приятно, что я не сдерживаю улыбку.

— Снимет воспаление, — поясняет Аверин после небольшой паузы. — Не бойся, Ласточка, я очень нежно, — легкое движение по коже ваткой, мягкий шлепок и слабый укол. Довольно болючий, но чуткое растирание по ранке быстро убирает неприятные ощущения, а тягучий, теплый голос заставляет меня снова дрожать: — Пока не меняй положение, я еще маслом разогрею и повязку наложу.

Кусаю руку, пряча заплаканные от боли глаза, и упрямо молчу. Пусть уже делает, что хочет, только бы поскорее, а то меня сдерживает только болезнь. Все тело, мышцы, каждая клеточка тянется к нему, как лепестки разворачиваются к солнцу, так и мне хочется к нему в объятия. Вот прямо здесь и сейчас нырнуть и не выбираться в темный, холодный мир.

Всхлипываю, стоит его рукам опустится на поясницу, чтобы плавно растереть массажное масло и размять задубевшие от напряжения мышцы.

Его руки по-настоящему волшебны. Они не причиняют боли, не давят и не принуждают, а мягко-настойчиво поглаживают поясницу, немного задевая ягодицы. Интимно задевают, но остаются в пределах разумного. Очень осторожно и нежно разминают мышцы спины и перемещаются то вверх, то вниз. Словно дразня.

Я теряюсь на несколько минут, впитывая прикосновения. Не дышу и не двигаюсь, боясь спугнуть ощущение легкости и полной расслабленности. Всепоглощающее, проникающее тепло растекается под пальцами Давида и опоясывает, заставляет неловко ерзать на месте и внезапно застонать, когда жаркие подушечки задевают чувствительные точки и пробивают мое тело словно током.

И я забываю о боли. Она растворяется, рассыпается, исчезает… Ее вымещает пламя. Меня не покидает острое желание повернуться, обнять, влипнуть в этого мужчину и представить на миг, что все может быть, что он рядом и никогда, никуда не пропадал. И не предавал.

Эти мысли немного отрезвляют, заставляют приподняться, уперев ладони в кровать, выглянуть через плечо. Давид смотрит в глаза и продолжает массаж. Не улыбается, не хмурится, просто смотрит. Будто не видит меня, а думает о чем-то другом, но его ноздри и зрачки расширяются, а брюки очевидно вздулись в одном месте.

— Прекрати, — шепчу, падая на кровать, но глаза не увожу, мне хочется видеть его таким голодным.

Аверин вздрагивает, будто его из ведра холодной водой окатили, но водить ладонями по спине не прекращает, только взгляд оживает, становится осмысленным.

— Я не могу это задавить в себе. Прости, — понимает, куда направлен мой взгляд, стискивает губы и роняет голову, руками продолжая разминать мышцы.

— Тогда зачем так мучить себя?

— Не знаю, — пожимает плечами. — Один из видов кайфа, наверное, — его пальцы смещаются на ягодицы больше, чем раньше, стаскивают одеяло, оголяя меня, но я не двигаюсь, разрешаю ладоням спуститься еще ниже, смять кожу и выдавить из себя неудержимый стон.

— Давид, — шепчу, — дети…

— Они крепко спят, а дверь я закрыл. На ключ.

По телу ползут мурашки. Я и соглашаться не могу, но и отказать не в силах. Мне хочется больше его рук. И Аверин понимает это. По частому дыханию, по стонам, что вырываются из губ без моего ведома, по мурашкам, что покрывают тело, стоит ему провести вниз максимально… Зацепить бедра, но снова уплыть вверх, на полушария. Эти разминания не сколько лечебны, сколько возбуждающи. И я это уже не контролирую.

Хотя и не позволяю себе перевернуться. Тогда погибну навеки под его синим поедающим взглядом в лоне его объятий.

Давид вдруг убирает руки. Я не шевелюсь. Он молчит. Холод медленно возвращает меня в реальность, но не успеваю очнуться от кисейных прикосновений, как Аверин осторожно, придавливая плечо и поддерживая шею, переворачивает меня на спину.

— Что ты делаешь?

— Лечу тебя, — отвечает. Его взгляд сосредоточен на моем лице, дыхание сбитое, но губы подобраны, на тяжелых скулах играют желваки, будто напряжение такое, что зубы сейчас начнут трескаться.

— Как? Вот так?

— Не доверяешь? — выгибает густую бровь.

У него получается как-то неосознанно меня подчинять, и я снова киваю. На что соглашаюсь, не представляю, особенно, если знать, что спину не особо отпустило — лишь острые прострелы ушли, а скованность и боль остались.

Давид не дожидается ответа, вытягивает меня по кровати, прикосновениями укладывает руки вдоль тела, поправляет футболку, что скрутилась на животе и давила в бок. Он не прячет под одеялом мои ноги, не накрывает бедра и обнаженный пах, а я не двигаюсь, не сопротивляюсь, слежу за мужчиной и практически не дышу.

Писать эротику без особой практики мне всегда было тяжело. Наверное, я в каждой книге возвращалась к нашим с ним встречам, описывала воспоминания и все это время не могла его отпустить. Я знаю, что создавать новые — преступление, но получить драгоценный опыт во власти добрых и ласковых рук — то, что нужно мне сейчас.

— Закрой глаза, Ласточка, — советует. Не просит, не приказывает, просто рекомендует. — Так будет лучше эффект.

— Но почему не на спине? — все-таки уточняю, невольно нащупывая простынь пальцами, когда Аверин проводит ладонями по ногами вниз, распределяя тепло.

— Спину лучше сейчас только разогревать и лишний раз не тревожить, ей нужен покой. Воспаление спадет — тогда можно и массаж посильнее. Глаза. Арин.

— Я уже и так расслабилась, — пытаюсь на последних ниточках сопротивления потянуться за одеялом, но Давид переплетает наши пальцы.

— Это нужно тебе. Доверься. Прошу тебя.

У него собранный вид, капельки пота над губами и на крыльях трепещущего носа и по-прежнему сжатые до нитки губы.

— Или настолько тебе противен, что мои прикосновения…

— Нет, — перебиваю его. — Ты ведь знаешь, что это не так.

— Тогда я не понимаю, почему ты отказываешься, — качает головой. — У тебя ведь несколько лет никого не было. Я прав?

— Это так заметно?

— Особенное дыхание, расширенные зрачки. Ощущение, что накачана афродизиаками, но это не так. Ты просто перевозбуждена. И довольно давно.

— Но это все равно не повод бросаться на первого встречного мужчину, — хочу улыбнуться, но Давид так остро реагирует на мою фразу, меняется в лице, бледнеет и кривится, что я прикусываю язык.

— Да ладно, — жестко отрезает и смотрит в окно. — Так и есть, я ведь тебе никто, но, — повернувшись, Аверин немного наклоняется, ощущение, что ныряет в мои глаза, — могу помочь. Просто так. Бесплатно, — ухмыляется горько. — Чтобы тебе легче стало. Ты слышала о вреде воздержания?

— У мужчин, да, — мне бы пора кричать и отталкивать его, но не могу. Это как выдрать из себя позвоночник.

— Как часто ты мастурбируешь, Ласточка?

Я вспыхиваю. Губы сами открываются, чтобы возмутиться, но Давид накрывает мой рот ладонью и, глядя из-под длинной темной челки, качает головой.

— Спорим, что ты это делаешь очень редко? Раз в месяц, может, два, когда сильно-сильно припечет и сил нет терпеть напряжение.

По моему гневному взгляду он явно видит, что я закипаю, но лишь хитро улыбается. Придерживая руку на губах, второй немного раздвигает мои бедра и нагло проводит ребром ладони между ног.

Не буду реагировать. Ни за что! Но вытягиваюсь за его прикосновениями, как лиана за опорой, прикрываю дрогнувшими ресницами глаза, выдыхаю через нос, судорожно, и тут же жадно втягиваю воздух. Вместе с ароматом его рук и массажных масел.

— Вот и ответ, — шепчет он, поглаживая меня сверху, не проникая, лишь распаляя, а мне хочется большего. И пусть спина тянет, я чувствую себя словно в колыбели. От горячих движений мышцы бедер сами раскрываются, позволяют ему больше, пропускают глубже.

— Пусти, — мычу, но звук смазывается за счет широкой ладони. Она не сильно держит, но я и не сильно вырываюсь. Могу, даже жертвуя здоровьем, но не хочу.

— Кричать не будешь? — усмехается Давид, внимательно разглядывая мои широко распахнутые глаза. — Не будешь, — сам же отвечает и убирает ладонь от губ. Чтобы переместить ее ниже, сначала на грудь, цепляя сжатые до боли соски, затем скользя по животу и замирая на границе волос. Давид сдвигается мне в ноги, наклоняется, будто он мой раб, а я в предвкушении забираюсь пальцами в его густые волосы и неосознанно тяну на себя.

Я, наверное, сплю. Все это так нереально и сказочно, что просто нет сил верить во что-то еще.

Крупные ладони придерживают мои ягодицы, фиксируя, чтобы не выгибалась, а горячие мягкие губы опускаются по животу вниз, собирая крупные мурашки и дрожь.

Ловлю каждое его движение, чувствую каждый выдох, что опаляет жаром, и каждый вдох, что холодит и покрывает кожу пупырышками.

Первый удар по клитору языком кажется нестерпимо ярким, а плавное погружение пальца растягивает стенки до обжигающей волны, затмевающей разум, и меня накрывает оргазмом. За секунды. За мгновение. Я даже не успеваю осознать, что происходит. Содрогаюсь в чутких руках, под настойчивым языком, не сдерживаю тонкий вскрик.

Давид не прекращает ласкать внутри, придерживает ладонью низ живота и пальцем поглаживает стеночки, перебирает их, будто струны. И я играю. Пою. Звучу. По-настоящему и впервые за много лет. Это постепенно снимает спазм, но накатывает еще большим жаром, чем раньше. Ноги отнимает, но не от боли, а теплой волны, что накрыла тело.

— Еще раз, Арина, — хрустяще протягивает Давид, немного поднимаясь и касаясь невесомо моих губ губами. От него пряно пахнет моим поражением.

— Не смогу, — необузданная радость дрожит в уголках губ, заставляя меня улыбаться.

— Спорим? — его взгляд — кристальный, он сметает все сомнения, погружает меня в необыкновенное состояние эйфории. Сродни райскому наслаждению, если такое бывает.

Киваю. Замечаю, что мои руки шарят по его груди, задирают футболку, щупают каменные мышцы. Мужчина реагирует на каждое прикосновение, но сейчас он занят не собой. Он поглощен мной, будто дышит и живет только благодаря моему дыханию. Продолжая плавные толчки пальцем, он смотрит в мои глаза и восхитительно улыбается, когда я не сдерживаю очередной стон.

Откидываюсь на подушку, отпускаю его плечи, хотя они мне жизненно необходимы, но я улечу, если не схвачусь за что-то приземленное. Простынь трещит под пальцами, спина, словно и не больная, выгибается, а широкая амплитуда поршневых движений вырывает из меня очередной пик. Выше прежнего.

На этот раз я вскрикиваю и закрываю ладонью губы. Сотрясаясь, словно во мне взорвались тысячи фейерверков.

— И последний… — смеется Давид.

Я растекаюсь по кровати, как желе. Слабо качаю головой, мол, и второй еле вытащила, а третий — нереально.

— Да-да… Ты сможешь, — шепчет, и в его синих радужках сверкают непокорные огни. Он немного подается вверх, закатывает мою футболку, оголяя грудь, тут же ловко цепляет вершинку соска языком, а пальцы все еще во мне, они творят что-то необъяснимое, такое порочное, что я задыхаюсь от малейшего их движения. Нажимая на какие-то сверх чувствительные точки, Давид восторженно смотрит на меня, облизывает сосок и смеется глазами. В синеве появляется тьма, капельки ночи, что втягивают меня в бездну порока и жажды. Я понимаю, что в этот миг пропала. Он поработил меня собой. Легко. Игриво. Не напрягаясь.

В этот раз дойти до пика было тоже не сложно. Я была настолько разогрета и готова, что сама удивилась, как это получилось. Столько времени была без секса, что, кажется, войди он в меня — кончила бы раза три подряд. Но Давид не давал мне сорваться с обрыва, придерживал на краю, доводил до вот-вот уже… и притормаживал. Оттягивал удовольствие, заставляя меня рычать от нетерпения и тянуться со стоном за его руками и ласками.

— Ласточка, потерпи немного…

Согнув мои ноги еще больше, раскинул их в стороны максимально, слегка надавил на колени, чтобы приподняла бедра. Я боялась, что прострел даст о себе знать, но растекающееся наслаждение затмило боль и сожгло ее напрочь.

Я помню каждую ночь с ним, но такого он никогда не делал. Так… не совращал умело.

Наклонившись, вобрал губами сосок, прикусил до дрожи, оттянул, чтобы снова жадно впиться в него, защекотать. Одна рука плавно погружала в меня несколько пальцев, растягивая и сжигая давлением, а вторая сначала сместилась на ягодицу, чтобы осторожно прикоснуться к анусу, нажать, плавно и нежно вталкиваясь, чтобы тут же вырвать из меня оргазм, выше которого только смерть.

Кажется, в этот раз я кричала очень громко. Затыкала ладонями рот, но меня крутило и сотрясало на кровати в конвульсиях долго, пока не рухнула, влажная и счастливая, на простынь, а Давид оказался сверху и, ласково подцепив подбородок двумя пальцами, коснулся легким поцелуем моих губ.

— Вот теперь душ и спать… А после продолжим лечение, — и я обняла его за шею, позволила себя унести в ванную и даже не пикнула, пока он меня мылил и купал. Было сладко и хорошо. Так хорошо, что не хотелось просыпаться. Если кто-то потревожит мой прекрасный сон, я его убью.

Давид. Наши дни

— Мама! Смотли, что Давид мне купил, — малая, выскакивая из-под ног в комнату и не давая мне и слово вставить, кружится на месте. Как у нее завода хватило с утра: дорога, магазины, кафе, игровые комнаты? Светлое пальтишко с крупными складками на спине, что понравилось Юле больше всего, разлетается в стороны, а кудряшки, что мы завили в салоне красоты, спиральками прыгают на крошечных плечах.

— Ты моя красавица, — Арина протягивает руки к дочери, и та галопом летит в объятия.

— Воу-воу, Юла, потише, мама еще больна, — поймав девчонку за воротник, придерживаю осторожно и наклоняюсь, чтобы поцеловать Ласточку, но ее слабое покачивание подбородка, поджатые губы и сосредоточенный взгляд останавливают.

— А есьо! — задыхается от восторга девчонка, ластится к ладоням Арины, целует в щеку, накрывая счастливую улыбку мамы густыми прядями волос. — Там столько класивых платьев и коcюмов! Я тебе все-все показу, — малышка бережно обнимает Ласточку ручонками и веселым вихрем сматывается в соседнюю комнату, ловко обходя Мишу, что застыл у двери.

— Мам, тебе лучше? — он хмурится с самого утра, но не признался, что его тревожит, а я не знаток детской психологии. Решил, что отвлечь мальца будет лучше всего. Только он все равно ходил все это время мрачнее тучи.

— Намного, Михась, — Арина тянет к нему руку, но мальчик отступает и, переводя настороженный прищур на меня, коротко отмахивается.

— Пойду умоюсь, — бурчит малый.

Ласточка провожает его тревожным взглядом, а после одним слитным движением натягивает одеяло до шеи и, задержав дыхание, все-таки смотрит на меня. Ее губы приоткрыты, я чувствую, как частит воздух, что вырывается изо рта. Вижу, как высоко приподнимается грудь. Как пальчики белеют от напряжения, когда девушка пытается спрятать свое волнение, сжав кулачки.

— Спасибо… — шепчет и не отводит глаз. В них переливается что-то неопознанное, такое мощное и светлое, не то, что было раньше. Я на мгновение теряюсь и не знаю, что ответить.

Подступаю. Знала бы она, что это для меня значит. Опускаюсь на край постели, чтобы перехватить кулачок, расправить узкую ладошку и сплести наши пальцы.

— Ты голодна? — голос хриплый, сниженный из-за волнения и возбуждения, но мне нисколько не стыдно.

Девушка сначала мотает головой, но все-таки потом, судорожно сглотнув, кивает.

