При всем том, что большие корабли-красавцы из могильных курганов в Гокстаде и Осеберге внешне отличаются от маленького морского трудяги, обломки которого лежат на дне Финского залива у острова Лапури, все они построены в принципе одинаково. Их точные пропорции, продуманная и надежная конструкция свидетельствуют о непревзойденном мастерстве древних корабелов.

Еще римский историк Корнелий Тацит, описывая в 98-м году «свионов» — свеев, обитавших где-то на просторах Мирового океана, отмечал, что они славны своими флотилиями гребных судов. Корабли эти имели одинаковую форму носа и кормы, что позволяло легко двигаться как передним, так и задним ходом. Такая конструктивная особенность делала суда древних скандинавов маневренными, при отливе можно было отходить с мелководных стоянок, не разворачивая корабли носом в море. Однако, настоящую революцию в судостроении произвело изобретение киля, благодаря ему появился и парус.

Свои корабли викинги строили преимущественно из дуба, к килю Т-образной формы, изготовленному из цельного ствола дуба, крепились шпангоуты, выполненные из одного куска дерева. Куски подбирались так, чтобы своей формой максимально соответствовать необходимым изгибам шпангоутов. Сверху крепились доски обшивки так называемым клинкерным способом, то есть внахлест. В начале эры викингов доски обшивки соединялись с корпусом корабля деревянными шпильками и канатами, кожаными или свитыми из корней ели. Впоследствии появились железные заклепки, но нижние доски мастера все равно предпочитали привязывать к шпангоутам. Этим достигалась эластичность корпуса, который изгибался, как бы перетекал, «дышал» под ударами волн, но не ломался. Кстати, доски обшивки часто делали не из жесткого дуба, а из гибкого ясеня, который лучше выдерживал удары волн, поэтому норманнов иногда называли «аскеманами» — «ясеневыми людьми».

К правому борту у кормы крепилось рулевое весло, с которым мог справиться один человек. С тех пор в ряде европейских языков «право руля» или «правый борт» буквально означают «styrbord» — рулевой борт. Мачта, на которой крепился прямой парус — как правило, цветной, изготовленный из шерсти — делалась съемной. Исландские саги рассказывают, что мачту перед боем клали на дно корабля, чтобы у находившихся на борту не возникло желания бежать. Под парусом при попутном ветре осадка уменьшалась почти на двадцать сантиметров, скорость достигала 12–16 узлов. Невероятная быстрота по тем временам! Однако викингам было не привыкать и на веслах идти сотни километров, причем это считалось занятием, достойным лишь свободных людей. Если у римлян и в более поздние века на галеры ссылали невольников — рабов и каторжников — то у норманнов раб, оказавшийся на веслах, получал свободу.

Дракары или «длинные» корабли, достигавшие пятидесяти метров в длину и снабженные тридцатью парами весел, были своеобразными линкорами флота викингов. Высота борта над водой доходила до метра, в бортах были проделаны отверстия для весел и имелись крепления для круглых щитов. Именно эти боевые быстроходные корабли, носы которых украшали головы драконов или змей, терроризировали прибрежные города Европы. Драконы служили не только в качестве украшений. Как повествуют исландские саги, существовали съемные драконьи головы, их надевали на нос, когда корабль шел в бой, и снимали, если плавание протекало в мирных целях. В одной из саг, рассказывающей о морском сражении двух королей, Свена и Олафа, король Свен восклицает: «Король Олаф испугался. Он не решается плыть с головой, украшающей нос его корабля».

«Гокстадский корабль» длиной 23 метра был боевым кораблем средних размеров, принимавшим на борт до 70 человек. Его осадка без груза составляла всего 75 сантиметров, а полностью груженый, с людьми, провиантом и вооружением, он оседал всего на 90 сантиметров! Хотя принципиально западноевропейские суда ничем не отличались от кораблей викингов, они обладали большей осадкой, поэтому не могли подойти к высадившимся на побережье захватчикам и дать им бой.

Корабль для викинга был не просто средством передвижения. В исландских сагах корабли воспевают, используя для них множество метафор, называя их поэтическими именами «Ракушка ветров», «Морской олень», «Ворон вихря».

Даже свои дома викинги, привычнее чувствовавшие себя на воде, чем на земле, часто называли «кораблями, где разжигается огонь».

Строительство корабля было одним из важнейших событий в жизни викингов, превращаясь в высокий ритуал. Прежде, чем срубить дерево, возле него клали угощение, чтобы древесная душа, соблазнившись лакомством, на время покинула ствол. Срубленное дерево не должно было падать на север, являвшийся средоточием злых сил. Подобные ритуалы сопровождали весь процесс строительства. Главным инструментом был топор, которым древние корабелы владели виртуозно. Топор меньше, чем пила, повреждал структуру дерева, обеспечивая необходимую прочность деталей. Доски для бортов изготавливали, расщепляя клиньями древесный ствол, этим также достигалась минимальная поврежденность волокон. Чертежей не существовало, мастера строили корабль, что называется, на глаз, но точность пропорций при этом соблюдалась необыкновенная. В одной из исландских саг говорится, что мастер, вопреки воле короля, несколько обтесал с одного борта доски, но все тут же увидели, что получилось значительно красивее. А ведь речь при этом шла всего о нескольких миллиметрах!

Кроме дракаров, у викингов были корабли и мирного назначения, называвшиеся «кнарры». На этих прочных, более широких, чем боевые корабли, судах, перевозили грузы, в том числе и лошадей. Они были снабжены меньшим количеством весел, предназначаясь в основном для движения под парусом.

Для плавания по рекам России ни дракары, ни кнарры не были пригодны, там викинги передвигались на небольших судах длиной около 10 метров, подобных найденному у острова Лапури. Византийский император Константин Багрянородный, живший в X веке, описывает, как русы преодолевали самый сложный участок на пути «из варяг в греки» — днепровские пороги, образовывавшие семь ревущих водопадов. «Дойдя до четвертого большого порога, который русы называют Апьфор („Беспощадный“), путешественники вытаскивали корабль на берег под присмотром часовых. Остальные члены команды выгружали на берег свои пожитки и вели закованных в цепи рабов в обход порогов: это расстояние составляло шесть миль. После чего перетаскивали лодки — иногда волоком, иногда на плечах». Неудивительно, что викинги, намучившись на подобных переправах, придумали для бога Одина (по другим версиям — Фрея) мифический корабль «Скидбладнер», который в случае необходимости можно было свернуть подобно скатерти!

Но даже реальные корабли викингов поражали воображение современников своей мобильностью и проходимостью. Чего стоит только предание о походе 907 года. Киевский князь Олег, в войске которого были и выходцы из Скандинавии, пошел на Византию на двухстах кораблях! Греки перегородили Босфор цепью, и тогда участники похода поставили свои корабли на колеса и под парусами по степи подошли к стенам Константинополя. Хотя историки полагают, что в основе мифа лежит умение русов передвигать свои корабли на большие расстояния с помощью подложенных под них бревен, версию настоящих колес также не стоит исключать. Достаточно взглянуть на единственную известную нам повозку викингов, найденную в кургане вместе с «Осебергским кораблем». Деревянный короб повозки по форме очень напоминает корпус корабля, и если, сняв короб, положить на основу повозки десятиметровый корабль, его вполне можно передвигать посуху.

И вот на этих уникальных кораблях, построенных с такой любовью и знанием дела, жители почти неизвестной ранее Скандинавии непрошеными гостями ворвались в мировую историю.

Походы викингов на Запад

Страшных пришельцев, рыскавших в поисках добычи по всему миру, викингами никто не звал. Франки именовали их «норманнами» — «людьми севера» — в Англии их знали как «данов», выходцев из Дании, византийцы называли их «русами» — от финского наименования предков шведов, живших в районе Рослагена, «руотси». Славянские племена на территории нынешней России окрестили скандинавов варягами, от «väringar» — «приносящие клятву верности». Варяги часто поступали на военную службу к славянским князьям и византийским императорам и при этом клялись в личной верности своим работодателям.

Общее наименование «викинги» для всех искателей приключений и воинов в Скандинавии получило распространение в эпоху шведского романтизма в XIX веке, хотя само слово существовало давно. Исследователи расходятся во мнении, откуда пошло слово «викинг», возникшее еще в 600-х годах, но его содержание означало «грабитель, пират». В исландских сагах много раз встречается выражение «vara і viking» — «быть в викингах», то есть находиться вдали, отсутствовать, отправившись в поход.

Со времени нападения скандинавских пришельцев на аббатство в Линдисфарне в 793 году их набеги на Европу не прекращались, повторяясь на протяжении почти трехсот лет. Даны, среди которых были и жители нынешних юго-западных областей Швеции, совершали набеги на северную Германию и «землю фризов» — северную Голландию, грабили портовые города Валланда, как они называли Францию, терроризировали Англию и Ирландию. В рейдах на Британские острова с данами соревновались викинги из Норвегии.

В церквях и монастырях Франции долгие годы читали молитву «Боже, спаси нас от ярости норманнов». Однако лучше любых летописей о частоте набегов с севера свидетельствует короткое стихотворение, оставленное на полях церковной книги ирландским монахом:

«О, как бушует ветер, как волнуется море! Сегодня нет места страху, орды викингов не нападут».

Европа должна сама винить себя в том, что стала легкой добычей для морских разбойников из Скандинавии.

После смерти Карла Великого в 814 году и распада его империи отлаженная некогда система береговой обороны пришла в упадок. Внуки императора были больше озабочены борьбой за передел наследства, чем защитой от морских атак викингов. Конфликты раздирали не только бывшую франкскую империю, но и другие части Европы. Десятки городов по всему европейскому побережью — от Гамбурга на севере до Лиссабона и Севильи на юге — стали объектами планомерного разграбления. Европейские города, стремясь спастись от разорения, платили пришельцам огромные выкупы. Известно, к примеру, что датский вождь Рагнер, пришедший на 120 кораблях к Парижу в 845 году, получил от императора западных франков Карла Лысого выкуп в размере семи тысяч фунтов серебра. Рагнер, захватив на память перекладину от городских ворот Парижа, покинул город с богатой добычей. Этот выкуп стал первым из так называемых «данегельдов» — «датских денег», которые европейские феодалы были вынуждены платить скандинавским разбойникам.

Пиком господства норманнов в континентальной Европе стала формальная передача им во владение территории, расположенной в нижнем течении Сены и названной Нормандией. Предводитель норманнов Грольф-Ходок получил Нормандию в 911 году от короля Карла Простака в обмен на вассальную присягу и переход в христианство. Пришельцы из-за моря постепенно становились своими.

Подобная трансформация иностранных налетчиков в постоянных жителей происходила и на Британских островах, где выходцы из Дании со временем образовали свои королевства и перешли в христианство. О том, какую цену жители Британских островов заплатили за превращение скандинавских разбойников в более-менее мирных соседей и христиан, говорит то обстоятельство, что большая часть ирландских драгоценностей и предметов церковного обихода IX–X веков найдена за пределами Ирландии — в Скандинавии. А на Готланде обнаружено более 30 тысяч английских монет, относящихся к тому же периоду, — больше, чем в самой Англии.

Изображение на руническом камне из лена Эстергётланд отражает суть жизни викингов. Там запечатлены воины и корабль.

Викинги исчезли с европейской сцены так же внезапно, как и появились. Одна из главных причин этого — укрепление европейских государств. Ответом на набеги скандинавской «морской пехоты» стало появление тяжелой рыцарской конницы. Кроме того, в устьях рек и в уязвимых местах побережья стали строить башни и крепости, европейские государи обзавелись флотом, подобным тому, что был у викингов. Если же строительство судов с малой осадкой по скандинавским образцам отставало, на службу по охране европейских рубежей принимались отряды викингов с их собственными кораблями.

Христианизация язычников, оказавшихся вдали от родины, также помогла усмирить их кровожадные нравы. Сначала скандинавы-идолопоклонники со здоровым цинизмом относились ко всем попыткам христианского мира обратить их в истинную веру. Но постепенно вожди викингов стали склоняться к новой религии. Переход в христианство был необходим для признания их новых европейских земельных приобретений, зачастую речь шла о сиюминутной материальной выгоде. Летопись монастыря Сен-Галлен в Швейцарии рассказывает курьезную историю обращения норманнов в христианство королем франков Людовиком Святым. Король призвал всех окрестных норманнов креститься, обещая им дать для этого белые ритуальные одежды. Но язычников пришло слишком много, и одеяний на всех не хватило — пришлось рвать ткань. Когда в эту символическую одежду был обряжен предводитель норманнов, он возмущенно воскликнул: «Меня крестили более 20 раз, и каждый раз я получал за это красивые одежды. Но сейчас вы дали мне мешок, более пригодный для пастуха, чем для воина, и если бы я не стыдился предстать перед вами обнаженным, ваш Христос тут же получил бы назад это тряпье!»

Однако какими бы мотивами новообращенные ни руководствовались, новая религия стала теснить прежние верования.

Второй удар по скандинавскому монолиту нанесли европейские женщины. Викинги, постепенно перейдя от набегов на Европу к ее планомерной осаде, не торопились перевозить на новое место жительства своих скандинавских подруг, поскольку вокруг было множество не менее привлекательных местных красавиц.

Хотя в церковных европейских хрониках в основном повествуется о том, что скандинавские язычники покоряли Европу огнем и мечом, вызывая у христиан лишь священный ужас, в реальной жизни все выглядело, скорее всего, не так, как это пыталась представить церковная пропаганда. В английской летописи XII века датчане обвинялись в том, что они прибегали к самым коварным иноземным трюкам: часто мылись, причесывали волосы и носили чистое белье, с тем, чтобы только «побороть целомудрие английских женщин и превратить дочерей дворян в своих любовниц».

В арабских источниках можно встретить описание викингов как людей, красивых и лицом и телом, тщательно следящих за собой. Арабский путешественник Аль Таруни, побывавший в поселении викингов Хедебю в Дании, пишет, что и мужчины, и женщины там красивы от природы, но тем не менее пользуются косметикой, подчеркивающей их красоту.

Нечего удивляться, что отважные, чистоплотные пришельцы из Скандинавии, с завитыми усами и бородами, с ловко наложенным макияжем и набором гребней и зубочисток в походном багаже сумели завоевать сердца европейских красавиц вполне мирным способом!

Походы викингов на Восток

В то время, как викинги из западных районов Скандинавии покоряли Европу, колонизировали Оркнейские и Шетланские острова, Исландию и Гренландию, корабли с восточного побережья Швеции и Готланда направлялись на восток — через Балтийское море и далее, по великим русским рекам, к рубежам Византии и Арабского халифата. Сферу интересов викингов, живших на востоке Скандинавского полуострова, хорошо отражают рунические камни. В Упланде насчитывается 53 рунических камня, упоминающих о походах викингов. Лишь на одиннадцати из них сообщается о плаваниях на Запад, в то время как остальные говорят о путешествиях на Восток и Юг, в основном, в Византию.

Если сравнить европейские летописи IX–X веков, повествующие о бесконечных скандинавских грабежах и разбое, то сведения современников о восточных походах викингов выглядят куда более мирными. В арабских и византийских хрониках эти предки восточных шведов предстают скорее купцами, готовыми при случае стать разбойниками, чем профессиональными налетчиками.

«Варяги». Виктор Васнецов. Масло (1882). На Руси, в отличие от Западной Европы, викинги предпочитали добывать богатство торговлей, а не силой оружия.

Развернуться во всю широту на востоке викингам не давала география. Если в Западной Европе можно было налететь на богатый прибрежный город и, разграбив его, быстро исчезнуть, то Великая Русская равнина таких возможностей не предоставляла. Путешествия по «Гардарике» — «стране городов», как викинги называли Россию, требовали долгого и относительно медленного продвижения по рекам, часто перемежавшегося многокилометровыми волоками. Корабли варягов были более уязвимы, внезапность нападения исключалась, кроме того, приходилось обеспечивать «тылы»: заключать союзы с оставшимися позади воинственными племенами, на которые еще не опустился свет христианского миролюбия, строить укрепленные стоянки со складами. В общем, нужно было проявлять гибкость и, прежде чем вынуть меч из ножен, трижды подумать. Вплоть до девятнадцатого века в некоторых областных говорах северо-запада России «варягами» называли мелких торговцев, а «варяжить» означало «торговать».

На восток варяжские купцы везли скандинавские и русские меха, янтарь, заготовки мечей, воск, кожи и рабов. Маршрут пролегал через Балтийское море и Финский залив по Неве в Ладогу, на берегу которой был основан важный перевалочный и торговый пункт — на месте современного города Старая Ладога, знаменитого своими курганами. Уже в X веке здесь была построена крепость, названная Альдейгьюборг, исландские саги говорят о ней как о резиденции конунгов.

В Старой Ладоге происходила перегрузка товаров с больших морских кораблей на легкие речные суда, подобные найденному у острова Лапури. Далее караваны двигались в двух направлениях. Первый путь пролегал по Волге, заканчиваясь в богатом городе Булгар, находившемся неподалеку от сегодняшней Казани.

Посол из Багдада Ибн Фадлан провел в 922 году целый год среди русов в Булгаре и оставил интересные описания их быта и религиозных обрядов. Купцы, прибыв на кораблях, выстраивали на берегу большие деревянные дома, в каждом располагалось по 10–20 человек. Торговцев неизменно сопровождали пригожие девицы, с которыми скандинавские путешественники коллективно занимались любовью. Поблизости находилось место для жертвоприношений, где был воткнут большой деревянный идол с человеческим лицом, окруженный фигурами меньшего размера. Купец подходил к идолу, кланялся ему, перечислял свои товары и просил о помощи в торговых делах, умасливая идола жертвами: хлебом, мясом, луком, молоком и набидом — хмельным напитком. Если успех заставлял себя ждать, купец приносил жертвы идолам меньшего значения, называя их «женами нашего господина, и дочерями его, и сыновьями его» и прося о заступничестве перед суровым главным идолом. «Когда же наступает ночь, приходят собаки и съедают все это. И говорит тот, кто это сделал: „Уже стал доволен господин мой мною и съел мой дар“», — иронически заключает свое повествование просвещенный араб.

На острове Березань в устье Днепра на Украине найден единственный рунный камень к востоку от Балтики. На нем выбита необычная надпись, гласящая, что его воздвиг Грани в честь своего друга Карла. Чаще всего рунные камни посвящались родственникам.

Ибн Фадлан присутствовал и на похоронной церемонии русов, оставив ее детальное описание. Имущество умершего богатого человека поделили на три части, одна треть шла семье, треть — на изготовление погребальных одежд и еще одна треть — на хмельной напиток набид, который несколько дней пили все участники действа. Покойника обрядили в дорогие одежды и положили на корабль, водруженный на деревянный помост. Одна из его рабынь согласилась добровольно уйти из жизни со своим господином. Опоив набидом, ее убили и положили на корабль к покойнику. Туда же поместили двух разрезанных лошадей, собаку, петуха, еду и оружие — все, что могло потребоваться богачу в ином мире. Затем всю конструкцию подожгли, и через час на месте погребального корабля осталась лишь куча пепла. Сверху насыпали курган и воткнули в него большой деревянный памятный знак с двумя именами — погребенного в кургане и царя русов.

Большая часть товара сбывалась на рынках Булгара, но некоторые купцы отправлялись еще дальше, по так называемому «шелковому пути», ведущему в Китай, или переправлялись через Каспийское море и, пересаживаясь на верблюдов, заканчивали свое путешествие в Багдаде. С востока в Европу везли пряности, шелка, предметы роскоши и серебро. О тесных связях викингов востока Скандинавского полуострова с Арабским халифатом говорят клады, найденные на острове Готланд. Там обнаружено более 50 тысяч серебряных арабских монет VIII–X веков, это почти 90 процентов всех арабских монет этого периода, найденных в Европе.

Недалеко от города Старая Ладога, расположенного при впадении Волхова в Ладожское озеро, находилось поселение викингов. Здесь товары перегружались с морских судов на небольшие речные, и начинался длинный путь на восток вглубь континента. «Олегов курган» — одно из многих скандинавских захоронений в этом районе.

Другой маршрут, получивший наименование «пути из варяг в греки», шел из Старой Ладоги на юг. Варяжские купцы по Днепру спускались в Черное море. Оттуда путь пролегал в столицу Византии Константинополь — Миклагорд (Великий Город, как называли его русы).

Главная база скандинавских купцов на пути из «варяг в греки» находилась на Днепре, в районе селения Гнездово Смоленской области. Там обнаружено более четырех тысяч могильных курганов, часть которых, как показали раскопки, содержит скандинавские захоронения.

В глубь континента викинги могли продвигаться и минуя Старую Ладогу, сразу из Балтийского моря входя во впадающие в него реки Даугаву или Неман.

Связи скандинавов, живших в районе озера Мэларен, с юго-восточной частью Евразии были настолько интенсивны, что у некоторых арабских географов даже сложилось представление, будто Балтийское и Черное моря соединены между собой морским проливом.

В IX веке возникло Киевское княжество, предшествовавшее образованию русского государства. Это княжество часто называли варяжским — его первыми князьями были скандинавы — и с тех пор деятельность варяжских купцов протекала под их покровительством. Известны торговые договоры киевских князей Игоря и Олега с Византией, где подробно оговорены права и обязанности торгующей Руси. Купцам разрешалось оставаться в Константинополе на шесть месяцев, но на зиму они должны были уплывать на своих кораблях. Император Константин Багрянородный при заключении очередного договора с Русью постарался максимально подстраховаться от возможных неожиданностей, записав среди прочего в тексте соглашения: «Входить в город будут они одними воротами, вместе с чиновником императорским, без оружия, не более 50 человек, и пусть торгуют как им надобно, не платя никаких пошлин». Кроме того, варяги получили право бесплатно мыться в городских банях и при отплытии из Константинополя загружать свои корабли необходимым количеством продуктов и питья — все за счет императора. В договоре князя Игоря с Византией есть такая говорящая строчка: «Входяще же Русь в град, да не творят пакости».

В конце X века торговые маршруты на восток, в том числе и знаменитый «путь из варяг в греки», потеряли свое значение, варяжские купцы стали редкими гостями в глубинах России.

С 964 года началась эксплуатация серебряных рудников в Германии, и главный «мотор» восточной торговли — арабское серебро — перестал действовать. Еще один удар нанес киевский князь Святослав, разрушивший Булгар и другие важные торговые города в среднем течении Волги.

Но, отправляясь за богатством и славой на восток, варяги между делом успели дать славянам России государственность. В 862 году вождь викингов Рюрик и его братья Синеус и Трувор были призваны восточными славянами на княжение. Рюрик стал родоначальником самой известной русской царской династии Рюриковичей, закончившей свое существование лишь с сыном Ивана Грозного Федором.

Взлет и падение викингов

Одна из главных загадок, над решением которой до сих пор бьются ученые, заключается в объяснении причин невероятного взрыва активности жителей Скандинавии, разбросавшего их на тысячи километров от родины. В VIII–X веках на территории сегодняшней Скандинавии жило не более 200 тысяч человек, это были глухие лесные края, даже отдаленно не похожие на цивилизованную континентальную Европу или Восток. Известны лишь три поселения викингов в Северной Европе, которые с большой натяжкой могут претендовать на статус городов. Это Хедебю в Дании, Каупанг в Норвегии и Бирка в Швеции. По сути дела, это были поселки с деревянными строениями и несколькими сотнями жителей.

Адам Бременский так описывает поездку самландских (прусских) купцов в Бирку в конце X века: «В это место, так как оно самое безопасное на побережье Швеции, имели обыкновение постоянно заходить корабли данов и норманнов, так же как и славян, самландцев и других племен северной части Балтийского моря, чтобы мирно и празднично совершать здесь свои торговые сделки». Так называемое «право Бирки» предоставляло зарубежным купцам гарантии сохранности собственности и правовую защиту.

Что же заставило предков современных скандинавов, которым совсем не было тесно дома, так упорно стремиться в дальние края? Как ни парадоксально, одной из причин могла быть нехватка хорошей пахотной земли, совпавшая со всплеском рождаемости у викингов. Скандинавский мужчина, не связанный нормами христианской морали, мог иметь столько жен и наложниц, сколько ему заблагорассудится. Все они дарили ему детей, но любвеобильный отец не мог дать своим подросшим сыновьям ничего, кроме родительского совета поискать счастья за границей. Земля по закону переходила во владение старшего отпрыска, а его младшие братья становились перед выбором: или корчевать леса и выворачивать из земли гранитные скалы, или завербоваться в отряд викингов. Младшие сыновья скандинавских королей и вождей, несмотря на свое высокое происхождение, также были обречены на нищету. Единственное, что высокопоставленные отцы могли сделать для своих наследников, это построить и снарядить для них корабли, решив таким образом назревавший семейный конфликт. Так формировались экипажи дракаров, на борту которых кровожадные крепкие старики соседствовали с безусыми юнцами. Исландские саги, как о большой редкости, рассказывают о королевских кораблях, куда отбирали по возрастным критериям: за веслами там сидели викинги «призывного возраста», не старше шестидесяти и не моложе двадцати лет.

В Скандинавии, не знавшей европейской системы сбора налогов с местного населения, верхушка общества могла обогатиться лишь за счет зарубежных грабежей.

Реконструкция поселения викингов Бирки на озере Мэларен, сделанная на основании археологических раскопок. Несмотря на скромный деревенский вид, Бирка была важным торговым центром, где можно было купить и византийские, и западноевропейские товары.

Высланные с родины преступники, среди которых наиболее известен норвежский убийца-рецидивист Эрик Рыжий, открывший Гренландию, составляли еще одну категорию не слишком миролюбивых путешественников.

«Скандинавия — старинная колыбель народов — высылает многочисленные толпы своих пиратов, которым нет места на родной земле, — писал в середине XIX века российский историк Сергей Соловьев, — но континент уже занят, скандинавам уже нет более возможности двигаться к югу сухим путем, как двигались их предшественники: им открыто только море, они должны довольствоваться грабежом, опустошением морских и речных берегов».

Если специалисты продолжают вести споры о причинах экспансии викингов, то сомнений в том, что позволило им реализовать свою тягу к приключениям, славе и богатству, не возникает. Это — корабль, ставший пиком достижений материальной культуры эпохи викингов, превосходивший по своим качествам все существовавшие тогда европейские образцы и, может быть, незаслуженно рано уступивший место другим типам судов.

«Заморские гости». Николай Рерих. Масло (1901). Жители побережья никогда не знали, чего можно ожидать от викингов: мирной торговли, или нападения. Скрытой угрозой веет от этой картины.

Лишь в конце XIX века энтузиасты решили воссоздать корабли, бороздившие моря и океаны тысячу лет назад. Первым среди современных судов викингов стала копия «корабля из Гокстада». Норвежский капитан Магнус Андерсен переплыл Атлантику в 1893 году на «Викинге», построенном по образцу корабля, найденного в кургане. «Викинг» продемонстрировал превосходные мореходные качества, временами развивал скорость до 11 узлов, придя к финишу быстрее нескольких больших современных парусников.

Обломки «корабля Лапури» пока по-прежнему лежат на дне Балтики, но и его удалось воссоздать и испытать в деле. В 1993 году финские поклонники викингов построили копию этого судна, названного «Rus», и совершили на нем плавание по Балтике. Пройти, как предполагалось, по пути «из варяг в греки» не удалось — дорогу «перекрыли» российские власти. Однако в 1996 году замысел удалось воплотить на еще одном дубликате «корабля Лапури», названном «Hemlöse Rus» («Странствующий викинг»). За три года путешествия «Странствующий викинг» добрался до берегов Босфора, куда, возможно, направлялся корабль, найденный финским аквалангистом на дне Финского залива у острова Лапури. Путешествие, начавшееся тысячу лет назад, успешно завершилось уже в наши дни!

В начале XII века свободные города северной Германии начали укреплять торговое сотрудничество друг с другом. Кульминацией этого сближения стало заключение в 1285 году торгового союза между Любеком, Висмаром и Ростоком, образовавших ядро северогерманской Ганзы. В четырнадцатом веке в Ганзу входило уже около семидесяти городов, расположенных по берегам Северного и Балтийского морей.

Ганзе нужен был практичный вместительный корабль для перевозки объемных и относительно дешевых грузов: зерна, рыбы, железа, масла, соли, шерсти, одежды и тому подобных товаров, которые у купцов прошлого не пользовались популярностью. Ганзейцы первыми поняли преимущества заработка на товарах массового спроса. Так, собственно, и появился когг, широкий и вместительный корабль длиной около 25 метров, бравший около 100 тонн груза. Это почти в десять раз больше, чем грузоподъемность столь же длинного корабля викингов! Примечательно, что даже единицы водоизмещения коггов указывали на основные виды товаров, которые перевозились между средневековыми европейскими портами. Водоизмещение кораблей, ходивших на Балтике, было принято измерять в данцигских и бременских зерновых ластах, а также в селедочных ластах. Главным грузом в Западной Европе было вино, поэтому там водоизмещение указывали в винных бочках, которые назывались тоннами. Тонна составляла пол-ласта, так что ганзейским купцам было совсем не трудно переходить из одной системы расчета в другую.

Дно у коггов делали почти плоским — чтобы, оказавшись во время отлива в порту или у берега, корабль не переворачивался, сев на мель. Прочность корпусу придавали множество часто установленных шпангоутов, а также поперечные балки, концы которых выступали сквозь борта. При грубых очертаниях когга торчавшие из него «ребра» могли нести даже своеобразную эстетическую функцию, подобно шрамам, вполне уместным на звероподобной физиономии воина.

Мореходные качества этого корабля были, несмотря на его внешнюю неуклюжесть, очень неплохими. Форма корпуса позволяла коггу довольно хорошо двигаться против ветра, а замена навесного бортового руля на кормовой давала возможность идти, не теряя управления, даже при сильном боковом крене.

Объединиться в союз купцов заставил страх за свою жизнь и имущество. И лишь постепенно Ганза достигла могущества, позволяющего применить к ней сегодняшний термин «сверхдержавы». Торговый союз получил возможность начинать и заканчивать войны, контролировать внешнюю торговлю стран, свергать и назначать королей. Ганзейские купцы пришли в скандинавскую политику, привнеся в нее принципы торговой сделки. Когда короля Альбрехта Мекленбургского разбили и захватили в плен датско-шведские войска королевы Маргариты, семь ганзейских городов выступили посредниками при заключении мира. Они согласились быть гарантами того, что король, если его освободят из плена, заплатит выкуп. Но, скептически относясь к монаршему честному слову, они вытребовали себе в залог ни много ни мало, как целый город — Стокгольм, находившийся в их руках три года.

Образованные ганзейские купцы могли быть поклонниками искусства трубадуров, воспевавших рыцарское благородство и верность слову, но в реальном мире для них действовали законы бизнеса, и неважно, шла ли речь о приобретении груза сушеной рыбы у сконского рыбака или о мирном соглашении с королем.

Прибрежные пираты

Торговая монополия Ганзы почти на триста лет стала монополией власти в Северной Европе. Но сначала купцы, отправляясь в зарубежный вояж, тряслись от страха, не зная, вернутся ли назад живыми. «Человек, решивший стать купцом, подвергает свою жизнь огромному риску. Опасности подстерегают его и в море, и в землях язычников, но более всего — среди незнакомых народов», — говорится в норвежской поучительной книге тринадцатого века «Королевское зеркало».

Автор ничуть не сгущал краски. Стихия подстерегала купеческий корабль и его экипаж не только в море, но и на суше, где вместо законов царило право сильного. Местные феодалы устанавливали произвольные поборы; товар могли отобрать, а купцов убить; потерпевший аварию корабль вместе со всем своим грузом становился добычей местного населения или владельца участка побережья. Такая практика была уважаемым старинным обычаем почти повсюду в Европе, называясь «прибрежным правом». Корабли пробирались вдоль берега, и крушения были обычным явлением, особенно на Балтике, в южной части которой главную опасность представляло движущееся песчаное дно, а в восточной — множество островов и подводных рифов. Компасом в южной Европе стали пользоваться в начале пятнадцатого века, но европейский север отставал. «В этом море навигация осуществляется без компаса и морских карт, а лишь исключительно с помощью лоцмана», — гласит описание Балтики на морской карте, составленной в 1458 году итальянцем Фра Мауро.

Лоцманы вели корабли, ориентируясь на береговые знаки, к большой радости благочестивого местного населения. В церквях Готланда и Эланда, Аландских островов и Сааремаа прихожане даже пытались сделать своим сообщником Бога, прося его о помощи в разбойничьем ремесле. Вот, например, как выглядел текст одной из самых популярных молитв на острове Форё: «Благослови, Господь, наши поля и луга, Наших служанок и батраков, Пошли нам рыбу в сети и корабль на берег. Пусть большой корабль налетит на скалы этой ночью!»

Если Бог не внимал, ему помогали, вводя экипажи в заблуждение фальшивыми огнями и ложными знаками. Когг садился на мель, островитяне убивали моряков, товар делили, а корпус пускали на дрова — большой дефицит на некоторых обжитых гранитных скалах. Через несколько часов нельзя было найти следов корабля и экипажа. Островитяне возвращались к мирному труду и молитвам.

Но даже если преступление раскрывали, убийц ждало не слишком суровое наказание, особенно если жертвой стал иностранец. К примеру, согласно закону области Вэстергётланд, так называемому Вестгёталагу, составленному в конце XIII века, убийство шведа оценивалось в 13 марок и 8 эртугов, датчанина или норвежца — в девять, а немец или англичанин стоили лишь шесть штрафных марок. Причем убийца платил всю сумму лишь в том случае, если претензии предъявляли наследники убитого, что было почти нереально при средствах коммуникации того времени. Близкие убитого иностранца получали четыре марки — стоимость четырех коров. Но две марки в любом случае забирал король, пытавшийся заработать на всем, даже на преступлениях своих подданных.