— Я заказал обед в номер, — мою улыбку можно размножать, такая она счастливая в этот миг. Ощущение, что Арина не поесть согласилась, а потрахаться со мной, но я наученный, спешить не буду, дам ей время.

Когда она уснула утром, пришлось пару раз передернуть в душе, чтобы совсем уж не сойти с ума, потому что ее чувствительность была потрясающей, а запах до сих пор преследует, проник под кожу моих рук и губ.

Пока она молчит и разглядывает меня, словно видит впервые, я поглаживаю ее руку, целую в раскрытую ладонь и все-таки встаю, чтобы отстраниться.

— В пакетах вещи для тебя, — показываю на пол, где у стены выстроились в ряд покупки. — Юла выбирала, я не особо разбираюсь в женском, — пожимаю плечом и, не дожидаясь ответа, ухожу из комнаты. Ей нужно пространство, Ласточка должна понять, что хочет на самом деле. Спешкой я ее только оттолкну.

В коридоре позволяю себе глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть, немного согнувшись от тяжести в паху, что все еще не отпустила, и только после этого возвращаюсь к детям.

Юла зарылась с головой в пакеты, достает игрушки, книги, что я ей купил, а Миша неподвижно стоит у окна и пялится на осенний город.

— Хотите в кино вечером сходим? — спрашиваю, проходя к дивану.

Прилечь так приятно, хочется отключится на несколько часов, но отдохнуть не дает звонок. Глянув на мобильный, понимаю, что реальная жизнь всегда тебя достанет, как бы ты не прятался.

— Конечно, хотим! — Юла, как родная, залезает на мои колени, обнимает за шею и плечи, трется носиком о скулу, а Миша косится на ее любвеобильность и тихо фыркает.

— Отвечу на звонок, а после мы с тобой поиграем, — целую малышку в любопытный нос и ставлю на пол. — Ты же научишь меня?

— Там плосто, я покашу, — кивает задорно и несется снова к пакетам.

— Да, Кристина, что-то срочное? — отвечаю все-таки на звонок.

— Порадовать хотела, — льется в уши ласковый голосок. — В клинике все спокойно, Карина отлично справляется без тебя.

— Что-то еще? Мне не очень удобно говорить.

Она молчит некоторое время, сопит в трубку.

— Хотела извиниться за тот раз. Не знала, что у тебя проблемы.

— Крис, проехали, я не обижаюсь. Что-то еще?

— Не звонишь. Больше к себе не зовешь, — ноющий голос выводит из себя, но я держу себя в руках и даже нахожу слова для нее.

— Ты все и так прекрасно понимаешь.

— Так это правда?

— Что именно?

— Что у тебя ребенок есть?

Поджав губы, оглядываюсь на притихшего пацана. До чего же он смахивает на меня в детстве, но это просто аллюзия, то, что мне хотелось бы больше всего на свете, но никогда не может быть.

— Я не готов говорить об этом с тобой.

— Даже так? — тон девушки меняется с ласкового на скрипучий. — Эта оборванка, мать пацана, хоть дала тебе? Или так и держит на поводке? Долго ли ты выдержишь без моей помощи?

— Не переживай, выдержу.

— Ну-ну. Проверим. Но я всегда готова принять тебя, Давидушка, ты только позови.

— Пошла ты, — хочется бросить трубку, но я договариваю: — Напишешь заявление об уходе по собственному и отработаешь две недели. На этом все, Крис.

— Это мы еще посмотрим, — и сама, курва, отключается.

До вечера я почти не общаюсь с Ариной. Ей, после хорошего сна, обеда и укола, стало намного лучше. Она даже смогла немного походить по номеру и побыть с детьми. Скупо оценила купленные вещи, старательно прятала глаза и поджимала губы, но молчала, потому что малышка, хвастаясь новыми платьями, сияла, как новогодняя елка, а Миша поглядывал на мать с надеждой, что она позволит подарки взять.

Я не стал дожидаться вердикта.

Пока они были заняты друг другом, бесшумно вышел из номера и, отмахиваясь от жужжащего под грудью желания вернуться в номер, спустился в бар. Откровенно, после всего, что случилось, хотелось напиться. Я понимал, что Арина все еще далека от меня, как луна от юпитера, и так же неприступна, ведь ласки, когда она почти не могла двигаться и противостоять мне — это неправильно. Она, скорее всего, воспринимает их, как вынужденные, как плату за мою помощь, но это не так. Я хотел ее расслабить, но не совру, что желал испробовать, зайти за грань, которую она и сама никогда не переходила.

Она моя женщина — я знаю. Одно касание — Ласточка выгибается и покрывается вкусными мурашками дрожи. Один вдох — и ее глаза темнеют, зрачки растягиваются, закрывая сверкающее серебро. Один поцелуй — и она готова меня принять. Полностью.

Только после короткой вспышки, что возвращает ее в реальность, Ласточка всегда жалеет об этом. Будто я для нее — персональный яд.

— Стакан виски, — прошу у бармена, а сам сканирую зал.

Людей почти нет, несколько парочек сидят ближе к нишам, а центральные столы ресторана одиноко пусты.

Справа от меня попивает коктейль из соломинки длинноногая барышня с окрашенными в золотой блонд волосами. В профиль симпатичная, хотя нос островат, как по мне. Но я все равно задерживаю на ней взгляд — привычка холостяка, и девушка замечает мое внимание, лукаво ухмыляется и, отставляя бокал, поднимается с места.

Пока она идет, у меня есть несколько секунд, чтобы противостоять порыву. Я голоден, яйца будто свинцом налиты, сейчас бы любая баба сгодилась, даже Крис. А незнакомка и секс без обязательств — еще лучше.

Кажется, что ее четыре шага растягиваются в сотни, я сжимаю стакан, что появляется перед глазами, опускаю в темно-золотую жидкость взгляд.

Еще шаг. Почти вплотную.

Поднимаюсь. Выпиваю махом крепкий напиток и ухожу на улицу, не оглядываясь. Мне нужно проветриться, а то наломаю дров.

Двух часов кругами по городу не хватает, чтобы остыть, зато прекрасно вымораживает все тело. На улице снег пускается, гололедица, а небольшой городок в это время суток мрачный, сырой, утром все же веселее было, малыши радовались солнышку и я вместе с ними, ловя себя на мысли, что за весь день, пока с детьми возился, ни разу не испытывал моей привычной физической жажды. Меня даже посещает идея переквалифицироваться в детского врача, и никаких женщин-пациенток, способных свести с ума.

До того мерзко на душе из-за моей ущемленности и слабости духа, что возвращаться в номер не решаюсь.

Во-первых, терпеть не могу вирусить плохим настроением, а во-вторых, пусть Арина подумает, что со мной делать дальше. Захочет оттолкнуть — приму, как данность. И что-то подсказывает, что другого выбора она себе не оставляет.

Есть причины. Так она сказала.

Что еще за причины?

И глаза пацаненка, похожие на мои, как напоминание. И его вороньи волосы, и форма носа, губ, подбородка. Что-то тут не сходится. Или я слепец, каких поискать, или Арина так изменилась, что я не смог узнать ее из тысяч баб, которых пропустил через свою постель.

Не найдя другого способа себя отвлечь от унылых, соседствующих с очень грязными, мыслишек, перебираю номера в телефоне и натыкаюсь на единственный, с кем не против сейчас поговорить.

— Привет, как ба?

Сестра молчит какое-то время, но в итоге тяжело вздыхает и делится.

— Совсем осунулась, не знаю, чем ей помочь.

— Со здоровьем что-то?

— Не думаю. Но разве она признается?

Впереди виднеется темная крыша нашего отеля, но я не подхожу близко, прячусь под облысевшим кленом и позволяю одиноким снежинкам попадать на голову и за ворот пальто.

— Завтра заеду. Можно?

Сестра снова замолкает, а я давлю челюсть, потому что мне сложно все это нормально воспринимать. Каждая встреча с бабушкой — обжиг моей кожи открытым пламенем. Здесь все смешалось: и чувство вины, что не оправдал ее ожидания, и глубокую тоску по родной душе, и желание выговориться — оправдать себя в ее глазах.

— Попробуй, — отвечает сухо, но окончание срывается хрипом. Сестра крайне взволнована, и это настораживает.

— Марусь, ты сама как? — после короткой паузы для выдоха и вдоха, спрашиваю и направляюсь к отелю. Продрог уже так, что зубы сводит.

И она не отвечает. Сопит в трубку, слышится скрежет на фоне, будто она пальцем царапает стол.

— Приезжай, Давид, — лепечет, и телефон обрывается коротким зуммером.

Я так и представил, как Марго отбрасывает на стол телефон, опускает растрепанную голову на руки и ревет безудержно, потому что… Потому что это правильно, наверное. Был отец — стена, за которой не страшно, а теперь его нет. Никого нет. И я далеко, в чужой галактике, а признаться, что она скучает, что нуждается в помощи — сестра не посмеет. Они чем-то даже похожи с Ариной.

Когда поднимаюсь в номер, дети смотрят мультик по телевизору, в номере тихо и тепло.

— Мама работает, — Миша бросает кивок на закрытую дверь комнаты.

— Понял, — стаскиваю пальто и, цепляя его на крючок, растираю озябшие руки. Впервые не знаю, как себя вести. Так и стою недалеко от порога, будто по первому зову тела и души снова сбегу подальше.

Чтобы не рушить чужое семейное счастье. Тихое. Складное. Настоящее.

— Миш, поможешь? — дверь в комнату открывается, и Арина, не ожидая меня увидеть, запинается на полуслове. Переводит испуганный взгляд на детей. Они пригрелись друг к другу, и мальчишка явно не желает вылезать из-под теплого пледа, мычит и отмахивается. — Ладно, — сдается Ласточка, опустив плечики, — смотри мультик, сама сделаю.

— Я могу помочь? — ступаю к ней.

Девушка пятится, осторожно, будто по льду идет, но глаза не уводит, дверь не закрывает и вдруг отступает в сторону, чтобы меня пропустить.

Уже что-то.

Легкое потепление среди вечной мерзлоты.

— Не получается ноут к Wi-Fi подключить, ошибку выдает, — поясняет Арина, показывая на компьютер, что огромной лапой разлегся среди скомканного одеяла. — Мне нужно продолжение выложить на сайт.

— Сейчас проверим, — присаживаюсь на край кровати и, поворачиваю к себе экран, стараюсь ничего не читать. Быстро сворачиваю документ, но несколько слов, выбитых словно черная гравюра на белом снегу, все равно отпечатываются в голове:

«Он невозможный. Настойчивый. И желанный.

Я не должна его к себе подпускать, но позволяю…»

Арина стоит рядом, не дыша. Я чувствую, как колотится в ее груди сердце, громко так, незабываемо часто, как оно разгоняет горячую кровь и подливает красок на бледные щеки. И мое пускается следом вскачь, чтобы вытолкнуть из горла свисто-стон.

Быстро настроив сеть, отдаю Ласточке компьютер, стараюсь не оглаживать голодным взглядом ее фигуру, спрятанную под махровым халатом, чтобы не пугать. Буквально бросаюсь к двери, в намерении оставить ее одну, но девушка вдруг окликает меня.

— Не уходи…

Замираю у выхода, тянусь к дверной ручке, но так и повисаю.

— Арин, не нужно. Если тебе тяжело принять мое внимание, если есть причины, я не стану принуждать или упрашивать.

— Причины есть, — произносит тихо, отворачиваясь в сторону. Выглянув через плечо, замечаю, как она кусает губы, как стискивает кулачками одеяло, — но я не могу, — вдыхает резко, с шумом, — противостоять твоему магнетизму.

— Глупости, — усмехаюсь. — Все ты мо… что? — я почему-то не сразу осознаю, что она сказала. Выпрямляясь, все-таки захлопываю дверь, поворачиваю ключ в замке. На всякий случай.

— Давид… — шепчет и смотрит куда-то в сторону, будто боится моего взгляда, — это ведь странно. Так… вот…

Ближе. Еще. Почти нависаю, отбрасывая крупной фигурой тень на маленькую женщину. Присаживаюсь на колени, тяну ее ладошки к себе.

— Странно? — целую дрожащие руки и невольно втягиваю сладко-молочный запах кожи. — Очень. Но разве можно этому противиться? Если нам обоим это нужно.

— А дальше, что? — также тихо, неуверенно. Руки не забирает, но я чувствую, как мышцы напрягаются, как сильнее пульс стучит под кожей.

— Просто жить. Наслаждаться.

Все-таки забирает ладони, прячет их под одеялом и сама ныряет чуть ниже. Я отставляю ноут на столик и, захлопнув крышку, сам иду к окну.

— Мы из разных миров. Мы друг друга не знаем. У нас разное понятие радости в жизни.

Я знаю, что Арина ищет этими словами оправдания себе и нашему безумному притяжению. Молчу, чтобы дать ей время опомниться, потому что после какой-то грани не смогу уйти. Теперь не смогу.

Ласточка. Ранее

Рабочий день проходит сносно. Ноги под вечер от непривычно высоких каблуков гудят, но пока терпимо. Домой доберусь на своих, хотя идти больше трех километров, но все равно такси вызывать не буду. Очень надеюсь, что выдержу, потому что лишних денег пока нет.

— Серж, ты сегодня слишком шумный, — влетает в помещение приятный мужской голос.

Я невольно оборачиваюсь. Темноволосый парень, коротко стриженный и высокий, смеясь, заваливается в кафе. За ним еще ребята. Звоночек на двери дрожит в истерике, а я не могу отвести глаз от незнакомца. Из-за этого не замечаю, как со стороны барной стойки на меня наскакивает Аля.

Горячий кофе заливает белоснежную блузу уродливой коричневой кляксой, меня отшвыривает в сторону, поднос с бокалами переворачивается. Звон оглушает, и еще один толчок в спину угрожает моему носу встречей с грязным кафелем.

— Поймал, — смеется кто-то над ухом и, ловко отодвигая меня от крупных осколков, подтягивает за талию вверх, нагло так, но надежно.

— Спасибо, — выдыхаю, крепко цепляясь пальцами за футболку спасителя. Мои окрашенные в светло русый короткие волосы от рывка падают на глаза. Непривычно с каре ходить, но так хотя бы немного на себя не похожа, больше вероятности, что отец не найдет. Если искать будет.

Мы на миг замираем друг напротив друга. Я не дышу. Он, кажется, тоже. Мы никого не слышим и ничего не видим.

— Айболит, опоздаем на пару, — кто-то появляется справа и разнимает нас своим голосом. Парень, что меня спас, только сейчас отмирает и нехотя отпускает мою талию. Кивает зачем-то, все еще не сводя с меня глаз.

Взяв себя в руки, я все-таки отступаю и быстро скрываюсь в подсобном помещении.

Наша уборщица, Света, с кривой гримасой на губах перехватывает мою руку. Я на автомате потянулась за метлой и совком, чтобы убрать осколки, понимая, что мне все равно влетит от начальства. Точно оштрафуют за разбитые бокалы, и все равно, что меня толкнули, нужно было смотреть куда иду. Женщина что-то говорит, но я не слышу, в ушах жуткий шум от шока, только по губам понимаю — она сама все сделает, мол, я криворукая, только размажу грязь на полу.

Устало присев на стул, опускаю голову и гипнотизирую потертую плитку под ногами. Последний время, после того, как уехала из столицы, я плохо ела и плохо спала. Все время не покидало чувство, что виновата сама в своих бедах. В безденежье, в слабости.

Да и скучала по отцу, если откровенно. Хоть он и был порой жестоким и требовательным, но я его искренне любила, верила, что смогу в будущем оправдать себя в его глазах. Добиться успеха без чьей-то помощи и средств.

Единственное, что ему не простила — это смерть мамы, но в глубине понимала, что он ни при чем — ее просто забрала жуткая болезнь. Теперь же, из-за папиной выходки, я не могла поехать к ней на могилу. Меня поймают и заставят все-таки выйти за старика. Просто потому что папа так решил.

Из новостей узнала, что его бизнес пошатнулся. И, наверняка, он меня винит.

Я изменила внешность и пряталась — не хочу, чтобы меня принуждали к договорному браку.

— Весенняя, в зале куча народу, — заглянув в подсобку, строго фыркает администратор кафе. — Ты чего расселась? А ну быстро к угловому столику!

— Иду, — поднимаюсь. — Только переоденусь.

— Шевелись! Пятница, народ будет только прибывать. Если не хочешь еще больше штрафов или увольнение, работай шустрее.

Компанию молодежи вешают на меня, приходится натянуть на лицо улыбку, выпрямить спину и замереть у столика. Синеглазый парень снова оказывается напротив, я едва не примораживаюсь от его пронзительного взгляда. Он не пугает, нет, скорее, парализует.

Ребята подшучивают, блондинчик с кудрявыми волосами больше всех, он даже пытается тронуть мою руку, но я успеваю отодвинуться. Синеглазый молчит все это время, лишь сканирует меня, отчего по спине ползут мурашки, а колени дрожат. Быстро записываю заказ и облегченно выдыхаю, когда ребята, быстро перекусив, уходят.

Брюнет, что меня спас от осколков, на выходе все-таки бросает в меня странный взгляд, а я прячусь за спину Али, чтобы не выдавать свой интерес, смешанный с испугом.

Когда несла заказ к их столику, у меня все поджилки тряслись, а губы едва открывались. До сих пор все тело подрагивает.

— Ты видела? — восторженно шепчет Алька, убирая густую челку набок и склонясь ко мне. — Как богатенький красавчик на меня смотрел? Какой хорошенький! А-а-а…

— С чего ты решила, что он…

— Да у него туфли дороже стоят, чем мы с тобой за год зарабатываем.

Я не стала развивать беседу, повела плечом и сбежала с подносом в подсобку, а Альку вызвали к другому столу.

До конца дня работаю на автомате. Сил почти нет, но я порхаю по рядам, улыбаюсь посетителям, выжимаю из себя все и молюсь, чтобы меня не сильно наказали за разбитые бокалы. Я так хотела себе новые босоножки купить, поудобнее, и купальник. На море уже второй месяц живу, а искупаться так и не сходила.

В полночь вываливаюсь на улицу, уставшая до головокружения, и, запрокинув голову, вдыхаю морской воздух. Небо густо усеянное звездами едва не опрокидывается на меня. Покачнувшись, прижимаюсь к стойке беседки. К жарким дням без капельки прохлады я привыкла. Пусть дома все-таки было комфортней, но возвращаться в золотую клетку не хочу и не буду. А вот ночам, что зазывали к морю, я никак не могла довериться. Страшно было одной ходить по чужому городу, но другого времени оценить горизонт и послушать перешептывание волн, у меня не было.

Сейчас сезон отпусков, гулянок, молодежи, на пляжах часто драки случались. Несколько дней назад девочку-официантку из соседнего кафе изнасиловали, когда она домой шла.

Потому я не слушала зов морской стихии и, не оглядываясь на темные воды, спешила вдоль побережья, чтобы вернуться в крошечную комнатку, которую мне выделила хозяйка и знакомая Егора.

За уборку в доме женщина платила мне жильем и пропитанием, копейки давала — на важные нужды, как говорила она, но этого не хватало на нормальную самостоятельную жизнь. Осенью я очень хотела поступить в университет, да только последние дни что-то совсем в это не верилось. Потому и пошла подрабатывать в кафе — нужно было хоть немного скопить денег.

От усталости ноги заплетаются. Спускаясь по ступенькам к пирсу, едва не скатываюсь вниз, но удачно хватаюсь за перила.

— Опять поймал, — над ухом пролетает теплый с хрипотцой голос, чужие пальцы оказываются на талии.

От испуга я шлепаю наглеца наотмашь и попадаю по гладковыбритой щеке ладонью. Парень лишь смеется на такую жалкую защиту, крепче обхватывает меня руками и тянет на себя.

— Боишься, Веснушка?

— Отпусти! — выставляя руки, толкаюсь, но тот не сдвигается — гора из гранита. — Я закричу.

— А я ничего не делаю, — и вдруг вскидывает широкие ладони, будто сдается, но когда я пытаюсь сбежать, снова ловит и еще плотнее прижимает к себе. От его кожи пахнет жаром, солнцем, йодом. А от его дыхания холодной мятой, на удивление ни намека на спиртное, чем промышляли на отдыхе большинство молодых ребят. Смуглый, явно загорал на пляже не один день, не то, что я, от работы в саду на солнце покрылась горчичными пятнами и теперь похожа на рябого перепела.

— Что тебе нужно? — испуганно лепечу и вновь дергаюсь.

Он, несмотря на худощавость, высокий и крепкий, широкоплечий. Я не справлюсь с ним сама. Кафе, что осталось за спиной, уже закрыто, работники разошлись, а охранник, выпустив меня, наверняка все запер изнутри — не достучусь.

— Провести тебя хочу, — отвечает с улыбкой наглец. — Не съем, не бойся.

— Не нужно меня провожать. Руки убери.

— Не сбежишь?

Мотаю головой, а сама косо посматриваю на дорогу, чтобы понять, сколько смогу с гудящими ногами бежать до ближайшего укрытия. Но дальше только пляж и песок, где бежать вряд ли получится. Наше кафе стоит на первой линии, в сторону города нет смысла идти — мимо домиков для отдыхающих слишком далеко обходить, тогда я не три километра пройду, а все семь. Но лучше уже больше расстояние, чем попасться в руки маньяка.

— Смотришь, куда бы получше рвануть? — со смешком замечает парень мой взгляд. Отпускает меня и показывает кивком, мол, беги — не держу.

— Ты со своими цаплиными ногами все равно догонишь. Какой смысл?

— Логично, — кивает и, наклоняя голову, разглядывает мое лицо. — Как тебя зовут, Веснушка?

— Ага, взяла тебе и сказала. Ты ведь псих и меня преследуешь. Вдруг маньяк.

— Маньяк, конечно. Прождал тебя три часа возле кафе, чтобы снова увидеть.

— А внутрь чего не зашел? Не отморозил ничего на улице?

Он вскидывает голову и раскатисто смеется на мою глупость, ведь жара стоит такая, что можно расплавиться даже вечером. Пока он занят хохотанием, я срываюсь с места. Фора в несколько секунд не особо дает надежду, но все-таки… попробовать стоило.

Через несколько минут начинаю задыхаться, но все равно бегу. На пляже людей мало, сегодня ветрено и жаркий воздух царапает кожу щек и разогретые от бега легкие. Коротко отдышавшись около куста маслины, пробегаю по набережной, крепко прижимая к себе рюкзак. Здесь еще плитка, дальше пойдет песок, придется метнуться к воде, там проще будет бежать. Потому я быстро скидываю босоножки и, подхватив их пальцами, спешу по теплому после палящего солнца берегу.

Впереди ряд лавочек, несколько пустых, на последней сидит человек. Оглянувшись и убедившись, что за мной никто не бежит, замедляюсь и, задержав дыхание, быстро перебираю ногами дальше.

— Медленно бегаешь, Веснушка, — смеется знакомый голос слева. Море шумит справа, а сердце посередине — лупит и лупит. Безумное.

Конечно, пока я суетилась и бегала, с его длинными ногами можно было обогнуть пляж, выйти к лавочкам по другой дороге и успеть уснуть.

Срываюсь с места, но не замечаю в темноте камень, перелетаю через него и падаю плашмя, лицом в песок.

Меня быстро возвращают на ноги, осторожно отряхивают. Темноволосый уже не смеется, покачивает головой и тупо пялится на мои ноги. С этого ракурса луч фонаря хорошо освещает колени — кровь ползет по коже, а парень хмурится и, приподняв подбородок, вдруг мягко спрашивает:

— Я, что, настолько страшный, что нужно сломя голову бежать?

Киваю. Не знаю, почему бежала. Наверное, вчерашнее событие отпечаталось ужасом в памяти, вот и сорвалась. Да и его навязчивость пугала.

— Немного страшный, — шепчу, сотрясаясь от дрожи. У берега холоднее, ветер треплет короткие волосы, они лезут вместе с песком в глаза и рот, а ноги, что совсем не прячет летний сарафан, обдает колким влажным воздухом.

— А если скажу, что ничего не замышляю плохого, поверишь? — парень тянет меня к лавке, отрывает от своей белой рубашки кусок ткани и, включив на мобильном фонарик, осторожно смахивает песок с раны.

— Н-нет… — разглядываю его лицо. Ровные, четкие, привлекательные черты. Чем-то на принца из сказки похож, хотя это сравнение и смешно звучит. Черная челка топорщится, а мелкие капли пота рассыпаются по высокому лбу, что сейчас исполосован хмурыми морщинками.

— Я не хотел пугать, — парень вдруг поднимает взгляд. Чистый, без примеси темени и неискренности. — Вчера тут, — кивает в сторону пляжа, — плохое случилось, хотел проводить тебя, убедиться, что все в порядке.

— А вдруг это ты…

— Маньяк? — он шарахается, губы искривляет. — Что за нелепость? Я практику прохожу в местной больнице, — взглядом показывает направление. — Вчера на скорой дежурил, когда девушку привезли.

Боль только сейчас начинает пронизывать колено, щекотать ленточками крови кожу. Парень поджимает губы, глядя на рану.

— Нужно обработать, чтобы заражения не было. Хорошо разрубила.

— Ничего, заживет, — я нелепо отталкиваю его, злясь почему-то на себя. Встаю. Допрыгав до кромки воды на одной ноге, осторожно смываю песок и кровь, но последняя не прекращает идти, скользит от колена по косточке и оплетает голень.

— Давай обмотаю, — парень топчется позади. Мне даже кажется, что он смутился.

— Ты рубашку испортил, — показываю на его растрепанный вид, а он молча и исподлобья смотрит, протягивает клочок ткани и судорожно сглатывает.

— Прости, — роняет голову. — Не хотел тебя испугать. Ты из-за меня упала.

— Сама виновата, — неловко улыбаюсь и все-таки принимаю его помощь, поворачиваю ногу, чтобы ему было удобней. Парень очень ловко обматывает полоской ткани колено, фиксирует повязку и, не спросив, подхватывает меня на руки и относит к лавочке.

— Посиди, я пока такси вызову, — опускает и отпускает неохотно, а я успеваю за несколько секунд надышаться его терпко-сладкой кожей. — Тебе куда нужно, Веснушка? — перебирая пальцами по экрану, парень вскидывает тревожный взгляд.

Не похож он на маньяка. И рану обмотал, как настоящий врач. Не обманул, что на скорой работает?

— А почему «Веснушка»? — вырывается, пока незнакомец ждет ответ на другом конце линии, а я успеваю разглядеть серебристые капли пота на крыльях его носа и под ним. Вытирая длинными пальцами губы, черноволосый словно пытается скрыть волнение, его руки очень сильно подрагивают, а на мой вопрос он вскидывает голову и хрипло признается:

— Потому что от тебя пахнет весной, а солнце раскрасило твои щеки и нос золотом.

Я морщусь.

— Это ведь ужасно…

— Привлекательно, — завершает за меня парень и, отбив набор, присаживается рядом. — По-дурацки получилось познакомиться. Я все иначе представлял.

— Как, например?

— Подойду к тебе после работы, приглашу в кино. Ты позволишь себя провести домой, а у порога я… тебя… поцелую… — смотрит на свои руки, задумчиво перекладывает мобильный из одной ладони в другую. — Но все пошло не по плану, — и вскидывает горячий взгляд на меня.

— Ты правда врач?

— Интерн, прохожу здесь практику. Клянусь всеми звездами в мире, — разводит руками, показывая широкий горизонт.

Я перевожу взгляд на море. Воды сегодня бурные, темные, а запах соли, прибрежного песка и сухого ветра смешивается с парфюмом незнакомца и его кожей. Невольно улыбаюсь. Мне нравится его запах, он вызывает странный, незнакомый трепет, что идет из глубины души.

— Знаешь, если бы не ты, я бы еще долго не увидела все это, — показываю на пенные кудри на берегу, ласкаю взглядом темный горизонт с яркой оранжевой полоской — отражением взошедшей на небо луны.

— Не местная?

Мотнув головой, все-таки позволяю себе посмотреть на парня. Он сидит ровно, натянулся струной, но взгляд от меня не отрывает.

— Скажешь свое имя? — шепчет осторожно. Щурится и шумно втягивает носом воздух.

— Нет. А зачем?

— Мне хочется знать.

— А мне не хочется говорить.

— Но я могу узнать в кафе, — вскидывает бровь.

— Кто сказал, что я назвалась для временной работы настоящим именем? — и вскидываю бровь в ответ.

— Да ты загадка, Веснушка.

— Как и ты… Маньяк.

Давид. Наши дни

— Дай мне немного времени, — просит Ласточка так тихо, что я едва разбираю слова, по губам читаю. — И… еще, — она краснеет сильнее, покусывает губу и отворачивается, чтобы пробормотать: — Мне нужно в аптеке кое-что купить.

— Я все куплю, ты только скажи, что, — не удержавшись, целую ее маленькие пальчики. Они теплые и подрагивают.

— Прокладки, — шепчет порывисто и тянет руки на себя, но я не отпускаю. — И обезболивающее.

— Без проблем, сейчас организуем, — приподнявшись с пола, сажусь рядом с ней, переплетаю наши пальцы, тяну ее, крошечную и загнанную, к себе, чтобы обнять, а Арина упирается. Совсем немного. Но после слабого противостояния все-таки выдыхает облегченно и прижимается к моему плечу. Нисколько не смущаясь, спрашиваю: — Тебе какие? Две или три капли?

— Две подойдут, — гудит куда-то в мою грудь, стягивает руками футболку.

— У тебя всегда болезненные?

— Сколько себя помню, — еще тише, будто это такой постыдный вопрос и ее вина.

— И после родов легче не стало?

Она слабо кивает.

Чтобы снять неловкость, отогнать всякие предрассудки и страхи, поглаживаю Арину по волосам. Сегодня они немного запутанные, но мягкие и чистые, пахнут чайным деревом.

— Дай надышусь тобой и побегу, — получается сказать, хотя голос охрип до неузнаваемости от возбуждения, от невыносимого желания влипнуть в нее.

Она замирает. Сжимается, но мои легкие поглаживания быстро возвращают ее телу дрожь и податливость.

— Почему ты не женат, Давид? — вдруг спрашивает Ласточка, потираясь щекой о мое плечо и пугливо выглядывая из-под ресниц. Словно ждет подвоха, удара в спину. Я не знаю, что это, но она ведет себя настороженно, словно по обрыву идет.

— Не сложилось, — пожимая плечом, разрешаю себе небольшую вольность. Спускаюсь ладонью по шее девушки, отчетливо слыша, как бьется венка по кожей, провожу кривую линию по ключице и, уронив руку, пальцем обвожу твердый сосок под тканью футболки. — Тебя ждал.

— Не ври, — сипло отвечает и перехватывает мои пальцы, но со стоном тут же отпускает их, разрешая изучать ее тело дальше. — Я девушка с прицепом. С двумя, вернее. Да и гражданский муж…

— Думаешь, я тебя ему отдам?

Она смотрит на меня, не моргая. Не двигается. Застывает. В глубине серебра зрачков кружится тысяча вопросов, и я на все отвечу. Но не сразу.

— Думаешь, что твои прекрасные дети меня испугают? — добавляю, исследуя ее набухшую грудь. Арина слабо морщится, понимаю, что чувствительность сейчас выше прежнего, потому ласково и нежно поглаживаю, чтобы снять боль и напряжение.

— Но все-таки, — немного расслабившись, Арина снова возвращается к первому вопросу. — Наверняка у тебя уже есть свои дети. Бывшие жены. Ты довольно взрослый мальчик, — усмехается и осторожно проводит рукой по моей груди, вызывая волну дрожи.

— Не поверишь, — выдыхаю с трудом. — Ни одной жены. Ни одного ребенка.

— Что ж так?

— Погоди, Арин, тебя именно это настораживает во мне?

Она немного меняет положение, чтобы удобнее лечь на мое плечо, почти ютится ко мне, как в колыбель. Сдвигает брови и дергает уголками губ от боли — прострел хоть и отпустил, но мышцы будут еще некоторое время тревожить. Нужно беречься.

— Не только это, — прикрывает глаза и распахивает губы, когда я ласково провожу рукой по животу. Тянется за мной, просит еще. — Не верю тебе, потому что… нельзя так быстро понять, что человек тебе нужен навсегда. А играть в случайные связи, страсть, безумную влюбленность не стану. Не для меня это. Я переросла детские фантазии.

— Разве не должны люди пробовать? Хотя бы сходить с места и идти вперед, чтобы в будущем увидеть результат?