Для сравнения, швед, которому выбили зубы или вырвали волосы, получал 12 марок за ущерб — это равнялось штрафу за двух убитых немцев, какими бы богатыми и уважаемыми они ни были у себя на родине!

Равными правами с аборигенами пользовались лишь священники-иностранцы.

Так называемое «прибрежное право» превращало любой севший на мель корабль в законную добычу местных жителей. Руфин Судковский (1876). Масло.

При таких условиях купеческое объединение было в буквальном смысле этого слова вопросом жизни и смерти. На всей территории Европы создать необходимую для спокойной жизни и бизнеса атмосферу никак не удавалось: феодальные властители отказывались опережать свое время и, несмотря на ревностное христианство, все время пытались нанести купцам ущерб — телесный или материальный. Поэтому торговому классу Европы пришлось строить острова будущего в море прошлого — ими стали города, жившие по своим собственным законам. Это уже в наше время популяризаторы истории с некоторой брезгливостью описывают антисанитарию средневекового города, недоумевая, что заставляло людей тесниться в вони и грязи вместо того, чтобы наслаждаться крестьянской жизнью в экологически чистой сельской местности. Средневековый человек втягивал носом густые городские запахи с глубочайшим наслаждением. «Воздух внутри городских стен делает свободным», — гласила пословица, отражая одно из главнейших достижений городской автономии. Крепостной крестьянин, попав в город и прожив за его стенами год, получал личную свободу. Здесь все были равны перед законом.

За отказ от вмешательства в городскую жизнь вечно нуждавшиеся местные феодалы получали деньги.

Ганзейская экспансия на Балтике

Первые свободные города, то есть не подчинявшиеся князьям или королям, появились в Западной Европе и образцовым среди них стал Любек, «купеческий дом», согласно ганзейской поговорке, устройство и законодательство Любека стали «экспортным товаром» для вновь возникающих городов в Польше, Прибалтике и Швеции.

Торговая экспансия Ганзы на восток шла вместе с общим немецким продвижением вдоль южного и восточного балтийского побережья. Волны колонизаторов притягивали немецкие князья, рассылавшие по всей Западной Европе своих вербовщиков. «Идите с нами, франки и саксы! Эта страна на востоке богата мясом и медом, пухом и мукой!» — уговаривали княжеские посланцы бедноту в европейских трактирах. «В Восточную страну поскачем мы, туда, куда стремятся все: мы заживем там лучше, чем сейчас», — дошли до нас из глубины веков слова фламандской народной песенки. Предки нынешних голландцев распевали ее с особенным воодушевлением: хороших дамб тогда строить еще не умели, и море в буквальном смысле слова выдирало землю у них из-под ног, заставляя двигаться на восток.

Один за другим, как грибы, росли на безлюдных песчаных берегах Балтийского моря поселения эмигрантов, становившиеся городами: Рига, Данциг, Ревель, Кенигсберг… За триста лет на Балтике, в том числе в Швеции, возникло более двухсот новых городов. Даже само шведское слово «стад» (город) — немецкого происхождения и возникло от наименования счетной конторы: это еще одно свидетельство того, что торговля была движущей силой градостроительства.

Как и обещала песня, плодородные земли и богатые пастбища освоенных районов дали переселенцам избыток продуктов питания, но им и приобщившимся к цивилизации местным народам потребовались промышленные товары старых центров Европы. Для Ганзы открылись новые невероятные возможности перевозок. Верфи работали с утра до вечера. Каждый когг был поистине на вес золота. Ничего удивительного, что купцам было некогда ждать, пока высохнут срубленные для коггов дубовые стволы, а все предложения корабелов как-то украсить и облагородить их творения отвергались как неразумный детский лепет. Что могло быть красивее и изящнее полновесных серебряных марок, которые зарабатывали морские перевозчики для своих хозяев!

Эти городские печати (Висбю — слева, Стокгольма — справа) представляют собой исключение из правила. Обычно на печатях прибрежных городов Балтики изображался когг, напоминая, что именно ему они обязаны своим могуществом.

Благодаря немецкому продвижению на восток Швеция, находившаяся прежде на окраине Европы, оказалась в центре быстро развивающегося региона.

Первым ганзейским форпостом в Швеции стал остров Готланд. Уже в начале XI века город Висбю вошел в союз ганзейских городов и принял законодательство по образцу любекского. В частности, всем купцам, независимо от их национальности, была обещана защита товара по всему побережью острова, если их корабли потерпят крушение. Впрочем, на практике власть городской администрации не распространялась за пределы стен Висбю, как это было почти повсюду в Северной Европе. Жители сельской местности воспринимали города, жившие по своим собственным законам и правилам, почти как вражеские территории. Горожане отвечали им тем же. В Швеции кульминацией такого противостояния города и села стало вторжение на Готланд датского короля Вальдемара Аттердага в 1361 году. Войско Вальдемара билось у самых стен Висбю с крестьянским ополчением Готланда, но горожане даже не подумали прийти на помощь землякам, с интересом наблюдая со стен за исходом кровавого спектакля. Когда Вальдемар победил, перед ним открыли ворота; затем состоялась взаимовыгодная сделка. Город выплатил королю не слишком обременительную контрибуцию, а тот, в свою очередь, пообещал сохранить Висбю все привилегии и свободы.

Если бы наш современник обвинил горожан в предательстве, они бы, скорее всего, даже не поняли упрека. Национальное самосознание, как и национальные государства, появилось значительно позже, куда важнее была корпоративная солидарность: купеческая, ремесленная, церковная, крестьянская. Вот если бы купцы Висбю, открыв ворота, нарушили интересы других ганзейских городов, это было бы настоящим предательством. Но жители Висбю своим поступком как раз послужили делу всей Ганзы, не дав прерваться важному торговому маршруту.

В церкви Святого Николая в Таллине сохранилась картина, считающаяся самым древним из дошедших до нас изображений ганзейских купцов и их кораблей. Слева — Святой Николай, покровитель мореплавателей. Хермен Руде. Масло (созд. 1478–1482).

Через Висбю шла ганзейская торговля с Новгородом, который поставлял в Европу меха и воск, поташ и деготь, зерно и мед. Из Европы в Новгород плыла бесконечная вереница коггов с фризскими тканями и одеждой, вином и ремесленными изделиями. Немцы жили в Новгороде в двух закрытых кварталах — Петерхофе и Гетенхофе — там же складировались привезенные из Европы и закупленные для вывоза товары. Что такое организованная торговая сила в сравнении с разрозненными местными предпринимателями, видно из следующей записи ганзейского летописца: «Русским было запрещено появляться на складах, и все их просьбы осмотреть немецкий товар отвергались. Напротив, русские товары тщательнейшим образом проверяли, прежде чем одобрить их покупку. В кредит русским также не продавали».

Торговля с Новгородом, несмотря на напряженные отношения ганзейцев с русскими коллегами, была настолько выгодна для обеих сторон, что Швеция не раз пыталась взять ее под свой контроль. Король Магнус Эрикссон предпринимал военные походы с целью захвата устья Невы, хотел организовать торговую блокаду Новгорода, но все его усилия провалились. В конфликт вмешалась Ганза, последовательно применив два своих главных инструмента контроля ситуации на Балтике: посредничество при заключении мира и угрозу торговых санкций, последовавшую после нарушения королем Магнусом этого мира.

Висбю был единственным ганзейским городом на территории Швеции, вступившим в этот союз в начале XII века. Через Висбю шла практически вся торговля с Россией.

Процветание Висбю на восточной торговле закончилось, когда ганзейским кораблям на пути из прибрежных голландских и северонемецких городов стало уже незачем делать стоянку на Готланде. Усовершенствованные когги, с лучшим парусным вооружением и более крупным корпусом, шли, минуя Готланд, прямо к конечной цели на Востоке — в Ригу, Ревель и далее — в Финский залив на Россию.

Ганза и Швеция

Других владений, подобных Висбю, у Ганзы в Швеции так и не появилось, но в прибрежных городах начиная с XII века стали возникать немецкие поселения. На первом этапе это были фактории, больше походившие на осажденные лагеря, чем на торговые представительства.

За высокими стенами располагались склады и общий дом, в котором купцы жили все вместе, как в монастыре или казарме. Жен и детей привозить запрещалось, хозяйство велось общее, а всем этим маленьким мирком руководили двое старейшин и совет мастеров. Выборы происходили раз в год накануне Нового года. Местные жители могли попасть за наглухо закрытые ворота фактории лишь с разрешения старейшин, у каждого члена купеческого братства рядом с кроватью должны были находиться латы, арбалет и меч на случай внезапного нападения. На ночь обязательно выставляли часовых.

Но постепенно Швеция становилась для немецких купцов своим домом. Уже в 1250 году ярл Биргер пригласил купцов из Любека селиться в городах Швеции, пообещав им освобождение от таможенных и прочих сборов. Последующие властители Швеции считали своей обязанностью привлечь немцев в страну. Наибольшую последовательность в этом отношении проявил король Магнус Эрикссон. Через две недели после вступления на престол в 1331 году он передал представителям Любека письмо о привилегиях, в котором освобождал их от всех таможенных пошлин и сборов на ввозимые товары. Жители Любека, пожелавшие переехать в Швецию, подпадали под действие шведских законов и должны были называться «swevi» — «шведы». Любекцам и шведам предписывалось относиться друг к другу «с преданностью и любовью». Вняв мольбам королевы, сообщал Магнус, он решил освободить потерпевших кораблекрушение жителей Любека от «прибрежного права», то есть гарантировал купцам, что их корабли не будут разграблены местным населением или королевскими чиновниками.

Вид с воды на Новгород — город, куда стекались экспортные товары со всей России. Здесь к берегу Волхова причаливали ганзейские суда, груженные товарами из Западной Европы.

Немецкие колонии стали расти в Стокгольме и Кальмаре, Сёдерчёпинге и Лодосе, Арбуге и Вэстеросе.

Из городского закона Магнуса Эрикссона для Стокгольма видно, что немцы за сто лет, прошедших со времени основания города, успели занять там доминирующее положение. Закон предписывал Стокгольму управляться шестью бургомистрами и тридцатью советниками, причем половина из них должна была быть немцами. Правда, если на вакантные должности не могли найти достаточного количества шведов, свободные места запрещалось заполнять немцами.

Шведский автор в 1466 году, еще не знавший слова «мафия», так описывал распределение городских должностей между представителями коренного населения и эмигрантами: «Монетным двором заправляет немец, и сбором большой таможенной пошлины занимается немец, малую пошлину взимает немец, и землю раздает немец. Шведам оставлены лишь службы палача и могильщиков».

То, что недавние переселенцы хорошо освоились в шведских городах и уже не чувствовали себя там чужаками, вынужденными прятаться в казармах-факториях, видно из эпизода 1398 года. Конфликт немецкого и шведского населения Стокгольма закончился, согласно легенде, тем, что немцы заперли в деревянном доме несколько десятков особенно неприятных им шведов и живьем сожгли их там.

Прежде такие невинные развлечения, скрашивавшие скуку средневековой жизни, могли позволить себе лишь аборигены.

Привлекая немцев в Швецию, Магнус Эрикссон особенно подчеркивал прелести Сконе. На осеннем рынке в Сканере и Фальстербу любекцы могли свободно продавать шерсть, лен, а также прочие товары не оптом, а поштучно — привилегия, прежде зарезервированная лишь за местными купцами. Хотя любекцы не имели права заводить таверну или кабак в своем квартале, им разрешалось продавать пиво «и то, что измеряется кувшинами» — вино, иными словами.

Швеция конкурирует с Данией

Представителям других ганзейских городов Магнус также обещал привилегии в Сконе, хотя и не такие обширные, как любекцам. Такое внимание короля к этой области объяснялось просто: всего четыре года назад он купил Сконе у голштинского графа Иоганна за 34 тысячи марок, что составляло восемь тонн серебра — гигантскую сумму по тем временам — и стремился доказать могущественным ганзейцам, что в качестве нового хозяина Сконе он будет им выгоден. Датчане считали приобретение этой исконно своей территории, находившейся у немецкого графа в залоге, нечестным ходом и стремились заполучить ганзейские города в свои союзники. Вальдемар Аттердаг, еще будучи претендентом на престол, принимал у себя одну за другой делегации ганзейских городов, раздавая им привилегии в не принадлежавшей ему провинции. Любекцы, штральзундцы и представители еще нескольких городов узнали, что в Сконе им даруются точно такие же права, какие им дал Магнус. Вскоре датский наследный принц, не желая сохранять «ничейный» счет со своим шведским конкурентом в борьбе за купеческую благосклонность, оказал ганзейцам еще одну милость. Они получили разрешение на бесплатную рубку дров в сконских лесах. «Когда я стану королем, вы получите еще больше!» — клялся купеческим делегациям Вальдемар.

В Кальмаре, как и во многих других городах Швеции, немцы составляли многочисленную и очень влиятельную прослойку. Самые богатые могли рассчитывать на такие надгробные плиты. Тех, кто жертвовал церкви значительные суммы, было принято хоронить в стенах храма.

Предусмотрительные ганзейцы, привычные к тому, что территории и страны переходили из рук в руки как разменная монета, с благодарностью принимали привилегии от обоих властителей.

Надо ли говорить, что Магнус, узнав о закулисных интригах, пришел в ярость! В отношении любекцев был применен весь арсенал средств разгневанного европейского монарха. Купцов стали убивать, бросать в тюрьмы. Их не пускали на сконские рынки, у них отбирали товары. Прибрежное население поощрялось к грабежу потерпевших аварию немецких кораблей. Пострадавшие обратились к третейскому суду, в ходе которого король обвинил провинившиеся ганзейские города в целом ряде преступлений. Купцы, по его словам, препятствовали продаже хорошего товара в Швеции и Норвегии, завозя лишь «отвратительное пиво, плохую муку и поддельный хмель». На своих факториях они завели запрещенные таверны и продавали вино, не платя налога. Еще одним преступлением стала продажа русским оружия, одежды, соли и продуктов, «в презрение апостольского (то есть папского) запрета на торговлю с язычниками». На самом деле, конечно, на Папу Магнусу было наплевать, а вот вмешательства Ганзы в его попытки перехватить русскую торговлю мехами он не забыл.

Ганза в ответ прибегла к своему самому сильному оружию: Швеции и Норвегии была объявлена блокада. Такого удара не мог выдержать ни один североевропейский монарх, и Магнус сдался. С Любеком, Гамбургом, Ростоком, Висмаром, Грейфсвальдом и Штральзундом шведский король заключил, как было принято в те времена, «вечный мир». Ганзейским городам возвращались все утраченные привилегии.

На протяжении почти трех столетий область Сконе оставалась одним из важнейших районов балтийской торговли, и «виноваты» в этом были Римская церковь и селедка. Христиане католической Европы постились более трех месяцев в году, и в это время мясо в их рационе заменяла рыба, главным образом сушеная и соленая селедка. Лучшие рыбные ловли были в районе Эресунна, и каждый год на осенний рынок в Сканёре и Фальстербу приходили сотни ганзейских кораблей, настоящие продуктовые караваны, без которых европейцам пришлось бы или извести себя голодом, или проститься с католичеством.

Основным грузом «селедочных» кораблей на пути в Швецию была соль, которую добывали на рудниках в Германии. Она же использовалась в качестве балласта. Но если корабли шли прямо из Португалии и Испании, где жила основная масса благочестивых католиков, балластом служила плодородная земля Пиренейского полуострова. За столетия в портовых городах Скандинавии скопилось столько балластной земли, что появилась возможность разбить городские парки даже там, где прежде были голые скалы.

На рыбных рынках Сконе селедку солили и загружали в бочки, а корабли развозили ее по всей Европе. В Швеции впервые появилось достаточно соли, чтобы делать домашние заготовки. Голод отступил, крестьяне разрабатывали новые земли под пастбища и пашни. Избыток сельскохозяйственной продукции шел в города Западной Европы.

Ганзейские купцы не только занимались экспортно-импортными операциями в Швеции, но и инвестировали капитал в стране. Именно немцы дали толчок развитию горнорудной промышленности в Швеции. В центре страны возник район Бергслаген, где стали расти железные и медные шахты, наконец-то давшие стабильный источник доходов шведским королям. Недра по закону принадлежали короне, в то время как с земной поверхностью дело обстояло сложнее: аристократия и церковь относились к категории «фрэльсе» — освобожденных от налога — их обширные земельные владения обогащали исключительно владельцев. Поэтому лишь с ростом экспорта железа и меди в Европу королевская власть в Швеции стала укрепляться. О том, какими стремительными темпами развивалось горное дело, свидетельствуют архивы Любека. Если в 1368 году в этот город было ввезено 140 ластов железа, то всего через тридцать лет — уже 454 ласта.

Шахты стали прообразом современных акционерных компаний — их эксплуатировали на паях, доходы делились в зависимости от вложенных средств. Для шведских монархов было так важно поддерживать этот единственный надежный золотой поток, стремившийся в их казну, что для рудных областей и их работников вводились специальные льготы. Беглые преступники, добравшись до Бергслагена, могли перевести дух и завербоваться в рудокопы. Закон их здесь не преследовал. Но стоило лишь перейти границу шахтерского района, беглеца хватали и вели на казнь.

Одна из шахт в Бергслагене. Благодаря инвестициям немецких купцов Швеция смогла стать ведущим европейским экспортером железа и меди.

Однако, приход Ганзы в Швецию нес с собой не только положительные изменения. Шведские купцы могли перемещаться со своим товаром лишь в пределах страны, внешний рынок был для них закрыт. Ганза, как и всякий монополист, держала выгодные ей цены. Из письма короля Густава Вазы шведским купцам в Евле, датированного 1545 годом — временем, когда Ганза ослабла и шведы получили возможность самостоятельно продавать свои товары за границей, — видны последствия более чем двухвекового ганзейского контроля над шведской внешней торговлей.

«Дорогие подданные! — говорит в своем послании король. — Вы написали Нам о вашем судоходстве и пожелали узнать Наше мнение о некоторых из прибрежных городов, которых, как Мы считаем, вам лучше избегать. На это Мы можем ответить лишь то, что Мы бы желали видеть вас ведущими торговлю в тех местах, где у вас будут наибольшие преимущества. Однако Нам кажется, что вы осуществляете свои морские перевозки странным образом. Во-первых, вы, как представляется, понятия не имеете о существовании других городов, кроме Данцига, Любека, Риги и Ревеля — туда направляетесь и вы, и другие Наши подданные, ведущие торговлю, все разом, в одно и то же время. В результате один город наполняется таким количеством меди, железа, лосося, финских щук, масла и прочих шведских товаров, что все они с презрением отвергаются и лежат там горами. В этом заключается причина того, что вы получаете за свои товары намного меньше, чем они того стоят».

Предшественники Густава Вазы на престоле такого письма написать бы не могли: попытки шведов самим вывезти свои товары, да еще в города, не входящие в Ганзейский союз, означали бы в лучшем случае торговую блокаду страны, а в худшем — войну, исход которой чаще всего заканчивался в пользу Ганзы.

Шанс вырваться из ганзейских тисков появился у Скандинавских стран лишь с образованием Кальмарской унии, когда Швеция, Дания и Норвегия, объединившись в 1397 году в единое государство, получили контроль над многими балтийскими портами, но главное — над проливом Эресунн, ключом к Балтийскому морю.

Король Эрик Померанский решил потеснить немецкую Ганзу на Балтике, пригласив торговать в это «внутреннее немецкое» море голландцев и англичан. Вновь построенный город-порт Ландскруна задумывался как база для английских и голландских купцов. Привилегии Любека и других северонемецких городов в Скандинавии стали последовательно ущемляться. В ответ Ганза объявила торговую блокаду всему объединенному королевству, в Швеции особенно остро это проявилось в нехватке соли, начались народные волнения. Тогда Эрик воспользовался своим самым сильным козырем: он запер для ганзейцев Эресунн, потребовав за проход через пролив выплаты пошлин. Подкрепляли это требование пушки двух крепостей, выросших по обеим сторонам пролива: Кругена на датской стороне и Шэрнана — на шведской.

Донные отложения в Бременском порту, целиком закрывавшие когг, оказались для него хорошим консервирующим материалом.

Но все же деньги и флот Ганзы помогли ей выиграть и эту затянувшуюся схватку за контроль над балтийской торговлей. Немецкие города во главе с Любеком вернули все свои прежние привилегии, в том числе право бесплатного прохода через Эресунн.

Однако, основа падения Ганзы была заложена. На Балтике зацепились голландские и английские купцы, обладавшие соразмерными с ганзейцами флотом и капиталами. Эпоха Великих географических открытий нанесла последний удар по могуществу Ганзы: главные торговые пути стали проходить через Атлантику — в Америку. В Балтийское море пошел поток кораблей англичан и голландцев, направлявшихся за лесом, дегтем и пенькой — строительными материалами для океанских флотов — своих собственных и двух великих морских держав, Испании и Португалии. Новые земли за океаном приносили фантастические прибыли. Казавшиеся некогда такими масштабными операции немецкой Ганзы на Балтике превратились на этом фоне в мелкую и не слишком выгодную лавочную торговлю.

«Кольцевой»

Если когг 1390 года, найденный у самой южной оконечности Швеции, был свидетелем расцвета ганзейского могущества, то другой затонувший корабль совершил свой последний рейс в период упадка этого торгового союза. Изучение находки говорит о том, что корабли никогда не подводили Ганзу. Они привели ее к власти и процветанию, и не их вина в том, что союз немецких городов стал клониться к закату. В тридцати километрах к северу от города Вэстервик, недалеко от берега, потерпел крушение ганзейский корабль более позднего времени. Его обломки лежат на двадцатиметровой глубине вблизи скалы, о которую он, вероятно, разбился в шторм. Корабль, найденный в начале 70-х, был тщательно обследован морскими археологами и получил рабочее название «Кольцевой» (по-шведски «Рингарен»), поскольку на выступавшей из воды скале в месте катастрофы было изображено белое кольцо.

«Кольцевой» — торговое судно, построенное в соответствии с последними техническими достижениями того времени. Главным из них стало появление на коггах, в дополнение к мачте с прямоугольным парусом, еще одной, снабженной латинским парусом. В новом типе корабля соединились лучшие качества североевропейских кораблей с достоинствами средиземноморских, издавна ходивших под косыми парусами. Прямой парус давал скорость, но затруднял управление, косой, проигрывая в площади, позволял легче маневрировать. Так родилась каракка, наследница когга.

«Кольцевой» был построен в середине XVI века в одном из прибрежных северогерманских городов. Это был труженик, курсировавший между портами Балтики с самыми разнообразными грузами. Среди частей остова каракки были найдены следы зерна и дегтя, киновари и кремня, грецких и лесных орехов, каштанов и черного перца. Вырезанные на бочках знаки владельцев говорили о географии маршрутов «Кольцевого». Корабль успел побывать в Ростоке, Любеке, Данциге и Висбю прежде чем разбиться на прибрежных скалах Смоланда.

Между двумя парусными «ганзейцами», найденными у шведского побережья, уместилась целая эпоха, сделавшая Швецию частью общеевропейского рынка. Немецкие купцы и ремесленники, переселившиеся в Скандинавию в период немецкой экспансии на восток, постепенно ассимилировались, но ганзейские времена навсегда отпечатались в шведском языке. Они дали ему такие слова как «купец», «менять», «стоить» и еще целый список наименований продуктов и ремесленных изделий, пришедших в Швецию под парусами ганзейских коггов.

Имевшиеся в распоряжении шведов плавсредства, о которых Густав отзывался как о «шхерных лодках и прочей мелочи, от которых нет ни помощи, ни утешения», не могли противостоять военным кораблям Кристиана. Ситуация изменилась лишь тогда, когда купцы Любека, финансировавшие военное предприятие Густава Вазы, испугались, что их первоначальные инвестиции могут пропасть в случае шведского поражения. Они прислали отряд из 750 хорошо вооруженных и опытных немецких наемников, прибывших на десяти кораблях. Случилось это 7 июня 1522 года, считается, что именно тогда родился шведский флот: Густав Ваза купил все корабли в кредит за 42 000 марок, гигантскую сумму, которая соответствовала десяти бочкам, наполненным серебром. Вскоре к первым десяти присоединились еще несколько судов из Любека и Данцига, часть из них Густав Ваза взял «на прокат». Самым большим кораблем в эскадре был «Любске Сван», стоивший шестую часть всей суммы. Этот корабль, построенный в соответствии с последними техническими достижениями того времени, в документах проходит как «каравелла». Термин «каравелла» относился скорее к способу постройки корабля — доски обшивки прибивались впритык одна к другой, а не «внакладку», «в клинкер», как это детали прежде. Новый метод кораблестроения, пришедший на европейский север из стран южной Европы, дал возможность свободнее выбирать форму корабля. Прочность теперь обеспечивалась за счет остова, а не обшивки, как у клинкерных судов. С появлением артиллерии корабли нового типа стали абсолютно необходимы: можно было уже не беспокоиться об ослаблении прочности обшивки, и в ней стали вырезать пушечные люки. Кусок «каравельной» обшивки, вырванный неприятельским ядром, уже не приводил к потере прочности всего корабля. Главное, чтобы сохранялся «скелет». Преимущества новой техники строительства оказались настолько очевидны, что известны примеры замены обшивки на «каравельную» у вполне добротных клинкерных военных кораблей в Европе в начале XVI века.

Вероятно, для шведов корабли с «гладкой» обшивкой были настолько удивительны, что техническая характеристика стала использоваться как название всего корабля — «каравелла». Можно предполагать, что среди первых десяти кораблей, присланных Любеком Густаву Вазе, лишь «Любске Сван» был построен новым способом, остальные корабли были устаревшего клинкерного типа.

До нас дошли сведения о том, что немецкие купцы, видимо, спихнули Густаву «гнилой товар». Король жаловался на то, что корабли ветхие, и судя по тому, что «Любске Сван» пошел на дно в результате течи уже через два года службы в шведском флоте, упреки короля не были лишены основания. Но в 1522 году эскадра, пусть даже не первосортная, оказалась как нельзя кстати. Морское сообщение Стокгольма с Данией было перерезано, и последний очаг датского сопротивления в Швеции погас.

Находка у Французских камней

Сведения о первом флоте Густава Вазы сохранились в документах, но сами корабли, казалось, исчезли навсегда. Лишь недавно была найдена одна из каравелл, причем история ее обнаружения переплелась с детективом.

В 1991 году Музей Обороны в Норвегии получил проспект с фотографиями старинных пушек, ядер, предметов быта и украшений. Одна из фотографий, на которой был представлен щит с геральдической символикой, сопровождалась справкой из Государственного архива Швеции, где говорилось, что это была символика датского короля Кристиана II. Неизвестные отправители предлагали музею купить предметы, перечисленные в проспекте. Норвежские музейные работники заподозрили во всем этом криминальную подоплеку и связались со своими шведскими коллегами. К делу подключилась полиция, и удалось установить, что человек, обратившийся за экспертным заключением в архив, был одним из аквалангистов-любителей, нашедших в 1990 году остатки старинного корабля в Стокгольмском архипелаге, возле группы скалистых островков, называющихся «Франска стенарна» — «Французские камни».

Сообщение о находке наделало много шума, поскольку поначалу предполагалось, что речь идет о флагмане флота Густава Вазы каравелле «Любске Сван». Было даже создано общество, поставившее своей целью поднять каравеллу на поверхность и сделать ее, по образцу знаменитого корабля «Ваза», туристской достопримечательностью. Но энтузиазм спал, как только выяснилось, что найденный корабль сильно разрушен, и это не «Любске Сван», а каравелла куда меньших размеров. Между тем, детективная история вокруг находки развивалась. Аквалангисты объявили, что они лишь посредничали в составлении проспекта по просьбе некоего немца, а откуда взялись предложенные к продаже предметы, они понятия не имеют.

К каравелле, лежавшей на склоне подводной скалы на глубине 31–37 метров, погрузились полицейские аквалангисты. Следы разграбления были очевидны. На твердом глинистом дне были найдены отпечатки, хранившие размеры и форму представленных в проспекте пушек. Образцы грунта были подняты на поверхность и переданы для анализа в Государственную криминально-техническую лабораторию. Эксперты обнаружили в глине крошечные вкрапления бронзы, состав которой соответствовал тем, что применялся для изготовления пушек в начале XVI века.

Но куда делась добыча, полученная в результате подводного грабежа, окончательно не установили до сих пор. В 1998 году в одном из домов в районе Шёвде полиция нашла две большие бронзовые пушки весом в 1,3 и 1,8 тонн и ряд других предметов, внесенных в проспект. Но прочие редкости из списка, отправленного в норвежский музей, так до сих пор и не найдены. Виновников преступления привлечь к ответственности не удалось: подводные грабежи раскрыть куда сложнее тех, что совершаются на поверхности.

Следом за грабителями и полицейскими к затонувшей каравелле спустились морские археологи. Картина разрушений, открывшаяся перед ними, свидетельствовала о том, что корабль погиб, напоровшись на скалу. Остатки каравеллы, длина которой составляла около 27 метров, лежат под большим углом на круто уходящем вниз склоне. Левый борт, придавленный балластом из известняковых камней, хорошо сохранился, кормовая надстройка висит, зацепившись за скальный выступ, части корабельной конструкции, разрушившиеся от удара при крушении и от времени, разметало на пятидесятиметровой глубине.

Среди обломков были найдены предметы медной и керамической утвари, а также большой треножный бронзовый котел, стоявший когда-то на камбузе. Но больше всего специалистов поразили железные пушки, до сих пор не упавшие со своих деревянных лафетов. Полностью каравелла все еще не обследована, но даже найденный арсенал — десять больших пушек, большинство из которых достигает длины в три с половиной метра — считается рекордным. Анализ дерева позволил установить время и место постройки каравеллы — 1512 год, северные районы Польши, а количество и солидные размеры найденных пушек, необычных для небольшого корабля, дали окончательный ключ к разгадке его тайны. Пушки не состояли на вооружении каравеллы, их лишь перевозили на ней: весь арсенал был распределен вдоль корабля и лежал в трюме поверх балласта. Архивные документы свидетельствуют о единственном корабле, затонувшем с грузом пушек в начале шестнадцатого века в районе Французских камней. Это была одна из первых каравелл Густава Вазы, перевозившая в 1525 году в Стокгольм добычу, взятую в разгромленном Кальмарском замке, а также пушки, использовавшиеся при его осаде. Ее название неизвестно, документы сообщают лишь об «одной из лучших каравелл». Густав Ваза пришел в ярость, узнав о гибели корабля и его ценного груза, предпринимались попытки поднять пушки, но все усилия ни к чему не привели. «…И там лежат они до сего дня», — лаконично говорится в одном из свидетельств пятисотлетней давности.

Находка у Французских камней возвращает нас к одному из самых драматичных эпизодов в истории Шведского государства, когда власть Густава Вазы висела на волоске, и враги были повсюду, даже среди недавних друзей. «Мы сделали Густава королем за 100 марок, а уж за 500 всегда сможем скинуть его с трона», — цинично отзывались о короле любекские купцы, без чьих денег и военной помощи он бы вряд ли пришел к власти. И так говорили тогдашние доброжелатели!

Схватка за Швецию

Противники в Швеции называли его выскочкой, укравшим корону у более достойных претендентов, и тираном, в сравнении с которым даже датский король Кристиан II казался куда лучшим выбором. И это происходило всего через два года после победы над датчанами и всенародного чествования Густава как спасителя нации! В 1525 году он был окружен врагами и чувствовал себя загнанным в угол. Победа была общей, но по счетам приходилось платить лишь ему одному. Представители Любека напоминали об астрономическом долге в 120 тысяч марок, на который постоянно набегали проценты. Платить было нечем.

Богатства имелись у церкви, и, едва придя к власти, король «занял» у нее полтонны серебра, в основном это были предметы культового назначения, и тут же отослал «святой» груз в Любек в качестве первой платы. Время серьезного грабежа церкви, когда все ценности монастырей и соборов, а также многие церковные колокола уйдут на погашение военных долгов, еще не пришло. Но уже тогда епископы понимали, к чему идет дело, и на их поддержку король не мог рассчитывать. Народ, на плечах которого Густав Ваза пришел к власти, теперь называл его не иначе, как «Кунг Барк» — «Король Кора». Чтобы расплатиться с долгами и содержать армию, Густав постоянно повышал налоги, неурожайные годы окончательно подорвали экономику. Крестьяне ели хлеб, смешанный с корой. Аристократия, члены так называемой «Партии Стуре», ядро которой составляли родственники и приближенные погибшего в войне с датчанами воеводы Стена Стуре, были недовольны тем, что Густав недостаточно вознаградил их за поддержку в восшествии на престол. Членами государственного совета король назначал иностранцев, иногда даже бывших врагов, замки отдавал каким-то выскочкам, а не уважаемым представителям старых шведских родов. О грозе, собиравшейся над головой короля-освободителя, свидетельствует письмо-памфлет, отправленное в мае 1525 из Даларны в Хельсингланд: «Всех тех добрых людей, которые верой и правдой служили властителям Швеции и Шведскому государству Я (= король Густав) возненавидел и изгнал, а всех предателей государства, шведов, немцев и датчан, которые были вместе с ненавистным врагом государства королем Кристианом и предали господина Стена и всех нас, Я возвеличил, многих сделал епископами, многих владельцами замков, многих судьями…».