— У меня, — нехотя поворачивает голову в сторону гостиной, где слышны голоса детей, — уже есть два результата. И ни один не привел к настоящему счастью.

— Они от разных отцов? — слетает с губ, и Арина сильно дергается в моих руках.

— Да это неважно, — через несколько долгих секунд и наших молчаливых взглядов, она все-таки отвечает. — Они мои дети. Только мои.

— Тогда я буду любить их, как часть тебя…

Все-таки Ласточка вырывается, встает с кровати и подается к окну. Распахивает его, словно задыхается.

— Знаешь, как будет? — говорит и, отвернувшись, смотрит на ночной город. Сквозняк теребит ее распущенные волосы, холодит кожу, и Ласточка зябко обнимает себя руками. — Тебе все это быстро надоест.

— Неправда, ты меня не знаешь.

Не встаю, сижу на месте. Что-то в груди больно проворачивается от ее слов.

— Сейчас легко раскидываться словами о любви, а пройдет год, два, три, ты посмотришь на моих детей, чужих детей, захочешь своих… — она тяжело выдыхает, роняет голову на грудь. — И любовь окажется испытанием. Не искрой желания, которая толкает на безумства, а каторгой, тяжелым трудом отношений. Возможно, ты поймешь, что я не такая и привлекательная, как казалась изначально, что есть поинтересней, красивее, податливее. А я не смогу быть другой. Я сейчас подпущу тебя, надеясь на опору, плечо и постоянство, а тебе это нужно? Ты готов на такие жертвы? Взять и перечеркнуть прошлое, не оглядываться на других, быть с одной женщиной.

— Разве ты можешь сказать точно, что будет завтра? — прерываю монолог.

— Нет, но я уверена в себе, а в тебе, — оборачивается через плечо, и на ее глазах сверкают злые слезы, — нет.

— То есть, ты заранее ставишь на мне крест?

— Ты большой мальчик, с опытом и багажом отношений за плечами. Разве нет? Но ни одни отношения не привели тебя к семье. Ты перелетная птица. Сейчас горишь, обещаешь много и приятно, а завтра сорвешься с провода в поисках новых приключений и другого тепла.

Приходится увести взгляд. Она права.

— Вот и ответ, — судорожно шепчет. — Ты привык всего добиваться легко. Да потому что, какая нормальная женщина откажет такому, как ты…

Встаю. Резко.

Поступаю к ней со спины и тихо, но очень жестко, спрашиваю:

— Какому?

Она шумно вдыхает, понимая, что я оказался рядом. Жар кожи толкается навстречу, руки покалывает желание обнять ее, прижать к себе, но я не смею. Чувствую, что это лишнее.

— Идеальному, — Арина поворачивается, локоны волос хлопают по моему плечу. — Слишком хорошему, что не верится. Страшно, ведь то, что сейчас кажется сказкой, превратится в будущем в ужас. Вот чего я боюсь.

— Я дам тебе время, Ласточка, — понимаю, почему она не доверяет. И хоть больно признавать, но сам этого опасаюсь.

Что в какой-то день проснусь и пойму, что выбрал не ту кровать, не ту женщину. Что моя безумная страсть сорвется с цепи. Что не смогу совладать с физиологией.

Осматриваю бледное лицо девушки, жадно впитывая каждую черту, морщинку, родинку, а потом отступаю. Шаг, еще и еще. Глядя, как расширяются серые глаза от удивления, выхожу из комнаты, хотя до безумия хочу быть рядом с ней.

Я болен — это нельзя взять и отменить. Болен серьезно и неизлечимо. Обещать верность — заведомо обманывать.

Дети затихают, когда я появляюсь в гостиной.

— Маме уже лучше, скоро поедем домой, — проговариваю на автомате, чтобы хоть как-то себя встряхнуть.

— У нас нет дома, — грубо отрезает Миша, но тут же тушуется. — И никогда не было.

— Значит, будет, — хочется притопнуть ногой, чтобы прекратить эту апатию. Дети тоже смотрят на меня, как на что-то временное, особенно пацан, они не верят, что им могут помогать на постоянной основе. Отец явно этого не делал, Арина все тащила сама, а родных, судя по всему, у нее больше нет.

До аптеки дохожу за несколько минут, столько же трачу на покупку, но возвращаться не спешу — иду медленно, продумывая каждое слово, что Ласточке хочу сказать.

— По тонкому льду ходишь. Упустишь свою ласточку, не вернешь никогда, — у двери отеля меня поджидает невысокая тень. Голос знакомый, скрипучий и сокрушающий. — Одумайся! — будто кулаком в лоб.

Чтобы разглядеть лицо старушки, мне приходится податься ближе и наклониться, но в лицо влетает, с потоком холодного ветра, ворох снежинок и песка. И пока отмахиваюсь, отплевываюсь, бабулька исчезает.

Сбежала, зараза. Так похожа на ту, что встретилась в подъезде, но я не уверен.

Теперь я точно знаю, о какой Ласточке речь, но за что прощение просить я буду? О чем бабулька говорила в прошлый раз? А еще меня тревожит вот что: не та ли это провидица, что преследовала Генри?

Я ведь и не собирался предавать Арину, потому что хочу изменить себя, сломать физиологию, научиться ждать свою женщину и быть верным. Что же мешает? Предательское предчувствие, что не справлюсь…

Ласточка. Ранее

Все-таки позволяю ему себя провести. Не знаю его имени, кто он, чем дышит и чем увлекается, но позволяю на пороге дома притронуться к моим губам.

Нежно, настойчиво и особенно.

А когда задыхаясь, вбегаю в комнату, еще долго не могу уснуть, прячусь под подушкой, чтобы хозяйка не услышала моих радостных визгов и не проснулась.

Он ведь такой… такой необычный. Такой ласковый и внимательный. Такой… мой.

Я влюбилась. Вот так сразу и необратимо. Это понимаю по учащенному ритму сердца, по бессонной ночи, по утру, что лучом солнца забирается в постель и щекочет мои щеки, пробуждая загадочную улыбку.

Даже Альбина Витальевна замечает, что со мной что-то не так. Поглядывает на меня, усмехается, но все-таки останавливает, когда я, забыв все на свете и даже голову, спешу на работу.

— Весна ты моя, что случилось?

— Все в порядке, — застегивая босоножки, прячу счастливую улыбку, но женщина все равно переспрашивает.

— Точно? Ты никуда не встряла, душа моя?

— Надеюсь, что нет, — выпрямляюсь и хотя хозяйка по факту чужой человек, бросаюсь ее обнять.

— Слушай, он точно того стоит? — она отводит меня от себя за плечи, разглядывает, а я любуюсь ее светлым лицом, паутинкой морщин и нахожу небольшое сходство с мамой. За этот месяц женщина была роднее всех на свете, потому и ожили такие ассоциации.

— Не знаю, — смущаюсь. Как она так быстро догадалась? — Но хочется, чтобы тот самый.

— Это лишь время проверит, моя хорошая, а пока… — она убирает мои непослушные прядки за ухо, — не спеши.

— Не буду. Обещаю.

Но вечером, когда чернявый Айболит забирает меня после работы, я все напрочь забываю. Есть только его руки, его дыхание, его голос…

Я даже не сразу понимаю, как мы оказываемся в общежитии, одни в комнате. Здесь уютно, две кровати под стеной, посередине письменный стол, шкаф и широкое окно с видом на южный город.

Я не могу противиться, у меня даже не возникает таких мыслей. Отдаюсь полностью его власти. Ласке, нежности и настойчивости.

Все происходит так быстро, что я не успеваю сказать, что он первый. Один рывок — и понимаю, что этот незнакомый парень ближе всех в этом мире, этот взгляд, наполненный искренней синевой, останется в моем сердце навсегда.

Страсть была безмолвной, жадной, ненасытной. Мы не успевали даже толком пообщаться. Работали каждый день и встречались вечерами, а по ночам я писала любовные истории и мечтала когда-нибудь опубликовать их. И так, в счастье и радости, пролетают две недели. А в пятнадцатый день нашего знакомства случается то, что переворачивает наши жизни вверх дном.

Меня находит отец.

Чудом замечаю из окна знакомое авто и Егора, охранника, что подпирает капот ягодицами. На улице дождь льет, словно небо порвалось. Сбегаю через черный ход и, прихватив документы с ноутом и не предупредив даже хозяйку, уезжаю из города. Меня накрывает такой животный страх, что не могу себя сдержать. Плачу у окна маршрутки вместе с ливнем, потому что вынуждена отказаться от такого близкого и внезапного счастья, бросить любовь, забыть о чувствах, что вспыхнули в груди. Я не смею втягивать моего темноволосого Целителя в разборки сильных мира сего. Папа уберет его, простого врача, с дороги, только чтобы выгодно выдать меня замуж. Мне ли не знать, на что отец способен ради достижения своей цели.

Остановившись в одном провинциальном городке, устраиваюсь мойщицей посуды в кафешке и снимаю кровать в хостеле. Кажется, что снова начинаю жить заново. Словно учусь ходить и дышать. Потому что эта жизнь, без моего любимого незнакомца — скудная и черно-белая. Хочу знать его настоящее имя, хочу слышать его голос, хочу назад, в его объятия и руки.

Но нельзя.

Выдерживаю с трудом несколько недель, хотя мне кажется, что проходит вечность, и однажды вечером решаюсь все-таки восстать против всех, только чтобы быть счастливой.

Возвращаюсь.

Набравшись смелости и решимости преодолеть любые преграды, только бы с ним быть. С целителем моей души.

Бегу по коридору общежития, чтобы обнять любимого, посмотреть в глаза, признаться во всем, укрыться на его сильных плечах от невзгод.

Но осколки счастья больно врезаются в сердце, когда открываю дверь комнаты.

Мой черноволосый врач в объятиях другой. Они в откровенной позе, сплелись, сталкиваются телами так порочно, что я теряюсь в пространстве и времени. Все сразу становится ясно, как будто прозрела.

Меня кто-то утаскивает в сторону, дверь хлопает, слышу в отдалении голос, который когда-то любила, а теперь ненавижу. Зажимая рукой рот, стараюсь не кричать и не плакать.

Не дождался меня. Не любит и никогда не любил. Просто воспользовался. А я верила…

Проваливаюсь в такую черную мглу и выныриваю из нее только через много-много месяцев, когда на руки кладут крошечный живой конвертик. Цепляюсь за темные глазки, короткие пальчики и тонкий голосок, как за соломинку. Ради него буду жить. Ради сына, которого тот, чье имя я так и не узнала, никогда не увидит.

И парень, что поддержал во время неожиданной беременности, помог деньгами и кровом, вытащил из города, увез далеко-далеко, но которого я никогда не любила, стал чем-то вроде буфера и веры в будущее.

Да только несколько лет спустя, я поняла, что снова ошиблась. И добрый друг оказался вдруг… жестоким тираном и эгоистом.

Нужно было тогда бежать и не возвращаться.

Кто бы только подсказал, соломки подстелил…

Давид. Наши дни

Пришлось тормознуть в холле, чтобы выдохнуть после новой порции эмоций. Ну, бабка! Ну, загадочная штучка. Хорошо хоть шарм мне не прицепила, как Лерке. Ее же работа. Я хоть и не верил никогда во всякую мистическую чушь, сейчас сердце так заходится, так колотится, что я едва стою на ногах. Вдруг правда чего-то не вижу перед носом, а должен…

Внезапно память подкидывает прошлое, раскурочивает грудь воспоминаниями, заставляя прижаться плечом к стене.

Искал ее, как больной, тогда. Веснушку, мою девочку, радость каждого последнего дня. А она испарилась, слово горячий песок, что просочился сквозь пальцы и оставил на коже ощущение тепла.

С работы девушку не дождался, промок под дождем до нитки. Официантки сказали, что Ира (впервые услышал ее имя в тот вечер, хотя не до конца верил, что настоящее) давно ушла, бросила столики и ничего никому не сообщила. Знала ведь, что жду ее на улице. Каждый день, в любую погоду.

Придурок какой-то чуть не сбил меня на крутой тачке, отъезжая от кафе. Я окатил мудилу трехэтажным матом, влез в драку с охранником кафе, что не пустил меня внутрь. С фингалами и разбитой губой приехал к дому Веснушки, но и туда не попал. Частный особняк, охраняемая территория, а хозяйку дома пару часов назад забрала скорая.

Что-то случилось. Я чувствовал это, но ничего не мог поделать.

Через своих знакомых врачей нашел все-таки женщину, вдову известного архитектора Лояна, который сошел с ума на старости лет и раздал свои сбережения бедным перед смертью, оставив жену почти ни с чем. Альбина Валерьевна, что приютила Веснушку, оказалась в больнице после операции на сердце. Оказывается, она давно болела, а Ира помогала ей по дому и в саду. Лоян пролежала без сознания еще неделю, а потом скончалась.

Это была единственная ниточка, что могла вывести на контакты девушки.

Дурак, почему не спросил раньше? Играли, шутили, любовью занимались, но до главного так и не дошли. Я же не думал, что все так обернется.

Администратор кафе, после долгих уговоров и небольшой взятки, все-таки дала мне настоящие имя и фамилию Веснушки, на которые та оформилась, и я рванул к папе, чтобы вымолить у него найти девушку по своим каналам. Да только столкнулся с молчаливой и бездушной стеной. Отец отвернулся, сказал, что пальцем не пошевелит ради того, кто ушел из семьи.

Как когда-то он отвернулся от матери, так и со мной церемониться не будет.

Выбрать свой путь, учиться любимому делу и стать тем, кем я всегда хотел — это в его понимании предательство. Но я не стал перечить, развернулся и ушел из дома. Теперь навсегда.

— Не уходи, — когда я уже открыл дверь, чтобы уйти, в спину врезалась Маруська.

— Не разочаруй и ты его, — последнее, что смог сказать сестренке. Она наивная и чистая, смотрела в глаза, плакала и верила, что мир прекрасен и светел. Вранье все это.

За десять дней разлуки с Веснушкой я был похож на избитого бомжа и разуверился в том, что смогу когда-нибудь оправиться без нее.

С бабушкой не попрощался, у меня не хватило смелости посмотреть в родные глаза и увидеть ненависть. Я банально отвернулся в тот день ото всех, чтобы не разрушить их своей агрессией и жаждой справедливости.

Бросился прочь, как прокаженный.

Чтобы сломать свою жизнь через колено и никогда не подняться.

В баре в тот вечер было шумно и дымно. Серый задерживался. Отзвонился, мол, накопал что-то важное о Веснушке, а я, напившись с горя крепких напитков, еле различал движущиеся передо мной фигуры.

Когда друг явился, у меня в груди уже было не сердце, а фарш. И перекошенный вид кудрявого заставил задержать дыхание.

— Замахнулся ты, конечно, — скривившись, друг выложил на стол планшет. Быстро промотал что-то по экрану пальцем и повернул его ко мне. — Знаешь, кто это?

— Знакомая рожа, — сдавив горло ладонью, я жадно всмотрелся в лицо пожилого, подтянутого мужчины. Кажется, видел этого богача среди папиных друзей.

— Весенний Владимир Олегович. Слышал?

— Не тот ли, что в столице строит новый элитный центр и владеет несколькими автозаводами?

— Он самый, — Серый вольготно откинулся на спинку стула и подозвал жестом официантку.

Высокая блондинка мягко подплыла к столику, стрельнула в меня глазами и приняла заказ.

— При чем здесь… Веснуш…

— Твоя зазноба, Ирина Весенняя — его единственная дочь. И…

Я перестал дышать, будто следующие слова разрубят меня пополам.

Серый, всмотревшись в мое лицо, что наверняка изменило цвет со смуглого в меловой, потянул уголок губ вверх, чтобы выпалить:

— Да замуж твоя стерва выходит. Уже официально объявили, — ткнул куда-то в экран, но я нихрена не видел больше — все за секунду поплыло перед глазами. — Кольцами даже обменялись, заявление подали. Договорной брак, скорее всего, потому что будущий муж вдвое старше Весенней-младшей. Это явно настоящая причина побега, Давид. Не твоя девка. Не для тебя растили.

— Молчи, — скрипнув зубами, я резко встал. — Она не девка.

Никто в группе не знал, чей я сын. Никто не подозревал, что за плечами настоящее состояние, мне не нужное. Я с детства записан на маму, потому что родители поженились не сразу. Когда они свадьбу сыграли, я пошел в пятый класс, а менять документы не стали. Потом Маргошка родилась, а еще позже мама уехала к родне на запад, но туда не доехала и домой не вернулась. До сих пор числится в списках пропавших без вести, и я, дурак, верю, что она где-то живет.