На портрете изображен Густав Ваза в возрасте 46 лет. Латинская надпись означает: «Такое лицо и такой вид имел король Густав. Великая Швеция была счастлива под Твоим правлением. 1542». Примерно в это время было разгромлено последнее крупное восстание против короля. Его власти в Швеции уже ничто не угрожало. Копия картины маслом Якоба Бинка.

Обвинения в адрес короля отчасти справедливы: назначая на высокие посты, он не особенно заботился о прошлом своих приближенных, но что оставалось делать, если в Швеции попросту не хватало образованных администраторов с незапятнанной биографией? Это проблема, с которой во все времена сталкивались страны, пережившие революцию. У Густава могли быть и сильные личные мотивы избегать слишком тесного общения с «партией Стуре». Как приблизишь к себе этих аристократов, если они убеждены, что ты — человек на престоле случайный и временный!

Военные успехи, на которых какое-то время держался авторитет молодого короля, также не могли продолжаться бесконечно. Унизительной неудачей завершилась военная экспедиция на Готланд, где обосновался бывший адмирал Кристиана II Сорен Норбю. Он объявил себя «Другом Господа и врагом всех прочих», стал чеканить собственную монету и занялся масштабным морским разбоем без разбора, на деле подтверждая вторую часть своего девиза. Адмирал сохранял верность изгнанному из Дании королю Кристиану и был всегда готов предоставить ему Готланд в качестве базы, а находившийся в его распоряжении флот — для военных операций.

Парадоксально, что если у Густава Вазы и появился хоть какой-то союзник, то им стал традиционный враг — король Дании. Фредерика I, вступившего на престол вместо бежавшего из Дании Кристиана II, объединял со шведским королем страх перед возможным возвращением — во главе наемного войска — интриговавшего из Нидерландов Кристиана.

Густав Ваза и Беренд фон Мелен

Выражение «трон под ним шатался», кажется, можно понимать в отношении Густава буквально, так зыбко, так ненадежно все было в то время в Швеции. Лишь очень большое чувство ответственности или невероятное властолюбие могли заставить 29-летнего холостяка, не обремененного семьей и связанными с ней обязательствами, продолжать оставаться королем в такой ситуации.

Но как бы тяжело человеку ни приходилось, он многое может перенести, если у него есть хотя бы один надежный друг. Таким другом для Густава Вазы стал немецкий дворянин Беренд фон Мелен. Этот бывший военачальник Кристиана II перешел на сторону победителя, и король решил, что навсегда обрел верного соратника. Брак фон Мелена с кузиной Густава, казалось, придал дружбе еще и семейный характер.

И вот об этом человеке, которому, по словам Густава, он «доверял больше, чем кому-либо еще в стране», стали поступать сведения одно тревожнее другого.

Густав стал подозревать, что Беренд фон Мелен ведет собственную игру за его спиной уже во время неудачной экспедиции на Готланд. Шведские войска, осаждавшие город Висбю, возглавлял Беренд фон Мелен, и королю доносили, что военачальник не слишком стремится победить своего старого приятеля адмирала Сорена Норбю. Говорили даже, что во время осады двое этих бывших приближенных Кристиана II встречались для дружеских бесед и возлияний. Но Готланд еще можно было простить. Известно, что неудачливого полководца легко обвинить и в тех грехах, в которых он неповинен. Но новые сведения из Кальмара, который Беренд фон Мелен получил от короля в управление, убедили Густава, что против него замышляется заговор.

«Партия Стуре», несмотря на растущее в ее рядах недовольство королем, не могла найти человека, вокруг которого можно было бы объединиться. Ситуация изменилась, когда датский король Фредерик I, желая доказать шведам, что он не имеет ничего общего с Кристианом II «Тираном», отпустил из датского плена вдову воеводы Стена Стуре Кристину Юлленштерну и ее сына Нильса. Лучшего символа борьбы против Густава, чем эта тридцатилетняя, красивая и мужественная женщина, противники короля найти не могли. После смерти мужа она возглавила оборону Стокгольма от Кристиана «Тирана» в 1520 году и открыла городские ворота, лишь когда датский король пообещал не мстить своим противникам. Она достойно держалась на последовавшем вскоре судилище и избежала казни лишь по счастливой случайности. Если авторитет Густава Вазы был основан на изгнании датчан из Швеции, то на Кристину работали память о ее героическом муже-воеводе и ее собственной борьбе с датчанами. Нильс Стуре мог стать королем, а обязанности регента при нем могла исполнять его мать или, если Кристина выйдет замуж, ее избранник. Такая формула устранения Густава Вазы с политической сцены в 1525 году имела большие шансы на успех, тем более, что все слои населения, и крестьяне, и дворяне, и священники были королем недовольны.

«Густав бросил Кристину в тюрьму и мучает ее», — «Густав тайно убил ее сына Нильса, и скрывает это», — недруги короля распространяли слухи один ужаснее другого, пытаясь поднять народ на восстание.

И вдруг король узнает, что вдова воеводы Стуре с сыном живет в Кальмарском замке, пользуясь гостеприимством и покровительством Беренда фон Мелена, а формула свержения начинает осуществляться. Кристина готовилась выйти замуж.

Жених объявился на Готланде, это был «враг всех прочих» Сорен Норбю. Он познакомился с Кристиной во время ее датского плена и успел расположить к себе. Теперь оставалось лишь взять перспективную красавицу «на абордаж». С Готланда шли нежные письма и роскошные дары, награбленные с торговых судов. Кристина отвечала на эти проявления внимания с растущей благосклонностью.

Разгневанный король вызвал Беренда фон Мелена в Стокгольм. Он потребовал объяснений и возвращения замка, ставшего центром заговора. Все оправдания друга были напрасны. Возможно, Густав даже собирался бросить Беренда фон Мелена в тюрьму, но тому удалось спастись от расправы. Он объяснил, что в замке всем заправляет его брат Хенрик, и придется его лично уговаривать открыть ворота королевским войскам.

Кристина Юлленштерна стала символом борьбы шведских аристократов против Густава Вазы. Возможно, если бы она не скрывалась в Кальмарском замке, дело обошлось бы без штурма. Отчасти благодаря этой молодой женщине археологи получили возможность изучить каравеллу, затонувшую на пути в Стокгольм. Скульптура из домского собора в Вэстеросе.

Экспедиционный корпус Густава прибыл под стены Кальмарского замка, и Беренд фон Мелен отправился на переговоры. Но он еще раз обманул короля! Крепостные ворота остались закрытыми, а братья Беренд и Хенрик на корабле сбежали в Германию. Немецкие наемники фон Мелена, составлявшие гарнизон Кальмара, получили приказ держать оборону.

Началась тяжелая и кровопролитная осада замка, являвшегося ключом к обороне Швеции с юга. Король понимал, что взять Кальмар нужно быстро, иначе он потеряет всю страну. Из Германии с подкреплениями в любой момент могли нагрянуть братья фон Мелены, с Готланда — для спасения дамы сердца и осуществления своих масштабных политических планов — грозил приплыть во главе эскадры искусный вояка Сорен Норбю. «Партия Стуре» лишь ждала момента, чтобы ударить в спину. Действовать нужно было немедленно. И под стены Кальмара прибывает сам король с новыми войсками. Но все попытки штурма проваливаются, на крепостных валах лежат сотни убитых немецких наемников Густава — каждый из них был оплачен полновесным серебром из тощей государственной казны — а неприступный замок по-прежнему надменно возвышается над морем.

Как свидетельствует хроника времен Густава Вазы, король пришел в такую ярость и отчаяние при виде бесполезности всех попыток штурма, что разрыдался: «Король Густав рыдал так, что чуть не потерял сознание».

Но не будем думать, что король проявил слабость на глазах своих солдат, и их боевой дух упал. Это уже в наше время плачущий мужчина воспринимается как слабак. Пятьсот лет назад все было иначе. Слезы властителей, особенно обильные и продолжительные, как раз такие, как описывает хроника, свидетельствовали об их силе чувств и воспринимались одобрительно. Настоящий мужчина должен был оглушительно смеяться, громко рыдать, много есть и отважно сражаться. Коварство уважали так же, как и великодушие: лишь бы эти качества проявлялись мощно и драматично.

Густав во время осады Кальмарского замка продемонстрировал весь этот «джентльменский набор». Отрыдавшись, король стал надевать на себя доспехи, готовясь личным примером вдохновить солдат на штурм, но его удалось отговорить.

Еще одна попытка — и новый провал. И тут Густав доказал, что за семь лет, прошедших со времени пленения на борту датского корабля, он если и не прочитал настольную книгу всех королей — сочинение Никколо Макиавелли — то благодаря личному опыту понял необходимость жить по заветам брутального итальянца.

Гарнизону непобедимого замка предложили переговоры. Густав пообещал, если ворота откроют, отпустить с миром и почетом домой всех немецких наемников, так мужественно отбивавших атаки. Замок капитулировал, и его защитники вышли к королю, сложив к его ногам оружие. Добившись желаемого, молодой властитель впервые продемонстрировал жестокость и коварство, которые будут отличать его всю дальнейшую жизнь.

Когда он еще жил по принципам рыцарского благородства, его обманом сделали пленником. Через два года Густав узнал, что датский король, нарушив свое слово, устроил в Стокгольме «кровавую баню», расправившись с десятками знатных шведов, в том числе с членами его семьи. Только что его предал друг Беренд фон Мелен, возвышение которого принесло Густаву стольких врагов в Швеции. Из-за этой осады, которой могло не быть, он потерял своих лучших солдат — единственную силу, на которой держалась сейчас его власть.

Возможно, попадись в руки Густава предатель фон Мелен, он бы сорвал на нем свою горечь, и королевский гнев мечом палача обрушился бы лишь на одну голову. Но Беренд фон Мелен был далеко. Перед королем стояли лишь семьдесят окровавленных измученных людей — оставшиеся в живых немецкие ландскнехты, честно отрабатывавшие свои солдатские деньги.

Они никогда не увидели Германию. Густав приказал всех казнить, обвинив в предательстве. Хроники свидетельствуют, что меч палача вскоре затупился, и кровавую работу продолжили дубинами. Если когда-то Густав и рассчитывал на любовь подданных, то отныне его главным инструментом будет страх.

У стен Кальмарского замка разбилась вера Густава Вазы в дружбу. После завершения осады король доверял лишь самому себе.

Холодный расчет заставил короля милостиво отнестись к интриговавшей за его спиной Кристине Юлленштерне. Жестокость по отношению к ней или к ее сыну могла поднять оппозицию. Молодой вдове не терпелось выйти замуж? Король нашел ей подходящего супруга — им стал один из приближенных Густава. Судя по тому, что с тех пор об участии Кристины в большой политике ничего не было слышно, брак оказался крепким и счастливым.

Неудачливый жених адмирал Сорен Норбю, окончательно запутавшись в своих политических и военных предприятиях, в конце концов потерял Готланд, был разбит на море датским флотом, бежал в Россию, сидел там в тюрьме, отказавшись поступить на службу к русскому царю, и закончил свою жизнь во время осады Флоренции. Хотя в своем девизе он и написал «Друг Господа», душа этого выдающегося бойца и авантюриста, которому куда больше подошло бы время викингов, скорее всего, попала не в рай или в ад, а отправилась прямиком в Валгаллу.

Беренд фон Мелен посвятил остаток жизни критике Густава Вазы, в том числе в литературной форме, став одним из самых яростных ненавистников короля в Европе. Безусловно, ему было приятно узнать, что каравелла с грузом пушек и ценностей, захваченных в Кальмарском замке, так и не доплыла до Стокгольма.

«Элефантен»

Со времени сражения у стен Кальмарского замка прошло тридцать лет. Густав Ваза, ставший величественным стариком с бородой патриарха, мог с удовлетворением констатировать, что страна, которую он принял разоренной и раздираемой внутренними распрями, стала походить на хорошо налаженное помещичье хозяйство, в котором доля личной королевской собственности была самой высокой. Помогли «редукции» церковных земель, перешедших в собственность короны. Оппозиция была разгромлена, недоброжелатели притихли и не отваживались более называть короля «крутильщиком бычьих хвостов» — в память о давних временах плена, когда Густав бежал из Дании, маскируясь под погонщика скота. Возможно, король и сам уже вытеснил из памяти те времена, когда он был просто дворянином Густавом Эрикссоном. Даже свои многочисленные послания он подписывал уже не как прежде «Густафф». Перейдя на язык древних героев и цезарей, он называл себя по латыни «Густауус». Европейские властители, поначалу относившееся к Густаву как к выскочке, отобравшему корону у ее законного владельца — датского короля — уже давно приняли шведского монарха в свой избранный круг. Исключение составлял лишь русский царь Иван Грозный, отказывавший Густаву в прямых контактах. Гордый Густав, преодолевая унижение, был вынужден вести переписку с Иваном Грозным через новгородского воеводу. Впрочем, наследный принц Эрик вскоре поможет отцу избавиться и от этого последнего напоминания о его прошлом, по собственной инициативе вступив в прямое общение с русским самодержцем.

Каждый день из окна замка «Тре крунур» Густав мог видеть воплощение своей власти и могущества — строящуюся на верфи каравеллу «Элефантен», которая должна была стать самым большим кораблем на Балтике.

Этот корабль будет не только самым большим, но и самым красивым! Любекцы уже достаточно наиздевались над прошлым флагманом шведского флота пятидесятиметровой «Большой Каравеллой», называя ее «Большой коровой». Действительно, корабль получился довольно неуклюжим и неповоротливым из-за слишком высоких кормовых и носовых «каслей» — надстроек. Немецкий мастер Ханс перестарался, желая обеспечить флагману преимущество в ближнем бою. Но уж за строительством нового корабля Густав будет приглядывать лично!

Мы не знаем, насколько тесно опекал Густав мастеров, но можно предположить, что покоя им не было. В архивах сохранились сотни писем короля, где он раздавал советы и приказы своим подданным и по куда более мелким делам, чем строительство гордости шведского флота. Густав, казалось, знал все, а о деловых качествах своих подданных был самого низкого мнения. Он указывал, как надо солить салаку и на какую глубину следует ставить рыболовные сети, он знал, где надо сеять лен и коноплю, где и с кем торговать и как строить замки. А уж по кораблям второго такого эксперта не было во всей Швеции. Густав давал подробные инструкции, как положено изготовлять даже такое ничтожное плавсредство, как баржу для перевозки камня в Вадстене, приказывая строить «красивую баржу, как это предписано!» Она должна быть с килем, ходить под парусом, и в то же время обладать хорошей грузоподъемностью.

Мастера, занимавшегося строительством галер и известного под именем Якоба Корабела, король однажды вызвал к себе для разноса, чтобы, как гласило письмо «Мы его просветили, как ему следует строить, дабы это ему впоследствии помогло».

Нетрудно предположить, что флагману флота, возводившемуся на глазах короля, Густав уделял куда большее внимание, чем галерам или барже. «Вышлите список с указанием количества и видов вооружения, которое должно быть на вновь построенной каравелле — кстати, ее следует назвать — Новым Элефантеном», — приказывает король в одном из писем и добавляет уже с некоторой мягкостью, вероятно, чтобы не ранить тонкую натуру придворного живописца: «У Нас бы не вызвало неудовольствия, если бы там сверху был нарисован слон, самый величественный из тех, которых способен сотворить художник».

Слон и единорог, представленные на книжной иллюстрации начала XV века. Слон считался в Европе одним из символов власти, вплоть до конца XVI века он был почти мифическим животным, вроде единорога, которого никто не видел. Такое же условное изображение украшало и корму самого большого корабля шведского флота — «Элефантена».

Просьба короля была выполнена, и величественный слон украсил высокую корму каравеллы. До нас это изображение не дошло, но, скорее всего, мы бы с трудом узнали это животное и могли бы перепутать его с драконом. В Скандинавии о символах королевской власти — слонах и львах — имели самое смутное представление, местные живописцы руководствовались доходившими из Европы изображениями, как правило, мало похожими на натуру. Живых экземпляров слонов и львов ни Густав, ни его художники не видели, а приказ нарисовать максимально величественного слона открывал для творческой фантазии декоратора «Элефантена» поистине невероятные горизонты.

Сватовство с помощью «Элефантена»

Строительство каравеллы, занявшее почти пять лет, завершили в 1559 году, но увидеть гордость своего флота в бою Густаву так и не пришлось. Вместо пушечных ядер над палубой «Слона» вскоре засвистели амурные стрелы. Вновь построенная каравелла должна была навсегда породнить две королевские семьи: шведскую и английскую.

Наследный принц Эрик объявил отцу, что собирается жениться. Причем в качестве своей избранницы он назвал не дочку кого-либо из захудалых немецких князей, издавна снабжавших европейский север королевами, а наследницу английского престола Елизавету. Густав опешил. Он, конечно, знал, что принц — молодой человек с фантазией, образованный и любящий географию. Но именно карта наглядно показывала, какие расстояния отделяют Стокгольм от Лондона! И не переоценивает ли Эрик свои шансы на получении руки завидной невесты?

«Спаси и сохрани тебя всемогущий Господь от того, чтобы ты окончательно покинул пределы человеческого рассудка и погрузился в полное безумие!» — заклинает Густав наследника престола, находящегося, по его мнению, под влиянием «детских и романтических представлений».

Надо сказать, что в этой истории отец проявил завидное хладнокровие, а сын — мужество. Густав был известен вспышками необузданной ярости, которую он демонстрировал и по куда меньшим поводам, чем сообщение о брачных планах Эрика. Однажды король, рассердившись за какое-то служебное упущение, гонялся по замковому двору с кинжалом за своим секретарем, он забил до смерти придворного ювелира, осмелившегося без высочайшего разрешения взять себе один выходной день. С детьми он тоже не церемонился. Дочь Сесилию Густав раз так оттаскал за волосы, что выдрал у нее целые пряди, а на ее жалобы по этому поводу, остыв, ответил лишь следующее: «Волосы просто плохо держались на голове, как это бывает у многих».

Но Эрик обладал даром убеждения. Постепенно Густав склонялся к мысли, что, возможно, он уже стар и не может мыслить так широко и свободно, как это делает наследник. Ведь, как оказалось, отец и сын думали об одном и том же, лишь пути решения проблемы у них были разными.

Речь шла об установлении шведского контроля над всей торговлей с Россией. До захвата Нарвы в 1558 году у России не было своих портов на Балтике, и торговля шла через Ревель, принадлежавший Ливонскому ордену. Выход из Балтики через пролив Эресунн контролировала Дания, взимавшая пошлины со всех проходивших судов.

Густав Ваза хотел открыть новый маршрут. Роль Ревеля должен был взять на себя шведский Выборг, оттуда русские товары следовало перевозить в Швецию, далее грузы нужно было перемещать на западное побережье страны, в единственный шведский порт Эльвсборг. Таким образом английские и голландские купцы могли избежать посредников в Ревеле и Эресунне. И Густав, и Эрик прекрасно понимали все сложности реализации своих планов — путь через Швецию был неудобен, нужно было прокладывать дороги или строить канал — но можно было затруднить европейским купцам движение по проторенному маршруту. Время работало на Швецию: Ливонский орден разваливался, с востока в его территорию вгрызались русские, с юга двигались поляки, и, если бы удалось установить блокаду Финского залива, западным купцам ничего бы не оставалось, как только воспользоваться шведскими услугами.

Но если Густав искал решение внутри знакомого балтийского мирка, то Эрик, как бы сказали сегодняшние политологи, обладал масштабным геополитическим мышлением, окидывая мысленным взором всю Европу. Англия и Швеция, связанные семейными узами своих монархов, вместе могли легче справиться с конкурентами в борьбе за контроль над российской торговлей.

Сватовство «по переписке» было обычным явлением среди европейских монархов. В эпоху отсутствия фотографии ее роль играли портреты, написанные специально для отправки далекому жениху или невесте. С помощью этого изображения Эрик XIV пытался завоевать сердце английской королевы Елизаветы. Стевен ван дер Мелен. Масло (1561).

Возможно, выслушав доводы сына. Густав вспомнил, что и его собственное безумное предприятие молодости — восстание против Дании — увенчалось успехом. Так почему бы не попробовать? Главное, чтобы сын не терял голову и не транжирил понапрасну деньги. Приступы скупости к старости участились у основателя новой династии. Он мог тратить огромные средства на армию и флот, закатывать пиры и заказывать для себя в Европе одежду, сшитую по последней моде, но при этом приказывал наследному принцу спороть с кафтана серебряные пуговицы, считая это ничем не оправданным мотовством.

Эрик был уверен, что завоюет руку и сердце английской принцессы. Он был молод, красив, отлично образован и, в отличие от мужиковатого отца, имел превосходную голубую кровь, ведя свое происхождение от древних шведских королей. Вот что значит учиться на монарха с раннего детства!

В конце концов старый король поддался уговорам сына. В ноябре 1557 года в Лондон отправилось шведское посольство. Сватовство продолжалось почти пять лет, но видимого прогресса так и не было достигнуто.

Лорды благосклонно выслушивали аргументы в пользу шведско-английского торгового союза, но их энтузиазм приходилось подпитывать. Расходы посольства росли, между тем как сама Елизавета на все шведские уговоры отвечала уклончиво.

В 1558 году принцесса Елизавета стала королевой, и в Лондон устремились брачные посольства от всех свободных на тот момент европейских властителей. Конкуренция, конечно, была неприятна, но и здесь Эрик не терял духа. Он был убежден, что стоит ему явиться в Лондон, как все устроится.

Практичный Густав, перечитывая вежливые ответы Елизаветы сыну, видел в них совсем другое, чем витавший в облаках и подогреваемый самовнушением наследник престола. Королева вежливо, но определенно отказывала Эрику.

Король отдал распоряжение не давать принцу ни денег, ни кораблей, если он втайне от отца решит оправиться в Лондон.

Английская королева Елизавета так никогда и не вышла замуж, отказав многим венценосным женихам. Среди прочих к ней сватался и русский царь Иван Грозный, послам которого она велела передать, что «обручилась с английской нацией».

Видя, что упрямый старик может сорвать все предприятие на завершающей стадии. Эрик вступил в тайный союз со своим братом герцогом Юханом. Тот также был недоволен отцом, препятствовавшим его собственным масштабным планам. Юхан, получивший в управление Финляндию, хотел расширить свои владения за счет Эстонии, относившейся к разваливавшемуся Ливонскому ордену. Осторожный Густав и слышать не хотел о шведском вмешательстве в конфликт, который мог привести к войне с Россией или Польшей. Братья заключили соглашение: Юхан отправится в Лондон и уговорит Елизавету выйти замуж за Эрика, а брат за это поможет ему в ливонских делах.

Рано умершую мать Эрика, немецкую герцогиню Катарину Заксен-Лауенбургскую, Густав не любил. Это было известно и даже дало основание врагам короля утверждать, что тот убил молодую жену в припадке ярости. Второй брак Густава с Маргаритой Лейонхювуд оказался счастливым, и первенец Юхан был отцовским любимчиком.

Король мог отказать Эрику, но Юхану добиться своего было куда легче. Густав, ничего не зная о сговоре братьев, согласился раскошелиться в последний раз: отправить свадебную делегацию в Лондон во главе с Юханом.

Герцог Финляндский произвел самое лучшее впечатление при дворе. Кроме всего прочего, он оказался хорошим спортсменом, быстро научившись играть в игры, которые позднее стали теннисом и футболом: немаловажное обстоятельство для приобретения популярности в стране, помешанной на спорте. Брак Эрика и Елизаветы казался уже делом решенным. В Лондоне даже вышел двойной портрет будущих супругов, впрочем, быстро изъятый из продажи по распоряжению королевы.

Выборг был одной из самых мощных шведских крепостей на восточном побережье Балтики. В этом городе Густав Ваза собирался сосредоточить всю европейскую торговлю с Россией, установив морскую блокаду Ревеля.

В Стокгольм Юхан вернулся с запасом теннисных ракеток, кожаных мячей и с докладом, полным оптимизма, составленным согласно братскому соглашению. Густав узнал, что единственным препятствием для брака Эрика было отсутствие в Лондоне жениха.

Король, со вздохом подсчитав убытки от посольства Юхана, — 200 тысяч золотых, больше, чем стоила вся освободительная война в Швеции — решился на дальнейшие расходы. В конце концов, жалко было терять уже сделанные инвестиции. Но окончательное согласие должен был дать риксдаг, специально собранный для этой цели в апреле 1560 года. Отец и сын, оставив разногласия, на этот раз принялись вместе обрабатывать представителей сословий, расписывая экономические преимущества союза с Англией. Поездка Эрика в Лондон была одобрена.

Что лучше всего могло убедить английских лордов в шведской значимости, чем демонстрация флота! Риксдаг решил, что принц Эрик должен прибыть в Лондон с эскадрой, флагманом которой надлежало стать самому большому кораблю на Балтике — «Элефантену». 26 июля 1560 года каравелла отплыла из Стокгольма в порт на западном побережье страны — Эльвсборг — где она должна была соединиться с другими кораблями сопровождения. Эрик уезжал из Стокгольма на двадцать дней позже. Здоровье старого короля к этому времени так ухудшилось, что он не смог даже прийти на пристань и проводить сына. Густава мучили сильнейшие головные боли. Он жаловался, что голова так болит, будто вот-вот расколется на куски.

Швеция потратила огромные деньги на подкуп окружения королевы Елизаветы, но все попытки «шведских друзей» убедить Елизавету отдать руку и сердце Эрику оказались напрасны. Роберт Пик. Масло (начало XVII в.).

Король умер 29 сентября 1560 года. В последние часы жизни боль спала, и Густав мог окинуть мысленным взором свою жизнь. Возможно, он покидал этот мир в уверенности, что оставляет Швецию на пике могущества, готовую стать государством, союзным с одной из самых сильных стран континента — Англией.

Но Эрику так и не удалось отправиться в свое долгожданное путешествие. Весть о смерти отца застала его в Эльвсборге. Сватовство пришлось отложить. Нужно было принимать корону и оттеснять возможных конкурентов. Того же братца Юхана, к примеру.

Через год, уже став королем, Эрик предпринимает еще одну попытку добраться до Англии. Но, кажется, сама судьба мешает ему увидеть Елизавету. Если в первый раз планы нарушила смерть отца, то второе путешествие прервала буря. В течение одного дня «Элефантену» все же довелось побыть в роли «свадебного кадиллака» Эрика. Король прошел под парусом около ста километров, но сильнейший шторм заставил корабли повернуть назад к Швеции. Позднее Эрик жаловался Елизавете в письме, что они похожи на Одиссея и Пенелопу, которым стихии мешают соединиться.

Убедившись в невозможности морского путешествия, Эрик предпринял третью и последнюю попытку лично уговорить свою избранницу выйти за него замуж. Он решил добираться до Англии через Данию и Голландию. Но осуществить этот план помешал датский король Фредерик I. Хотя он и дал разрешение на проезд через свою страну Эрику со свитой из 300 всадников, но отказался предоставить в его распоряжение заложников. Дания и Швеция вновь находились на грани войны, и такая мера предосторожности была совершенно необходимой, если Эрик не хотел повторить судьбу своего отца в молодости.

Разразившаяся вскоре Семилетняя Северная война заставила молодого шведского короля окончательно отказаться от идеи «женитьбы на Англии».

Кроме Елизаветы, король пытался найти подходящую для себя и для Швеции партию среди других высокородных невест, сватаясь то к Марии Стюарт, то к Ренате Лотарингской, то к дочери гессенского графа Филипа Кристине, но все его усилия проваливались.

По иронии судьбы Эрик, столько лет добивавшийся максимально выгодного брака, женился не только абсолютно бескорыстно, но и опасно для себя. Королевой он сделал свою 17-летнюю любовницу Карин Монсдоттер, дочь простого солдата, а сына, родившегося у них, объявил наследником престола. Брак с простолюдинкой стал последней каплей для недовольных Эриком аристократов. Братья короля Юхан и Карл подняли против него восстание, Эрик был свергнут и провел последние годы жизни в заточении, изысканно объясняясь в письмах в любви своей супруге, едва умевшей читать.

Жизнь «свадебного кадиллака» Эрика, каравеллы «Элефантен», оказалась столь же короткой и печальной, как и самого царственного путешественника.

В 1564 году, после сражения с датчанами и любекцами у острова Эланд, флагман шведского флота сел на мель из-за ошибки штурмана. Эта мель, расположенная к северу от Борнхольма, и поныне называется «Элефантен». На пробоину удалось наложить временную заплату, и адмирал Клас Хорн решил вести корабль для ремонта на верфь неподалеку от Кальмара. Подготовительные работы начались еще на подходе, корабельные плотники сняли заплату, в отверстие хлынула вода и каравелла затонула в Кальмарском проливе. Небольшая шестиметровая глубина делала шансы на подъем «Элефантена» реальными. Плотники изготовили большие деревянные ящики, которые опустили на дно по краям корпуса. Ящики заполнили камнями, получив таким образом подставки для лебедок. Но все усилия сдвинуть огромную каравеллу с места ни к чему не привели. Попытки поднять гордость шведского флота в конце концов оставили, а чтобы «Элефантен» не достался в случае неудачного исхода войны датчанам, сверху насыпали еще несколько тонн камней.

О затонувшей на мелководье каравелле забыли на несколько столетий, вновь обнаружив ее лишь в начале 30-х годов двадцатого века. Глазам погрузившихся на дно водолазов открылась нижняя часть мощного дубового корпуса старинного корабля длиной около пятидесяти метров, внутри которого и снаружи лежали груды камней. Лучше всего сохранилась кормовая часть, ее было решено поднять и реставрировать. Работы по изучению «Элефантена» и консервации поднятых элементов конструкции продолжались с перерывами вплоть до начала 50-х годов, став первым большим проектом шведской морской археологии. Кормовая часть каравеллы экспонируется в помещении Морского музея в Стокгольме.

Весь корпус корабля поднять так и не удалось, несмотря на то, что водолазы вынули оттуда тонны камней балласта и тех булыжников, которые накидали сверху еще в XVI веке. «Элефантен» и сейчас лежит на месте своего неудачного ремонта, окруженный камнями, напоминающими о неудачных попытках его подъема. Темные дубовые шпангоуты, изготовленные из цельных кусков дуба, вырастают из глубины как корявые пальцы великана, брошенного на дно могущественными врагами. Так и кажется, что неведомые силы наказали гиганта за его тщеславную попытку соединить две страны, разделенные морем: Англию и Швецию.

Одна из каравелл Густава Вазы, найденная в 1990 году в Стокгольмском архипелаге. Она затонула в 1525 году, перевозя трофеи, захваченные при осаде Кальмарского замка.

Реконструкция кормовой части «Элефантена» из отдельных элементов, поднятых со дна, велась в 1938 году на верфи ВМС Швеции в Стокгольме. Затем эта огромная «деревянная мозаика» вошла в экспозицию Морского музея в Стокгольме.

Все началось со спора о национальной принадлежности символа «Три короны». Даже спустя несколько десятков лет после кровавого разрыва унии между Данией, Норвегией и Швецией в 1523 году датские монархи продолжали считать, что происшедшее разделение — не что иное, как историческое недоразумение. Сильнее всего задеть шведов можно было, лишив их монополии на национальную символику, поэтому «Три короны» с раздражающей последовательностью, начиная с 50-х годов XVI века, стали появлялись то на датских монетах, то на королевских печатях, то на знаменах и дверцах карет. Одно время «Три короны» символизировали единство Дании, Норвегии и Швеции, и для шведов сигнал был очевидным: Дания напоминала о своем праве на восстановление унии. Хотя Густав Ваза до последних дней своей жизни считал датчан средоточием всего зла на земле, язвительно отзываясь о них как о «добрых людях, которые всегда сохраняют свою врожденную доброту и сердечность и никогда не упускают возможности умыться шведской кровью», обострять конфликт по такому несущественному поводу он не хотел. Слишком тяжело досталась Швеции независимость, чтобы вступать в схватку с непредсказуемым финалом. Но для его старших сыновей Эрика и Юхана «Три короны» на датской службе были как красная тряпка для быка. Первые раскаты грома будущей войны разнеслись летом 1560 года, когда взбешенный датской наглостью Юхан мечом срубил шведскую символику с кормы датского корабля, бросившего якорь в Стокгольме, как раз напротив королевского дворца. «Моя седая голова из-за этого снова окрасится кровью», — смирившись с неизбежным, произнес Густав, узнав о происшествии.

Пророчество сбылось лишь через три года после смерти Густава. В августе 1563 года в Стокгольм прибыл датский посланец, француз, состоявший на службе короля Фредерика II, с королевским письмом об объявлении войны. Для вступившего на шведский престол Эрика XIV это было радостным и долгожданным событием, к которому он тщательно готовился. Король доказал, что его увлечение театром не пропало даром. Датский посол был проведен сквозь строй королевской гвардии, стоявшей в два ряда в парадном облачении и при полном вооружении. Психологический эффект от такого прохода длиной в несколько сотен метров, начавшегося у Стурчюрки — Большой церкви — и закончившегося в тронном зале, был так силен, что француз, как гласит хроника, оказался «донельзя перепуган и поражен и не мог вымолвить ни слова». Сияющий великолепием король, окруженный придворными, успокоил датского посланца и мягко приказал тому зачитать текст послания. Фредерик II объявлял Швеции войну.

В качестве ее причин были названы внесение Эриком в шведскую символику датских львов (остроумный ход, сделанный в ответ на датские эксперименты с «Тремя коронами»); попытки уговорить брата датского короля епископа Эзеля перейти на шведскую сторону; препятствия свободной торговле на Балтике и запрет на въезд в Ливонию для датчан.

Одновременно с Данией войну Швеции объявил Любек. Немецкого представителя Эрик лично принимать отказался, поскольку тот был послан не монархом, а «бургомистром и прочей швалью». Такого унижения самый могущественный город ганзейского союза не испытывал сотни лет! В результате посланцу Любека пришлось зачитывать текст об объявлении войны в куда менее торжественной обстановке — его выслушал бургомистр Стокгольма в помещении ратуши.

Так началась семилетняя Северная война, ставшая одной из самых кровавых и жестоких в истории конфликтов между Данией и Швецией.

Торговля с Россией

Датский и шведский короли были молоды и самолюбивы, поэтому спор о «Трех коронах» и «Трех львах» доводил их кровь до кипения. И все же не станем подвергать сомнению их рассудок, не упомянув и о других причинах войны. Ведь в войне на стороне датчан участвовал и Любек, а мирные купцы-прагматики из этого ганзейского города могли рассвирепеть и взяться за оружие лишь по одной причине: если существовала серьезная угроза их доходам.

Речь шла о контроле над русской торговлей. В 1558 году Россия впервые вышла на Балтику. Войска Ивана Грозного, разбив дряхлеющий Ливонский орден, захватили Нарву. У России появился глубоководный порт, а с ним — возможность торговли с Западом без посредников. В Нарву устремились суда голландских, английских, французских, датских и любекских купцов. Цены на западные товары в России резко упали. Но для Ревеля, через который до сих пор шла русская торговля, открытие пути на Нарву стало катастрофой. «Мы стоим на городских стенах и плачем, глядя, как корабли идут мимо Ревеля на Нарву», — жаловались ревельские купцы в одном из посланий в Швецию. Утерев слезы, ревельские предприниматели прибегли к последнему доступному им аргументу для возвращения западных купцов в свой гостеприимный город: был снаряжен каперский флот, который захватывал и грабил идущие на Нарву суда. Но вскоре Ревель убедился, что в одиночку он не может перерезать эту новую полнокровную торговую артерию.

Нарва на гравюре на меди XVI века. Справа — русская крепость Ивангород. Глубины, подходящие для причаливания больших купеческих судов, начинались лишь у Нарвы. В 1558 году русские войска штурмом захватили эту крепость. Россия впервые смогла без посредников торговать с Европой.

Ревельские послы отправились в Стокгольм, предложив Эрику сделку: Ревель переходит в шведское владение, а взамен Швеция перекрывает маршрут на Нарву.

Соглашение состоялось. С Ревелем на южном берегу Финского залива и Выборгом — на северном, Швеция легко запирала путь на Нарву. В апреле 1562 года шведский король публикует сообщение о запрете торговли через Нарву. Наместник в Выборге Якоб Хенрикссон получил приказ вооружить все имевшиеся в его распоряжении корабли и перехватывать торговые суда, шедшие на Нарву. Вскоре последовали уточнения. Шведским, финским и эстонским купцам разрешалось торговать с Нарвой, свободно могли следовать и те суда, которые по пути заходили в шведские порты и платили пошлину на свои товары. Если прежде посредником в русской торговле был Ревель, то отныне эту роль должна была играть Швеция.

Вид Ревеля (Таллина) на гравюре XVI века. С середины XIII века Ревель входил в состав Ганзы. Гравюра Адама Олеариуса и др. (1696).

О том, насколько успешно проходила каперская деятельность, говорят цифры лишь за один только 1562 год. Шведам удалось задержать 32 торговых судна, из них 11 — любекских.

Семилетняя Северная война

Война стала лишь вопросом времени. Уже с весны 1563 года Швеция начала к ней подготовку, запретив экспорт продуктов питания. Флот получил приказ выйти из гаваней и демонстрировать силу. Эрик был уверен, что Швеция сможет легко разбить и Данию, и Любек. Проблема заключалась лишь в том, что то же самое считали его противники в отношении Швеции.

Военные действия на суше шли в южной части Скандинавского полуострова, где сходились границы Дании и Швеции. Враги не могли нанести друг другу решающего поражения на поле боя, поэтому и датский, и шведский короли стремились превратить территорию противника в пустыню. Солдаты получали приказы жечь, убивать, грабить.

Впрочем, они готовы были это делать и без высочайшего повеления. Немецкие наемники Фредерика маршировали на войну через провинцию Сконе, бывшую тогда датской территорией. Они были столь ужасны, что король в специальном обращении к крестьянам просил все прятать на пути этих защитников Дании. Добравшись же до настоящих врагов — мирного шведского населения — наемники уже никак не сдерживали свою ярость. Они отрезали языки и груди женщинам, убивали детей, соревновались в стрельбе, используя в качестве мишеней крестьян. Но и солдаты Эрика, вдохновляемые его кровожадными призывами, ничуть не уступали в зверствах своим противникам. Особенно отличились шведы при захвате города Роннебю в 1564 году.

«Вода в реке покраснела от крови. Враги были так покорны, что справиться с ними было совсем несложно, их кололи как диких свиней. Яростные финны не пощадили никого, кроме нескольких женщин и детей. Более двух тысяч мужчин были обезглавлены», — так восхищенно описывал шведский король в одном из своих писем бойню, устроенную его войсками. Историки по праву назвали Эрика человеком Ренессанса. Его интересы были многообразны, и все, чем он занимался, он делал талантливо и с душою: играл ли на лютне, писал стихи, или предавался своим инстинктам палача.

Противники пролили моря крови, сожгли десятки городов и поселений, но счет так и оставался ничейным. Датчане в 1563 году захватили Эльвсборг — единственный шведский порт на западном побережье, через который Швеция могла поддерживать связи с Европой, но уже через два года блокада была прорвана. Шведские войска взяли датский атлантический порт Варберг.

Ивангородская крепость была возведена в 1492 году в рекордно короткие сроки, всего за одно лето. Свое название она получила в честь Великого князя Ивана III, основавшего крепость.

Успехи шведского флота оказались более существенными, чем достижения армии, но ждать их пришлось почти два года. Первый командующий флотом адмирал Якоб Багге сдался любекцам в плен в самом начале войны, перейдя на палубу вражеского корабля с горящего «Марса». Сменивший его Клас Флеминг преуспел в охоте за торговыми судами, но столкновения с датско-любекским флотом так и не добился. Назначенный на место Флеминга Клас Хорн показал себя куда более умелым и решительным флотоводцем. Шведскому флоту удалось установить контроль над восточной частью Балтики, и Эрик, наконец, добился своего: вся русская торговля, хотя и увядшая из-за войны, теперь пошла через Швецию, сосредоточившись в Выборге и Ревеле. На очереди была борьба за южную Балтику. Король поставил перед своим адмиралом две задачи. Во-первых, следовало открыть сообщение с северогерманскими городами, не присоединившимися к Любеку в этой войне, во-вторых, заблокировать выход из Эресунна и начать брать пошлины с проходивших через пролив торговых судов.

Шторм, в который попала датско-любекская эскадра, довершил ее потери, понесенные в двух морских сражениях — при Борнхольме и Эланде. Шведы до конца войны оставались хозяевами на Балтике.

Шведам за их успехи на море стоило благодарить не только своего командующего Класа Хорна, но, по крайней мере, еще двух людей: датского адмирала Ханса Лауритзена и неизвестного шведского пушкаря, меткий выстрел которого снес голову командиру датского корабля «Ахиллес» Кристоферу Могенсену.

Лауритзен, судя по дошедшим до нас документам, обладал сочетанием роковых для военачальника и его подчиненных качеств. Он был упрям, некомпетентен и не желал признавать свои ошибки. В 1566 году шведский флот караулил у выхода из Зунда в Балтику, поджидая скопившиеся с атлантической стороны пролива торговые суда. Король Фредерик запретил проход торговым кораблям до тех пор, пока датский флот не выбьет «шведскую пробку». Но когда датская эскадра подняла якоря, оказалось, что один из кораблей, «Ганнибал», был неправильно нагружен и поэтому двигался накренившись. Адмирал приказал своим кораблям остановиться до устранения неисправности, а торговый караван между тем проследовал мимо — прямо в руки шведов. В объяснительной на имя короля Ханс Лауритзен всю вину за случившееся свалил на капитана и штурманов «Ганнибала», которые отправили назад 30 ластов балласта, присланных им адмиралом. Так и видишь этого флотоводца, пытающегося предстать здесь в роли простого снабженца, пунктуально выполнившего свои несложные обязанности!

Похоронная процессия

Но вскоре этот адмирал совершил еще одну ошибку. На этот раз ее последствия привели к настоящей катастрофе.

Знал бы шведский артиллерист, обезглавивший командира «Ахиллеса» во время боя у острова Эланд, что своим выстрелом он потопит 15 датских и любекских кораблей, он заговорил бы о чуде.

Командир корабля и дворянин — не простой матрос: он имел право быть похороненным в освященной земле при церкви. Начинался шторм, прервавший сражение, и противники разошлись. Шведский флот скрылся в шхерах, а остатки датско-любекской эскадры в составе 39 кораблей превратились в похоронную процессию, направившуюся к ближайшей датской территории — острову Готланд. Любекцы требовали захода в Данциг, где можно было починить потрепанные в сражении корабли, но датчане настояли на своем: прежде всего похороны, а уже затем — ремонт.

Гравюра, изображающая гибель датско-любекского флота на рейде Висбю. Иллюстрация к хронике Гаспара Енса о деяниях короля Фредерика II (1593).

Датский наместник на Готланде Енс Билде, получив сообщение о цели прибытия эскадры, не мог отказать адмиралу в его просьбе, но предупредил, как гласит хроника, об опасности якорной стоянки на рейде Висбю. Билде сообщил адмиралу, что «там очень дурное дно, на котором не держат якоря, и он бы сам не решился поставить там на стоянку даже самое маленькое суденышко, не говоря уже о всем Королевском флоте».

Предупреждая о «дурном дне», наместник знал о чем говорил. Многие участки дна возле Готланда, в том числе в районе Висбю, имеют вид ступенчатого каменистого плато, лежащего на глубине от трех до шести метров. Сорвавшийся с якоря корабль может налететь на уступ плато и разбиться. Опасность усугублялась плохой погодой. По пути к Висбю датско-любекский флот уже попал в шторм предыдущей ночью, и готландский наместник боялся, что буря может повториться. Опасения наместника разделяли командиры кораблей датско-любекской эскадры, но на флоте командует один человек. А Ханс Лауритзен считал себя самым опытным знатоком погоды на Балтике. По его убеждению, каждую ночь штормить не могло, а наместник, этот сухопутный чиновник, не способен был рассуждать о морском дне и бурях.

Все же некоторые корабли эскадры встали на рейде как можно дальше от берега — это их потом и спасло.

В городском соборе Висбю состоялись торжественные похороны обезглавленного командира «Ахиллеса», и экипажи вернулись на свои корабли. На следующее утро эскадра намеревалась покинуть Готланд. Все было тихо, но хроника короля Фредерика II свидетельствует, что небо к вечеру приобрело странную окраску, а вода под кораблями как бы кипела. Ночью 27 июля 1566 года разразился страшный шторм. Вот как описывает хроника случившееся:

«Сквозь задымленное солнце было видно, как небо изменило цвета, став желтым и зеленым, а прошлую ночь были отчетливо слышны жалкие возгласы и крики под кораблями из воды. Хотя и погода и ветер были тихи. было слышно, как шипело и шумело странным образом под кораблями будто уже сильно штормило. Слышались также многие жалкие крики в воздухе, так что многие тому удивлялись. В два часа ночи обрушился отвратительный и ужасный шторм на землю, такой, что люди на земле и в домах никогда прежде не слыхали и даже не помнили о такой погоде ранее. Это продолжалось целых шесть часов и ни якоря, ни канаты, ни человеческая помощь не могли спасти корабли или людей. Но многие (корабли) налетели друг на друга, а большинство на берег, и разбились на куски, и слышны были в городе и в замке такие ужасные крики и вопли людей, что сердце от этого плачет. Но никто не мог дать им ни малейшей помощи или поддержки. Эта ночь была одной из самых печальных и ужасных ночей, которые эти государства пережили за сотни лет».

Шторм легко отрывал якоря от каменистого дна, якорные канаты рвались, неуклюжие каравеллы, не отличавшиеся маневренностью, пытались уйти под углом к ветру подальше от суши, но чаще всего эти попытки заканчивались поражением.

На следующее утро глазам жителей Висбю предстало страшное зрелище. Весь берег на многие километры был усеян обломками кораблей и телами утопленников.

Погибли двенадцать датских и три любекских корабля, буря унесла жизни от пяти до семи тысяч человек. Чтобы мы могли судить о масштабах катастрофы, напомним, что население Стокгольма в то время составляло около девяти тысяч.

В шторм погибли два датских адмирала — Ханс Лауритзен и Енс Ульфстанд Труидсон — и любекский адмирал Бартоломеус Тиннапфель, бывший по совместительству бургомистром Любека. На дно ушли два флагманских корабля — датский «Самсон» и любекский «Морианен», названия прочих кораблей, нашедших свою смерть на рейде Висбю, также известны. Это уже знакомый нам «Ганнибал», которого не спас даже правильно загруженный балласт, «Меркуриус», «Ахиллес», «Энгелен», «Флорис», «Сулен», «Когехоген», «Папегойен», «Гриббен», «Энгельске Фортун». «Хертиг Адольфс пинке», «Йошва» и «Меервейб».

Тела погибших жители Висбю зарыли в общих могилах. Об устройстве торжественных похорон или индивидуальных могил хотя бы для адмиралов не было и речи. Стояла летняя жара, и нужно было спасаться от возможной эпидемии.

Корабли разбились в щепки, поэтому поднимать было просто нечего. Но можно было достать пушки. Этим в течение девяти лет занимался местный житель Миккель Вракарен — Кораблеискатель — большой специалист водолазного дела, судя по его прозвищу.

Большую часть корабельной артиллерии Миккель поднял, об этом говорится в письме датского короля: «То, что они не пропустили даже самой малой пушки для Нас, кажется поистине удивительным!»

Постепенно о давней катастрофе забыли.

Новый интерес к этому эпизоду Семилетней войны появился лишь в наше время, после сенсационного обнаружения в 1956 году на дне в самом центре Стокгольма корабля «Ваза». По всей Швеции тогда пробудился интерес к загадкам морского дна, а на Готланде толчок к поискам следов давних кораблекрушений дал ни кто иной, как человек, нашедший «Вазу» — знаменитый Андерс Франзен. В начале 60-х он читал лекцию в Техническом Клубе Висбю о затонувших кораблях, упомянув среди прочего о гибели датско-любекского флота на городском рейде.

Местные аквалангисты-любители приступили к поискам. Прочесывать решили вдоль края подводного плато, обрывавшегося в глубину в 25–50 метрах от берега. Если старинные хроники передавали ход трагедии верно, то корабли должны были дрейфовать к берегу и разбиваться о возвышающийся край плато. Предположения оказались верны: на дне вдоль всей линии обрыва лежали странные бесформенные ржавые глыбы. Когда эти куски разбили на берегу, оказалось, что внутри большинства из них находились пушечные ядра. Но в некоторых, как насекомые в кусках янтаря, скрывались превосходно сохранившиеся предметы с кораблей.

О том, что обнаружено место гибели «Ганнибала», рассказала серебряная ложка, найденная внутри одной из глыб. На ней были выбиты три герба, а также инициалы JUT и LB. Поиски в архивах помогли решить загадку. JUT были начальными буквами имени и фамилии вице-адмирала Енса Ульфстанда Труидсена, погибшего со своим кораблем «Ганнибал», a LB оказались инициалами его жены Лисбет Билле.

Один за другим из корродировавших глыб, некоторые из которых были почти полутораметрового размера, извлекались остатки давней трагедии: приклад мушкета, бытовые предметы, меч, монеты, искусно декорированная корабельная дудка…

Поисковые работы с перерывами продолжались вплоть до начала 80-х годов, а в 83-м году был найден настоящий серебряный клад: 233 монеты, отчеканенные различными германскими епископствами, городами и княжествами.

Предполагается, что аквалангисты наткнулись на место гибели любекского адмиральского корабля «Йошва», где находилась корабельная касса. Со временем деревянный сундук распался, и его содержимое высыпалось на дно, покрыв серебром площадь в 15 на 20 метров.

Неизвестно, какие ценности подняли со дна любители древностей, не желавшие сотрудничать с музеями. Свидетели говорят о бронзовой пушке, которую подцепила землечерпалка во время работ по углублению дна порта Висбю. Пушку увезли куда-то в автофургоне прежде, чем Готландский областной музей успел вмешаться и остановить грабеж.

Кто знает, какие еще тайны прошлого скрываются на дне совсем недалеко от городских пляжей Висбю? Место давней катастрофы датско-любекской эскадры так и не удалось обследовать до конца. Поиски под эгидой Готландского областного музея были приостановлены из-за нехватки средств на консервацию уже найденных образцов, и можно только надеяться, что аквалангисты, работающие на «черный рынок» древностей, не приняли подводную эстафету у добровольных помощников государства.

Наиболее ценные экспонаты, найденные на месте гибели эскадры, представлены в экспозиции Готландского областного музея, а посетители городского собора Висбю могут обратить внимание на мрачную картину, украшающую одну из его стен. Это эпитафия адмиралу-бургомистру Любека Бартоломеусу Тиннапфелю, который точно предчувствовал свою смерть, не желая вести корабли к Готланду.

Эпитафия в домском соборе Висбю, посвященная бургомистру Любека и адмиралу Бартоломеусу Тиннапфелю. Он не хотел делать промежуточную остановку у Готланда, предлагая сразу идти в Данциг. Датчане его переубедили.

Семилетняя Северная война унесла десятки тысяч жизней с обеих сторон, и гибель датско-любекской эскадры у берегов Готланда — лишь один из ее эпизодов. Чего же достигли стороны ценой всех этих жертв? Да почти ничего. Согласно мирному соглашению, подписанному в Штеттине в 1570 году, стороны отказывались от взаимных территориальных претензий, Дании не удалось восстановить унию, а Швеция не смогла сохранить монополию на русскую торговлю. Некоторым утешением для датского самолюбия стало закрепленное за Данией договором право использовать в качестве своей государственной символики «Три короны», что еще долгие годы будет отравлять отношения между двумя странами.

Корабли датско-любекской эскадры погибли на мелководье, поэтому волны быстро разметали их корпуса, а предметы, находившиеся на борту, поглотил песок. Однако аквалангистам все же удалось найти много ценных экспонатов. Среди них выделяются богато декорированный кинжал и изысканная серебряная дудка, принадлежавшие, вероятно, одному из адмиралов.

Более весомым для Копенгагена стал пункт договора, согласно которому Швеция получала назад свой порт на западном побережье Эльвсборг за выкуп в размере 150 тысяч серебряных далеров. Но, как оказалось, этот финансовый удар в конечном итоге лишь укрепил Швецию. Чтобы найти средства для выкупа Эльвсборга, корона бросила все силы на развитие горнорудной промышленности, прежде всего добычи меди, и вскоре Швеция стала мировым лидером в этой области.

Медь помогла выплатить долг, став экономической основой новых шведских военных авантюр.

Видя, что власть в его руках расползается, как ветхая ткань, и сегодняшние приверженцы завтра могут стать сторонниками Дмитрия, Шуйский обратился за помощью к шведскому королю. Если Карл не пришлет войска, поляки, победив в России, обратят свои силы на Швецию. Карл IX прекрасно понимал, что это не шантаж загнанного в угол русского царя, а реальная угроза. Используя северную Россию как плацдарм, войска Сигизмунда могли угрожать и восточной Эстляндии с Ревелем, и Финляндии. Шведские коменданты Нарвы и Выборга еще до обращения Шуйского пытались стабилизировать ситуацию на востоке, рассылая письма в соседние русские области с призывами к населению оставаться верными русскому царю. Но города и крепости приносили присягу Лжедмитрию. К февралю 1609 года, когда в Выборге встретились для переговоров шведские и русские посольства, в руках Шуйского, кроме Москвы, оставались лишь Смоленск и Новгород.

О составе шведского экспедиционного корпуса и условиях платы договорились быстро. Карл IX для Ливонской войны набрал несколько тысяч наемников в Европе — преимущественно шотландцев, валлонов, французов и немцев — и был даже рад дать их взаймы русскому царю. Интенсивность войны с датчанами и поляками как раз ослабла, и наемники, пребывавшие в праздности, стали лишь обузой казне и источником внутренних неурядиц. Было решено, что на помощь Шуйскому отправятся пять тысяч воинов: три тысячи пехоты и две тысячи конницы. Командовать войском король поручил 27-летнему генералу Якобу Делагарди, сыну знаменитого полководца Понтуса Делагарди. Он уже успел продемонстрировать свои воинские таланты в сражениях с поляками в Ливонии и позднее, на службе Морица Нассауского. Русские обязались давать ежемесячно на содержание войска 32 тысячи рублей, а в случае задержки жалованья платить вдвойне. Кроме того, царь гарантировал свободный проход войскам через его земли (пункт договора, излишне оптимистично оценивавший возможности изгнанного отовсюду Шуйского) и предоставление шведским войскам права закупать лошадей, продукты питания и прочие припасы по действующим ценам. В соглашение с врагом обе стороны обещали не вступать, русские отказывались от притязаний на Ливонию, а шведы обязались передавать царю все отбитые ими у поляков и Дмитрия города и крепости.

Самым тяжелым стал вопрос территориальных уступок, которых шведский король потребовал от Шуйского. Шведы настаивали на передаче Кексгольма с прилегающей областью. В таком случае, имея Выборг на Финском заливе и Кексгольм на Ладоге, Швеция запирала проход через Карельский перешеек в Финляндию — единственный удобный путь для нападения на нее с востока.

Русские послы сообщили, что царь поручил им принять эти условия. Но соглашение следовало сохранять в строжайшей тайне, поскольку, «если распространится по Московии слух о предстоящей передаче Кексгольмской области шведам, многие покинут Шуйского. Поэтому, велев выйти своим спутникам, они под клятвой молчания, секретным образом и на языке, без переводчика непонятном, уславливаются о присоединении Кексгольмского замка с областью навсегда к шведским территориям», — писал Видекинд со слов очевидцев.

5 марта 1609 года Якоб Делагарди выступил из Выборга в поход на Москву со своим интернациональным войском. Новгород — единственный большой город на северо-западе России, еще остававшийся верным Шуйскому, — встречал Делагарди как освободителя. Навстречу ему выехали бояре с полуторатысячным эскортом, с городских стен шведам салютовали пушечной и ружейной пальбой.

От стен Новгорода войско Делагарди, усиленное пятитысячным отрядом 23-летнего новгородского воеводы Скопина-Шуйского, племянника царя, двинулось на помощь осажденной Москве. Шведы шли по разоренной голодной стране, где все воевали против всех. Обещанная наемникам плата доставлялась не вовремя и не полностью. У Калязина под Москвой случился первый бунт финской конницы и пехоты. Полуголодные войска, измотанные постоянными стычками, боялись идти в глубь огромной страны. Солдаты считали, что король решил принести их в жертву ради собственных политических планов. Финны, а за ними французы и немцы, отняв у командиров знамена, повернули назад. Делагарди с трудом уговорил их продолжить поход. Зачинщиков беспорядков генерал помиловал, чтобы слухи о казнях среди шведов не усилили боевой дух сторонников Дмитрия.

Кроме задачи удержания войска в повиновении и продолжения похода, Делагарди был вынужден оправдываться перед двумя монархами. Шведский король в письмах негодовал по поводу того, что Кексгольм с окрестностями еще не передан шведам (а как передать, если город принес присягу Дмитрию и отказывался выполнять распоряжения Шуйского о сдаче!), русский же царь умолял прислать еще солдат, хотя бы четыре тысячи, обещая за эту услугу все что угодно. «Наше царское величество вам, любительному государю Каролосу королю, за вашу любовь, дружбу, вспоможение и протори, которые вам учинились и вперед учинятся, полное воздаяние воздадим, что вы у нашего царского величества по достоинству ни попросите: города, или земли, или уезда», — пишет Василий Шуйский весной 1609 года.

Почти год двигалось войско Делагарди на Москву, и хроника этого похода — бесконечные жалобы командующего на недостаток денег, плохую помощь русских союзников и ненадежность собственных войск. Наемники возмещали задержки жалованья грабежами, что усиливало враждебность местного населения к шведам. От поляков шли послания, в которых шведов упрекали в поддержке ложного государя и обещали хорошую плату, если они перейдут на сторону Дмитрия. Все это снижало боевой дух солдат Делагарди, общее недовольство время от времени выливалось в открытое неповиновение. В начале августа 1609 года все шведское войско второй раз двинулось назад, в Финляндию, и Делагарди на этот раз пришлось отступать вместе с солдатами, чтобы, как он впоследствии объяснял, оставшиеся без присмотра наемники не слишком бесчинствовали в грабежах.

Между тем положение царя все ухудшалось. Узнав, что Василий Шуйский обратился за помощью к шведам, польский король посчитал себя свободным от обязанности хотя бы внешне соблюдать условия перемирия. Сигизмунд объявил войну Шуйскому и выступил в поход на Россию, осадив Смоленск.

Русского царя от поражения могло спасти только чудо, и оно случилось. Как только выпал снег и армии по всем законам войны должны были снизить активность до следующего лета, корпус Делагарди приобрел повышенную мобильность. Несколько тысяч северян, «частью из Норботнии, частью из Московии», встали на лыжи.

История не донесла до нас подробностей триумфального вступления в Москву соединенных отрядов Делагарди и Скопина-Шуйского 12 марта 1610 года, но мы можем представить себе картину, уникальную в истории освобождения европейских столиц. По меньшей мере четыре тысячи солдат шли под звон колоколов московских церквей на деревянных лыжах, и еще неизвестное количество — на железных.

Москва встречала Скопина-Шуйского как «отца отечества», между тем как Делагарди именовался «защитником общей свободы».

В эти дни наемники Делагарди могли порадоваться, что не расправились со своим полководцем и не перешли на сторону Дмитрия во время тяжелого похода. Василий Шуйский раскрыл перед своими спасителями все кремлевские сокровищницы. На наемников высыпался дождь подарков: золото, меха, оружие, украшенное драгоценными камнями, царская золотая и серебряная посуда.

Делагарди был удостоен величайшей чести, какой не пользовались даже приближенные царя: ему разрешили прийти на аудиенцию к Шуйскому с саблей в ножнах.

И здесь, поднявшись на вершину успеха, царь сам стал готовить свое свержение. Молодой талантливый военачальник Скопин-Шуйский приобрел слишком большую популярность в народе. В нем видели будущего царя, преемника Шуйского. Некоторые города присылали к воеводе своих представителей, прося его взять корону уже сейчас. Хотя Скопин-Шуйский отвергал эти просьбы, в окружении царя посчитали его слишком опасным соперником. Государство едва спаслось от гибели, а бояре вновь составили заговор — движущую силу всей пятнадцатилетней русской Смуты. На пиру у брата царя Дмитрия Шуйского его жена поднесла молодому герою чашу с вином. Тот выпил, почувствовал себя плохо, из носа и изо рта у него хлынула кровь, и вскоре Скопин-Шуйский скончался.

Как свидетельствуют хроники, Делагарди видел, что вокруг друга сгущаются тучи, просил его не доверять боярам, но разве можно требовать предусмотрительности от 24-летнего юноши, который сам жил по законам чести, да к тому же был опьянен успехом и славой!

Отныне воевать против поляков Делагарди пришлось вместе с человеком, которого он считал виновным в гибели друга. Командовать русским войском стал Дмитрий Шуйский, бесталанный полководец, более привычный к дворцовым интригам.

В битве под Клушиным Делагарди потерпел унизительное поражение от командующего польским войском Станислава Жолкевского.

Коронный гетман вел уже не собранные по «частной инициативе» отряды авантюристов, какие составляли армию Дмитрия, а настоящие королевские войска.

Наемники Делагарди, как обычно, жаловались накануне сражения на невыплату жалованья и отказывались воевать. Им привезли требуемое — деньгами, отчеканенными из переплавленных золотых и серебряных кремлевских сосудов, а недостающую часть жалованья возместили сукном и мехами.

И все же, даже получив обещанное, французские и немецкие наемники, развернув знамена, перешли на сторону поляков.

Делагарди, оставшись лишь с горсткой финнов и шведов, был вынужден принять великодушные условия Жолкевского. Гетман согласился отпустить тех, кто остался верен Делагарди, если генерал обязуется не поддерживать князя Московии и уведет свои части из России.

Делагарди не оставалось ничего другого, как согласиться. Вскоре он нарушит это соглашение, заключенное лишь в устной форме. Шведские историки впоследствии будут приводить это обстоятельство как свидетельство того, что, несмотря на обман, честь военачальника осталась незапятнанной.

Клушинское поражение стало переломным, если говорить об участии шведов в русской гражданской войне. Отныне Делагарди из солдата, выполнявшего лишь договорные условия о военной помощи, превратился в активного игрока на русской политической сцене.

Он стал действовать в нескольких направлениях. Прежде всего он сосредоточился на подчинении шведской короне возможно больших российских территорий.

В письме королю в Стокгольм командующий сообщает, что дни Василия Шуйского у власти сочтены. Польша вот-вот захватит Россию, поэтому необходимо, пока не поздно, делить страну с поляками. Если король пришлет подкрепление, Делагарди возьмет Новгород — ключ ко всему русскому северо-западу!

Шведский царь

В российском хаосе открылась и другая возможность, еще более головокружительная: посадить на московский престол шведского царя. Политические прогнозы Делагарди оправдались: бояре лишили Шуйского короны и насильно постригли в монахи, а новым царем провозгласили сына польского короля — принца Владислава. Новая интрига развивалась стремительно. По всем русским городам из Москвы поскакали гонцы с грамотами: присягайте Владиславу! В ставку короля Сигизмуда под Смоленском отправилась депутация московских бояр с радостным сообщением об избрании на русский престол польского принца. В качестве главного условия воцарения Владислава московские послы поставили сохранение в России православия без каких-либо изменений. Надо сказать, что во все годы русской смуты, когда вдруг стало позволено все, а редкое прежде слово «измена» вошло даже в бытовую переписку, единственным стержнем, державшим страну, оказалась религия. Русская аристократия легко торговала страной, продавая ее целиком и по частям то польскому королю, то шведскому, то лжедмитриям, но отказ от православия не подлежал обсуждению. Религия и стала в конечном счете той силой, которая объединила страну.

Многие русские города, уставшие от бесконечной междоусобицы и привыкшие за эти годы к самым неожиданным изменениям власти в Москве, присягнули Владиславу. Казалось, были готовы исполниться самые худшие прогнозы Карла IX, заставившие его отправить в Россию экспедиционный корпус. Швеция могла оказаться во враждебном польском окружении. Поэтому поход Делагарди на Новгород можно расценивать одновременно и как завоевательную, и как защитную операцию.

Военные действия шведов сопровождались лихорадочной политической активностью. Как воспрепятствовать воцарению Владислава? Да лишь одним способом: предложить своего кандидата на престол! В пользу этой идеи говорила растущая в России ненависть к полякам и невнятная реакция польского короля на предложение московских послов. Он отказывался дать определенный ответ, сына в Москву не отпускал, и все это позволяло сделать вывод, что Сигизмунд сам намерен захватить Москву и присоединить Россию к Польше. Путь гонца в Стокгольм и его возвращение занимали несколько недель, выяснять мнение короля было некогда. И Делагарди решил действовать самостоятельно. Он отправил письма в Москву и Новгород с предложением избрать на престол одного из шведских принцев, Густава Адольфа или Карла Филипа.

В письме королю Делагарди просит извинить его за эту самостоятельность, он решился на подобный поступок исходя из своего убеждения, что монархи всегда думают о расширении своих границ, а не об их сокращении. Объясняя свою масштабную политическую интригу Густаву-Адольфу, вступившему на престол после смерти отца, Делагарди выразил свою мысль еще более четко: русским царем Густаву Адольфу, когда он еще был наследным принцем, следовало стать лишь для того, чтобы, короновавшись затем в Швеции, оказаться властителем обоих государств.

Московиты на предложение Делагарди ответили положительно: в столице как раз случилось столкновение с поляками, которые подожгли город и заперлись в Кремле. Польский принц на московском престоле уже не вызывал энтузиазма даже у инициаторов этой идеи. Лжедмитрия-2 во время попойки убили татары, но не успела его вдова снять траура, как на западе России объявился очередной самозванец, чтобы «сделать Дмитриев вечными для всех московитов», как изумленно пишет Юхан Видекинд. Новый царевич оказался бродячим торговцем ножами, его узнали и прогнали из Новгорода, но Ивангород признал самозванца за царя, встретив трехдневной пушечной пальбой. Страх того, что начнется новый виток гражданской войны, делал шведского принца все более популярным в России. «Судьба Московии враждебна отечественному государю, который не может справиться с соперничеством вельмож», — высказал общее мнение московской аристократии боярин Бутурлин, прибывший для переговоров с Делагарди.

Москва, в центре которой засели поляки, «сдалась» шведскому принцу без боя, но Новгород колебался и требовал отвода шведских войск от стен города. Тогда Делагарди подкрепил свою просьбу пушками.

Началась осада. И лишь после того, как шведам удалось подвести медную петарду, пробить брешь в городском валу и захватить предместья, митрополит Исидор и воевода Иван Одоевский пошли на переговоры.