Папа же маму похоронил через месяц в своем сердце и пустом гробу. И меня вместе с ней, за то, что противостоял всем и требовал искать дальше. Я единственный не хотел признавать ее смерть.

— Да тебе лучше знать, — Житний вскинул руки, мол, я тут при чем, а у меня возникло желание размазать его рябое лицо кулаком только за то, что принес дурную весть.

Официантка, расставляя выпивку и закуски, бросила очередной заинтересованный взгляд, и я зацепился за него, пытаясь унять гудящую боль в груди.

— Что будешь делать, Аверин? — спросил Серый, плотоядно осматривая блондинку.

— Выжигать, — жестко отрезал, протянув девушке ладонь. Официантка ухмыльнулась довольно и согласилась пойти со мной. По пути к выходу я подбросил пару крупных купюр администратору, чтобы ее отпустили домой пораньше.

До сих пор помню, как мы уходили, и Серый, как-то очень странно улыбаясь, разглядывал исподлобья ту дешевую давалку.

— Правильно, — бросил он нам вслед, и мне показалось, что от его слов в спине остались дырки. Хорошо, что после этого Житний бросил интернатуру и свалил на Север, сказав, что там больше платят. Потому что это его «правильно» звучало в ушах еще долго, и я его искренне ненавидел.

Неправильно. Неправильно! Хотелось орать.

Да только больно было слишком, словно меня ударили кувалдой по ребрам. Хотелось мгновенно все забыть, вычеркнуть, выжечь…

В такси мы с блондинкой бешено целовались. В голове пульсировало до тошноты, что моя Веснушка меня променяла на старый кошелек. Горько и неприятно. Ядовито до ужаса, но я все равно мучил себя дальше. Потащил девушку в комнату с целью трахнуть на простынях, что пропахли другой женщиной, чтобы уничтожить в себе память. Чтобы убить больную любовь.

Она ведь не настоящая. Не бывает так — с первого взгляда. Не бывает!

Бы-ва-ет… Со мной… бывает.

Вот почему Веснушка не призналась, кто она, и не спросила моего имени. Потому что понимала — все это временно. Ведь не знала, что я не бедный, потому и выбрала не меня. Стерва продажная! А казалась такой чистой и искренней.

В тумане бешеной, отравленной страсти казалось, что слышу ее голос. Кончаю, корчась от боли и воя в потолок, но все не то — внутри словно пропасть разверзлась, а девка, что стонала подо мной — банальная резиновая кукла.

Таких, подобных пустышек, потом были сотни-тысячи… в попытке забыть одну.

И больше я не искал счастье, не пытался стать правильным, пользовался бабами, как игрушками. Брал, а потом менял на более свежую, но все равно не получал нужного удовольствия. Не заполнялась пустота. Все не то. И так много лет, скидывая на гиперсексуальность, на нелепую болезнь, пока не вдохнул в узком коридоре запах нужной женщины, пока не утонул в серебре глаз Арины.

Смешно, у них с Веснушкой даже имена созвучные. Насмешка судьбы.

Да, она моя, я чувствую, как чувствовал тогда с Веснушкой — в кафе, на берегу, на крыльце…

Но они разные. Та, Ира, сияла, как лучик солнца, а эта, Арина, темная, мрачная, но такая манящая. И никаких веснушек…

Но за что буду каяться перед Ласточкой? Что бабка пытается мне донести своими появлениями? Я ведь нигде еще не стратил, хоть и держался из последних сил, но был верен девушке. Разве что с Крис. Тот самый срыв, когда Арина отвернулась от меня, отказалась, а духу противостоять природе у меня не хватило.

Но мы же с Ласточкой не были тогда вместе. Разве это считается за измену?

Ласточка. Наши дни

Давид возвращается из аптеки быстро, но в нем что-то неуловимо поменялось. Взгляд острый, звенящий холодом, исподлобья, скулы заострились, челюсть сжата, губы — тонкая нить.

Молча оставляет пакет на комоде, что ближе всего к выходу, и уходит не проронив и слова.

Я не держу. Ураган в душе у меня такой силы, что способен с ног сбить. Если не узнал за все это время Веснушку, не сопоставил воспоминания — значит, не так я ему и важна была тогда.

Зачем терзаться из-за предателя, которому все равно? Да и не смогу простить, перед глазами до сих пор стоит та сцена из общежития. До того корчит душу, что тяжело дышать.

Вот только сердце мотается между ребрами и не слушает мою волю. Страдает, кровью обливается, сжимается от одной мысли, что Давид возьмет и уйдет навсегда.

Жалею, что позволила ему себя трогать, что поддалась снова на уговоры и ласки, что растеклась под его ладонями и горячими поцелуями, как последняя шлюха. Не хочу быть слабой и беспомощной, но он делает меня такой.

Значит, нужно держаться подальше.

Но держаться слишком далеко не выходит.

С Авериным мы сталкиваемся в гостиной, когда я, закрыв кое-как главу из книги в процессе, спешу к детям, чтобы почитать им перед сном.

— Уснули, — шепчет он, замирая напротив. — Мы не хотели тебе мешать. Они умылись, и я им сказку почитал.

— Ты не должен, Давид.

— А что должен? — подступает, заставляя меня отойти. — Прятаться от тебя, боясь ранить, и игнорировать твоих детей?

— Возиться с нами не должен, — выдыхаю. Ладони холодеют, прижимаю их к стене, влипая в нее спиной.

Давид еще приближается, оставляя между нами звенящие миллиметры.

— А я хочу, — шевелит губами. — Тревожиться, когда вам плохо, баловать мелочами, смешить до слез. Не спать ночами, когда болеете. Хочу быть частью…

— Не нужно, — перебиваю.

— Кому не нужно? Тебе? Скажи честно, — наклоняется, — я тебе не нужен?

Захлебываюсь словами, щедро приправленными обидами. Он ведь искренне не понимает, почему я дистанцируюсь.

— Скажи… — припирает меня стене, без возможности сбежать, — почему? Только не ври, что причина в муже, которого нет. Причина во мне. Я прав?

— Давид, я устала, — чтобы не касаться его груди руками в попытке оттолкнуть, все еще держу ладони на стене. Пальцы трясутся от волнения, все тело пробирает озноб.

Знаю, что сейчас он меня не тронет, но все равно испытываю ощущение, что жрет меня глазами, отрывает кусочки кожи и глотает, чтобы уничтожить.

Когда-то мальчик с синими глазами мог дарить только счастье и радость, а сейчас в его холодном взоре капельки тьмы. И я так боюсь в ней потеряться.

И он вновь отступает. Тяжело втягивает воздух, расширяя крылья носа, отворачивается и уходит. Дверь закрывается тихо, но я все равно дергаюсь.

Спешу к себе и все ночь не сплю, думая, куда он пропал и с кем разделит постель. Ведь утешится в объятиях другой, это в его привычках.

Не замечаю, когда засыпаю, а просыпаюсь почти в полдень — высокое солнце заглядывает сквозь щель между шторами и слепит глаза. Тихие голоса доносятся из гостиной, и мне приходится напрячься, чтобы разобрать слова, но ничего не выходит. Понимаю только, что говоривших трое. Миша, Юляша и Давид.

Лишь на миг позволяю себе улыбку. Словно сейчас начался прекрасный осенний день с семьей. Но это не так. Вернемся домой и все изменится. Я не смогу долго висеть на шее Аверина, должна что-то придумать.

И ничего не приходит в голову, кроме как позвонить тому, кто в прошлом от меня отказался. Я должна хотя бы попытаться.

Убедившись, что дверь плотно закрыта, набираю тот самый номер, что в записной книжке обозначила, как «П».

Гудки тянутся очень долго, я уже собираюсь отключиться, когда тихий, шероховатый голос врывается в уши.

— Это ты?.. Ира?

Воздух запирает грудь, я давлю трубку и не могу ничего ответить. Столько лет прошло. Я и имя свое уже забыла, словно в чужой, другой жизни было.

Плачу, присев на край кровати, сдавливаю свободной рукой шею и хватаю губами воздух.

— Дочка, прости меня, — шепчет отец. — Вернись домой.

— Нет, — вырывается стон. — Ты отказался от меня. У тебя нет дочери. Так ведь ты говорил?

— Старый дурак, — хрипло и слабо говорит в трубку. — Я расплатился сполна. Ирина, вернись… прошу. Я ведь думал, что тебя потерял.

— Так и есть. Меня больше нет, — шепчу. Слезы катятся по щекам, срываются со скул на шею. Зачем позвонила ему? Ведь не смогу просить о помощи, не прощу те слова, что до сих пор звенят в голове. Только разбередила раны и унизила себя снова. — Не ищи меня больше.

И сбиваю звонок.

— Ты в порядке? — в комнату заглядывает обеспокоенный Давид.

Приходится отвернуться, чтобы спрятать слезы. Воздуха не хватает, вот-вот взорвусь рыданиями, но его присутствие словно гасит во мне все эмоции.

— Да, — говорю в сторону. — Выйди, мне нужно переодеться.

Он прячется за дверью, не ответив, а я все-таки позволяю себе опустить голову и заскулить в ладони.

Через час мы собираем вещи и, покинув отель, уезжаем. Куда мне теперь податься, я пока не знаю, но я должна выждать время, окрепнуть. Я приму помощь Аверина ради детей, но это не значит, что подпущу его к себе.

— Мурчик, — радуется Миша, когда на пороге огромного особняка нас встречает Меркулов в обнимку с котом.

Усатый шикает, косясь на Давида, и перебирается на руки сыну.

— Ничего, ты привыкнешь, — смеется Аверин, открывая дверь и пропуская нас с детьми вперед.

Я думала, что он любитель строгих, современных форм и серых тонов, но ошибалась. В доме у Давида тепло и уютно. Все в дереве. В гостиной на центральной стене зажженный камин, шторы из тяжелого светлого жаккарда привязаны к стене золотыми жгутами, и солнечный свет проникает внутрь сквозь широкое окно в пол и распускает по гостинной настоящее волшебство летающих пылинок. Здесь пахнет елью и почему-то морем.

Дети замирают в центре гостиной с открытыми ртами.

— Нравится? — улыбается довольно хозяин дома, на что Мурчик снова отвечает рыком. — Там кухня, — показывает на небольшие ступеньки слева, переводит взгляд в другую сторону, — там библиотека и кабинет, — показывает на широкую лестницу, — а наверху спальни. Моя по центру, а вы, детки, занимайте любые.

— А мама? — интересуется Юляшка, прижимаясь к моему боку.

Давид на миг меняется в лице, я замечаю, как тень пробегает по его радостной улыбке, но он тут же берет себя в руки.

— Маме я выделю особенную комнату, — но на меня не смотрит. За последние несколько часов дороги он ни разу не взглянул в мою сторону.

— Можно? — спрашивает Миша и, прижав к себе беспокойного кота, поглядывает на меня с надеждой. Пока все равно некуда нам деться, потому я осторожно киваю.

Сын зовет сестру за собой, и они выбегают на второй этаж, где их голоса гаснут.

— Я отчалил, — выступает вперед Егор. Косится на меня, но тут же уводит взгляд, подает руку Давиду. — Я тебе больше не нужен?

— Свяжемся, — ровно отвечает Аверин. — Детей нужно будет в школу возить. Возьмешься?

— Без проблем, — он поправляет пиджак, кивает мне, прощаясь, и исчезает за дверью.

Мы остаемся одни в большом холле. Между нами расстояние в несколько метров, но мне кажется, что Давид навис надо мной и не отступает. Задыхаюсь, ловлю его взгляд, а он снова уводит его.

— Идем, — говорит едва слышно и манит рукой.

Мы проходим через холл, коридор и минуем несколько дверей.

— Это кабинет, а это библиотека, — поясняет Аверин, показывая на них рукой. — Мне кажется, что тебе здесь будет удобно, — подводит меня к еще одной двери и, прежде чем открыть, бросает взгляд через плечо. Долгий такой, бурящий насквозь.

— Я могла бы и с детьми рядом.

— Нет. Они иногда шумят. Творчество любит тишину.

Я теряю дар речи. Еще никто не относился к моей работе так трепетно. Папа считал, что просто балуюсь, Сергей насмехался, что свои мечты выписываю.

— Это гостевая спальня, — Давид отступает в сторону, позволяя мне рассмотреть интерьер. Ничего особенного. Комната в светлых тонах, все в том же классическом стиле. Деревянный резной шкаф в углу, комод и широкая массивная кровать. — Она примечательна небольшой добавкой, — мужчина проходит по светлому ковру и толкает от себя дверь на первый взгляд на балкон. — Здесь зимний сад и прекрасный вид на горизонт.

В объятиях зелени покоится широкий светлый диван, рядом стол и высокий торшер.

Наверное, мой ошарашенный вид и распахнутые глаза говорят сами за себя, но Давид все-таки переспрашивает:

— Нравится?

— Не стоило…

Он реагирует на мой невольный зажим довольно резко. Стискивает губы и кулаки, подходит к высоким стеклам, что выше его роста.

Смотрит вдаль и, сутуля плечи, проводит пятерней по волосам.

— Наверное, в прошлом я слишком согрешил, — вдруг озвучивает он холодным тоном, — что единственная женщина, которую мне не хочется отпускать, отчуждается и держится на расстоянии.

— Я…

Но он не дает сказать. Вскидывает руку, поворачивается.

— Я все понимаю. Ты не готова. Я не тороплю, — по дуге обходит меня, встает около плеча, втягивает шумно воздух возле моей щеки, заставляя меня сжаться от тоски. — Твори, Арина. Я не буду мешать. Если нужен буду, ты легко меня найдешь, — мягким шепотом. — Вдохновения…

Последнее он говорит так протяжно и нежно, что я покрываюсь мурашками. Эта ласка пронимает до косточек, бередит старые шрамы, заставляет полыхать и нуждаться в нем, но я не зову, когда Давид уходит. Отпускаю.

Чтобы на несколько часов погрузиться в текст. Счастливая, окутанная флером цветов и шалью заходящего солнца, я выныриваю из комнаты в поисках малышей.

С кухни доносятся веселые голоса и ароматы выпечки. Наверное, у Аверина есть прислуга, чтобы убирать, и кухарка. Такой дом мужчине содержать одному довольно сложно.

Но около плиты Аверин собственной персоной. Жарит блины, подкидывает их на плоской сковороде, вызывая зажигательный смех Юли. Миша, поглаживая притихшего Мурчика, тихо хихикает.

— А еще так могу, с кружавчиками, — паясничает Аверин, ловко орудуя половником.

— Да ты волшебник! — хихикает Юля, внимательно следя за руками Давида.

— Я же тебе говорил, а ты не верила, — он щелкает ее по носу и поворачивает в мою сторону голову. — Ваша мама пришла, — оповещает он. — А у нас еще ничего не готово.

— Я не голодна, — присаживаюсь рядом с сыном за большой деревянный стол. Кот, увидев меня, перебирается на руки.

— Так мы и поверили, да? — подмигивает детям Давид, а они в ответ смеются. Как давно я не видела малышей такими счастливыми и беззаботными. Как я могу лишить их этого? Но как закрыть глаза на предательство? Как все забыть?

— Мам, ты плохо себя чувствуешь? — заметив, что у меня глаза на мокром месте, сын внимательно всматривается в мое лицо.

— Устала немного.

— Поработать получилось? — спрашивает Аверин, подбрасывая очередной блин.

— Да, спасибо.

Аверин улыбается мне, кивает, мол, я говорил, что все получится и поворачивается к дочке.

— Юла, доставай там тарелки, — малая тут же бросается по указанному направлению, — а в холодильнике сметана и варенье.

— Мама, представляешь, у Давида в доме даже бассейн есть, — наминая блинчик, восторженно говорит Миша.

— Только я плавать не умею, — подхватывает Юля и, скрутив на тарелке рулет из блина, отправляет его в рот.

— Я научу тебя, — улыбается Давид, присаживаясь напротив и не сводя с меня взгляда. — Если мама позволит.

Киваю. Мне трудно что-то говорить и перечить ему. Я будто в параллельной Вселенной. В доме, о котором всегда мечтала. Но все это не мое, чужое… будто краденное.

С трудом съев блинчик, он был вкусным, даже очень, но в горло ничего, кроме воды не лезло сегодня, я возвращаюсь в комнату — дописывать книгу. Осталось немного, несколько финальных глав, последний рывок, и тогда я смогу восстановить аккаунт и возобновить оплату. Побыстрее бы выбраться из этой сладкой сказки, пока не слишком привыкла. Позже будет больно не только мне, но и детям, а за них я боюсь больше всего.

Давид. Наши дни

Через неделю малыши хорошо осваиваются в доме. Веселятся на зеленой лужайке и в саду, под золотыми листьями фруктовых деревьев, что еще не до конца осыпались, радуются солнечным денькам уходящей осени. Я им установил качели, запасся мячами и спортинвентарем. Приставил нескольких охранников приглядывать за крохами, чтобы никуда не влезли, но они вели себя очень даже послушно. Изредка Юла капризничала перед сном, но Арина быстро находила с ней общий язык и успокаивала, а пацан, как истинный старший брат — хоть и подтрунивал над малой немного, но всегда был готов руки подставить, если та упадет.

Я радовался такому внезапному семейству у меня дома. На работу вышел, разгреб жуткий завал по пациентам, повысил зарплату Карине за отличную помощь, не смотря на то, что у нее и своих больных всегда хватало. Сжалился над Крис, не уволил, пусть работает. Да и она притихла и не пыталась залезть ко мне в штаны. Надеюсь, поняла, что со мной лучше не играть в шантаж и угрозы. Я дома, с детьми и Ласточкой так выматывался эмоционально, что на работе хватало сил только работать. Это безумно радовало.

Три дня назад прикупил моим малявочкам дорогущие велосипеды.

Как Мишка радовался, когда поехал! Это было нечто, я даже снял на камеру. Оказалось, дети до этого велики видели только издали. Юла сначала шлепнулась на газон, поспешив за братом, даже локоть сбила до крови, испугав и меня, и Арину, но после все равно упрямо полезла на сидение. Мамина доця. И через полчаса ее недовольного рычания и попыток удержать равновесие мы с улыбкой наблюдали, как девчонка неуклюже колесит по лужайке и заразительно ржет, когда заваливается набок, не умея тормозить. Позже я и этому ее научил, и а благодарность малышка уснула на моих руках во время вечернего просмотра мульта.

Когда на улице темнеет, дети обычно резвятся в холле, перебрасываются подушками. Арина поначалу ругала их, чтобы не устраивали перьевые бои, но я шепнул Ласточке на ухо, что и сам бы подрался. Правда, после той нашей битвы потом пришлось вызывать клининговую компанию, но это мелочи.

На кухне дети тоже часто хозяйничают сами, изучают на планшете новые десерты, а я, как главный шеф-повар, всегда проверяю блюдо первым. Почетная миссия.

Со школы малышей каждый день привозит Егор, наш молчаливый страж. Менять учебное заведение пока не стали. Арина сказала, что нет надобности, и бежать она больше не будет. От кого и почему — естественно, я знать не достоин. Но я пока еще в ладах с собой и понимаю, что девушка просто отгородилась глухой стеной, пытаясь внутренне защититься. Эти ограждения все равно падут, истина раскроется.

Егор все-таки поделился со мной, что Арина очень давно сбежала из дома. После этого девушку считали без вести пропавшей, и Меркулов сам удивился, когда ее увидел. Отец Ласточки был тираном и деспотом, друг как раз у него работал в личной охране. Но настоящее имя Арины не раскрыл, упрямец Меркулов. Мол, если не говорит — значит, есть причина. Да знаю, что не скрывала бы просто так, но очень хочется, чтобы доверилась. Именно мне, никому больше.

Когда Арина с детьми стали жить у меня, я словно задышал. Ушло напряжение, перестала мучить бессонница. Желание было, но томное, тягучее, как патока, сладкое, как мед. И мне нравилось это состояние. Словил себя на мысли, что могу долго выдерживать, только бы впереди была надежда.

Всюду, на столах, на стенах, даже в ванной, яркими пятнышками теперь дом украшают рисунки Юлы — и рисует она чаще всего очень знакомых человечков. Четыре фигурки, что держатся за руки, только фон меняется. Малышню с Ариной узнать несложно, а вот мужчина… хотелось бы верить, что лохматое чудище в центре каждого листа — это я.

Мишины книги аккуратно сложены на столике возле дивана в холле. Он более скрупулезен к порядку, педантичен, сдержан в эмоциях, как настоящий взрослый, и всегда собран. Уже который день обосновался в библиотеке и поглощает книги пачками. Ради его увлечения пришлось пополнить запасы подростковой литературы. Меня больше всего удивило, что пацан увлекался биологией и в свои десять читал довольно тяжелые книги. Я даже себя вспомнил — было у меня увлечение в детстве. До шестнадцати вылакал папину библиотеку и просил еще. Да только в людях и себе разбираться это не помогло и счастья не прибавило — лучше бы я тогда на улице с ребятами гулял. Но гордость за мальца все равно брала почему-то…

А еще я перед сном часто разглядывал в телефоне снимки детей и Ласточки и надолго задерживался взглядом на Мишке. Как же он похож на меня в детстве. Жаль, что мои фотки все в отцовском доме остались, я бы Арине показал. Это ведь так необычно. Не сын, но как сын.

Который день жду звонка от Даньки, а он все не выходит на связь — как сквозь землю провалился. Уже и друзья обеспокоены, все его ищут. И мое расследование о прошлом Ласточки из-за этого зашло в тупик. Но пока она рядом — я по-настоящему чувствую себя живым и не хочу никуда спешить. Вдруг правда будет жестокой и разломает этот маленький, уютный мирок, что мы так неожиданно построили.

А вот Арина, в отличие от малявок, все больше отдаляется от меня и мрачнеет. Я не понимаю, в чем причина. Казалось бы, все хорошо — дети ходят в школу, сыты, одеты, в тепле, но моей Ласточке все равно плохо. Будто я запер ее в золотой клетке.

Нет же, дал полную свободу. Дал ей время и ничего не прошу взамен.

Нарочно не подхожу ближе двух шагов без лишней надобности. Общаюсь с ней только в присутствии детей, а когда оставаемся одни, стараюсь уйти, потому что обнять ее до хруста — очень сильное искушение, а я хочу, чтобы она сама возжелала этого. Чтобы умоляла. Чтобы расцвела в моих руках, как мальва.

Хотелось о ней знать все, личное, сокровенное, то, о чем никто не догадывается, но для этого не нужно тесно с ней общаться. Стоит только открыть глаза и молча наблюдать. Как она сияет каждый раз, когда обнимает дочь, как гордится, когда сын помогает сестре с уроками, как ясно улыбается, когда дети вместе готовят сладости и на кухне ощущение, что случился ураган. Вся ее суть в эмоциях, что девушка пытается прикрыть сомкнутыми губами и густыми ресницами. В ее мимике и жестах есть все ответы, и я вижу, какая она: добрая, честная, справедливая и страстная.

Но я выбрал позицию обороны и отступать не собираюсь. Просто, как хищник, выжидаю момент.

Даже Мурчик успокаивается за эти дни. Понял, что его здесь никто не обижает, что его хорошо кормят и на улицу выпускают. Вчера на руки ко мне забрался. Я подумал, что по ошибке, но кот махнул хвостом, перевернулся на спину и подставил доверчиво живот.

Арина на это удивленно прыснула. Кот повел ухом, но от мягкого местечка не отказался, а я откинулся затылком на диван. Малышам нравилось смотреть сказки на большой плазме, и хотя мы с Ариной, уставшие после рабочего дня, обычно засыпали на середине, это было что-то семейной традиции. Каждый день заканчивался именно здесь, в гостиной.

Сегодня мы не засыпаем. Засыпают детки. Я осторожно переношу их наверх и, пока Ласточка раздевает и укрывает, жду ее в коридоре. Просто так жду, без каких-либо мыслей, хотя мыслишки, конечно, грязные у меня всегда имеются и много, но все они пока задвинуты в темный угол.

Арина осторожно выходит из комнаты дочери и, не ожидая, что я здесь, натыкается на меня в полутьме.

Приходится ее поймать, чтобы не упала, и это будто срывает оковы.

Ласточка тихо выдыхает. По гладкой коже ее рук бежит неуемная дрожь. Веду ладонями выше, завожу их на спину, спускаясь пальцами, цепляю лопатки, перемещаю их на талию. Сжимаю девушку до тихого выдоха, что летит навстречу.

Если она скажет «нет», я натурально свихнусь.

Ласточка смотрит. Ее глаза в темноте налиты красками индиго, а в глубине расширенных зрачков клубиться тьма.

И я без стыда и совести сгребаю ее в охапку, чтобы ударить губами по губам, скользнуть языком в горячий рот, почувствовать сладость и желание. Чтобы пить ее и не напиваться.

Не в силах отдышаться, мы пятимся к моей комнате. Вжимаю Арину в стену, ногой прикрывая дверь.

— Моя теперь, — шепчу неосознанно. — Я тебя не отпущу.

Но она вдруг накрывает мой рот ладонью, прерывая поток слов.

— Ничего не говори, — требует, и кончик языка мельком обводит красивые, соблазнительные губы.

Приподнимаю девушку, позволяя обнять себя ногами, несу к кровати и опускаю осторожно на покрывало.

Арина смотрит горящим взглядом, но все еще не позволяет говорить, придерживает ладошкой рот, а мне хочется кричать, будто кран прорвало — я бы ей мир к ногам положил, моя б воля.

— Просто секс, — шепчет она

Замираю — словно в грудь пулю пускает. Навылет.

На вытянутых руках, на Ласточке сверху, отчего девушка наверняка чувствует, как безумно ее хочу, с закрытым ртом, и вот такой удар…

Но ей не нужны мои слова нежности, не нужны банальные признания, давно понял это, потому медленно моргаю, опуская ресницы, соглашаясь на дикое условие. Сам же ей когда-то такое предлагал, идиот, вот, расплатитесь, пожалуйста, за свои поступки, Доктор-не-болит.

Не все сразу, Ласточка. Ты еще взлетишь, слово даю.

Хорошо, что утром пару раз подрочил в душе, сейчас есть запас терпения, чтобы разогреть Арину. Отмахиваюсь от назойливой мухи, что жужжит над ухом: «Она это не по любви, а для здоровья». Вселенская расплата за мои похождения.

Ласточка в спортивном костюме, что соблазнительно обтекает ее гибкое тело, и мне стоит приложить уйму терпения, чтобы не разорвать его, повредив нежную кожу, а осторожно расстегнуть молнию, приподнять девушку за спину и скинуть кофту с маленьких плеч. Она остается в белоснежной обтягивающей майке, за которую я уже третий день хочу ее слопать. Склонившись и придерживая девушку за спину, кусаю восставшие соски, но не задерживаюсь, спускаюсь к поясу брюк и стягиваю их вместе с бельем. Арина приподнимает таз, чтобы помочь, но попадает под неистовую ласку моих губ. Это смертельные танцы на углях. Она такая вкусная, что мозг заворачивается в спираль и лишает меня любой возможности отступить.

Стоит прикоснуться, углубить порочный поцелуй, Ласточка подлетает в моих руках с протяжным стоном, пульсирует на кончике моего языка и до хруста стягивает покрывало пальцами.

Она готова. Я знаю. Но почему-то тяну, словно эта сладкая бесконечность ожидания для меня нечто особенное.

Приподнявшись, скатываю майку и награждаю упругие вишенки груди новой порцией жадных поцелуев. Арина что-то шепчет, гладит меня, раздевает. Так осторожно и плавно, словно идет по краешку обрыва. А меня колотит и подкидывает от аромата, жара, открытости.

Ее пальцы — мой ток, пробивающий в двести двадцать, взрывающий все мышцы в теле. А поцелуи, что бесстыдно спешат по обнаженной коже — пытка. Безумная, сладкая…

Когда Ласточка направляет меня в себя, я не верю. Кажется, что сорвался все-таки с обрыва и лечу в свет. Чтобы взлететь на пике, качнуться до упругой точки, полыхнуть с первого вдоха. Вперед, вниз, глубже, еще глубже, еще! Чтобы раскрыть крылья и парить в объятиях нежности и облаков мягких волос.

Плавно толкаюсь, разрывая между нами незримые преграды. Она тугенькая, будто и не было у нее никого до меня. Стоит упереться в глубину, ловлю сталистый горящий взгляд, стискиваю ладонью подбородок и тяну на себя, чтобы поцеловать так, как никогда не целовал. Глубоко и отчаянно. Как в последний раз. От слитного движения вперед, что выбивает из ее губ хриплый стон, Ласточка содрогается в конвульсиях, мычит мне в рот, кусает кожу, царапает спину и принимает. Снова и снова. Так жадно, будто эти движения — ее дыхание.

Сдерживать себя у меня больше не выходит. Срываюсь. Тараню напролом, следя за эмоциями девушки, лаская пальцем приоткрытые губы, сгибаясь в три погибели, чтоб облизать соски. Все мышцы пронизивает электричеством, и подкатывающая волна удовольствия забирает голос. Остается лишь стон и хрип. Мой, ее, наш.

Сильные ноги обнимают бедра. Ласточка тянет меня на себя с такой силой и держит темп. Здесь она не спрятана под слоем обид и глупых установок. Здесь она настоящая — голодная и сумасшедшая, как я.

А когда ее ноготки впиваются в мои ягодицы, пробивая кожу, взметаюсь вверх, чтобы пронзить снова, глубже некуда. Арина стягивает кольцо ног вокруг меня и обнимает меня крепче, чтобы выгнуться в спине и горячо закричать в потолок, содрогаясь от нового оргазма. Замираю от восхищения, и нить, натянутая и звонкая, что удерживала меня в реальности, рвется. С рыком изливаясь, забываюсь в ней.

Через несколько мгновений, Арина вдруг отталкивает меня с сопением. Я, не в силах соображать и шевелиться, с трудом перекатываюсь по кровати, чтобы дать ей воздух, но девушка вдруг спрыгивает с кровати и спешит в ванную.

— Арин! — бросаю с улыбкой наслаждения.

Но она хлопает дверью, и через мгновение комнату накрывают отдаленные, горькие рыдания.

— Твою ж мать… Только секс, придурок! — хлопаю себя по лбу и нехотя сваливаюсь с кровати, подбираю боксеры и футболку. На ходу впрыгиваю в них и спешу к двери. — Ласточка, открой.

Она плачет и не отвечает.

Замахиваюсь, но так и не ударяю по двери, лишь царапаю ее.

— Завтра выпишу противозачаточные. Прости меня. Это не повторится больше.

— Уходи, — рычит сдавленно.

— Открой.

— Уходи, Аверин! Уйди из моей жизни. Не хочу тебя видеть и знать!

Волна негодования и непонимания заставляет отпрянуть, но я все-таки хлопаю по двери ладонью.

— Давай поговорим, Арина. Прошу тебя.

— Я не хочу с тобой говорить, — и, захлебываясь в рыданиях, надолго замолкает.

Я мечусь по комнате, не понимая, что делать. И когда проходит несколько минут, а Ласточка на мои мольбы не открывает, высаживаю плечом дверь. Получается не сильно громко, только петли слетели, а полотно я успею поймать и отставить в сторону. Боюсь детей разбудить.

Арина сидит в углу, возле ванны, прямо на кафеле нагишом. Обняла ноги, дрожит и плачет.

— Да что не так? Что я опять сделал? Ласточка… — подступаю, приседаю, чтобы обнять ее, укрыть своим теплом, но Арина вдруг вскидывает голову и шипит на меня:

— Уже Ласточка? Аа когда-то Веснушка была!

Это будто визг сирены прямо в ухо. Я на минуту глохну. Все сразу складывается, сходится в правильную картинку, которая пошла трещинами, как кракелюр. И сходство с пацаном, и моя одержимость ею.

— Ты… Веснушка? — шепчу, прикасаясь дрожащими пальцами к ее макушке, но Ласточка отстраняется, словно ей неприятно. По телу идет такой жуткий озноб, будто меня под лед бросили.

— Не трогай меня. Ты получил оплату за наше проживание? Достаточно? Или еще ноги раздвинуть?

— Арин… не говори так.

— А как? Я тогда от отца пряталась две недели, а когда вернулась, нашла тебя в общежитии! Напомнить, что ты там делал?! — толкает меня в грудь. Сильно, до хлопка между ребрами. Там и так больно, пусть бы вцепилась покрепче да выдрала сердце. — Трахался с девицей! С блондиночкой!