16 июля 1611 года войска Делагарди штурмом взяли Новгород, почти на шесть лет ставший шведским городом.

Новгород был одним из немногих русских городов, окруженных каменной стеной. Шведы под командованием Делагарди (на белом коне, слева) сумели, однако, взять город всего за несколько дней осады. Предатель открыл шведам ворота, и запершиеся в кремле воевода с митрополитом сочли за благо сдать город.

В договоре о сдаче содержались два важных пункта.

Пункт шестой гласил, что «не будет разрешен вывоз отсюда в Швецию без ведома или согласия московитов никакого имущества в виде чеканной монеты, пушек, колоколов, пороха, свинца и иных вещей или товаров». В седьмом пункте боярам и горожанам запрещалось выселяться из города в деревни под страхом наказаний.

Открыв сундуки городской казны. Делагарди понял, почему новгородцы так упорно отказывались подчиниться требованиям Москвы расплатиться с его солдатами согласно договору: годы Смуты опустошили один из богатейших городов России. В казне Новгорода оказалось всего 500 рублей!

Вступив в Новгород, Делагарди мог уже легко добиваться выполнения своих политических требований. Новгород присягнул младшему сыну Карла IX, одиннадцатилетнему Карлу Филипу. За ним последовали другие города российского севера — Тихвин, Ладога, Каргополь, Белозерск, Вологда, Холмогоры. Делегации этих богатых купеческих городов, надеявшихся с воцарением шведского принца в Москве на улучшение Балтийской торговли, даже упрекали новгородцев в том, что они медленно двигают «прекрасное дело». Купцы севера договорились о сборе денег для принца, которые он должен был потратить на изгнание поляков из пределов России. Москва проявляла все большее нетерпение, желая видеть в России шведского царя. Некоторые города еще отказывались признать Карла Филипа заочно, но заявляли о своей готовности сделать это, как только он пересечет русскую границу. И здесь-то заключалась главная проблема. Претендент на престол, «юноша, обладающий исключительной ласковостью, благоразумием и авторитетом», как говорилось в письме московских бояр, в Россию все не ехал. Делагарди засыпал Стокгольм просьбами скорее прислать принца, поскольку ситуация в России меняется стремительно, он отправлял в Швецию письма-присяги русских городов в качестве доказательства того, что «почва готова», но там все еще сомневались. Поддерживать у русских верноподданические настроения в этой ситуации становилось все сложнее. Делагарди прибег к последнему способу поторопить короля: по его настоянию в Стокгольм выехало пышное московское посольство в составе ста человек. Но едва посольство вступило в пределы Финляндии, как король Карл IX умер. С 9 октября 1611 года во всех шведских церквях звонили колокола, и лишь русские послы долгое время не знали о печальном событии. Чтобы они не повернули назад, было дано строгое распоряжение: посольство изолировать, на стоянках всех держать вместе, о смерти короля не говорить. Принятые меры предосторожности удались: вся Швеция скорбела, и лишь сто человек, пересекавших Финляндию на пути в Стокгольм, готовились к встрече с королем.

Но даже когда посольству сообщили о смерти короля, русские посланцы не потеряли своего энтузиазма. Они добивались отъезда Карла Филипа в Москву. На этот раз неожиданное препятствие появилось в лице королевы Кристины. Она боялась отпускать младшего сына в страну, объятую гражданской войной и слывшую в Европе варварской. Делагарди писал королеве о выгодах торгового союза с Московией, но та отвечала, что сын должен закончить учебу. Кристина соглашалась с тем, что перспектива отправки шведских товаров из гавани Святого Николая на Белом море выглядит очень привлекательно, но не могла позволить сыну плыть осенью в период штормов на корабле из Стокгольма в Финляндию. Она ни в коей мере не хотела лишить Карла Филипа русской короны, затягивая его отъезд, но как раз сейчас лед на Аландском море был слишком тонок — нужно подождать открытия надежного санного пути. Вероятно, Густав Адольф, провозглашенный королем, мог бы подействовать на мать, но и ему не слишком хотелось отпускать младшего брата в Россию. Куда заманчивее выглядела перспектива присоединения российского северо-запада к собственной короне, тем более, что войска Делагарди сумели установить контроль над многими важными крепостями в приграничных русских территориях.

Больше года русское посольство провело в Стокгольме, добиваясь согласия королевы Кристины на разлуку с сыном. Если она отказывалась отпустить младшего, то, может быть, старший, Густав Адольф согласится принять русскую корону? «Оба моих сына — мое единственное утешение, и я их равно люблю, как свое собственное сердце!» — непреклонно заявила она русской делегации. Однако сопротивление Кристины все же удалось сломить. Но когда 9 июля 1613 года юный принц прибыл в пограничный Выборг, его время уже ушло. Поляков изгнали из Москвы, по всей России поднялась волна национального протеста против иностранных оккупантов — поляков и шведов. Карл Филип еще ожидал в Выборге подходящей возможности для въезда в Россию, а король Густав Адольф уже передал своему военачальнику в Новгороде четкую инструкцию: нужно максимально расширить границы королевства, захватив земли от Новгорода до Архангельска, а также возместить расходы войск. Известие о том, что собравшиеся в Москве представители русских городов выбрали царем 16-летнего Михаила Федоровича Романова, поставило точку на шведских планах посадить на московский престол своего царя. Впрочем, практичный Густав Адольф, вероятно, был прав, считая корону бушующей Московии не слишком привлекательной. Того же мнения был и Михаил Романов. По свидетельству Юхана Видекинда, сцена его призвания на царство выглядела не слишком традиционно. Казаки бежали за юным претендентом со скипетром, а он, в ужасе от предлагавшейся ему участи, отбивался от просителей мечом и многих положил на месте. Даже если в действительности все выглядело менее кроваво, чем это излагает уважаемый историк, мы можем получить представление о хаосе в момент воцарения основателя новой царской династии.

Принц Карл Филип. Кто знает, может быть, он и явился бы основателем новой царской династии, если бы почти на два года не задержался с отъездом из Швеции. Неизвестный художник (середина XVII в.). Масло.

16 января 1614 года оскорбленный Карл Филип со свитой покинул Выборг. Вызванному накануне новгородскому послу сообщили, что принц не хочет быть русским царем, и хотя бунтовщиками оказались не только москвичи и владимирцы, но и новгородцы, мстить шведы им не будут.

После этого началась большая месть. Делагарди, желая принудить новгородцев отойти от Москвы и признать своим королем Густава Адольфа, не разрешил им убирать урожай, этим занялись финские солдаты — для своих нужд. Делагарди запретил сеять хлеб в радиусе 100 километров от Новгорода. Шведские корабли на Балтике и Ладожском озере получили приказ захватывать русские ладьи с товарами.

Отряды Делагарди рыскали по нищей стране в поисках еды и, найдя запасы, отнимали все. Еще недавно Делагарди просил короля уменьшить поборы с населения, говоря, что добровольно новгородцы отдадут больше. Теперь наступили другие времена. На территориях, захваченных шведами, начался такой же страшный голод, как и во всей остальной, измученной войной России. Объясняя, почему новгородцы уже не хотят видеть себя в составе шведского королевства, маршал Эверт Хорн в 1615 году писал королю, что люди ожесточились, у них отнято все, им стало не на что жить. По мнению Хорна, тактика принуждения русских к повиновению голодом не оправдала себя. Даже угроза выселения из Новгорода тех, кто откажется присягнуть шведскому королю, действовала плохо. Участились нападения на шведские отряды, расквартированные в небольших деревянных фортах. Осада Пскова, второго по значению после Новгорода города российского северо-запада, которую возглавил лично Густав Адольф, провалилась. С планами расширения территории Швеции вплоть до Новгорода и Архангельска пришлось проститься: нужно было удержать захваченное, чтобы выгоднее продать на предстоящих переговорах.

Посредниками выступили голландцы и англичане, заинтересованные в возобновлении русской торговли. Трудные переговоры продолжались почти два года.

Столбовской мир

Мир был подписан 23 февраля 1617 года в деревне Столбово. Иного выхода ни у Швеции, ни у России просто не было. И шведов, и русских пугали слухи о новом вторжении польского короля Сигизмунда, который вербовал солдат в Европе: для нападения то ли на Россию, то ли на Швецию. Обе страны находились на грани экономической катастрофы. Россия была разорена гражданской войной, Швеция — войной с поляками и датчанами. Голландские послы, возвращавшиеся из России через Финляндию, оставили путевые записки, в которых описывают голод, царивший по обе стороны границы. Однако если финские крестьяне питались хлебом с примесью коры, то в России путешественники видели, как крестьяне подбирали лошадиный навоз и ели его, люди дошли до каннибализма, многие деревни полностью вымерли от голода. Даже в стужу послам приходилось ночевать на улице, поскольку в домах лежали неубранные тела их хозяев.

Нечего удивляться, что в такой ситуации Россия вела переговоры с позиции проигравшей стороны. В результате Швеция заключила мир на исключительно выгодных для себя условиях. Кроме Кексгольма, к Швеции отходили Ивангород, Ям, Копорье и Орешек. Россия оказалась полностью отрезанной от Балтики, путь в Финляндию с востока перекрывался Ладогой. Граница на Карельском перешейке пролегла по реке Сестре. «Я надеюсь, что отныне с Божьей помощью русским будет сложно перепрыгнуть через этот ручеек», — подытожил король шведские достижения на востоке в своей речи перед сословиями.

Карта Балтийского моря с Финским заливом Андреаса Буреуса (1626). По условиям Столбовского мира Россия была отсечена от Балтики. Лишь новая война со Швецией и основание Петербурга в 1703 году позволили России вырваться из почти девяностолетней изоляции.

Россия была готова смириться с территориальными потерями, но проявила неожиданное упорство в возвращении колоколов, увезенных шведами. В годы Смуты лишь вера спасла нацию от исчезновения, и колокола должны были снова занять свое место на колокольнях разграбленных церквей! В тексте мирного соглашения в Столбово эта проблема описана чрезвычайно подробно. Стороны договорились, что шведы вернут все колокола, захваченные до 20 ноября 1616 года, за исключением тех, что новгородцы добровольно передали шведам в счет выплаты жалованья солдатам. Швеция обязывалась также вернуть колокола, похищенные солдатами перед передачей Новгорода России. Известно, что войска Делагарди, не имея возможности открыто покинуть город с ценной добычей, зарыли несколько десятков колоколов в окрестностях Новгорода.

Груз судна, найденного у финского острова Мулан, настолько точно отражает период Великой Смуты, что кажется специально составленной композицией для музейного стенда. Что может лучше символизировать разрушение основ государства, чем вывозимые из страны кирпичи древних монастырских стен? Что еще, как не россыпь монет с именами быстро менявшихся правителей, так наглядно показывает политический хаос, охвативший Россию? А снятые со звонниц колокола дополняют картину бедствия, помогая представить опустевшие деревни, где слышно лишь карканье ворон и вой волков. Затонувшие суда часто называют машинами времени, перемещающими нас в ушедшие эпохи. «Колокольная» шаланда Делагарди лишний раз подтверждает верность этого наблюдения.

Старинные кирпичи, найденные на судне, скорее всего, были остатками разрушенных крепостных стен — многие из них хранили следы ударов пушечных ядер. Победители везли на родину все, что представляло хоть какую-то ценность.

В составе груза судна находились русские церковные колокола. В годы Смутного времени в Швецию вывезли множество колоколов из России. Часть их была переплавлена, но некоторые и до сих пор звонят в шведских церквях, напоминая о прошлом.

Среди обломков судна аквалангисты нашли оправу для очков из латунной проволоки, лежавшую в деревянном блюде. До сих пор считалось, что подобные оправы были изобретены в Нюрнберге лишь в 1618 году, то есть несколько лет спустя после гибели судна.

С наступлением штормовой осени командующий флотом адмирал Гюлленельм увел большую часть эскадры в Швецию. На патрулировании осталось лишь шесть кораблей под командованием полковника Нильса Стьерншёльда, ставшего адмиралом. Это был храбрый, но мало знакомый с морским делом вояка.

Стьерншёльд решил сделать то, что так и не удалось командующему флотом Юлленйельму: он попытался хитростью выманить польскую эскадру из-под прикрытия крепостных орудий. 15 ноября 1627 года экипажи всех шести оставшихся на патрулировании кораблей — «Тигерн», «Пеликанен», «Сулен», «Монен», «Энхоринген» и «Папегойан» — получили долгожданный приказ: эскадра отплывает домой в Швецию. Корабли подняли паруса и на виду у польских наблюдателей, следивших за всеми шведскими перемещениями с крепостных башен, покинули рейд. Но, едва эскадра завернула за мыс Хела, закрывавший обзор со стороны Данцига, адмирал Стьерншёльд приказал отдать якоря. Он объявил свой план: поляки, решив, что блокада в этом году закончена, выведут свои корабли на рейд. Тогда на них и можно будет напасть.

Адмирал оказался прав: когда шведская эскадра внезапно вернулась, все десять польских кораблей стояли на рейде. При виде противника поляки обрубили якорные тросы и ушли под защиту крепости. Самый большой корабль польской флотилии адмиральский «Риттер Санкт Георг» пошел слишком близко к берегу и сел на мель. Спасение на мелководье было обычной польской тактикой в ходе всей затянувшейся игры со шведами на данцигском рейде.

Адмирал Дикманн не оставлял надежды заманить увлеченных погоней преследователей на мель — но на этот раз он сам себя переиграл. Другим польским кораблям все же удалось стащить флагман на глубину, и вся польская эскадра вновь ушла под прикрытие крепости.

И здесь адмирал Стьерншёльд допустил ошибку, ставшую роковой. Он не стал собирать свои корабли вместе, а разрешил им встать на якоря там, где их застало окончание неудачной дневной операции. Лишенные взаимной поддержки, шведские корабли становились легкой добычей противника.

На следующий день под прикрытием темноты и утреннего тумана адмирал Аренд Дикманн вывел свой флот на бой. Два года этот опытный голландский моряк вынужден был выступать в унизительной роли вечного беглеца. Теперь пришел час расплаты. Главными целями стали два шведских корабля: флагманский «Тигерн», стоявший на якоре ближе всего к крепости, и 20-пушечный «Сулен». На польские корабли были взяты солдаты морской пехоты: адмирал Дикманн рассчитывал победить противника в абордажном бою.

Два польских корабля — «Риттер Санкт Георг» и «Меервейб» пошли на «Тигерн», а «Меерманн» взял курс на «Сулен». В грохоте орудийной пальбы корабли сблизились, на палубы полетели абордажные крючья. Два адмирала, Дикманн и Стьерншёльд, вели себя геройски. Дикманн лично вел вперед польскую абордажную команду, а Стьерншёльд, вращая над головой мечом, стоял на актеркасле и руководил обороной.

Но в рукопашном бою ослабленные болезнями и недоеданием шведы не могли сражаться на равных со здоровыми и отдохнувшими на берегу польскими солдатами.

Шведские экипажи, не ожидавшие боя, были лишены даже пива, представлявшегося универсальным средством не только для борьбы с болезнями, но и для поддержания высокого боевого духа. «Чтобы эти молодые люди, сухопутные и моряки, стали смелее и мужественнее, следует давать им перед сражением две бочки лучшего пива, и я приказываю поэтому держать в запасе на каждом корабле по две бочки, затем следует их призвать к мужеству и напомнить об их долге перед верой, королем и Шведским государством, который они должны исполнять до самой смерти», — гласила инструкция, составленная адмиралом Хенриком Флемингом 10 сентября 1628 года для кораблей, отправлявшихся на патрулирование к Данцигу, через год после описываемого сражения.

Офицеры должны были следить за тем, чтобы никто не пытался спрятаться во время боя — таких ждала смерть — а убитых следовало быстро убирать с глаз долой, чтобы не подрывать боевой дух оставшихся в живых. «А если кто-то из наших по Божьей воле погибнет, нужно немедленно бросить его тело в сторону и накрыть старым парусом, если, конечно, нет возможности скинуть труп вниз на балласт, дабы мертвое тело не лежало под ногами у живых и не пугало их, как это случается с чувствительной молодежью», — предписывал адмирал Флеминг в своей инструкции.

Если же исход схватки был предрешен, и все офицеры на борту были убиты, то адмирал Флеминг предполагал, что на борту найдется «какой-нибудь честный и верный швед», который подожжет пороховой погреб и взорвет корабль.

Бой на «Тигерне» как раз приближался к такому трагическому завершению. Погиб капитан «Тигерна» шотландец Симон Стюарт, которому пуля попала в горло. Опустела высокая кормовая надстройка, где сверкающий меч адмирала Стьерншёльда в начале сражения придавал мужество защитникам «Тигерна». Адмиралу ядром оторвало руку, и его, умирающего от потери крови, отнесли с боевого поста в каюту, где он еще успел принять причастие и отдать команду о взрыве корабля. Но пуля настигла матроса, пробиравшегося по залитой кровью палубе с пылающим запалом в руке к пороховому погребу. Неожиданно пополз вниз флаг на актеркасле, что означало капитуляцию. «Тигерн» стал польским трофеем. Но адмиралу Дикманну не довелось пережить триумфа: его убило выстрелом с шедшего на помощь «Тигерну» «Пеликанена».

К концу подходила и вторая схватка, развернувшаяся на «Сулене». Вот-вот и второй шведский корабль, в который абордажными крючьями вцепился польский «Меерманн», должен был спустить флаг. И капитан, и большая часть экипажа «Сулена» погибли в бою. Но внезапно участники сражения с других кораблей стали свидетелями странной картины: на «Меерманне» принялись лихорадочно обрубать тросы абордажных крючьев, а с палубы «Сулена» в воду начали прыгать люди. Через несколько секунд раздался страшный взрыв. Шкипер «Сулена» выполнил инструкцию и взорвал свой корабль.

Вместе с «Суленом» на дно ушли несколько десятков шведских моряков и 22 солдата польской морской пехоты, не успевших перебраться на борт «Меерманна». 32 шведа спаслись, перепрыгнув в последний момент на польский корабль. Еще четырнадцать шведских моряков поляки выловили из воды.

Поражение шведов в битве было полным.

Четыре оставшихся шведских корабля, не решаясь продолжить бой, пустились в бегство в Пиллау. Польские корабли бросились в погоню, но не сумели их догнать. Поляки с триумфом привели «Тигерн» в Данциг. По улицам города за гробом адмирала Дикманна шли закованные в кандалы шведские пленники.

Победа в этом сражении, не повлиявшая на исход польско-шведской войны, имела для поляков огромное психологическое значение. Оказалось, что непревзойденный шведский флот можно побеждать! «Подумай, уважаемый Читатель, не достойно ли помещения в хроники то событие, когда под Гданьском солнце зашло в полдень, в то время как обычно оно заходит лишь вечером?» — писала после сражения Комиссия Королевских Кораблей — польское Адмиралтейство — подразумевая название взорванного шведского корабля «Сулен» (Солнце).

Вскоре после битвы король Сигизмунд приказал отчеканить памятную медаль «Победа польского флота под Оливой» (сражение разыгралось поблизости от этого города, являющегося сейчас частью Гданьска), но и спустя столетия в Польше периодически выпускали памятные знаки в честь давней схватки.

«Ваза»

Трофейный «Тигерн» воевал под польским флагом всего пять лет. В 1632 году весь польский флот, состоявший тогда из девяти кораблей, был захвачен шведами во время осады Висмара. Что же касается шведских пленников, то уже через год они были отпущены из Данцига на родину. Пятого июля 1628 года в Стокгольм прибыл и гроб с телом геройского, хотя и не слишком умелого адмирала Нильса Стьерншёльда. Когда галера с гробом адмирала проходила мимо стоявшего у замка «Тре Крунур», только что построенного огромного 64-х пушечного семидесятиметрового корабля «Ваза», его орудия салютовали герою. Через месяц «Ваза», названный так в честь шведской королевской династии, должен был присоединиться к эскадре, блокировавшей Данциг, и тогда павший адмирал и погибший «Сулен» были бы отомщены. Артиллерия «Вазы» была так сильна, что ее так называемый эффект (калибр орудий, умноженный на их количество) превосходил всю огневую мощь польского флота, вместе взятого.

Среди почти семисот резных украшений и скульптур на библейские и мифологические темы, украшавших вновь построенный корабль и призванных возвеличить Швецию и ее короля, имелось два изображения, выполненных в стиле откровенной политической сатиры. Они не оставляли сомнений в том, против кого должны были обратиться орудия самого мощного корабля шведского флота. В носовой части «Вазы» под каждой из крановых балок резчики изобразили польского дворянина, пробирающегося на четвереньках под скамейкой. Сюжет был основан на польском обычае, согласно которому провинившийся дворянин должен был, по-собачьи рыча, пролезть под скамьей. Прилюдным унижением такой человек мог заслужить себе прощение. «Ваза» должен была заставить всю Польшу «залезть под лавку»!

Но салют в честь погибшего адмирала не имел боевого продолжения.

Будущий флагман шведского флота прошел всего несколько сот метров. 10 августа 1628 года, во время своего первого плавания корабль внезапно перевернулся под порывом ветра и ушел на дно. Все произошло на глазах множества стокгольмцев на выходе из города напротив острова Бекхольмен. Как писал один из свидетелей трагедии, «„Ваза“ полностью лег на борт… и медленно стал тонуть, с поднятыми парусами, развевающимися флагами и всем остальным».

«Ваза» перевернулся от порыва ветра во время своего первого плавания, не успев выйти из пределов Стокгольма. Собравшаяся на берегу толпа не могла поверить своим глазам. Началось долгое расследование, но виновные так и не были найдены. Современная акварель Нильса Стёдберга.

Вместе с «Вазой» погибло около пятидесяти человек, в том числе женщины и дети — члены семей моряков, которым было разрешено проводить своих близких часть пути до базы флота Эльвснаббен в Стокгольмском архипелаге. Многим просто повезло: они еще не успели подняться на борт обреченного корабля. Полный экипаж «Вазы» по спискам составлял 133 человека, кроме того, флагман должен был принять на борт еще 300 солдат.

Гибель «Вазы» стала катастрофой национального масштаба: корабль строили почти три года, его стоимость составила около пяти процентов всех государственных расходов за год. Король с войсками находился в Польше и еще не получил сообщения о случившемся, но не надо было обладать большой фантазией, чтобы представить себе его гнев. Уже на следующий день после трагедии государственный совет назначил следствие.

Зная, с какой жестокостью закон карал виновников даже куда меньших нарушений, чем гибель «Вазы», можно было бы предположить, что смертные казни последуют одна за другой. Но случилось невероятное. Виновных в катастрофе не нашлось, и никто в результате даже не был наказан!

Следственная комиссия из 17 человек, под председательством риксадмирала Карла Карлссона Юлленйельма прежде всего предположила, что корабль перевернулся из-за халатности офицеров. Или на «Вазу» было нагружено слишком мало балласта, или пушки не были закреплены и во время крена перекатились на один борт, отчего корабль перевернулся. Первым был допрошен начальник отряда кораблей Эрик Енссон, спасшийся во время аварии. Он поклялся, что лично проверил крепление пушек, здесь все было в порядке (когда «Ваза» был поднят уже в наше время, ученые смогли подтвердить слова офицера). Причина аварии, по его мнению, заключалась в излишней высоте надстроек, в результате чего корабль «был тяжелее сверху, чем снизу». Взять дополнительный балласт также не представлялось возможным. Пушечные порты возвышались над водой не более чем на три с половиной фута, и при увеличении балласта в них могла хлынуть вода.

Одним из главных обвиняемых был шкипер Йоран Матссон. Контроль за размером балласта входил в его прямые обязанности. Но этот офицер утверждал, что балластное пространство было наполнено камнями доверху, а о плохой остойчивости корабля хорошо знал сам адмирал Флеминг. Накануне трагедии была проведена проверка «Вазы» на остойчивость, когда тридцать человек по команде перебегали с одного борта на другой. С каждым разом корабль при этом раскачивался все сильнее, и после третьей попытки адмирал приказал прекратить испытание, поскольку, «если бы они продолжили свои пробежки, корабль бы перевернулся». Шкипер, по его словам, выразил сомнение в остойчивости «Вазы» еще при загрузке балласта, на что адмирал Флеминг ответил: «Мастер строил корабли и прежде, поэтому Матссону не о чем беспокоиться».

Когда выяснилось, что обвинить офицеров «Вазы» нельзя, не посадив на скамью подсудимых и адмирала, следственная комиссия направила свои усилия на поиск виновных среди строителей. Но здесь дело пошло еще хуже. Голландский мастер Хенрик Хюбертссон, строивший «Вазу», скончался за год до спуска корабля на воду, а его преемники дружно уверяли, что строили так, как приказал сам король. Густав Адольф лично установил основные размеры корабля, а также одобрил образец, с которого надлежало копировать «Вазу». Это был французский корабль, выстроенный в Голландии для герцога де Гиза.

И король, и адмирал были неподсудны, а у членов следственной комиссии хватило совести и мужества не искать козла отпущения. Дело было похоронено в архивах.

Голландцы, считавшиеся ведущими корабелами в Европе, в первой половине XVII века еще не пользовались чертежами, позднее к этому пришли англичане. Мастера строили корабли, руководствуясь лишь основными размерами и примерным описанием. Это обстоятельство увеличивало вероятность того, что необходимые пропорции окажутся нарушены. Но голландский мастер Хенрик Хюбертссон считался опытным корабелом, до «Вазы» он выстроил несколько превосходных кораблей, и грубый просчет с его последним творением выглядел странным.

Специалисты сегодня предполагают, что одним из виновников трагедии был сам король. Густав Адольф успешно экспериментировал с полевой артиллерией, но при строительстве «Вазы» его указания о пушечном вооружении корабля оказались роковыми. Большинство шведских и других европейских кораблей того времени были однопалубными и вооружены десятью-двадцатью 12-фунтовыми пушками. Навыка в строительстве кораблей с двумя крытыми артиллерийскими палубами у европейских мастеров почти не было, но и те немногие корабли, что сходили с верфей, вооружались так, чтобы центр тяжести находился как можно ниже. Для этого на верхней палубе устанавливали более легкие пушки, а на нижней размещали тяжелые 12-фунтовые пушки. 24-х фунтовые пушки применялись главным образом в качестве осадной артиллерии и на кораблях были редкостью. Но король хотел видеть новый корабль настоящей плавучей крепостью, поэтому распорядился установить на нем единую артиллерию: семьдесят две 24-х фунтовых пушки облегченной конструкции. Строительство уже шло полным ходом, и проект пришлось менять на ходу, надстраивая еще одну батарейную палубу. Балластное пространство «Вазы» было достаточно лишь для традиционного однопалубного корабля. В конце концов главную корабельную артиллерию сократили до сорока восьми 24-х фунтовых пушек, но ситуацию, как показал первый же рейс «Вазы», это не спасло. Возможно, этот корабль смог бы сохранить остойчивость при серьезном «облегчении» надстроек и более радикальном уменьшении вооружения.

Хотя жители Данцига так и не увидели этот «авианосец» XVII века, а орудия «Вазы» не рассчитались с польским флотом за поражение шведов в морском сражении под Оливой, король Густав Адольф сумел добиться выгодного окончания войны с Польшей. Помогли Англия и Франция, стремившиеся поскорее «освободить» Густава Адольфа от его польских проблем для участия Швеции в тридцатилетней войне. Под нажимом английских и французских дипломатов польский король Сигизмунд отказался от притязаний на Ливонию и уступил Швеции на шесть лет право получать налоги с прусских городов. Перемирие было подписано в сентябре 1629 года в Альтмарке. Отдельное соглашение было заключено с Данцигом. Этот город оставался свободным, но обязался выплачивать шведской короне 3,5 процента от стоимости всех товаров, проходивших через его порт. Кроме того, Данциг согласился не принимать и не вооружать в своем порту корабли, которые могли бы использоваться против Швеции. Давняя мечта шведских королей сбылась: Балтика практически превратилась во внутреннее шведское море. «Все порты Балтики — от Кальмара до Данцига, через Ливонию и Пруссию, — оказались в руках Его Королевского Величества», — гордо писал составивший текст мирного соглашения канцлер Аксель Оксеншерна.

Швеция стояла на пороге тридцатилетней войны, ставшей пиком ее государственного взлета. Поэтому можно сказать, что резчики, украсившие «Вазу» фигурами римских цезарей и библейских героев, в принципе верно передали самоощущение шведов и их короля-победителя. Не менее символична и быстрая гибель гордого корабля, воплощавшего великодержавные устремления Швеции. Бедная малонаселенная страна не смогла надолго удержаться в роли сверхдержавы, и изгнанные с берегов Балтики соседи уже в следующем веке начнут сбивать замки со шведских ворот, поставленных на пути к морю.

«Ваза» затонул на глубине 32-х метров в центре Стокгольма, и его мачты долгие годы возвышались над водой, подавая надежды на возможность подъема. Но почти десятилетние усилия вернуть «Вазу» в строй пропали даром. Тросы и цепи рвались, корабль прочно стоял на глинистом дне.

На смену государству пришли частные предприниматели, предлагавшие короне свои планы подъема «Вазы» или его пушек.

Наибольшего успеха добились в 1663 году шведский полковник Ханс Альбрехт фон Трейлебен и некий Андреас Пекелль, сумевшие с помощью невиданного приспособления — водолазного колокола — совершить чудо: поднять более пятидесяти пушек «Вазы». Орудия с верхней батарейной палубы водолазы доставали, предварительно отдирая палубные доски, а прочие вытаскивали через орудийные люки. Видимость в районе гибели «Вазы» почти нулевая, температура воды на дне составляет несколько градусов Цельсия, поэтому умению и отваге водолазов Трейлебена и Пекелля можно только поразиться. Масок у них не было, а единственной защитой от холода глубин служила одежда из двойной кожи, сшитая наподобие комбинезонов.

Следующую попытку добраться до оставшихся орудий «Вазы» предпринял человек по фамилии Либертон в 1683 году. Но его успехи оказались куда скромнее: он «выловил» лишь одну 24-х фунтовую пушку, которую к тому же отказались купить у него шведские власти. На этом о «Вазе» забыли, и уже через несколько десятилетий стокгольмские рыбаки лишь удивлялись, что за странное препятствие на дне рвет их сети и не отпускает брошенные якоря.

О «Вазе» вспомнили вновь

Вероятно, «Ваза» так и не поднялся бы из небытия и не стал главным экспонатом всемирно известного музея, носящего имя этого корабля, если бы не два, на первый взгляд не связанных между собой, события, случившихся вскоре после первой мировой войны.

Рыбак Эрик Нордстрём, промышлявший в Стокгольмском архипелаге неподалеку от Нюнэсхамна, намертво зацепился якорем за что-то на дне и позвал на помощь водолаза с работавшего поблизости судна торговца металлоломом Ольшанского. Последний занимался подъемом затонувших в годы первой мировой войны судов и их грузов. Водолаз, соблазненный предложенной ему бутылкой коньяка, согласился посмотреть, что там произошло с якорем рыбака. Через несколько минут он выскочил из воды, точно пушечное ядро, по словам самого Нордстрёма, и выпалил, что на дне лежат пушки «со времен Иисуса Христа». Старинные бронзовые пушки, как удалось установить приглашенному в качестве эксперта профессору истории Нильсу Анлунду, принадлежали шведскому кораблю «Рикснюкельн», возвращавшемуся из Польши с ранеными и больными. Корабль разбился и затонул в осенний шторм 1628 года. Ольшанский продал пушки государству за очень высокую по тем временам сумму в 60 тысяч крон. Торговец понял, что настоящее состояние можно сделать не на современном металлоломе, а на старинных кораблях. Он перегнал свое водолазное судно к острову Даларё, возле которого затонул в 1676 году другой старинный шведский военный корабль — «Риксэпплет». Получив разрешение властей, он взорвал корпус корабля, чтобы было легче поднять дорогостоящие бронзовые пушки. Увы, пушек на корабле не оказалось, и Ольшанскому пришлось довольствоваться продажей обломков из мореного дуба, на которые рассыпался «Риксэпплет». Почерневшее от многолетнего пребывания на глубине дерево очень ценилось изготовителями мебели и деревянных украшений.

Тогда же произошло и второе событие, оказавшееся решающим в судьбе «Вазы» и шведской морской археологии. Врач Франзен, отдыхавший с семьей в своем летнем доме на Даларё, получил в подарок колесо от пушечного лафета. Это была плата Ольшанского за помощь в печальном деле. Во время разграбления «Риксэпплета» погиб один из водолазов Ольшанского, и единственному оказавшемуся на острове врачу пришлось выписывать свидетельство о смерти и организовывать отправку тела в Стокгольм. Колесо старинного лафета стало любимой игрушкой сына врача, Андерса Франзена, и определило его дальнейшую судьбу: он увлекся затонувшими кораблями.

В начале 50-х выпускник отделения кораблестроения Королевской высшей технической школы в Стокгольме Андерс Франзен уже точно знал область своих поисков. Это были шведские военные корабли, затонувшие в двухсотлетний период между началом XVI и концом XVII веков. Свой выбор он объяснял тем, что архивных свидетельств о гибели кораблей более раннего периода просто не существовало, а XVIII век, принесший кораблестроение по чертежам, он считал скучным с точки зрения археологии. Торговые суда Андерс Франзен вычеркнул из своего списка сразу: они были, как правило, небольших размеров, анонимны и бедны на находки.

После более чем трехсотлетнего подводного плена дневной свет увидели две мужские головы, украшавшие деревянные кнехты. Огромный корабль медленно поднимался на поверхность.