— Ты же замуж выходила…

— Что? — ее слезы злые, катятся крупными каплями по щеками, а мне тоже хочется рыдать, потому что по испепеляющему взгляду все ясно. — Кто тебе такое сказал?

— Сергей. И даже фото предоставил, где вы с богатым стариком кольцами обменивались, официально объявили о помолвке.

— Что за бред? — Арина все-таки встает. И хоть ее сильно колотит и пошатывает, умывается, разбрасывая капли вокруг. — Житний, значит, сказал? И ты поверил?

Я стою у стены, потому что недостающие пазлы, как шмели — жгут грудь.

— Да.

Девушка, презренно фыркнув, подхватывает халат с крючка, плотно заматывается и выходит в комнату.

Отрываю ноги от кафеля и догоняю ее в коридоре.

Хочу поймать за локоть, но она зло оборачивается и, поднимая руки, отступает подальше.

— Ты его тоже знаешь? — яростно шепчу, скулы сводит от напряжения, а эмаль лопается, когда я понимаю по губам, что Арина отвечает:

— Он мой гражданский муж, бывший, и отец Юли.

Отпускаю ее, потому что переварить правду оказывается непросто. Ласточка улетает из рук, махнув полой халата, скрывается на первом этаже, и ее тихие шлепки босых ног умирают в нижнем коридоре.

Меня словно выжгли изнутри. Бреду через холл в кухню, достаю из холодильника бутылку коньяка и глушу из горла, пока горячительное не лезет назад, с диким кашлем.

Но, блять, боль не снимает.

Я сам все разрушил. Сам. Сам!

Бутылка выскальзывает из рук, и я, не удержавшись, падаю рядом. Так и остаюсь около стола, согнувшись над коленями. Треплю волосы и давлю зубы. Идиот. Друзьям советы мастер раздавать, но не смог вранье распознать. Придурок последний. Всю жизнь и себе, и… ей испортил.

Ласточка. Наши дни

Сбегаю в комнату. Не хотела так признаваться. Да я бы никогда ему не призналась, но меня словно волной ненависти накрыло, когда в меня кончил. Необдуманно. Бессовестно. Хотелось вцепиться зубами в его грудь и выгрызть сердце, если оно там осталось.

И даже побитый и растерянный вид Давида меня не разжалобил. Сматываюсь к себе, не в силах больше его видеть. Пусть живет теперь с этой правдой, как я жила.

Книгу завершила еще вчера, аккаунт разблокировали. За эти дни семейного, тихого счастья сумела написать половину нового проекта. Так что — смогу выжить, сумею выстоять любой ураган. Как тогда выдержала и сейчас…

Прячусь с головой под одеяло и не плачу, нет — просто дрожу в тишине, прислушиваясь к темноте и вою ветра за окном.

Неужели Житний соврал, чтобы увести меня у друга? Хотя чему я удивляюсь? Все равно — предательство Аверина не отменить. Слабак! Не смог меня найти и в глаза спросить? И память ничем теперь не выдернуть из головы — его измена навсегда со мной.

— Миша, — низкий, охрипший голос появляется рядом, и меня вновь накрывает жаркой волной любви и ненависти, — он мой?

Сцепив зубы и кулаки, стягиваю одеяло туже над головой, чтобы Давид не открыл, не проник в душу своими синими глазищами.

— Арин… Ира… Ласт… ответь.

Встряхиваюсь и, откинув одеяло, сажусь спиной к изголовью кровати. Смотрю куда-то вперед, но почти ничего не вижу за мутью слез. Но я не буду плакать из-за этого… подлеца. И ранимое сердце сжимает сопротивлением, потому что знаю, какой он. Хороший, ласковый и внимательный.

Но предатель. Слабак! Вся его любовь — фальшь. Главное, похоть свою укротить.

— Мишка — мой сын? — свистит. Стоит напротив, скрывшись в тени шкафа, и сжимает кулаки.

— Он. Мой. Сын, — отсекаю с выдохом. Отвожу взгляд. Кажется, что зрачки превращаются в кристаллы тьмы — так сильно я хочу скрыть свои чувства. Спрятать любовь, что, больная и жалкая, все еще живет внутри.

— Ты уходишь от ответа, — еще понижает голос, до страшного шепота.

Качаю головой и, хоть все очевидно, беспощадно вру.

— Нет, не твой, — все тело предательски дрожит, а в горле спазм за спазмом, что выдает мое волнение.

— И когда же он родился? — прищур Давида пугает, а маленький шаг заставляет дрогнуть. Но некуда бежать — я должна встретиться со своим демоном лицом к лицу. Хватит прятаться!

— Перед тобой не собираюсь отчитываться, — отползаю немного. Я сумею противостоять, не позволю ему себя касаться. Хватит. Это лишь отравляет и мучает. Думала, что непринужденный секс как-то смягчит напряжение, заживит раны. Пусть останутся шрамы, но хотя бы не будет сочиться кровь, когда поднимаю взгляд и ныряю в знакомую голубую глубину его глаз.

Пусть он теперь тонет. В своем предательстве.

— Если он мой, то должна, — в его тоне нет ярости, но она дрожит в уголках губ, как роса на траве, что от рывка опадает на землю. Аверин режет безжалостно: — Я имею право знать.

— Серьезно? — зло смеюсь, а Давид отворачивается, будто ему пощечину влепили. Желваки на тяжелых скулах ходят ходуном, но мне его сейчас не жаль. Даже приятно немного. За последние годы вьюга в душе так выморозила все чувства и эмоции, что я не знаю, как себя теперь согреть. Как научиться доверять? Как полюбить, когда каждый мужчина пытается потоптаться по сердцу? Как себя просить, что поддалась на его чары снова?

— Я все равно узнаю, — жестко говорит Давид, хмуро сводя брови на переносице. — Но это и так очевидно.

— Плевать…

Аверин подступает и присаживается на край постели. Мне приходится сместиться подальше, чтобы не дотянулся. Он говорит тихо, смотрит куда-то вдаль и жмет руки перед собой до хруста косточек.

— Вот почему ты… тогда шарахалась. Вот почему не подпускала и не хотела принимать помощь. С первого взгляда знала, что это я, водила за нос.

— Решил меня виноватой сделать? — усмехаюсь.

Давид роняет голову на руку, дергает до треска волосы.

— Нет же, глупая! — вскидывается, заставляя меня застыть и стиснуть пальцы. — Я пытаюсь опомниться, потому что дышать не дает вся эта правда, — трет грудь кулаком, а меня накрывает волной трепета, и слезы пытаются пробраться сквозь веки. Смахиваю их пальцами, не позволяя себе слабость. Он не заслужил ее.

— Ничего уже не исправить, — припечатываю. — Я не могу тебя принять. Никогда не приму.

Давид молчит какое-то время, разглядывает меня словно впервые. Задерживается на щеках и крыльях носа, что весной и летом всегда усыпаны веснушками, на волосах, что когда-то я отрезала по плечи и покрасила в пшеничный.

— Веснушка… — словно вытягивает из себя нить памяти. — Как я мог тебя не узнать? Я же видел все, но и не видел…

— Это не имеет значения. Теперь.

— Но нас тянет друг к другу, как и раньше, — он подается ближе, но я шарахаюсь и выставляю руку. — Это ведь что-то значит, Ласточка. Меня не отпустили те чувства… словно вчера было.

Горько усмехаюсь. Для меня измена тоже не лишилась срока. «Будто вчера» — какая жестокая шутка памяти — то, что самое болезненное, не стирается, не уходит, обматывает горло жгутом и давит, давит до хруста позвонков. Я ее, ту сцену, до сих пор вижу в мелких деталях. Эта память — как игла в сердце, что стремится его остановить.

— Ничего. Пройдет, — говорю на автомате, придаю голосу холодный тон, чтобы ни одна из ядовитых эмоций, способных меня сломать, не вырвалась наружу. — Смог же жить как-то эти годы. Завтра мы с детьми уедем, найдешь себе новые игрушки.

— Не-е-ет, — мотает головой, голос его ломается, хрипит, — прошу тебя, Арин… Ира, не разрушай, ведь они счастливы здесь. Им хорошо.

— А мне?! — из горла вырывается истеричный вскрик. — Каждый взгляд на тебя — это сплошная боль, будто меня по-живому режут. Я не могу больше.

— Так противен?

— Да, — вызверяюсь. — Да! — выкрикиваю. — Противен до дрожи! До ломоты не хочу к тебе прикасаться. До тошноты смотреть неприятно. Ненавижу…

Давид поднимается. Остается вполоборота и, втянув плечи, вдруг выдыхает:

— Прости меня…

И, раскачиваясь по комнате, как раненый медведь, уходит. Не к себе. На улицу. Дверь в глубине дома хлопает, отрезая меня от реальности, будто ножом.

Лежу недвижимо до рассвета. Чудится, что ветер уже не только на улице хозяйничает, срывая остатки пожухлых листьев, но и в комнате. Зябко, холодно одной. А вспоминать жар мужчины, с которым не могу быть, его страсть и порочность… больно. Как же больно! Ведь он с ней… тогда… так же… с такой же страстью.

Ищу в себе силы подняться и начать заново, но получается только слабо улыбнуться, когда в комнату залетают дети.

— Мамуля, ты плоснулась? — лезет целоваться дочка. — Мы с Мишей такие клевые вафли плиготовили! А Давид куда-то плопал, я его по всему дому искала. Обесял научить меня плавать сегодня!

— Юляш, не шуми, видишь, мама плохо спала, — внимательно разглядывая меня, сын стягивает ее с кровати. — Беги, жуй вафли, мы сейчас.

— Спасибо, Миша, — шепчу, пытаясь встать. В висках пульсирует, кровь по венам, кажется, больше не течет, но сердце больно бьет в грудь, колотит ее, обрывая дыхание.

— Что-то случилось? — спрашивает внимательный сын.

— Все в порядке. Просто, — веду ладонью по его черным, густым волосам. — Нам пора домой.

— Тебе Давид не нравится, да? — он присаживается рядом, забрасывает на кровать ноги, скрещивает их перед собой и хмурится.

— Нравится, даже очень, но мы разные.

— А что, любить можно только похожих? — вдруг интересуется сын, а я прикусываю губу.

— Да любых можно, но это не в нашем случае, слишком много препятствий.

— Ты сама говорила, что для любви не существует преград, — вскидывает сын голову. — Обманула?

— Нет, — смеюсь его настойчивости. — Просто не судьба, понимаешь?

— Мам, — он смотрит в глаза, моргает заполошно, словно слезы гонит, — но ты не будешь из-за него плакать?

— Постараюсь.

— Тогда пойду собирать вещи, — спрыгивает с кровати и спешит к двери, а та как раз открывается.

Внутрь, свежевыбритый и, одетый в джинсы и свитер под горло, заходит Давид. На меня бросает колкий взгляд, но сталкиваясь с враждебностью, переключается на ребенка.

— Готовы?

— К чему? — подбирается Мишка.

— Как? Мы же собирались на каток. Забыли?

— А Юла, где?

— На кухне была, — говорит сын и умоляюще косится на меня. Я коротко мотаю головой, и сынулька понимает, вбирает плечи и покорно выходит. Он у меня понимающий. Настоящий мужчина. Единственная моя любовь на всю жизнь. Тот, кто не предаст.

Молчу и, отвернувшись, складываю вещи. Их немного. Остальное, что Давид покупал, я оставляю в шкафу — мне ничего от него не нужно.

— Ты уже все решила, да? — проходит к окну, прячет руки в карманы.

— Я не собиралась давать тебе ложные надежды и не давала их. Будущего у нас нет, сам понимаешь.

— Не понимаю… — пялится вниз, будто на полу есть ответы. — Я тогда… — вскидывает голову в потолок, сопит и дышит тяжело. Поворачивается. Его глаза, синие стекла, залиты слезами. — Я искал тебя. Каждый день. А когда Серый… фотки подсунул, меня будто шваркнуло молнией… Пеленой накрыло. И так все эти годы, пока снова с тобой не столкнулся.

— Ты сейчас пытаешься оправдаться? — кривлю губы.

— Конечно, — наклоняет голову вперед, волосы перекрывают его глаза, — тебе это не нужно. Понимаю. Как скажешь. Отвезу вас домой, — бросает на меня последний взгляд и договаривает: — Но сына я никогда не оставлю. Не надейся на это.

Не успеваю ему ответить. Издали дома слышится детский крик.

Давид срывается в коридор первым, я бегу следом. Голос сына слышится со стороны бассейна, что был всю неделю закрыт. Давид говорил, его почистить нужно и фильтры обновить. Вчера мастера были и, пока воду набирали, дети резвились и с нетерпением обсуждали, как будут учиться плавать.

Влетаем в широкое помещение вместе. Мишка срывается с края, щучкой ныряя под воду. У меня хватает сил на короткий вскрик, чтобы осознать происходящее. Впереди в голубом мерцании слабо барахтается дочь.

— Не-е-ет… — я рвусь к ней, но Аверин тормозит рукой, одним жестким взглядом приказывает стоять на месте и сам ныряет за малышами.

Секунды, пока он вытаскивает обоих на край, для меня растягиваются в ленту Мёбиуса, душат, сбивая с ног.

Мишка тянется к Юле, но Аверин коротко просит его посторониться. Несколько выверенных движений врача, дочка взмахивает густыми ресницами и, откашливаясь, бросается Давиду в объятия.

— Папа-а-а! — сипло протягивает она. — Я так испугалась…

— Все хорошо, — Аверин, облегченно выдыхая, хлопает ее по спине, и я замечаю, как его сильно трясет, а капли на щеках не вода вовсе, а слезы. — Зачем же без меня полезла в бассейн, Юла? Я же запретил… непослушная.

— Я гуляла, — дрожит малышка, прижимаясь к нему щекой, обнимая ручками. — Поськольсьнулась…

Все происходящее выматывает меня так, что я с трудом помню, как мы приходили в себя, обсыхали, пили чай и собирались… домой. Я даже позволила детям взять игрушки, что подарил им Аверин. Они его любят, не стану разрушать эти чувства. Чтобы не выть от боли, абстрагируюсь от реальности, буквально отключаюсь. не хочу ничего не испытывать, пытаюсь забыть все…

Только непонимающие слезы на глазах дочери, почему мы вернулись в старую квартиру, и заставляют меня очнуться, но изменить что-то я не в силах.

Давид не задерживается. Оставляет пакеты в коридоре, обнимает деток и, не прощаясь со мной, уходит.

Сначала я стою неподвижно, тупо глядя на входную дверь, а после колени ломаются, обрушивая на меня такой поток горечи, что приходится спрятаться в ванной и давиться своей болью, пока не станет тошно.

— Мам… — хлопает по двери Миша. — Там кто-то пришел.

— Я сейчас, — стирая слезы, выбираюсь в коридор. — Спроси, кто.

У Миши испуганные глаза и бледный вид.

— Он сказал, что наш папа…

— Что?

Ласточка. Наши дни

Когда я выхожу в коридор, Мишка его уже впустил. Юла стоит в проеме комнаты и настороженно смотрит на Сергея.

— Ну, привет, женушка, — усмехается Житний, распахивая объятия, будто я сейчас, как примерная дура, брошусь к нему. — Из-за меня ревешь? Не реви, вернулся я.

— Я. Тебе. Не жена, — бросаю тихо и Мише показываю взглядом, чтобы забрал сестру и сидели в комнате тихо.

— Жена-жена, дорогая, — он стягивает щегольские перчатки, расстегивает ворот дорогой дубленки и достает из кармана мои утерянные когда-то документы. — Убедись, — и бросает паспорт мне под ноги.

Унизительно, но я приседаю, чтобы раскрыть страницу и увидеть штамп.

— Не было этого!

— Может, и не было, но кто проверять станет? — он выгибает бровь. Подстригся, похож на модель с обложки да только во взгляде все то же коварство.

— И что тебе нужно? Ты же понимаешь, что не имеешь на меня никакого права…

— Имею, — смеется, — Ласточка… — гнило так произносит, что меня аж пробирает. — Съемочки нужные насобирал, большего и не нужно, чтобы держать тебя на крючке. Дернись, и детей никогда больше не увидишь. Они на мне записаны, и никакие тесты не докажут, что малец не мой сын, поверь…

Сотрясает от ужаса. Из одной ловушки в другую. За что?

— Что ты хочешь?

— Для начала… — подкрадывается, я пячусь в сторону кухни, но не успеваю. Крупная ладонь впечатывается в щеку, откидывая меня к двери ванной. — Пошла вперед…

— Сергей… — я помню, что умолять нет смысла. Однажды так уже было. После той ночи боли и родилась Юля.

— Признавайся, сука, ждала меня?

Я мотаю головой и шепчу:

— Опомнись, здесь дети… — на зубах катается железистый вкус, губа разбита, а кожа лица горит огнем.

— Мои дети, — ехидно скалится. — Они поймут. Папа просто соскучился за своей бабой.

— Отойди от нее! — сын появляется за спиной Житнего, вооруженный шваброй.

— О, против отца выступаешь? — Сергей медленно поворачивается.

— Ты мне не отец.

— Неблагодарный, — бывший замахивается и откидывает сына в угол кухни. — Ладно. Живи. Но еще раз рот раскроешь — не поздоровится. Понял?

Я бросаюсь к Мише, прячу его за собой.

— Что тебе нужно?

Он окидывает меня холодным прищуром, будто содрать кожу собрался.

— Собирайся. Проедемся, — бросает через плечо и уходит в ванную вымыть руки. — Найди что-то приличное, — возвращается быстро, я не успеваю и опомниться. Я думала, что никогда его не увижу, надеялась, верила. — И не вздумай меня позорить на людях. Кривое слово только скажи, детей не увидишь больше. Понятно объясняюсь?

Прижав дрожащего сына к плечу, киваю. Юляшка не показывается, я молюсь. чтобы и дальше пряталась в комнате.

— У тебя минут пять на сборы. Я жду в машине.

Житний выходит. Его каблуки стучат по паркету, размазывают по чистому полу грязь.

— Топор, следи за мальцами, — летит приказ, — чтобы не влезли никуда. И никого в дом не пускать, пока не вернусь.

— Сделаем, босс, — насмешливо отвечает грубый мужской голос.

Мы выезжаем с парковки, а я будто попадаю в воронку прошлого. Все повторяется. Снова и снова. Предательство. Уговоры Житнего уехать, спрятаться, а после жить с ним, мол, чувства утихнут, все получится. Я, дура, верила. Слепо так. Да потому что надежда, что в людях еще осталось что-то светлое — не покидает меня.

Когда мы приезжаем на место, у меня на мгновение темнеет в глазах. Дом отца.

Такой же огромный, светлый и… чужой.

— Зачем мы здесь?

— Сейчас все увидишь, дорогая женушка.

— Я тебе не…

— Рот. Закрой, — холодно, без эмоций, но меня пробирает жутким страхом. — Или не доживешь до самого интересного.

— И что ты сделаешь? — бросаю, а сама пытаюсь в голове найти выход. Да и не понимаю, что ему нужно.

— Терпение… — выходит из машины, оставляя меня на несколько мгновений в тишине, обходит авто спереди и распахивает дверь. — Папочка ждет тебя, — и протягивает мне ладонь.

Коридор, где я когда-то шлепала босиком, ковер в гостиной все тот же, что купила мама в Греции, и картины, что отец собирал — все с водопадами. Любил он падающую воду.

И его кабинет. В глубине дома, в самом, как мне в детстве казалось, темном месте.

Отец сидит в кресле, привычно за своим столом. Седой, худой, изможденный. В локте торчит капельница, рядом стойка, и капельки лекарства стекают по прозрачным трубкам. Медсестричка, молодая и худенькая, увидев нас, быстро убирается прочь, а отец переводит пустой взгляд на меня.

И он на миг оживает. Чтобы тут же погаснуть.

Он задыхается, пытается что-то сказать, беспомощно царапает столешницу сухими пальцами.

Я неловко стою напротив, заломив руки. Сергей остается где-то позади.

— Папа…

— Не держи зла, дочка, — шевелит беззвучно губами тот, от которого пряталась и всю жизнь боялась. — Я тебя… — вдыхает на остатке сил, — всегда ценил.

Его смерть подкашивает ноги, я хочу броситься к нему, помочь, но Житний вдруг оттягивает меня.

— Э, нет, он мне живым сто лет нужен. Стоять.

— Я не понимаю, — пячусь, оглядываясь. Дверь открыта, но не думаю, что меня выпустят. — Что тебе от меня нужно?

— Да уже ничего, — он хладнокровно отходит, достает что-то из кармана куртки и поворачивается ко мне, направляя пистолет в мою грудь. — Мне нужна была только твоя фамилия. Только и всего.

— Но как же…

— Банально. Богатенький папочка, от которого бежит нежная дочурка, хотел всего лишь большое семейство. Кстати, ты ведь не знаешь… — он смеется, словно больной, обходит стол отца и встает позади. Я замечаю, что руки его снова в перчатках. — Он ведь не за старика тебя хотела выдать, а за его сыночка… Не поверишь, кто это.

— И знать не хочу.

— Я не настаиваю, — наклоняется над отцом, что склонил голову набок и больше не двигается. Проверяет пульс и продолжает говорить, будто в его руке не пистолет, а волшебная палочка, что отправит меня на бал. — Ты же так мучилась всю жизнь, я тебе, как истинный лекарь, сниму боль.

— У меня дети, Сергей, что ты творишь…

— Ничего. Детей в интернат отправлю, а подрастут… да придумаю, куда их деть. чтобы не отсвечивали. Забудут тебя, не переживай. У детей ведь раны быстрее заживают.

— За что ты так со мной?

— Не понимаешь, да? — присаживается на край стола и покачивает дулом. — Я для тебя все. Пеленки, лекарства, трахал, как тварь, а ты его… мразь, все равно любила, сказочки о нем писала. Сука… — цедит сквозь зубы, — ненавижу таких, как ты.

— Каких?

— С виду овечек, а внутри… о, внутри в тебе настоящая львица. Видел я как ты верному Целителю зад расцарапала.

— Тварь…

— Я-то? Не-е-т, я просто хочу жить красиво. Случайно наткнулся, что твой папочка ищет тебя — ты же наследница. Единственная. О, как. Да и легко узнал тебя, несмотря на маскарад. Сделал все, чтобы олигарх не добрался до тебя слишком быстро, разорвал ваши отношения с Авериным — эта невидаль, позарился на мой кусок хлеба. Нужно было понять, как вас с дороги-то убрать, вот и подложил докротишке фотошопные снимки. О, бля, ты б видела его лицо — несчастный страдалец. Зато трахал девку отменно, да?

Я горько сглотнула. Что Давиду пришлось пережить тогда?

— Но ты залетела… — продолжает свой рассказ Сергей, — наследник оказался не один. Я думал. Долго думал, что с вами делать. Детей убирать не в моих правилах. Пока ты разбиралась со своими страданиями, я взял твой паспорт и поставил штамп о нашем браке. Пришлось дамочке в ЗАГСе приплатить, но, поверь, документ подлинный. Ты моя жена!

Я пячусь, а дуло вскидывается и тихий голос приказывает:

— Стоять. Я тебя отпускал?

— Прошу, не делай этого, — губы шевелятся, но все тело, будто изо льда. — Здесь куча свидетелей. Как ты собирался меня убить?

Он вдруг выпрямляется и выплевывает с неприятным хохотом:

— Не я тебя убью… — вкладывает в руку отца оружие и нажимает на курок.

Меня разворачивает по оси. Мир уплывает в сторону, и чьи-то крепкие руки впиваются в плечи, не давая упасть.

Мы сталкиваемся с Давидом взглядами. Как мечами.

Затем толчок. И еще. Такой силы, что нас почти заваливает на противоположную стену. Меня тащит вниз тяжестью массивного тела.

Сквозь гул выстрелов слышу тихие, но пронзительные слова:

— Я всегда тебя любил… Всегда.

Ласточка

Черный. Мне когда-то нравился этот цвет. Он строгий и надежный.

Но сегодня мне хочется сдереть траурное платье, облачиться в малиновое или персиковое и забыть обо всем.

И забуду, но позже. Я должна выстоять, ведь именно этому меня научила жизнь.

Дети рядом, идут, держась за руки. Даже Юла не шалит сегодня, дует красивые губки и с опаской разглядывает высокие и крупные фигуры охранников.

Миша все время молчит. Складка между бровей не разглаживается, даже когда мы проходим по коридору и попадаем в широкое помещение с высокими окнами и длинным столом по центру.

— Мам, — шепчет Юляшка, дергая меня за руку. — Я хочу домой…

— Зайка, не сейчас, — прошу ее, поглаживая ручку. — Потерпи.

— Он точно не вельнется? — доча хлопает глазками и шикает на Мишу, который пытается остановить вопросы сестры махом руки, мол, помолчи. Она много дней подряд терпела, и вот прорвало.

Я теряюсь — впереди зыбкое будущее, позади столько бед и ран, что сложно говорить наверняка. Житнего посадили, но это еще ничего не значит — я все равно чувствую себя под прицелом. Дети испугались до ужаса в тот день, но взращивать их страхи не стану, потому набираю побольше воздуха.

— Все будет хорошо. Ты верь в это, — и улыбаюсь через силу.

— Я буду велить, — малышка складывает ладошки в молитвенном жесте и воздевает глаза к потолку.

Меркулов сегодня за личного охранника. Молчаливой тенью следует за нами. Наверное, все еще чувствует вину, что не защитил Давида. Это видно по его взгляду, стекольно-серебристому после того черного дня, и туго сжатым губам.

Мы садимся, дети по обе стороны от меня, натянутые, как струнки, а когда к нам выходит высокий, подтянутый мужчина, они прижимаются ко мне и до боли стискивают мои ладони.

— Не бойтесь, это друг, — успокаиваю тихим голосом.

— Добрый день, Ирина, — незнакомец протягивает руку, и я замечаю, что у него уникальные по цвету глаза — один серый, второй небесно-голубой. — Данил Соколов. Расследую дело вашего отца и…

Я горько сглатываю. сердце пускается вскачь и вот-вот сломает ребра.

— При детях не буду в мелочи вдаваться, но вы под защитой, в суде выступите свидетелем. Брак с Житним будет расторгнут, конечно. Никаких прав у него на вас не будет.

— Спасибо, — я уже не жду ничего хорошего от жизни, но хотелось бы хотя бы гарантии, что меня и детей не будут трогать.

— Мне-то за что, это вы его, — кивает в сторону, — благодарите.

Я поворачиваюсь.

Дети вскидываются, летят мимо стола и почти сбивают Аверина с ног.

— Папа! — не унимается Юляшка. — Ты где был?

Давид едва стоит на ногах, под рубашкой зримо видны перетяжки и корсет, но ему хватает сил поднять взгляд. В отличие от меня. Я не в силах отвернуться.

Жив. Цел.

— Нужно было кое-куда смотаться, — отвечает малышке, нежно проводя ладонью по ее щеке. — Хотел кое-что особенное купить.

— Показесь? — востороженно пляшет около него дочка.

Миша тоже обнимает, видно, что соскучился за эти несколько недель разлуки, но вскидывает на меня взгляд и тут же отступает от Аверина. И сестру пытается оттянуть.

— Юлька, отпусти дядю Давида.

— Он мой папа! — топает малышка и толкает брата.

Давид морщится, пытаясь остановить ее, слегка сходит с места и, кажется, сейчас рухнет. Мишка подставляет ему свое плечо.

— Юль, хорош! — шипит он.

На мое плечо внезапно ложится крупная ладонь Меркулова. Охранник наклоняется и шепчет на ухо:

— Помнишь, ты обещала выполнить одну мою просьбу?

Киваю, но взгляд все еще направлен в сторону Давида. Он тоже смотрит на меня, хотя и реагирует на детей, держит их, будто не может отпустить.

Егор молчит, я слышу аромат его крепкого парфюма.

— Что за просьба? — чтобы не сломаться снова под натиском взглядов, пытаюсь расправить плечи и скинуть руку Меркулова, но он лишь сильнее сжимает пальцы.

— Прости его…

Все понимают, что Давид был обманут, что он тоже жертва обстоятельств, но он же… изменил, но он же… спас меня.

Без сил роняю голову в ладони, потому что это все. Я столько дней держалась, а теперь не могу.

Сколько так рыдаю, умываясь собственными слезами, не знаю, но когда теплые руки накрывают мои — не могу оттолкнуть их. Я боялась, что Давид не переживет операцию, что пули задели важные органы, что сердце его остановится, и я снова буду страдать.

Скрип стула, меня немного отводят в сторону, слышится шорох, и только тогда я раскрываю лицо и понимаю, что сильный мужчина опустился передо мной на колени.

— Веснушка, мне жаль… — целует мои руки и не стыдится слез. — Умоляю дай шанс. Хоть один. Мизерный. Оступлюсь — расстреляй, но… я, — он, кажется, пытается сделать вдох, но не может, — не дышу без тебя. Как будто умер, когда все узнал. Не закапывай заживо, умоляю…

Когда держала его на руках, умирающего, качая будто в колыбели, пока приехала скорая, а он не отвечал, я все уже решила. Еще тогда простила. Стояла в больнице под его палатой и ждала вердикта, молясь, чтобы он не оставил меня.

А когда сообщили, что пришел в себя, сбежала…

— Мне страшно.

— Ничего не бойся, — он тянется, запускает пальцы в мои волосы. Тянет шумно воздух. — Только дыши со мной, ведь я тебя так люблю… Ласточка моя.

— Ты ведь меня не знаешь. Мы даже не знакомы толком, — дрожу в его руках, но не противлюсь, больше не могу.

— У меня было время почитать книги Рины Весны, пока валялся в больничке, — смеется в волосы, щекоча дыханием кожу. — Особенно мне понравилась так, что ты так и не дописала. Хотелось бы героям хороший конец, мучила ты их знатно.

— Откуда? — все-таки отпускаю руки и цепляюсь за его плечи, пыльцы тянутся вверх, чтобы пропустить черные пряди.

— Мишка поделился, — улыбается хитро.

— Так вот куда детей Егор возил после школы.

— Ты думала, что я отпущу? Нет. Вы моя семья. Моя. И я вечность готов просить прощения, если понадобится. Готов лечить тебя и беречь, только бы ты взглянула на меня, как раньше.

— Давид, но я…

— Не любишь? — натягивается и немного отстраняется.

Долго молчу, чтобы набраться смелости и сказать правду.

— Разве в книге ты не нашел ответ?

— Увы, автор ловко держала интригу до самого финала. А вот герой… бесил все время, я бы такому морду разбил.

Обвожу пальчиками его скулы, мышцы под подушечками подрагивают, а кожа покрывается мурашками. Он исхудал немного, но все тот же — манящий.

— Я простила уже…

Аверин осторожно касается моих губ, будто спрашивает разрешения. Он все еще на коленях, крылья носа и лоб покрываются испариной.

— Можно Юла будет называть меня папой? — вдруг шепчет с надрывом. — Мне так это нравится.

— Можно, — шепчу, глотая его дыхание, что очень близко, но все еще не поцелуй.

— Ласточка, ты потрясающая и… — кусает меня за верхнюю губу, — спасибо за сына.

— И тебе…

— А мне, за что?

— За то, что исцелил.

Давид

Захлопнув книгу, что только вышла из печати, откидываю ее на постель и сгребаю жену к себе. Не позволяя вырваться моей маленькой, талантливой Ласточке..

— Читатели не съедят тебя? — наклонившись, вглядываюсь в привычные веснушки на ее щеках. Как пятнышки солнца.

— За что? — смеется, лукаво поглядывая из-под ресниц, светлые волосы, обрезанные по плечи, растекаются по подушке.

— Она же ему так и не сказала то самое… — напираю, но не сильно — мешает круглый животик Ласточки. Чтобы не лишить и его внимания, сначала наклоняюсь, целую в пупочек, только после этого перемещаюсь к приоткрытым губам жены.

— Чего же? — сипло оправдывается она. — Сказала.

— Где? На страницах книги этого нет.

— Есть, — шепчет и обнимает меня за шею, привычным движением рук перебирает волосы.

— Где?

— Между строк…

Опубликовано Telegram-каналом «Цокольный этаж», на котором есть книги. Ищущий да обрящет!

Не забудьте наградить автора донатом. Копейка рубль бережет:

https://litnet.com/book/celitel-ili-lyubov-s-pervogo-vdoha-b363573