Архивные поиски позволили установить приблизительные места гибели 12 кораблей этого периода, затонувших у балтийского побережья Швеции. Одним из них был флагманский корабль «Ваза». Летом 1953 года Андерс Франзен отправился в Государственный архив, чтобы разыскать документы на другой корабль в своем списке — «Ресанде Ман» (Путешественник), привлекший его внимание своим романтическим названием.

Неизвестно, когда бы дошла очередь до «Вазы», если бы не встреча в архиве со старым профессором Анлундом, который когда-то установил место гибели «Рикснюкельна». Этот корабль затонул в тот же год, что и «Ваза», поэтому профессор в ходе своих поисков документов по «Рикснюкельну» наткнулся на множество интересных свидетельств, касающихся «Вазы». «Найди „Вазу“, если ты это сделаешь, то найдешь самое большое сокровище из всех, там скрывается настоящее богатство!» — посоветовал профессор молодому исследователю.

«Анлунд имел в виду 64 бронзовые пушки „Вазы“. Он тогда не знал, что фон Трейлебен поднял большинство из них», — рассказывал позднее Андерс Франзен.

Архивные свидетельства не отличались точностью, и Андерс Франзен в течение трех лет вдоль и поперек бороздил на лодке Стокгольмский пролив, пытаясь найти остов корабля с помощью волочившегося по дну якоря-кошки. Чтобы кошку можно было вытащить в случае зацепа, странный рыбак, за манипуляциями которого с любопытством наблюдали стокгольмцы, снабдил свой инструмент ослабленными крючьями, которые разгибались при определенном усилии. В места зацепов Андерс опускал прибор собственного изобретения, представлявший собой тяжелый цилиндр с отверстием на конце. Если бы кошка зацепилась за «Вазу», в отверстии цилиндра должен был оказаться кусочек черного дуба. И в августе 1958 года цилиндр, опущенный на месте очередного зацепа, принес желанную пробу! Андерсу повезло: на находившейся поблизости верфи в тот день работал его знакомый водолаз. Он согласился проверить происхождение кусочка черного дуба.

«Ваза», поддерживаемый двумя понтонами, специально построенными когда-то для подъема русского броненосца, медленно движется на мелководье у острова Бекхольмен. Специалисты были поражены: старинный корабль сохранился так хорошо, что оказался способен к этому путешествию.

Водолаз сообщил по телефону со дна, что стоит по грудь в иле, видимость нулевая, но ему удалось нащупать борт корабля. Вскоре последовало новое сообщение: в борту прорезаны прямоугольные отверстия. Это были орудийные порты. Открытие состоялось.

Опутанный обрывками рыбацких сетей, с четырьмя десятками якорей разных столетий, вонзившихся в его корпус, с сорванной палубной обшивкой, старинный корабль был тем не менее почти цел! Он стоял на киле, погрузившись на несколько метров в глину. В принципе, его можно было поднять.

Но самое трудное было впереди. Прилива общего энтузиазма сенсационная находка поначалу не вызвала. Понадобилась вся энергия убеждения Андерса Франзена, чтобы у «Вазы» появился шанс покинуть свою более чем трехсотлетнюю стоянку. Ни в Швеции, ни в мире не было практики подъема на поверхность старинного корабля таких размеров, опыта консервации подобных гигантов также не существовало. Многомиллионные суммы затрат отпугивали даже самых благожелательно настроенных политиков. От идеи государственного финансирования проекта пришлось отказаться. Андерс Франзен стал искать другие пути. Директор компании «Нептун», специализировавшейся на подъеме затонувших судов, согласился провести все работы бесплатно. За это его пообещали представить к званию Комендора ордена Вазы. Командование ВМС Швеции согласилось перенести подготовку своих боевых пловцов к месту гибели корабля. Хандельсбанкен (Торговый банк) выпустил миллион сувенирных монет, которые продавались по всей Швеции по десять крон за штуку. Подъем старинного корабля постепенно превратился в общенациональное предприятие.

Водолазы проделали под «Вазой» тоннели, завели в них тросы, и в августе 1959 года корабль второй раз в своей истории пустился в плавание. На этот раз он двигался под водой. Два понтона вырвали драгоценный 700-тонный груз из его глиняных тисков в месте гибели корабля у Бекхольмена, и «Ваза» был перенесен на шестнадцатиметровую глубину у острова Кастелльхольмен. Путешествие в 600 метров заняло 28 дней! Весной 1961 года наступил следующий этап в спасении «Вазы» из его подводного плена. Корабль с помощью понтонов стали медленно поднимать на поверхность. Это было величественное и незабываемое зрелище. На встречу со своим прошлым пришли тысячи стокгольмцев. Оркестр флота играл марши. В воздухе висели вертолеты с телеоператорами и фотографами со всего мира. Собравшиеся ждали появления «Вазы», знатоки сообщали его размеры, и все же когда в девять часов утра темную воду прорезали контуры прямоугольной черной громады корабля с торчащими шпангоутами, из груди собравшихся вырвался дружный вздох. Кто мог представить, что в самом центре столицы более трехсот лет скрывался такой гигант! Точно призраки прошлого, из воды вынырнули две мужские головы, венчавшие деревянные кнехты в носовой части. Когда-то через блоки в этих кнехтах проходили канаты, с помощью которых маневрировали парусом фок-мачты. Как только верхняя часть «Вазы» показалась над водой, приступили к работе насосы, откачивавшие воду из его корпуса. Аквалангисты одновременно заделывали десятки пробоин и щелей, через которые вода поступала снаружи. Наконец, корабль удалось завести в док. Подъем был закончен.

Шланги еще не успели промыть «Вазу» от тонн черного донного ила, когда на борт корабля поднялись археологи в прорезиненных комбинезонах — они точно вошли в далекое прошлое. На «Вазе» были найдены столовая утварь и оружие, монеты и части одежды, плотницкие инструменты и бочонки с остатками пищи: еще никогда прежде ученые не имели возможности так полно восстановить быт людей в начале XVII века.

Двери городской ратуши в Стокгольме — единственная память о корабле XVII века «Риксэпплет», затонувшем в Стокгольмском архипелаге.

Консервация корабля и поиск мест крепления почти двенадцати тысяч оторвавшихся от корпуса элементов конструкции и украшений заняли почти два десятилетия. Работы по приданию «Вазе» первоначального вида окончательно не завершены и до сих пор. В 1990 году корабль переместился в специально выстроенное для него музейное здание и стал местом паломничества туристов со всего мира. Музей корабля «Ваза» принимает почти миллион посетителей в год, и доходы от продажи билетов уже давно окупили все затраты по его подъему и консервации. Сегодня можно лишь с улыбкой отнестись к реплике одного из шведских парламентариев, воскликнувшего в начале 50-х, когда обсуждался проект подъема «Вазы»: «Кто захочет платить за то, чтобы посмотреть на старый остов затонувшего корабля!»

Возвращение «Сулена»

Находка и подъем «Вазы» пробудили интерес к морской археологии не только в Швеции, но и во всем мире. Старинные затонувшие корабли получили шанс избежать участи «Риксэпплета», «разобранного» на шкафы, двери и стулья. Одним из таких спасенных кораблей стал уже знакомый нам «Сулен», погибший в сражении в Данцигской бухте. «Ваза» так и не смог помочь «Сулену» в «первой жизни» этих кораблей, но зато выручил его уже в наше время.

В 1969 году, в связи со строительством нового морского порта в Гданьске, появилась необходимость обследовать большой участок акватории гданьской бухты, по которому должен был пролечь морской маршрут в возводимый порт. Бухту «прочесывали» сонаром, выявляя возможные навигационные препятствия, и когда прибор показал очередную помеху, находившуюся на глубине шестнадцати метров, на дно опустились водолазы. Они ожидали увидеть одно из многих судов, затонувших в этих местах в годы второй мировой войны, возможно, остатки погибшей в шторм рыбачьей шхуны, но их глазам открылась невероятная картина. Участок ровного песчаного дна был усыпан балластными камнями, сверху лежали старинные пушки, из песка торчали почерневшие от времени дубовые шпангоуты. Место давней катастрофы, находившееся примерно в пяти километрах от побережья напротив курортного городка Сопот, совпадало с архивными сведениями о гибели в битве при Оливе шведского корабля «Сулен». Изучение найденных на дне предметов, прежде всего пушек и монет, подтвердило первоначальные предположения: польские гидрографы наткнулись на этот корабль, погибший рыцарской смертью. Море сохранило свидетельства сражения, разыгравшегося в данцигской бухте в конце ноября 1627 года. В одной из пушек археологи обнаружили так и не выпущенное ядро, а носовая часть «Сулена» отсутствовала: именно здесь находилась пороховая камера, взорванная по приказу капитана корабля.

Открытие «Сулена» имело такое же значение для польской морской археологии, как и находка Андерсем Франзеном «Вазы», — для шведской. Это были корабли одного времени, и даже предназначались они для участия в совместной военной операции. Взрыв оставил от «Сулена» лишь донную часть, кроме того, он был по размерам почти в три раза меньше «Вазы», поэтому перед польскими специалистами стояла куда более простая задача, чем перед их шведскими коллегами. Однако, работы на месте гибели корабля затянулись почти на двенадцать лет. Лишь летом 1980 года, освободив донную часть корабля от балластных камней и подняв на поверхность сотни предметов, от пушек до столовых приборов и фрагментов личных вещей экипажа, археологи посчитали первый этап работ завершенным. Оставалось решить последний вопрос: что делать с остатками корпуса корабля? Вероятно, если бы не уникальная операция по спасению «Вазы», эта проблема была бы решена просто. Донную часть оставили бы лежать на прежнем месте, как не представлявшую интереса для исследователей. Но «Ваза» перевернул все прежние представления о ценности того, что прежде считалось лишь обломками, пригодными разве что для изготовления сувениров.

Поднять всю донную часть «Сулена» на поверхность — значило потратить большие средства на ее консервацию. Денег на это не было. Оставить корабль на прежнем месте — значило подвергнуть его риску разрушения. Как раз над ним должен был пройти новый судоходный маршрут в гданьский порт. И «Сулен», как и «Ваза» за два десятка лет до него, вновь пустился в плавание спустя более чем триста лет! Под донную часть подвели тросы, и буксир, приподняв «Сулен» на четыре метра под поверхностью воды, перенес его на новую безопасную подводную стоянку в районе Гдыни. Там шведский корабль лежит и сейчас, дожидаясь того времени, когда польские археологи получат возможность сделать его музейным экспонатом.

Предметы, поднятые с «Сулена», выставлены в залах Гданьского морского музея. «Сулен» и «Ваза» естественным образом дополняют друг друга, давая представление о шведском периоде великодержавия. Лишь познакомившись с «Суленом», средним кораблем шведского военного флота, можно понять, каким грандиозным проектом было строительство «Вазы». Семьсот скульптур и резных украшений «Вазы» должны были поражать воображение и подданных короля Густава Адольфа, и его врагов. Среди обломков «Сулена» было найдено единственное резное украшение в виде мужской головы, представлявшей, вероятно, Геркулеса. Голова венчала деревянную лебедку с блоком, предназначавшуюся для поднятия тяжестей. Известно, что «Сулен» был куплен в Голландии, а в Эльвсборге, шведской крепости на западном побережье, его лишь переоборудовали и вооружили. Голландские военные корабли отличались от других европейских скромностью оформления, и тем не менее контраст между единственным украшением, найденным на месте гибели «Сулена», и семью сотнями резных фигур и орнаментов «Вазы» разителен. Археологи нашли все двадцать пушек «Сулена». Самая старая была отлита в 1560 году, последняя — в десятые годы XVII века. Все они разнокалиберны, причем четыре пушки — шведские военные трофеи. Две из них отлиты в Польше, и две — в России. Подобный разброс в артиллерийском вооружении был типичным для военных кораблей начала XVII века. Хотя с «Вазы» подняли лишь три пушки, архивные источники свидетельствуют о том, что на его борту, не считая орудий меньших калибров, находилось 46 новых 24-х фунтовых пушек шведского производства. Такая мощь и единообразие вооружения, вероятно, поражали воображение военных специалистов того времени так же, как появление первых атомных подводных лодок в наше время.

Одна из сорока восьми 24-х фунтовых пушек «Вазы». Король Густав Адольф распорядился установить на корабле единое вооружение, что было по тем временам редкостью. Для «Вазы» были изготовлены специальные пушки облегченной конструкции — король подозревал, что корабль может не выдержать слишком тяжелую артиллерию. Но это не спасло от катастрофы.

Шведский флот

Иметь сильные флоты во все времена могли позволить себе лишь преуспевающие, богатые страны. Как же сумела построить «Вазу» и еще десятки дорогостоящих военных кораблей малонаселенная крестьянская страна, какой была Швеция в начале XVII века? Архивы свидетельствуют о величайшем напряжении сил, с которым государство создавало свой флот. Многомесячные перерывы в строительстве кораблей из-за финансовых затруднений были обычным явлением. Трудовой энтузиазм поддерживался страхом жестоких наказаний. Один из судебных протоколов середины XVII века рассказывает о четырех плотниках, отказавшихся работать из-за того, что им долго не выплачивали зарплату. Суд приговорил этих рабочих за мятеж к смертной казни. В последний момент, когда они уже прощались с жизнью и успели принять причастие, смертную казнь им заменили на шесть прогонов сквозь строй из 260 человек.

Однако, на одной экономии и страхе корона не смогла бы построить ни «Вазу», ни другие корабли. И флот, и все государство, в буквальном смысле этого слова, держались на плаву с помощью меди. Этот металл в первой половине XVII века превратился в главный экспортный товар страны, а Швеция стала абсолютным лидером по поставкам в Европу меди, которая шла прежде всего на покрытие шпилей церквей и крыш дворцов. Среди тысяч предметов, поднятых с «Вазы» и «Сулена», были найдены так называемые клиппинги — массивные прямоугольные медные монеты, введенные в обращение Густавом Адольфом в 1625 году вместо прежних серебряных денег. Эти монеты свидетельствуют об усилиях короля сохранить доходы от продажи меди, необходимые для армии и флота. Когда цены на медь в Европе стали падать, король решил сократить экспорт этого металла, не уменьшая его добычи. Образовавшиеся излишки в принудительном порядке навязывались населению в качестве денег. Так что кожаные кошельки матросов «Сулена» и «Вазы» были, вероятно, самыми тяжелыми в Европе! Финансовое изобретение так понравилось властям, что медные деньги начали чеканить в огромном количестве, — и они обесценились. Цена металла, из которого были изготовлены «обрезки», оказалась в Европе выше, чем стоимость самих денег в Швеции. В результате европейские купцы стали вывозить из Швеции монеты, и казна начала терпеть убытки. «Медный» период в шведском денежном обращении закончился.

«Старый господин» (конец XVIII века) считается самым древним из дошедших до нас водолазных костюмов. Он хранится в музее финского города Брахестада.

Корма «Вазы» — наиболее богато декорированная часть корабля, где соседствуют библейские и мифологические персонажи, призванные внушить противнику почтение перед шведской мощью. Корма представляет собой своеобразное зеркало, в которое желал смотреться основатель шведского великодержавия Густав Адольф.

Личные вещи членов экипажа «Вазы». Археологов удивило, как мало дорогостоящих предметов оказалось на корабле. Например, было найдено единственное золотое изделие — кольцо с выпавшим камнем. Бедная страна с величайшим напряжением сил создавала свой флот, в том числе и его гордость — «Вазу».

Тем не менее, стоит оценить изобретательность короля бедной страны и с уважением взглянуть на грубые медные прямоугольники, на которых вырос такой величественный и красивый корабль, как «Ваза», а Швеция смогла войти в число ведущих европейских держав.

Финансовый кризис совпал с программой строительства флота, одной из самых масштабных за историю Швеции, для реализации которой и были приглашены английские мастера.

Часть кораблей была потоплена или повреждена в морских сражениях с датчанами и голландцами в 1650-е годы, остальные износились от старости. Адмиралтейство составило программу восстановления флота, который должен был состоять из трех классов и трех эскадр.

Нищей Швеции следовало построить 28 кораблей первого, второго и третьего классов — тяжелая задача даже для крупной преуспевающей державы.

Адмиралы разделили корабли по классам в зависимости от размеров, поскольку в европейской тактике морского сражения появилось новшество, которому предстояло стать основой боев на весь период существования парусного флота. Это — линия. Противники сближались, выстроив свои корабли в линии баталии, так, чтобы они шли в кильватере друг за другом. Образовывались две сплошные стены пушечных бортов, которые, проходя друг против друга, изрыгали пушечный огонь. Чья линия была ровнее, длиннее и лучше вооружена, тот и побеждал. Маневренность и скорость кораблей играли второстепенную роль: в такой страшной дуэли каждой из сторон обычно предоставлялся лишь единственный шанс. Чтобы линия была единой, в ней могли стоять лишь корабли примерно одинакового размера. Так возникли линейные корабли, самыми большими из которых были корабли «первой линии» или, по принятой в то время в Швеции терминологии, «первого класса».

«Всегда будут говорить с величайшим восхищением: они строили корабли первой линии, самого великого творения человека», — писал некий англичанин, наблюдавший сооружение одного из таких гигантов XVII века.

Швеция изо всех сил стремилась идти в ногу со временем. При всей плачевности состояния государственных финансов риксдаг утвердил в 1664 году программу сооружения линейных кораблей.

Но вскоре выяснилось, что трудности оказались даже больше, чем можно было предполагать. В центральной Швеции, всегда славившейся дубовыми лесами, вдруг оказалось невозможным найти древесину для строительства флота — ее пришлось завозить в Стокгольм с юга, с завоеванных датских территорий: бывшие государственные лесные угодья вблизи столицы перешли в частное владение. Верфи страдали от недостатка квалифицированных рабочих, предпочитавших трудиться на частников, плативших больше и регулярней. «Выгоднее работать на других, чем на корону», — отвечали плотники на все уговоры вербовщиков королевских верфей. Еще хуже обстояли дела у экипажей кораблей. Матросы голодали, многие продавали ткань, положенную им для пошива одежды, чтобы купить хлеб. Пытаясь воспрепятствовать этому, Адмиралтейство впоследствии даже наняло портного, который должен был шить одежду моряков. В одном из докладов, поступивших в Адмиралтейств-коллегию, говорится, что личный состав флота обносился настолько, «что пара лейтенантов, штурманы, констебли и шкиперы ходят с неприкрытым задом, поскольку им просто нечего надеть».

В августе 1665 года риксадмирал Густав Отто Стенбок составил «Отношение о состоянии Адмиралтейства», в котором пытался донести до сознания членов опекунского правительства возникшие проблемы.

Риксадмирал писал, что пенька, дерево для корпусов и мачты раньше предоставлялись Адмиралтейству бесплатно, поскольку шли в качестве налогового поступления. Теперь же эти необходимые для строительства флота материалы приходилось втридорога покупать у дворян, которым были отданы прежние владения короны. Но даже обещанные финансы не поступают, жалованье офицерам не выплачивается, «служащие Адмиралтейства должны продавать свои усадьбы, чтобы выжить, офицеры увязли в долгах, а унтер-офицеры теперь вынуждены работать только за еду, что прежде было немыслимо».

Свое послание риксадмирал завершал предупреждением, что «строительство кораблей поэтому не может протекать с тем успехом и скоростью, на которые мы рассчитывали… Хорошая репутация и статус Короны исчезают».

При всей ценности английских мастеров для Швеции, они, как и все государственные служащие, оказались жертвами общего финансового кризиса. Вместо обещанной платы серебряными риксдалерами, им большей частью давали ненавидимые всей Швецией медные пластины, введенные в обращение наравне с серебром. Кроме того, что при обмене медных денег на серебряные их обладатель существенно проигрывал, они были невероятно тяжелы. Однажды Дэю, после многочисленных жалоб и обращений в Адмиралтейство, все же выплатили долг за три года — он составил около 600 килограммов меди! Уже через несколько лет работы на корону у обоих мастеров образовались настоящие медные склады, с которыми они не знали, что делать. Менять медь на серебро в Швеции — значило лишиться части капитала, а для вывоза этой весомой зарплаты за границу, где медные деньги можно было выгодно продать как сырье, надо было уплатить пошлину. Переписка Дэя с Адмиралтейством показывает, что он мог бы вернуться на родину куда раньше, если бы его не держали в Швеции эти «медные якоря».

В 1669 году, старый и больной, Томас Дэй все же покинул Швецию, закупив на всю свою медь целый корабль сосны. Корона так и не заплатила ему 997 далеров — почти годовую зарплату. Шелдон задержался в Швеции дольше, компенсируя долги Адмиралтейства выгодным экспортом мачт в Англию, — пока ему не запретили вывозить за границу этот стратегический материал. Остроумное предложение предприимчивого мастера по возвращению ему долга кораблем — восьмипушечным галионом «Постхорнет» — Адмиралтейство также отвергло.

Возможно, сильнее стремления вернуть долги Шелдона держал в чужой стране интерес творца. Ему разрешили построить трехпалубный корабль, что являлось вершиной тогдашнего кораблестроительного искусства.

При всем своем опыте, этот мастер еще никогда самостоятельно не воплощал такой величественный проект в жизнь.

«Круна»

«Принс Ройал» — один из первых трехпалубников в мире — построил в 1610 году учитель Шелдона, знаменитый мастер Пинеас Петт.

И вот ученик Петта решил доказать, что он строит не хуже, а может быть, даже и лучше этого патриарха кораблестроения. Шелдону исполнилось пятьдесят лет, приближалась старость, и нетрудно предположить, что его преследовала мысль: «Сейчас, или никогда».

Новому кораблю, названному «Круна», — в честь одной из королевских регалий — предстояло превзойти в размерах все прежде построенные в Швеции корабли.

Местом строительства был выбран Стокгольм, чтобы адмиралам было легче контролировать осуществление грандиозного проекта.

Однако без голландского вмешательства не обошлось. Шелдон, получив вожделенный заказ, успокоился и не торопился приезжать в столицу. Мастер задерживался в Гётеборге, ссылаясь на то, что ему необходимо прежде спустить на воду турецкую галеру. На самом деле держала коммерция. Из Адмиралтейства сыпались письма с угрозами и просьбами скорейшего приезда — Шелдон упрямился.

В результате киль «Круны» заложил голландский мастер Петер Крон, англичанин принял у него эстафету лишь в 1666 году. Но, как выяснилось, спешить с переездом и не следовало. Работа остановилась, едва начавшись. У Адмиралтейства не было денег на выплату жалованья рабочим и на закупку материалов. Набрать достаточно плотников не удалось. Запасов древесины хватило лишь на киль.

Шелдон вновь отправился в путь — искать свой корабль в лесах на западном побережье, еще недавно принадлежавших датчанам. Составные части корпуса в прямом смысле этого слова росли на деревьях. Для изготовления шпангоутов и прочих изогнутых деталей требовался гнутый лесоматериал. Английский мастер, в тишине бродя по лесу, изучал мощные стволы с причудливо искривленными ветвями, мысленно выпиливая из них детали конструкции. Иногда компанию ему составлял один из адмиралов, вместе на конях они преодолевали десятки километров по территории этих грандиозных природных корабельных складов.

Искривленные деревья росли преимущественно на открытых пространствах, огромные дубы с прямыми стволами, которые были необходимы прежде всего для изготовления киля, встречались в густых лесах. Размеры больших кораблей XVII века обычно определялись величиной имевшихся в распоряжении мастера деревьев.

Швеции в этом отношении повезло: на отвоеванных у Дании территориях на юге росли дубы невиданных размеров, каких уже нет в наше время. Будущий шведский флот стоял на корню и, дремотно мечтая о будущих морских сражениях, вместо раскаленных ядер мирно ронял желуди.

В Стокгольм с западного побережья, огибая Скандинавский полуостров, поплыли корабли с отобранной Шелдоном древесиной для «Круны» и других будущих кораблей. Вслед за строительными материалами прибыл и сам мастер. По-прежнему не хватало всего, Адмиралтейство пыталось экономить даже на мелочах: лейтенанту, просившему выдать новую одежду взамен изорвавшейся на строительстве «Круны», было в его просьбе отказано — но трехпалубный гигант рос на стапеле в центре Стокгольма.

31 июля 1668 года в присутствии тринадцатилетнего короля, окруженного свитой и дипломатами, «Круну» спустили на воду. Мы не знаем, был ли этот корабль так же богато декорирован, как «Ваза», — известно, что среди членов Адмиралтейств-коллегии появились критики традиционного богатого корабельного декора, который мог ухудшить стабильность и ходовые качества, — но артиллерийское вооружение нового флагмана флота не имело равных в Европе. Оно лучше всяких украшений говорило о величии Швеции. На его борту — если верить сохранившимся планам — установили 126 пушек, большинство из которых было захвачено во время шведских побед в Европе в ходе 30-летней войны. Самое тяжелое орудие весило почти четыре тонны. Корабль с таким вооружением мог диктовать дистанцию артиллерийской дуэли, не рискуя подвергнуться ответному разрушительному огню противника.

Это тактическое преимущество оправдывало высокую стоимость плавучей крепости.

Несколько лет спустя после спуска «Круны» на воду, её у Шепсхольмена в Стокгольме видел итальянский дипломат Лоренцо Магалотти, оставивший восторженное описание этой гордости шведского флота: «Самый крупный корабль, который у них есть, называется „Шведская Корона“, он так велик, что подобных ему я не видел ни в Голландии, ни в Англии. Он вооружен 120 пушками и обладает превосходными пропорциями. Говорят, что в нем соединились лучшие достижения голландского и английского искусства кораблестроения. Правда также, что все нации высоко оценивают этот корабль. Мастером был англичанин, уехавший отсюда в припадке гнева. Это типично английская черта, хотя и не достойная великого человека».

Адмиралтейств-коллегия не напрасно подгоняла Шелдона со строительством. Вскоре Швеция оказалась втянутой в войну, причем ее противниками стали две сильные морские державы сразу — Дания и Нидерланды.

К такому финалу, которого правительство всячески старалось избежать, осознавая экономическую слабость Швеции, привела чуть ли не единственная выгодная для страны финансовая операция канцлера Магнуса Делагарди.

В 1672 году канцлер, слывший известным франкофилом, подписал соглашение с Францией, по которому Швеция получала в качестве субсидий 400 000 экю в год в мирное время, и 600 000 — во время войны. За это Швеция обязалась отправить 16-тысячную армию в Германию, в случае, если кто-либо из немецких князей нападет на Францию. Вероятность того, что найдется смельчак, решившийся бросить вызов самой сильной военной державе на континенте, казалась искушенному в европейской политике канцлеру ничтожной, а вот банкротство короны было угрозой вполне реальной. Но невероятное случилось, и Швеция была вынуждена выполнять свои союзнические обязательства. В Померанию отправился тринадцатитысячный экспедиционный корпус во главе со старым и больным маршалом Карлом Густавом Врангелем. Правительство снабдило его одной из самых своеобразных в шведской военной истории инструкций, требовавшей избегать сражений. Увы, воевать, не ведя боевых действий, Врангелю довелось недолго. Подгоняемая голодом армия вторглась на территорию Бранденбурга и была разбита в первом же сражении. Убедившись, что Швеция уже не та, что прежде, Дания и Нидерланды объявили ей войну.

Впрочем, юный Карл XI, которому опекунское правительство только что передало власть, ничуть этому не огорчился. Он жаждал славы, побед и приключений. Основная надежда короля была на флот. Датский флот почти на треть уступал шведскому по числу кораблей, а в пушечном вооружении разница оказывалась еще сильнее.

В первых числах октября 1675 года с базы флота Эльвснаббен, находившейся неподалеку от Стокгольма, вышла настоящая шведская армада, состоявшая из 28 больших и средних кораблей, вооруженных 2 тысячами пушек. Вместе с малыми судами и брандерами — старыми кораблями, начиненными горючими веществами и предназначенными для поджога кораблей противника, — в распоряжении риксадмирала Густава Отто Стенбока было 66 боевых единиц. Этот прославленный маршал, пожелавший десять лет назад продолжить военную карьеру на море, получил инструкцию победителя. Ему надлежало найти и разбить датский флот, прийти на помощь армии в Померании и запереть Датские проливы для прохода голландских судов. Следом за установлением шведского господства на море, король планировал высадить десант в Дании. Война должна была быть быстрой и победоносной.

Но жизнь внесла свои коррективы в этот оптимистичный сценарий.

Флот сумел дойти лишь до Готланда. Только что набранные, необученные матросы не знали моря и боялись его, датчане презрительно называли их «батраками, которых окунули в соленую воду». Не лучше обстояли дела и с офицерами. Из четырех командиров эскадр опытным моряком был лишь один. Гнилые снасти и паруса, на замену которых не хватило денег, рвались на ветру. Штормило. Стоял почти зимний холод. Плохо одетые матросы заболевали один за другим. Но неприятности превратились в трагедию, когда риксадмирал приказал встать на стоянку у Карловых островов, желая собрать весь, растянувшийся на многие километры, флот.

Мирная стоянка стала напоминать поле боя. Корабли «Юпитер» и «Постильон» налетели друг на друга, получив серьезные повреждения. Как оказалось, причиной такого непредусмотренного «абордажа» стало самолюбие капитанов: ни один из них не хотел уступать путь другому.

Едва развели два сцепившихся корабля, как нагрянула другая беда: «Круна» потеряла якорь. Для его поисков можно было бы оставить пару небольших кораблей, а всему флоту продолжать движение, однако риксадмирал Стенбок распорядился ждать, пока якорь не будет найден. Целую неделю простуженные матросы, которых ледяной ветер пронизывал насквозь в их жалкой одежде, с лодок пытались зацепить крючьями длинный якорный канат, ушедший на дно вместе с якорем, но так ничего и не нашли. За время поисков более двух с половиной тысяч человек — пятая часть участников экспедиции — успели обморозиться и заболеть, в довершение всего разразился сильнейший шторм. Многие корабли получили повреждения, некоторые сели на мель. Риксадмирал отдал приказ возвращаться на базу. Десять дней экспедиции завершились позорным провалом.

Можно представить изумление короля, когда потрепанный как после жестокого сражения шведский флот вернулся домой, не только не приведя ни одного захваченного датского корабля, но даже не встретив противника! «Уважение к Нашему оружию потеряно во всем мире», — гневно писал Карл XI неудачливому организатору поисков якоря.

Всю вину правительство возложило на Стенбока, обязав его возместить стоимость снаряжения флота в поход — 209 341 далеров серебром. Однако король, вспомнив о старых заслугах бывшего фельдмаршала, снизил штраф вдвое, придя к выводу, что риксадмирал «действовал так не из-за трусости, а по недомыслию».

Маршал Густав Отто Стенбок прославился на полях сражений, проявил себя как умелый администратор в роли генерал-губернатора захваченных у датчан Сконе, Холланда и Блекинге. Но решение перейти с земной тверди на зыбкую палубу корабля стало концом его карьеры. Риксадмирала Стенбока обвинили в неудаче флота и, заставив возместить ущерб из собственного кармана, отправили в отставку. Картина маслом Ауреллера-младшего (1626–1696).

Провал следовало немедленно прикрыть победой. Кроме того, шведская армия в Померании агонизировала — ей нужен был провиант, боеприпасы, подкрепления.

И король отдает приказ, неслыханный в истории шведского флота: выйти в море зимой!

Опытный адмирал Клас Уггла, временно возглавивший флот, пока шли поиски нового риксадмирала, сопротивлялся этому решению, как мог. Он отказывался выходить в зимнее море на плохо подготовленных кораблях, с нетренированными и раздетыми экипажами.

На присланных новобранцев было страшно смотреть. Одетые в лохмотья, трясущиеся от холода, они больше походили на нищих, чем на матросов королевского флота. Многие из них успели заболеть, пока добирались до базы флота, с морем и кораблями никто из них дела прежде не имел. «Явились почти нагими на службу», — сухо рапортовал адмирал в Стокгольм об этом пополнении. Жители столицы, узнав о бедственном положении моряков, стали собирать для них теплые вещи.

Зимой водные пространства в районе Стокгольма обычно покрываются толстым ледяным панцирем. Почти до конца XVII века у Швеции не было ни одного незамерзающего порта.

Казалось, спасение от безумного похода подарила сама природа. В конце января ударили такие морозы, что вода у побережья замерзла. Лед был такой толщины, что крестьяне открыли по нему санный путь.

Но желание угодить нетерпеливому монарху подстегивало фантазию приближенных. С самым остроумным предложением выступил секретарь короля Эрик Линдшёльд, которому было поручено наблюдать за подготовкой флота к новому походу. Линдшёльд заявил, что во льду следует выпилить прорубь шириной в шестнадцать метров, по которой корабли можно будет протащить до открытой воды. Адмирал Уггла, уставший удивляться инициативам своих сухопутных начальников, лишь саркастически заметил, что он «не учился такому искусству».

Так началась одна из самых необычных операций в мировой истории флота. 900 мобилизованных окрестных жителей в течение двух недель выпиливали проход во льду, толщина которого доходила до полуметра. По этой гигантской проруби в направлении открытого моря тянули десять кораблей. Не обошлось без потерь и на этот раз. Корабль «Леопарден», груженый солью для померанской армии, затерло льдами и он утонул, унеся с собой на дно одного матроса.

Но все усилия оказались напрасны. К середине февраля мороз так усилился, что замерзли не только шхеры, но и открытое море. Поход пришлось отложить до весны.

Единственным человеком, который с удовольствием вспоминал сражение с морозом, был, вероятно, автор проекта Эрик Линдшёльд. Король поблагодарил его за «изобретение с выпиливанием», освободил от надзора за флотом и назначил на выгодную сухопутную должность.

Сражение у южной оконечности Эланда

Весной 1676 года флот встретил нового начальника. Риксадмиралом стал 61-летний барон Лоренц Крейц, за плечами которого было много ответственных должностей. Единственным недостатком этого флотоводца было полное отсутствие военного опыта, как на море, так и на суше.

19 мая новоиспеченный адмирал вывел шведскую армаду, насчитывавшую вместе с малыми кораблями и брандерами 60 единиц, в море. Цель похода была та же, что и прошлогодняя: найти и разбить датчан, запереть проход в Балтику через Эресунн и помочь армии в Померании. Следующим этапом операции должно было стать шведское вторжение в Данию.

Крейц не испытывал ни малейших сомнений в том, что миссия ему по плечу. Перед выходом в море он бодро рапортовал в письме своему покровителю риксканцлеру Магнусу Габриэлю Делагарди и его жене: «Виват Великому Канцлеру и Прекрасной Принцессе; я поднимаю за Вас бокал превосходного вина и отправляюсь на корабль. Да будет Бог моим штурманом».

Первое столкновение шведского флота с соединенными датско-голландскими силами, продолжавшееся в течение двух дней между Борнхольмом и Рюгеном, еще более укрепило Лоренца Крейца в мысли, что талантливый администратор легко превращается в выдающегося флотоводца.

Флагман шведского флота сошелся в ближнем бою с голландским «Дельфтом» под флагом адмирала Филипа ван Алмонде. Это было страшное зрелище: два корабля стояли друг против друга и изрыгали огонь из десятков пушек. Можно лишь догадываться, что испытывали моряки, глядя на направленные прямо в лица жерла орудий, — дуэль с двадцати шагов на пистолетах, на которую в XIX веке отваживались лишь самые отчаянные бретеры, казалась в сравнении с такой схваткой мальчишеским развлечением.

Практичные голландцы предпочитали стрелять прежде всего по рангоуту и такелажу — так можно было вернее лишить вражеский корабль маневренности и вывести его из боя. Шведские инструкции по артиллерийскому бою предписывали, что целиться надо в людей, а не в мачты, паруса или такелаж. Огромные ядра тяжелых орудий «Круны» летели прямо в борта голландского корабля, круша дубовую обшивку, убивая десятки людей, прятавшихся за этой ненадежной защитой.

Вот как выглядела эта дуэль в описании одного из ее участников, артиллерийского начальника «Круны» Андерса Юлленспака: «Голландский адмирал подошел к „Круне“, но мы встретили его двумя сильными залпами и разбили у них носовую часть, затем врезали сбоку по батарейной палубе и корме, так что туда можно было въехать на запряженной карете, после чего голландский адмирал понял, что получил сполна, и отошел в сторону, не участвуя больше в сражении».

Не только схватка «Круны» с голландцем, но и все сражение могло закончиться шведской победой, если бы не путаница в сигналах и не отсутствие опыта у командиров шведских кораблей.

Песочные часы с «Круны». Удивительный каприз природы: прочный дуб корпуса разлетелся на куски, а хрупкое стекло пережило страшный взрыв порохового погреба.

Риксадмирала подвели отцовские чувства.

Лоренц Крейц взял с собой в поход двух сыновей. Младший из них, 26-летний подполковник Густав Крейц, находился под крылом у отца, на борту «Круны», а старший — майор Юхан Крейц — командовал кораблем «Меркуриус». Естественно, что риксадмирал, переживая за сына, особенно пристально следил за этим кораблем. И вдруг случилось то страшное, чего боялись все капитаны: к «Меркуриусу» сумел подойти пылающий брандер, корабль-камикадзе, обычно уносивший с собой на дно противника. Риксадмирал был не в силах помочь сыну и мог оставаться лишь зрителем разыгрывавшейся на его глазах драмы. Чтобы лучше видеть, он приказал развернуть боком один из нижних парусов, загораживавших обзор. В эту минуту командующий флотом забыл, что согласно Сигнальной книге — основному тактическому документу флота, — все корабли были обязаны повторить этот маневр. Произошло замешательство, никто ничего не понял, корабли, начавшие преследование отступавшего противника, застыли на месте. На борт «Круны» отправился на шлюпке заместитель Лоренца Крейца адмирал Уггла. Пока причина манипуляции с парусом выяснилась, прошло несколько часов. Дальнейшее преследование датчан потеряло смысл из-за наступившей ночи.

«Меркуриус» чудом вырвался из смертельных объятий пылавшего брандера, но весь флот упустил победу. Подчиненные были недовольны командующим, но еще больше возмущался своими офицерами Лоренц Крейц. По его мнению, капитаны многих кораблей действовали неумело и несли вину за ничейный результат сражения.

На следующий день Крейц так рассказывал в письме детям — их у него в общей сложности было двенадцать — об этом сражении: «…мы могли бы с Божьей помощью уничтожить весь вражеский флот, если бы наши, за исключением нескольких людей долга, сражались как честные мужи. Большая часть кораблей, вместо того, чтобы следовать один за другим, держалась от нас с наветренной стороны. Они палили точно безумные и нанесли нам урон, как будто они были врагами… Часть наших вела себя, как шельмы и предатели Короля и Родины. Я надеюсь, что завтра у меня появится возможность поговорить с Его Величеством, и я буду просить об отставке. Упаси меня Боже сражаться вместе с такими трусами — исключаю лишь некоторых людей чести…»

Раздражение командующего флотом можно понять. Не всякий раз морякам выпадает возможность отличиться на глазах монарха. На этот раз был упущен именно такой случай. Король со свитой находился на юге Швеции, готовя вторжение в Данию, и не упустил возможности поболеть за свою гордость и надежду — флот. Для этого он выбрал самую высокую трибуну из имевшихся в его распоряжении, взобравшись на церковную колокольню. В ясную погоду оттуда открывался прекрасный вид на всю панораму сражения.

Результат этого кровавого матча его разочаровал, однако объекты монаршего гнева уже были найдены. В упущенной победе Лоренц Крейц обвинил двух адмиралов и одного майора, но виновным был признан лишь один адмирал. Король распорядился снять его с должности.

Одно из решений высокого совещания, состоявшегося прямо на пляже, оказалось спасительным для флота. Адмирал Клас Уггла предложил перенести продолжение сражения к северу, поскольку фарватеры в южной части Балтики были шведам незнакомы, а из близкого Копенгагена к датчанам в любой момент могли подойти подкрепления. Кроме того, в случае неудачи шведский флот получал возможность скрыться в спасительных шхерах, которые начинались ближе к северу.

Король с доводами этого опытного моряка согласился.

На следующее утро шведы снялись с якорей и направились вдоль восточного побережья острова Эланд на север. Датчане восприняли этот маневр как бегство и ринулись в погоню. К датскому флоту, участвовавшему в предыдущем сражении, присоединилось еще девять кораблей, прибывших из Копенгагена. Общее командование соединенными датско-голландскими силами взял на себя голландский адмирал Корнелис Тромп, прославившийся в сражениях с англичанами.

Днем 28 мая Тромп догнал противника у Эланда. Там, в знакомых водах, шведы собирались дать бой. Сигнал к сражению дал вице-адмиральский корабль Класа Угглы «Свэрдет», с которого раздался одиночный выстрел. Согласно Сигнальной книге, такой выстрел означал, что флоту следовало остановиться. Уггла хотел дождаться, когда линия кораблей противника пройдет мимо шведской. Тогда можно было начать артиллерийскую дуэль.

Но командующий флотом забыл, что означал этот сигнал. Крейц в этот момент находился на одной из нижних палуб, подкрепляясь перед предстоящей схваткой. Услышав выстрел, он поднялся наверх, проворчав: «Что там, черт побери, замыслил этот Уггла?»

Крейц решил, что его заместитель хочет развернуть флот навстречу противнику, и в знак того, что понял значение сигнала, приказал ответить одиночным выстрелом и развернуть «Круну». Весь флот начал производить те же действия.

Разворот на сто восемьдесят градусов при сильном ветре считался очень рискованным и сложным маневром. Предварительно следовало уменьшить парусность, закрепить пушки и закрыть пушечные люки на нижней палубе, чтобы при крене в них не залилась вода. Особенно опасным разворот был для «Круны», которая пользовалась славой неустойчивого корабля. Этот врожденный дефект лишь усилился, когда перед походом с «Круны» выгрузили 100 тонн балласта, чтобы на пару дециметров поднять над водой пушечные люки нижней орудийной палубы.

Лоренц Крейц знал о плохой устойчивости флагмана, он даже жаловался несколько раз, что однажды «Круна» перевернется как «Ваза», и станет его могилой.

Что же заставило командующего отдать приказ о быстром повороте, а его подчиненных — забыть об очевидных мерах предосторожности при выполнении этого маневра, — так и осталось загадкой. Возможно, сказалось общее возбуждение перед скорой встречей с противником, а неизбежные мысли о вероятной гибели в сражении вытеснили страх смерти из-за собственной небрежности.

Как бы то ни было, оба флота — шведский и датско-голландский — стали свидетелями страшного и непонятного зрелища.

Гигантский корабль развернулся против ветра, резко накренился и вдруг взорвался. Через несколько минут на поверхности плавали лишь обломки и раздавались крики о помощи. «Мой Бог помог мне выбраться с глубины, и когда я выплыл на поверхность, все было заполнено обломками, вокруг плавали части балок и доски. Я держался на воде до шести часов вечера. И грудь, и ноги, и все мое тело разбиты, поэтому я только лежу на кровати и плюю кровью», — писал вскоре после катастрофы один из 42-х выживших членов экипажа «Круны» Андерс Юлленспак. 800 человек, в том числе Лоренц Крейц и его сын, погибли.

Гибель «Круны» и победа в разыгравшемся после этого морском сражении на долгое время остались в памяти датчан и голландцев как триумф их оружия. Эпизоды схватки многократно воспроизводились художниками. Эта картина датчанина Клауса Мойнихена — один из образцов пропагандистского искусства.

Чудесно спасся майор Андерс Спаррефельд. Взрывной волной его подбросило высоко в воздух, он перелетел через два вражеских корабля и благополучно приземлился на главный парус шведского корабля «Дракен».

Непосредственной причиной гибели гордости шведского флота стал горящий фитиль, который при резком крене упал в пороховой погреб. Впрочем, взрыв раздался уже на обреченном корабле, который не мог выйти из крена.

Противники были ошарашены гибелью «Круны» не меньше шведов. Голландский адмирал Тромп так писал об этой неожиданной победе датскому королю: «В 12 часов, при ветре Вест-Норд-Вест, находясь в наветренной позиции, мы вступили в перестрелку. Она едва началась, когда вражеский корабль „Тре Крунур“, вооруженный 134 пушками и возглавляемый вражеским генерал-адмиралом, перевернулся и вскоре после этого взорвался. Я не могу сказать, отчего это произошло, я едва выпустил по нему несколько ядер».

Гибель «Круны» вызвала целую цепь трагических событий, которые обернулись разгромом шведского флота.

«Свэрдет» адмирала Класа Угглы, пошедший на противника по сигналу с «Круны», вынужден был резко развернуться назад, чтобы не налететь на плававшие повсюду обломки с цеплявшимися за них людьми. Остальные шведские корабли приняли этот маневр за сигнал к бегству и на всех парусах пустились в направлении шведского побережья. В сражение с вражеским флотом вступили лишь пять кораблей.

Тяжелее всего пришлось «Свэрдету», который вел бой сразу против нескольких кораблей противника. Он держался полтора часа, но после того, как голландцам удалось сбить его грот-мачту, адмирал Уггла приказал сложить оружие.

«Он спустил флаг и попросил разрешения перебраться к нам, он это заслужил и своей храбростью, и упорной защитой», — писал голландский адмирал Тромп.

К сдавшемуся шведскому кораблю Тромп отправил свой шлюп, чтобы забрать Угглу в почетный плен. Но тут случилось неожиданное. В густом дыму, окутавшему район сражения, к «Свэрдету» подошел пылающий голландский брандер, капитан которого, вероятно, не заметил, что сражение закончилось. Шведский корабль охватило пламя, на нем начали рваться пороховые заряды. По свидетельству очевидцев, стоявший на верхней палубе Клас Уггла обрадовался такому исходу и запретил своей команде тушить разгоравшийся пожар. В шесть часов вечера пылающий «Свэрдет» стал медленно тонуть. Уггла и несколько членов его экипажа бросились в воду и плавали, цепляясь за обломки, но подойти к ним оказалось невозможно из-за того, что умирающий корабль внезапно открыл огонь: от страшного жара начали сами собой стрелять все его 86 орудий. Казалось, «Свэрдет» не согласился с решением людей о сдаче и решил погибнуть в бою. Так, в пушечной канонаде, корабль скрылся под водой, унеся с собой более 600 человек.

Согласно легенде, адмирал Уггла, фамилия которого переводится как «Сова», вдохновленный примером своего корабля, раздумал идти в плен и потому отказался от помощи врагов. Ему кричали: «Теперь Уггле надо сдаться, иначе мы подрежем ему крылья», на что бесстрашный адмирал отвечал: «Видели ли вы когда-либо сову, пойманную среди бела дня?»

Хотя холодные глубины Балтики с низким содержанием кислорода являются прекрасной консервирующей средой, такую находку можно назвать редкостью. Сохранилась не только сама ткань, но и ее цвет. Вероятно, эта куртка принадлежала одному из офицеров «Круны». В середине XVII века единой формы на флоте и в армии еще не было и каждый носил то, что у него было. Противники, чтобы не спутать своих с чужими, прикрепляли перед боем к своей одежде различные отличительные знаки, например, привязывали к шляпам пучки соломы.

От бездарной потери уже захваченного корабля голландский адмирал пришел в ярость. Капитан брандера не только нарушил кодекс чести, пойдя в атаку на сдавшийся корабль, но и лишил победителей призовых денег. После боя Тромп приказал бросить виновника гибели «Свэрдета» в тюрьму, где тот и умер после двухдневных жестоких истязаний.

Погибла «Круна», ушел на дно «Свэрдет», но четыре шведских корабля продолжали сражаться еще около двух часов. Окруженные со всех сторон противником, «Нептунус» и «Ернвоген» в конце концов были вынуждены спустить флаги. Остальным удалось уйти от погони, присоединившись к флоту, скрывшемуся в шхерах. В разразившейся вскоре буре погибли еще два шведских корабля. «Риксэпплет» и «Грёне Ягарен», стоявшие под защитой крепости Даларё.

Катастрофа флота стала очевидной. Полдюжины шведских кораблей оказались потеряны, одни погибли в бою, другие наскочили на мели, третьи сдались.

Четыре недели спустя, 29 июня 1676 года, датские войска вторглись в южную Швецию. Началась новая жестокая война на суше, одна из самых кровопролитных в истории вооруженных конфликтов двух соседних стран. Швеции пришлось бороться уже за свое существование.

Если бы риксадмирал Лоренц Крейц не отдал рокового приказа о повороте, все могло бы быть иначе…

Судьба «Круны»

Первый шведский трехпалубный корабль, построенный по английской методике (мастера, кстати, не обвинили в том, что «Круна» получилась неустойчивой, и Шелдон, вернувшись в Швецию после гибели своего детища, еще несколько лет работал на здешних верфях), не был забыт по примеру другого знаменитого неудачника — «Вазы».

«Круна» затонула в шести километрах от восточного побережья Эланда в открытом море, на глубине около 30 метров. Уже в 1682 году водолазы, нанятые шведским флотом, принялись с помощью водолазного колокола доставать с «Круны» пушки. Корабль ушел на дно боком, и его левый борт оказался погруженным в песок. Но пушки правого борта, находившегося на глубине 15–20 метров, были относительно доступны, их-то водолазы и подняли за четыре года работы. Это была половина артиллерийского вооружения корабля. На «Круну» погружались те же специалисты, что поднимали пушки «Вазы», и новый проект был для них даже легче предыдущего из-за меньшей глубины и превосходной, до 20 метров, видимости на дне в районе катастрофы. Лишь налетавшие один за другим шторма, как свидетельствуют архивы, сильно затягивали работу.

Но и после подъема пушек Швеция на протяжении столетий помнила о погибшем корабле. Легенды о «Круне» передавались на Эланде из поколения в поколение, о знаменитом сражении и гибели флагмана шведского флота рассказывали в своих трудах историки. «Круна» была единственным кораблем, упоминавшимся в старых шведских школьных учебниках. Литераторы также не могли обойти вниманием давнюю трагедию. Даже шведский король Оскар II в 1858 году воспел «Круну», показав хорошее знание особенностей её конструкции. В стихотворении монарха корабль назван «королем моря», «чьи три палубы в бою гибель прочили врагу».

При множестве сведений о месте гибели «Круны» и живой памяти о ней в Швеции, казалось бы, найти этот затонувший корабль не представляло особого труда.

Тем более, что его поисками занялся сам Андерс Франзен, обнаруживший «Вазу». «Круна» стояла одной из первых в его знаменитом списке из двенадцати кораблей, которые следовало разыскать на дне Балтики у шведского побережья.

Тем не менее, поиски растянулись почти на тридцать лет!

Первые попытки найти «Круну» Андерс Франзен предпринял еще в 50-х, организовав три экспедиции на рыбачьих лодках. Он знал, что «Круна» взорвалась и надежды на обнаружение еще одного «Вазы» нет, но все же рассчитывал найти солидную кучу древесины, компактно лежавшую на дне. Но ни поиски сонаром, ни прочесывание дна волочившимся по песку шлюпочным якорем не дали результатов. Франзен был поражен: как мог затеряться большой корабль на идеальном для поисков дне, покрытом белым песком, при превосходной видимости в воде?

Он объезжал Эланд, собирая у местных жителей крупицы дошедших из глубины прошлого сведений о месте гибели «Круны», он работал в местных архивах и расспрашивал рыбаков о районах зацепов их сетей. Координаты казались довольно точными: глубина 32 метра, 7400 метров от берега напротив церкви Хултерстад.

Но «Круны» нигде не было!

В 1960-м году по просьбе Франзена предполагаемый район гибели «Круны» «прочесали» шведские гидрографические суда «Мосен» и «Свэртан» — безрезультатно.

Спустя четыре года Франзен убедил компанию, собиравшуюся проложить глубоководный канал для супертанкеров возле Эланда, расширить квадрат изучения дна так, чтобы заодно можно было обнаружить «Круну», — никаких следов.

В 1971 году к успеху были близки водолазы со спасательного корабля ВМС Швеции «Белос», проводившие учения в очерченном Андерсом Франзеном районе. На дне они нашли несколько планок из дуба. Но из-за недостатка времени военные не смогли продолжить обследование этого участка дна.

Еще ни один затонувший корабль в истории Швеции не искали так долго и тщательно — и с таким ничтожным результатом.

Нужно было обладать упорством и верой в успех Андерса Франзена, чтобы продолжить охоту за призраком.

Озарение пришло во время экспедиции 1979 года, когда обследование дна с помощью сонара, обладавшего высокой разрешающей способностью, показало борозды на песке: это были следы волн, достигавших в шторм тридцатиметровой глубины.

Следовательно, искать нужно было абсолютно разрушенный корабль, возможно, полностью погребенный в песке и не дававший эха!

Андерс Франзен и его ближайшие сотрудники — Стен Альберг, Бенгт Бёрьессон и Бенгт Гриселл — решили прибегнуть к помощи протонного магнетометра. На «Круне» должно было быть много железа — крепежные детали, пушечные ядра, возможно, железная руда, использовавшаяся для уплотнения балласта, — место гибели корабля могла указать магнитная аномалия.

Песчаное дно южной Балтики обычно быстро поглощает затонувшие корабли. Но на месте гибели «Круны» остались лежать на поверхности даже тяжелые пушки. Их поддерживал скрытый под слоем песка своеобразный настил, образовавшийся из частей корпуса корабля.

В первых числах августа 1980 года с борта исследовательского судна «Маре Балтикум» в глубину скользнула похожая на бомбу магнетометрическая «рыба», двигавшаяся на сорокаметровом кабеле. Сигнал показал аномалию!

8 августа на дно опустили телекамеру, и исследователи, собравшиеся у экрана монитора в кают-компании судна, увидели, как на них наплывает старинный корабль, скрывавшийся от них три десятилетия. В прозрачной воде были четко видны мощные доски, бронзовые пушки, лежавший на дне корабельный колокол…

Через несколько дней все шведские газеты вышли с кричащими заголовками на первых полосах: «Франзен сделал это снова!» Находка мгновенно стала мировой сенсацией.

Первыми опустились на «Круну» Стен Альберг и Бенгт Гриселл. Панорама, которую охватывали глаза человека, не могла сравниться с изображением на мониторе.

Аквалангисты увидели три десятка бронзовых пушек, некоторые из них стояли почти вертикально в ряд, полузарытые в песок, по ним угадывалось положение скрытых под метровым слоем песка орудийных портов. Весь корабль оказался занесен песком, но его центральная часть не ушла глубоко, так как была усилена бревнами, образовавшими своеобразную гать в этом песчаном «болоте». Пушки, колокол, человеческие черепа, монеты, часть меча — все это как бы «плыло» на невидимом бревенчатом настиле.

Открытие состоялось, и стартовал один из самых масштабных археологических проектов в истории Швеции, не закончившийся и до сих пор. Из глубоких шурфов, выкопанных на месте гибели корабля, аквалангисты извлекли тысячи предметов — вооружение, части одежды, личные вещи, предметы роскоши, навигационные инструменты. Многие из находок превосходно сохранились. В ходе раскопок на «Круне» был найден и самый большой золотой клад в истории Швеции: почти триста золотых монет XVI–XVII веков, некоторые из которых уникальны. Ученые предполагают, что монеты были частью коллекции риксадмирала Лоренца Крейца.

Андерс Франзен назвал «Круну» «Северной Помпеей», и каждый год раскопок на месте гибели этого корабля приносит все новые подтверждения верности его высказывания.

Экспозиция Кальмарского областного музея целиком посвящена «Круне» и продолжает пополняться.

Так и осталось загадкой, почему корабль оказался лежащим на глубине в 27 метров, а не 32, как свидетельствовали архивные источники. Опыт поисков старинных затонувших кораблей Андерса Франзена говорил, что глубину, на которой погиб корабль, современники указывали с точностью до метра. Его поразила также степень разрушения «Круны», которую трудно объяснить лишь взрывом порохового погреба и штормовыми волнами, время от времени нарушающими вечный покой на дне. По мнению Андерса Франзена, «Круна» уже после Эландского сражения могла пережить еще две войны — первую и вторую мировые. В этих местах рвались мины, а подводные лодки торпедировали пробиравшиеся вдоль береговой линии Эланда транспортные суда. Неподалеку от «Круны» экспедиция Франзена нашла торпедированный в 1942 году советской подлодкой шведский транспорт «Ада Гортон». И за всеми этими битвами современности молча наблюдали направленные вверх бронзовые пушки корабля семнадцатого века. В некоторых из них так и остались ядра, забитые неведомыми пушкарями триста лет назад.

Опись находок начиналась прямо на дне. Снимок сделан во время летнего полевого сезона 2001 года.

За время многолетних раскопок на «Круне» из-под слоя песка было извлечено 255 золотых монет различных эпох и стран.

Чтобы отбить у голландцев хотя бы часть рынка, без государственного вмешательства было не обойтись. К такому решению проблемы подталкивали и захватившие Европу идеи меркантилизма, экономической теории, предусматривавшей государственное регулирование и контроль за внешней торговлей. Согласно идеологам меркантилизма, обязательным условием процветания государства было превышение экспорта над импортом. Для поддержания положительного торгового баланса ведущие европейские государства предоставляли льготы отечественным перевозчикам, стимулировали строительство торговых судов и стремились создавать экспортно-импортные монополии. Швеция следовала в русле этой протекционистской политики.

Первый удар по голландцам нанесли в тех немногих прибрежных городах, которым был дан статус городов с таможнями — внешнюю торговлю разрешалось вести лишь через них. Так государству было легче контролировать ввоз и вывоз товаров.

Корона ввела в этих избранных портах сложную систему таможенных сборов. Их величина зависела от вида вывозимого товара и принадлежности судна. Голландцам приходилось выкладывать куда большие деньги, чем шведским шкиперам, однако злоупотреблять этим методом искусственного выравнивания шансов шведских и иностранных перевозчиков также было нельзя: уйди с рынка голландцы, заменить их было просто некем. Шведский торговый флот в первые десятилетия XVII века насчитывал всего несколько десятков судов.

И тогда государство решило вытолкнуть подданных-домоседов в моря. В 1645 году был издан так называемый патент, поощрявший отечественное кораблестроение. Владельцам «несмонтированных судов, буеров и шаланд» на тридцать лет вперед обещалось снижение морского налога, а «смонтированные» суда на тот же период освобождались от трети таможенного сбора.

Первая скидка получила название «половинной свободы», а вторая — «полной свободы».

Под «смонтированными» понимались суда, которые в случае войны можно было использовать в военном флоте. Эти торговые корабли строили так, чтобы при необходимости на них можно было установить пушки — от четырнадцати до двадцати четырех — количество определялось отдельными королевскими указами. В мирное время на борту оставалась лишь треть пушек, а свободное пространство заполнялось грузами. Впоследствии от таких «гибридов» пришлось отказаться — в бою они проигрывали настоящим военным кораблям, а в мирной жизни уступали тем же голландским флейтам. Однако толчок к появлению частных верфей, разбросанных по всей территории государства, был дан. В одиночку шведские богачи еще не рисковали строить торговые суда, но, объединившись в компании по нескольку человек и распределив таким образом риски, принялись осваивать новое для себя дело морских перевозок. В стране появились бригады «гастролеров» — рабочих-корабелов, переезжавших с места на место в поисках заказов. Мастерами чаще всего были голландцы. Шведские торговые суда строились по голландским образцам даже в то время, когда военный флот уже целиком перешел на английский путь развития.

Шведский торговый флот вырос на соли — именно на ее импорте из стран Южной Европы богатели первые компании судовладельцев, получая возможность заказывать новые суда. Одну из самых известных частных верфей основали в Стокгольме «сливки общества» во главе с канцлером Акселем Оксеншерной.

Датские таможенники в Эресунне с печалью наблюдали, как каждый год растет число судов под шведским флагом.

Во второй половине XVII века неожиданный подарок Швеции преподнесли Великобритания и Нидерланды. Для этих ведущих морских держав мир стал слишком тесен, и войны стали методом решения торговых споров. Чьей бы победой ни заканчивались эти затяжные конфликты, всякий раз там был еще один незримый победитель — Швеция. Английские каперы захватывали торговые суда противника, перекрывая голландцам путь в Балтику, но те нашли способ обходить пушки конкурентов. Голландские купцы в особенно напряженные годы переводили свой флот под шведский флаг, а часть флейтов продолжала курсировать между портами восточной и западной Европы в качестве шведских судов даже после окончания войн. В последнее десятилетие XVII века шведский торговый флот насчитывал уже 750 судов, практически сравнявшись с датско-норвежским. Больше было лишь у голландцев, англичан, немцев и французов.

Еще сильнее, чем войны, голландскую монополию на Балтике подорвал принятый в 1651 году в Англии Навигационный Акт, нацеленный в самую чувствительную точку голландской экономики: морские перевозки. Отныне запрещалось ввозить в Англию и колонии товары на судах, не принадлежавших английским подданным, а чтобы голландцам не удался их традиционный прием с подменой флага, Навигационный Акт содержал и еще одно уточнение: капитан и большая часть экипажа должны были быть англичанами. Судно и его груз у нарушителей закона отбирались.

Этот закон открывал шведским судовладельцам ворота в Англию: свои товары шведы, согласно двустороннему соглашению, могли продолжать доставлять на своих судах. Голландцы, прежде возившие через Амстердам в Англию основные шведские экспортные товары — медь и железо — были вынуждены оставить этот рынок. К концу XVII века три четверти железа ввозилось в Англию на шведских судах.

Давнюю мечту Густава Вазы о монопольной шведской торговой компании также удалось частично осуществить. В 1648 году была основана первая шведская Дегтярная компания, практически контролировавшая европейскую торговлю дегтем и варом, сырьем, необходимым в судостроении. В Англии деготь даже называли «стокгольмским». Изготовлением дегтя занимались тысячи шведских и финских крестьян прямо на своих хуторах, поскольку никакой техники в этом процессе не требовалось. Древесный ствол медленно разогревали и смола текла в бочки. На одну бочку смолы уходило пятнадцать больших деревьев, каждый год в Швеции и Финляндии изводили до двух миллионов деревьев — цифра, говорящая о масштабе производства. Единственным экспортным «дегтярным» портом страны был Стокгольм, здесь свезенное отовсюду сырье проверяли на качество и грузили на суда для отправки в Амстердам и Лондон. Швеция, используя свое монопольное положение на рынке, периодически сокращала вывоз, поднимая этим цены. Лишь после поражения Карла XII в войне с Россией и захвата русскими войсками в 1710 году Выборга — основного порта вывоза смолы из Финляндии и Карелии — шведская дегтярная монополия разрушилась.

Торговый флот

Цифры экспорта и импорта, колебания конъюнктуры, конструкция судов — вот, пожалуй, и все, что нам известно о шведском торговом флоте прошлого, который, подобно зыбкой тени на воде, столетиями шел параллельным курсом с величественными военными кораблями, вошедшими в историю из-за своих побед или связанных с ними катастроф. Из приказов адмиралов мы имеем представление о жизни на борту старинного военного корабля, но как проходили дни матросов торгового флота, нам почти неизвестно. Красочные описания сражений донесли до нас подвиги экипажей фрегатов и линейных кораблей, но команды мирных шхун и флейтов, перевозивших соль и железо, зерно и медь так и остались по большей части анонимными.

Правда, государство требовало от портовых чиновников составлять списки экипажей и их зарплаты перед каждым выходом торгового судна в рейс, пытаясь вести таким образом контроль за важным стратегическим ресурсом — подданными, обладающими морскими профессиями — но это распоряжение выполнялось плохо. Да и много ли может дать список имен, за которым не стоят события, связанные с этими исчезнувшими в дымке прошлого моряками?

Такая бедность исторических материалов — явная несправедливость, поскольку шторма трепали небольшие торговые суденышки куда сильнее больших военных кораблей, а риск быть убитыми в схватке с пиратами или каперами существовал в каждом рейсе за испанской солью или французским вином. Можно не сомневаться, что возвратившийся из дальних странствий матрос торгового судна мог рассказать за кружкой пива в портовом кабаке куда больше, чем измученный муштрой военный моряк, величественный корабль которого к тому же куда реже покидал родной порт, чем неказистая шхуна.

Одним из главных законов торговли был следующий: чем жарче в Европе от конфликтов, тем большим спросом пользуются основные товары шведского экспорта — пушки и железо, медь и лес, пенька и деготь. В этом отношении вторая половина XVII века и начало XVIII были самыми лучшими. Войны сменяли одна другую, и Северную Атлантику оглашал грохот английских, французских и голландских корабельных орудий. Сотни фрегатов занимались каперством, узаконенным пиратством, захватывая торговые суда противника или его союзников. Так называемое «каперское письмо» защищало пирата на госслужбе от опасности быть вздернутым на рее в случае, если его схватят, а возможности для грабежа и насилия были практически не ограничены.

Шведские суда стремились проскользнуть между воюющими сторонами, поскольку их шкиперы знали: достанется и от тех, и от других — но не всегда это удавалось.

В архивах сохранились десятки жалоб купцов на незаконные захваты их судов английскими и французскими каперами, ставшими настоящим бедствием на рубеже двух веков — XVII и XVIII. Чтобы как-то защитить торговые суда от разбоя, шведские власти перешли к практике конвоев, формируя караваны под защитой одного или двух фрегатов.

Нарушение этикета

В историю вошел конвой 1704 года под охраной шведского линейного корабля «Эланд». В течение четырех часов он вел бой с английской эскадрой из девяти кораблей. Торговые суда попали в центр схватки из-за того, что офицеры двух союзных стран — Швеции и Англии — не могли иначе решить вопрос чести.

Англия к тому времени уже настолько свыклась с эпитетом «Владычица морей», что требовала от всех кораблей, едва выходивших за пределы Балтики на океанские просторы, демонстрации своей подчиненности, рассматривая Атлантику как свою собственность — «Британские моря». Английская эскадра преследовала французов и поначалу приняла за врагов шведский конвой. Когда ошибка обнаружилась, разочарованный английский капитан Батлер решил получить хотя бы моральное удовлетворение от бесцельной погони. Он потребовал у капитана «Эланда» Псиландера соблюдения навязанного Англией миру этикета — приспустить флаг и марсель. Псиландер, даже оказавшись один против девяти кораблей, отказался выполнить это требование. Дело в том, что все шведские морские офицеры хорошо знали о похожем случае 1695 года, ставшим для них уроком на будущее. Тогда Пер Ольссон, капитан военного корабля «Ливланд», охранявшего торговый конвой, при встрече с двумя английскими кораблями также поначалу проявил гордость и вступил в бой. Но схватка была явно неравной, и боясь потерять свой уже разбитый корабль, Ольссон уступил. Король Карл XI, для которого рыцарская честь была превыше всего, пришел в ярость от такой покорности и потребовал судить капитана. Хотя Адмиралтейский суд и оправдал Ольссона, поскольку в Морском уставе — своде законов для военно-морского флота — ничего не говорилось о том, как вести себя в сражении с представителями дружественной державы, несчастный капитан был навсегда опозорен. Король заявил, что этот офицер своим поведением поставил под сомнение «уважение и достоинство» Его Королевского Величества, а ссылка на «дружественную державу» была неуместна после того, как ее представители расстреляли шведский корабль и убили многих из его экипажа.

В конце концов англичане все же справились с Псиландером, но он успел тяжело повредить несколько кораблей этой «дружественной нации» и заслужил вечное уважение короля, сделавшего его впоследствии адмиралом. Шведские торговые суда были захвачены и отконвоированы в Англию. Пострадали ли они в этой «битве чести», и были ли убитые и раненые среди их экипажей, неизвестно. Мы и знаем об этом кровавом приключении во время обычного торгового рейса в Южную Европу лишь оттого, что в нем приняли участие военные.

«Анна Мария»

Возможно, в одном из таких драматичных конвоев ходил к берегам Испании и Португалии и флейт «Анна Мария», найденный в стокгольмских шхерах неподалеку от острова Даларё. На этот раз ученым повезло: им удалось установить не только название этого судна, но и историю его жизни и гибели. Но на это ушло несколько лет совместной работы аквалангистов и историков.

Жителям острова Даларё, расположенного в южной части стокгольмского архипелага, было издавна известно, что на дне в семидесяти метрах от берега лежит старинный корабль. Молва нарекла его «Соляной шхуной», поскольку на ее борту, когда она затонула, якобы находился груз соли. Знаменитый искатель затонувших кораблей Андерс Франзен слышал от отца, у которого на Даларё была дача, историю гибели «Соляной шхуны», передававшуюся местными жителями из поколения в поколение: экипаж отправился на берег, пить пиво в одном из портовых кабачков, а в это время на судне вспыхнул пожар, который так и не удалось потушить. Другая легенда гласила, что шхуну поджег кок, в отместку, что товарищи не взяли его с собой в кабак. Считалось, что судно затонуло в XIX веке.

Сыр, цыпленок, оливки… Такой стол, достаточно скромный по нашим меркам, выглядел роскошным в глазах современников. На столе стоит солонка, полная соли: подобное могли позволить себе лишь очень обеспеченные люди. Флорис ван Шуутен (1612–1655). Масло.

Среди жителей Даларё и окрестных островов бродит много подобных историй о затонувших кораблях, которые часто оказываются верны. Мимо Даларё издавна проходил морской путь в Стокгольм, и для защиты столицы от нападения с моря на одном из островков еще в 1656 году был выстроен форт, который получил название крепости Даларё. Затем пришла очередь таможенной конторы, где шкиперы всех судов, направлявшихся в Стокгольм, сдавали таможенные декларации. Вокруг выросли матросские кабаки и возникло поселение, все жители которого были так или иначе связаны с морем. Поэтому рассказы о кораблекрушениях, передающиеся из поколения в поколение, как правило, имеют в своей основе свидетельства очевидцев.

Но в случае с «Соляной шхуной» легенда ошиблась почти на сто лет.

В середине 1980-х годов специалисты Морского музея в Стокгольме решили провести тщательное обследование «Соляной шхуны». Глазам аквалангистов, погрузившихся на восемнадцатиметровую глубину, открылся разрушенный пожаром, но все еще крепкий корпус старинного судна. Особенно сильно пострадала от огня кормовая часть. Борта сгорели почти до основания, выстоял лишь мощный ахтерштевень, почти вертикально поднимавшийся из глинистого дна. Но среднюю и носовую части судна огонь пощадил, борта сверху отчетливо загибались внутрь, что являлось характерной чертой голландских судов. Итак, шхуна была флейтом. Но почему тогда в бортах судна оказались пушечные порты, а корпус его был изготовлен не из дешевой сосны, обычной для флейтов, а из дуба? Соляного груза на флейте не оказалось, зато в открытом трюме, лишенном сгоревшего палубного настила, были видны аккуратно сложенные штабеля пиленых сосновых досок. В трюме нашли также прутковое железо, стальные бруски и рулоны медных пластин.

С солью шведские суда обычно возвращались из своих рейсов в южную Европу, но найденный груз был типичным шведским экспортным товаром. Следовательно, флейт затонул по пути за границу. Но когда это случилось?

Результаты дендрологического анализа сосновых досок сразу же отбросили ученых минимум на сто лет назад от времени предполагавшейся гибели судна. Доски были спилены в 1708 году.

Единственным экспортным портом на огромном участке побережья в начале XVIII века был Стокгольм, а пожар, ставший причиной гибели судна, явно должен был стать причиной судебного разбирательства. Поэтому решили продолжить поиски в архивах Стокгольмского суда.

Шведское грузовое судно длиной 24 метра, затонувшее возле острова Ютхольм в Стокгольмском архипелаге. Судя по обнаруженным на нем монетам, судно погибло в первые годы XVIII века. Его груз состоял из типичных шведских экспортных товаров — дегтя, древесины и пруткового железа.

В документах за 1708 год следов «Соляной шхуны» не нашли, зато следующий, 1709 год сбросил с затонувшего корабля завесу анонимности. В судебных протоколах почти трехсотлетней давности говорилось о пожаре, вспыхнувшем в феврале 1709 года на борту шведского флейта «Анна Мария», а подробные показания свидетелей и обвиняемых сложились в живую картину матросского быта начала XVIII века.

Зима 1708–1709 года выдалась такой свирепой, какой Европа не знала сотню лет. Каналы Венеции замерзли. Парижане ездили по Сене на лошадях, запряженных в повозки. На Украине от страшного мороза погибала армия короля Карла XII. Грянувшие холода остановили и спешившую в теплые края «Анну Марию».

Восточная часть Балтики мгновенно покрылась ледовым панцирем, и десятки торговых судов, направлявшихся в Европу, были вынуждены встать на якоря там, где их застали морозы. «Анна Мария», шедшая в Португалию, застряла у Даларё. Там же были вынуждены дожидаться весны еще четыре судна — «Лилльенберг», «Свенска Лосен», «Тюгхусет» и «Форгюлта Фреден». Вместо шумевших на теплом ветру пальм Лиссабона моряки слышали скрип трещавших от мороза сосен Даларё.

Таким видел Стокгольм экипаж флейта «Анна Мария», возвращаясь из своих рейсов за солью в Испанию и Португалию. Гравюра Виллельма Свидде, сделанная с рисунка Эрика Дальберга.

Большая часть экипажей была распущена до весны по домам, а на вмерзших в лед судах остались лишь небольшие вахтенные команды.

Бесконечные серые дни тянулись в завываниях пурги, делать было нечего, холод пробирал до костей. Матросы без конца разводили огонь на камбузах, пытаясь согреться, сидели в кабаках на острове, да ходили друг к другу в гости.

Так протекал и тот злополучный февральский день 1709 года. Пять человек вахтенной команды «Анны Марии» — Филип Беве, Эрик Эрссон, Карл Сигфридссон, Петер Симонссон и Даниэль Хиндриксон — окоченев к утру от холода, поспешили на камбуз, развели там огонь и позавтракали вареной салакой и разогретой вчерашней кашей. Впрочем, на суде матросы заявили, что начали день дружной молитвой, а уже потом расселись у огня. Пренебрежение религиозными обязанностями в Швеции начала XVIII века считалось тяжелым преступлением, и матросы не преминули подстраховаться, давая свои показания.

К середине дня компания разделилась. Старший вахтенной команды Беве решил устроить праздничный обед с выпивкой для приятелей с соседнего судна, у которых он сам до этого был в гостях. На стол была выставлена четверть самогона, а еда состояла из пяти сухарей и свежего отварного мяса — большой роскоши по тем временам. Трое моряков с «Анны Марии» от предложения скинуться на застолье отказались из-за безденежья. Эрссон и Сигфридссон отправились в кабак, а Симонссон остался на судне, но ел отдельно.

После окончания «приема» Беве и его гости побрили друг друга и расположились покурить. Сухая информация, но даже сейчас, через триста лет, нетрудно почувствовать, в каком блаженстве пребывала эта компания, согревшаяся и насытившаяся.

Надо сказать, что глиняная прямая трубка — английская или голландская — была самым верным другом матроса в XVII–XVIII веках. Целые трубки и их осколки — наиболее часто встречающиеся, а иногда и единственные предметы, которые аквалангисты находят на местах давних кораблекрушений. При изучении черепов ученые точно определяют курильщиков: в их зубах сбоку образовывалась характерная выемка от постоянного контакта с мундштуком.

Курение долгое время считалось полезным и приятным занятием, а на море и совершенно необходимым. Лишь в 1782 году главный военврач шведского флота Арвид Факсе в труде «Как жить на море, чтобы сохранить здоровье» впервые высказался за ограничение курения. По его мнению, табак высасывал жидкости из желудка и приводил к потере аппетита. Для «сильных и толстых, обладающих избытком жидкостей» это ничем не грозило, но «худым и слабым» следовало воздержаться от курения. Однако в бою и при плохой погоде, по мнению этого первого на шведском флоте борца с курением, табак рекомендовался всем без исключения.

Выбритые и покурившие, друзья снова отправились в гости. На этот раз всех приглашал к себе один из компании, «посетитель Омане Энкья, судно которого находилось на расстоянии двух мушкетных выстрелов».

Едва преуспевающая компания удалилась, на «Анну Марию» вернулись Эрссон и Сигфридссон, которых безденежье заставило держаться подальше от этого импровизированного праздника. Судя по тому, что они сразу же принялись разогревать на камбузе сушеную треску, в кабаке на берегу им также пришлось экономить. Набив животы рыбой, они повеселели и снова двинули в кабак — догуливать. Два других бедняка, Симонссон и Хиндриксон, находясь, вероятно, под впечатлением от пустой бутылки самогона, оставленной начальником и его друзьями, решили угоститься корабельным пивом, но злодейский мороз и тут успел поработать: бутылки оказались промерзшими до дна. Матросы закидали тлеющий огонь на камбузе золой и направились в кабак. Было шесть часов вечера.

Веселиться им пришлось не более часа. Вахтенные на других судах почувствовали запах дыма, доносившийся со стороны «Анны Марии», и направились на разведку. На камбузе был пожар!

Поднялась тревога, на берег высыпали посетители кабаков и жители окрестных домишек. Над кормой «Анны Марии» поднималось пламя: огонь добрался до экспортных досок. Тушить судно было поздно, да и нечем: вода была скрыта под толстым слоем льда. Оставалось лишь наслаждаться неожиданным развлечением и запоминать подробности, чтобы рассказывать потом о пожаре и детям, и внукам.

На глазах у зевак горящее судно с шипением погрузилось под лед. Образовавшуюся черную полынью тут же стало затягивать льдом. «Анна Мария» скрылась от мира почти на триста лет.

Спешим успокоить читателей, обеспокоенных дальнейшей судьбой вахтенной пятерки с «Анны Марии». Ничего страшного с матросами не произошло. Пятнадцать совладельцев флейта — преуспевающие стокгольмцы, среди которых были бургомистр и директор Дегтярной компании — обратились к суду с просьбой наказать растяп, но не слишком сурово. Беве, Эрссона и Сигфридссона, ушедших раньше всех, приговорили к четырем дням тюрьмы на хлебе и воде, а Симонссона и Хиндриксона, не проследивших за тем, чтобы огонь на камбузе был тщательно погашен, посадили в тюрьму на восемь дней.

Остается надеяться, что в кутузке им было теплее, чем на «Анне Марии».

Кормовая часть флейта «Анна Мария» особенно сильно пострадала от пожара, вспыхнувшего зимой 1709 года. Там находился камбуз, где все и началось.

Возможно, из этой фаянсовой бутылки, найденной на «Анне Марии», пили самогон старший вахтенной команды Беве с друзьями, спасаясь от холода и однообразного существования.

Мягкость хозяев судна по отношению к матросам, невероятная в те жестокие времена, все же отчасти объяснима. «Анна Мария», построенная на заказ в Амстердаме в 1693 году, успела совершить полтора десятка дальних рейсов, многократно окупивших ее стоимость. В основном это были «соляные» плавания в Португалию и Испанию: поэтому этот флейт и вошел в народную память как «Соляная шхуна».

Историкам удалось разыскать в архивах письмо шведского посольства в Лиссабоне, присланное в Стокгольм в 1698 году, из которого видно, что «Анна Мария» была заслуженным кораблем, побывавшим в боевых схватках. Посольство сообщает, что на «Анну Марию», возвращавшуюся домой из «соляного» порта Торре де ла Матта на востоке Испании, и на другое шведское торговое судно — «Стура Кристоффер» — напали североафриканские пираты. Экипаж «Анны Марии» проявил мужество и отбил атаку: «Защищались храбро от двух больших „турок“, которые в результате были вынуждены со стыдом ретироваться».

В этом бою был тяжело ранен капитан «Анны Марии» голландец Юрген Корнелиуссен, вскоре скончавшийся от ран в Кадисе.

В архивах нашлось объяснение и последней загадки «Анны Марии»: почему ее построили из дуба и снабдили пушечными портами. Этот флейт оказался внесенным в список судов, которые могли служить как военные корабли и нести артиллерийское вооружение. Шведские заказчики судна решили заплатить дороже при строительстве, но сэкономить на таможенных сборах. Архивный список подтвердил их правоту: «Анна Мария» была отнесена к разряду судов, пользовавшихся «полной свободой», то есть освобождалась от трети обязательных налогов.

Этот башмак принадлежал кому-то из пятерки вахтенной команды, оставленной на зиму на «Анне Марии». Потеря хорошей кожаной обуви была для бедных матросов серьезным экономическим ударом.

Хотя по закону «полную свободу» давали лишь судам, построенным в Швеции, голландский флейт каким-то образом оказался в заветном списке избранных кораблей. Вероятно, у бургомистра Стокгольма и директора Дегтярной компании были свои способы убедить государственных чиновников сделать для их флейта исключение.

Изучение затонувшего у Даларё судна дало возможность увидеть и еще одну красноречивую деталь, говорящую о том времени. Аквалангисты обнаружили, что дно «Анны Марии» покрыто похожим на бетон составом, который образуется при коррозии железа под водой. Это значило, что вся или большая часть груза железа весом в 116 тонн так и осталась лежать в трюмах флейта. Небольшая глубина и близость к берегу позволяли поднять на поверхность этот дорогостоящий груз без больших затрат и технических усилий. Но сделать это было, вероятно, некому. Швеция давно и тяжело воевала. В армию Карла XII, истекавшую кровью на российских просторах, отправляли всех мужчин, способных носить оружие. Среди зевак, собравшихся на берегу посмотреть, как горит «Анна Мария», были в основном глубокие старики, женщины и дети. Матросы торгового флота относились к той крошечной категории мужчин, которых государство освобождало от воинской повинности, считая зарубежную торговлю жизненно необходимой для Швеции. Но дожидаться лета, чтобы нырять за утонувшим железом, члены экипажа «Анны Марии» не могли. Их ждало новое судно и новые, полные опасностей плавания.

Одним из таких несчастливых кораблей стал голландский кофф «Фрау Мария», отправившийся 12 августа 1771 года из Амстердама в Петербург с грузом уникальных произведений искусства, купленных у наследников известного голландского мецената и коллекционера Геррита Браамкампа.

Когда Екатерина узнала, что этот преуспевающий лесопромышленник умер весной 1771 года, она попросила русского посла в Гааге князя Дмитрия Голицына порекомендовать ей знающих торговцев произведениями искусства, которые могли бы от ее имени принять участие в предстоящем аукционе. Высокий заказ был выполнен, и русская императрица стала обладательницей коллекции картин голландских художников XVII–XVIII веков, среди которых числились произведения лучших учеников Рембрандта и, возможно, самого великого мастера. Это были полотна маслом и офорты. Стоимость картин, по оценке шведского посла в Петербурге, составляла от 50 до 80 тысяч рублей: огромная сумма, если учесть, что каменный дом для шведского дипломатического представительства в центре Москвы оценивался не более чем в 20 тысяч рублей.

Дорогие покупки на амстердамском аукционе, где шла с молотка коллекция Браамкампа, сделали и приближенные императрицы. Новыми хозяевами картин стали канцлер граф Никита Панин, вице-канцлер князь Александр Голицын, граф Чернышев, граф Разумовский и еще ряд не менее важных сановников. Все эти сокровища были погружены в трюм коффа «Фрау Мария». Среди картин и драгоценностей скромно примостились покупки одного из богатейших людей России, заводчика Прокофия Демидова, увлекавшегося садоводством. Он приобрел в Амстердаме два ящика луковиц тюльпанов и семян цветов.

23 сентября, на одиннадцатый день плавания, судно достигло Хельсингёра и встало на якорь. Шкипер Рейнхольд Лоренц пересел на шлюпку и отправился на берег, выполнять неприятную, но обязательную процедуру: декларировать груз на датской таможне и платить пошлину. В одном из томов, которые велись на таможне, а сейчас хранятся в Государственном архиве в Копенгагене, можно прочесть весь список груза, от сахара и сыра до ниток для шитья и одежды — нет только сокровищ императрицы. Это объясняется тем, что датские короли в порядке «монаршей солидарности» освобождали от налога личные грузы венценосных особ, и таможня поэтому даже не вносила их в свои списки.

Расплатившись с датской короной, шкипер направил свое судно в Балтику, которая встретила его штормами. Бортовой журнал «Фрау Марии», хранящийся в городском архиве Або и переведенный на шведский язык в связи с юридическим разбирательством по поводу потерянного груза, так рассказывает об агонии этого судна, проходившей в шхерах неподалеку от Або:

«Четверг 3 октября… дул шквальный ветер, поэтому, чтобы удержаться на курсе, мы взяли рифы на марселе и закрепили его, затем, помолившись, направились к Норд-Осту от Норда, стремясь выйти на открытый фарватер. В половину девятого, хотя два человека находились на палубе, мы двигались вслепую и наскочили на мель. Мы решили, что вот-вот потонем, но огромная волна сняла нас с мели и оказалось, что судно еще держалось на плаву, но вокруг были скалы, от которых мы старались уйти. Тем не менее, мы напоролись на другую мель, удар оказался так силен, что мы потеряли руль и часть кормы; когда нам удалось сняться с мели, в корпусе открылась сильная течь, мы бросились к насосу, кинули носовой якорь, опустили лот, дна не достали, и тут с подветренной стороны появилась скала, с большим трудом удалось ее проскочить. Мы стали замерять глубину снова, под нами оказалось тринадцать саженей. Мы опустили якорь, который долгое время не мог зацепиться за дно, и нас несло до тех пор, пока якорный трос не выбрало до отказа, и тогда наконец судно остановилось, мы закрепили паруса и все бросились к насосу, вода стояла на уровне трех футов. Дул сильный ветер, и мы качали воду всю ночь, стараясь сделать все возможное.

В пятницу четвертого в семь утра наконец-то подул попутный ветер, но нас мотало между скал и мелей: ветер был переменным, небо в направлении Зюд-Веста было тяжелым, и мы поняли, что не сможем больше выдержать работу на насосе и спасти судно и его груз. Мы боялись погибнуть сами, поскольку не знали, как долго выдержат якорь и трос, тогда мы решили пересесть в ялик и лодку. Мы взяли с собой кое-какую одежду и еду, и, предварительно опустив второй носовой якорь, покинули судно. Мы добрались до скалы, сильно задувало, к полудню пришла лодка с пятью людьми, которые обещали нашему шкиперу привести столько народа, сколько можно было найти, ветер ослабел, мы не выдерживали больше находиться на скале, да и попутного ветра уже не было, и тогда мы с большим риском добрались до земли».

Попытки спасти судно и его груз продолжались еще неделю. Девять человек экипажа каждое утро возвращались со своей скалы на полузатонувшее судно и качали воду. Голландцам помогали три десятка местных жителей, приплывших на восьми лодках к месту аварии. Судовой журнал рассказывает о многочасовом откачивании воды, которая стала сладкой от растворившегося в трюме груза сахара, но все усилия были бесполезны. Насос забивался рассыпавшимися зернами кофе, через пробоины поступало больше воды, чем ее успевали сливать за борт. 7 октября судно уже погрузилось в море по самую палубу, и экипаж, поняв, что спасти «Фрау Марию» не удастся, принялся выгружать из трюма груз. Но там было полно воды, вытащить удалось лишь то, что лежало сверху. В ночь на 9 октября вновь подул сильный ветер, и утром следующего дня голландцы не увидели свое израненное судно. То ли его ночью сорвало с якорей и оно ушло в свой последний рейс, затонув где-то вдалеке, то ли «Фрау Мария» опустилась на дно там же, где стояла. Но петербургские владельцы не получили даже ту часть груза, что удалось спасти. Вступил в действие шведский закон, согласно которому все, что удалось вырвать у моря, подлежало продаже с аукциона. 25 процентов стоимости проданного отходило Северной Водолазно-спасательной компании — остальное считалось собственностью короны.

Издавна кораблекрушение было несчастьем для одних и радостью для других.

Жители прибрежных поселков и островов в Швеции и Финляндии столетиями рассматривали севшие на мель или налетевшие на скалу корабли как хороший дополнительный источник дохода, иногда даже помогая стихии уничтожить богатое купеческое судно, зажигая огни фальшивых маяков. Шведские властители боролись с этим так называемым «прибрежным правом», находившимся на грани пиратства, но так и не смогли окончательно усмирить алчность своих подданных. Оставалось лишь ввести эту сомнительную деятельность прибрежного населения в цивилизованное русло и сделать это с пользой для казны. Так возникли первые водолазные компании, которые в добровольно-принудительном порядке помогали терпящим бедствие на море. Окончательное оформление эта прибыльная сфера трудовой деятельности получила в 1729 году, когда были основаны Южная и Северная Водолазно-спасательные компании. Южная компания получила эксклюзивное право помогать «терпящим бедствие» вдоль всего шведского побережья вплоть до Карлсхамна. Далее была сфера деятельности Северной компании. Одним из владельцев и основателей этих компаний стал сын стокгольмского кузнеца Мортен Триевальд. Сколотив небольшой капитал, он вложил его в торговое судно, но вскоре обанкротился: корабль затонул. Тогда-то он и понял, что куда выгоднее и безопаснее спасать суда и их грузы, чем вкладывать деньги в рискованное судоходство. Стартовой площадкой для карьеры Мортена Триевальда стала Англия. Несколько лет он проработал на шахтах в Ньюкасле, одновременно занимаясь тем, что в наши дни называется промышленным шпионажем. Он запоминал и записывал все английские изобретения и открытия последнего времени в самых разных областях, от разведения пчел и гинекологии до физики и водолазного дела. На родину он вернулся гением, опубликовав все эти открытия под видом своих собственных. Представляя себя как члена Берлинской академии Естественных наук, Мортен Триевальд читал в Стокгольме лекции о мировых научных достижениях последнего времени, не забывая и о собственном скромном вкладе в науку. Его выступления пользовались такой популярностью, что вскоре вся страна знала его под именем «Капитан Механикус» — теперь можно было воплощать в жизнь давнюю коммерческую мечту. Вместе с тремя уважаемыми и богатыми соотечественниками, в числе которых был даже адмирал, «Капитан Механикус» основал Южную и Северную Водолазно-спасательные компании. Новые учреждения получили от короны эксклюзивное право спасать всех терпящих бедствие на море, получая в качестве возмещения 25 процентов стоимости судна и его груза. Прибрежные территории Швеции были разбиты на районы, во главе которых стояли так называемые водолазные комиссары. Часть потомков «тихих» пиратов прошлого — рыбаки и крестьяне, жившие в стратегических местах, там, где чаще всего происходили кораблекрушения, — были приняты на службу в качестве смотрителей. Остальные прибрежные жители стали добровольными помощниками Водолазных компаний, получая деньги за участие в спасательных работах.

Грань между спасением и ограблением по-прежнему была очень тонкой. Часто суда тонули на мелководье или их просто выбрасывало на берег, и владельцы грузов справедливо считали, что о спасении речи в этих случаях не шло: экипажи могли бы вполне справиться сами, без помощи слетающихся на добычу «водолазов». Суда, шедшие на Петербруг, были главной статьей прибыли Северной компании. В их грузах часто встречались предметы роскоши, изготовленные лучшими европейскими мастерами. В судебных архивах прибрежных финских городов хранятся десятки жалоб владельцев грузов на «водолазов», которых никто не просил о помощи. Но Стокгольм обычно не уступал просьбам даже самых влиятельных просителей. В 1782 году на мелководье неподалеку от Або, в том же самом районе, где погибла «Фрау Мария», разбилось голландское судно «Де Катерина», шедшее в Петербург. Среди местных жителей оно до сих пор известно под именем «Серебряного брига», благодаря своему драгоценному грузу. Серебро — вероятно, это были столовые сервизы — принадлежало одному из самых влиятельных людей в Голландии Людовику Хови, президенту общества судовладельцев, чьи корабли ходили на Балтику. Он через своего представителя в Стокгольме пытался обжаловать принудительную «разгрузку» судна Северной водолазной компанией, но так ничего и не добился. Даже крохи с петербургского стола были так велики, что корона не могла позволить себе пойти на уступки. Аукционы в Финляндии шли один за другим. Одежда и предметы быта, правдами и неправдами добытые «водолазами» с судов, шедших в Петербург, пользовались необычайной популярностью среди обеспеченной части общества. Еще никогда по улицам провинциальных финских городов не разгуливало столько дам и господ, одетых по последней парижской моде! И не беда, что их платья и чулки порой были кое-где заштопаны и пахли морской тиной. Сама мысль, что через несколько дней те же самые вещи могли красоваться на придворных российской императрицы, кружила головы сильнее тончайших французских духов (тоже, кстати, выловленных из моря).

Однако гибель «Фрау Марии» едва не прервала эти тихие радости провинциальной жизни. Еще никогда рядовое кораблекрушение не приводило к дипломатическому конфликту между Россией и Швецией!

Среди спасенных предметов, к радости завсегдатаев аукциона в Або, оказалось много элегантной одежды и предметов галантереи, зеркала в позолоченных рамах, табак и чай, голландцам удалось вытащить даже один ящик демидовских луковиц, но самые главные сокровища ушли на дно вместе с судном. «Одна большая картина в позолоченной раме и пять малых», как это значится в описи, составленной в суде Або после кораблекрушения, как выяснилось, императрице не принадлежали.

Императорский двор, получив сообщение шкипера «Фрау Марии» о несчастье, тут же принялся действовать. Поднять коллекцию Екатерины со дна, по мнению петербургских вельмож, не составляло труда. Ведь место гибели судна было хорошо известно, все случилось сравнительно недалеко от суши, а у шведов действовала большая, хорошо организованная Водолазная компания.

Канцлер Никита Панин, лично заинтересованный в извлечении груза затонувшего судна, отправил губернатору Або Кристоферу Раппе письмо, написанное по-французски.

«Монсеньор, — писал Панин, — нам только что стало известно, что голландское судно „Фрау Мария“, капитан Рейнольд Лоуренс, потерпело крушение в двух лье от Або. Среди груза этого судна находилось много сундуков с дорогими картинами, принадлежащими Ее Императорскому Величеству. Поскольку они очень чувствительны к повреждению и требуют ухода и обработки, я посылаю к Вам майора Тьера, который позаботится о них и обеспечит их дальнейшую транспортировку».

Просьбу Панина подкреплял своим обращением и шведский посланник в России барон Карл Риббинг, напоминая о большой любви русской императрицы к картинам.

На этом спокойная жизнь губернатора Або закончилась. Прибывший к нему майор Тьер потребовал вернуть русским вельможам принадлежавшие им вещи из спасенной части груза. Губернатор отказал, но пребывал в состоянии нервном и испуганном. Если бы он сделал для высоких русских сановников исключение, на него мог обрушиться гнев короля Густава III. Но кто знает, не возмутится ли король, дороживший хорошими отношениями с Петербургом, излишним буквоедством своего чиновника?

В письме шведскому посланнику в Петербурге несчастный губернатор оправдывается и просит объяснить приближенным императрицы, что «наши законы таковы, как может припомнить господин Барон и Посланник, что если груз какого-либо потерпевшего крушение судна оказывается спасен, весь он подлежит инвентаризации, оценке и последующей продаже на аукционе».

Но бравый майор продолжал требовать возвращения табака, книг и прочего имущества, купленного в Голландии русскими придворными, которые, как печально признавался Кристофер Раппе в письме шведскому посланнику, «не понимают наших шведских законов». Губернатор просил Риббинга обратиться к королю за уточнением, не следует ли, «в связи с политическими обстоятельствами» вернуть русским вельможам их покупки в нарушение закона.

Канцлер Панин и другие русские придворные уже было смирились с той странностью, что в Швеции законы играли столь важную роль, и изъявили желание приехать на аукцион, чтобы еще раз купить свою собственность. Но тут вмешался король Густав III. Он распорядился отдать требуемое вельможам, не выставляя ничего из их голландских покупок на аукцион.

Таким образом Швеция избавилась от одной из неприятностей, но оставалась другая. Императрица и ее приближенные настаивали на скорейшем подъеме купленных ими в Амстердаме картин. Наступила зима, и они высказывали шведскому посланнику опасения, что лед может сместить судно или повредить его корпус.

На карту была поставлена честь Северной Водолазной кампании, да и всей Швеции. Посланник Риббинг требовал от губернатора описать ему подробности предстоящей спасательной операции, чтобы успокоить осаждавших его первых лиц России.

Губернатор, как человек, далекий от водолазного дела, ответил легко и уверенно. Из Стокгольма следовало выписать водолазный колокол для погружений, а затонувшее судно можно подтащить к берегу, подняв его на тросах с помощью двух других кораблей. Нужно было лишь дождаться хорошей летней погоды.

Петербургской аристократии не пришлось стать свидетелем краха репутации Водолазной компании. Пиком компетенции ее специалистов было вскрытие с помощью специальных инструментов верхней палубы затонувших судов и извлечение через сделанные проемы доступного груза. Подъем судов при технических возможностях того времени был осуществим лишь в теории.

«Фрау Марию» попросту не нашли там, где видели в последний раз! Она таинственно исчезла, будто растворившись в глубинах. Водолазная компания объявила огромную премию за находку — в размере 600 далеров медью, что составляло приблизительно десятилетнюю зарплату матроса торгового судна. Вскоре эта сумма была повышена вдвое. Объявления были вывешены в местных церквях, в результате чего среди прибрежных жителей началось что-то вроде золотой лихорадки. Побросав свои привычные занятия, рыбаки и крестьяне бороздили район предполагаемой гибели судна на лодках, до боли в глазах вглядываясь в черную воду и забрасывая тросы с прикрепленными к их концам якорями-кошками.

В Або ждали счастливой вести два присланных Екатериной придворных художника, которые должны были сразу приступить к консервации поднятых со дна шедевров. Но все усилия оказались напрасны. «Фрау Мария» пропала, точно превратившись в сестру «Летучего голландца».

В конце концов искатели-любители были вынуждены вернуться к традиционным способам добывания хлеба. Водолазная компания также прекратила попытки найти судно с сокровищами. Как сообщал местный водолазный комиссар Пер Сунн, для того, чтобы дальнейшие поиски имели смысл, необходимо было воспользоваться 40–50 шхерными лодками с людьми. Обошлось бы это предприятие во много тысяч медных монет, но и в этом случае гарантии успеха не было. Водолазная компания соглашалась продолжить поиски лишь в том случае, если бы русский двор мог их оплачивать.

Но ни Екатерина, ни кто-либо из других владельцев затонувших сокровищ не проявили желания бросать свои деньги в воду. Они смирились с мыслью, что ценности утеряны навсегда. Водолазная компания и корона также не желали входить в сомнительные расходы. «Фрау Мария» принесла и без того хорошую прибыль. Одного только серебра было поднято десять бочек. А впереди ждали новые шторма, обещавшие новые подарки. Голландское судно с картинами русской императрицы было забыто на два столетия.

«Фрау Мария» всплыла из небытия уже в наше время благодаря еще одному затонувшему судну. Граф Никита Панин и сокровища русского императорского двора оказались замешаны и в этой истории.

Мистическое судно

В 1953 году финские рыбаки, ставя сети неподалеку от острова Борстё, расположенного во внешних шхерах в пятидесяти километрах от Або, наткнулись на неожиданное препятствие. Якорный трос зацепился за что-то на дне в открытом море, где никаких преград не должно было быть. Хотя трос удалось освободить, рыбаки настолько заинтересовались этой странностью подводного рельефа, что обратились за помощью к военным аквалангистам. Первое же погружение принесло разгадку: на глубине 42 метров покоилось превосходно сохранившееся старинное судно. Нижние части его трех мачт до сих пор стояли прямо, поднимаясь над палубой на двадцать метров. За одну из них и зацепился якорь.

Этим любопытство военных и рыбаков было удовлетворено: двадцатипятиметровый галиот без всяких украшений являлся, по всей видимости, рядовым торговым судном и на финнов не произвел никакого впечатления.

Так бы и продолжал этот корабль видеть сны о прошлом в подводной тишине и сумраке, если бы мир не потрясло открытие, сделанное в Швеции: в 1956 году был найден знаменитый военный корабль «Ваза». Сотни шведских аквалангистов-любителей бросились на поиски затонувших кораблей, мечтая о славе первооткрывателя «Вазы» Андерса Франзена. Уже найденные, но не исследованные корабли также стали объектами пристального внимания экскурсантов в масках и с воздушными баллонами на спинах. Одна из таких групп шведских энтузиастов и обратилась в 1961 году к финским властям с просьбой изучить находку рыбаков у острова Борстё.

Знали бы власти, что окажется в трюмах скромного морского извозчика — и разрешения на осмотр шведские любители, вероятно, ждали бы и поныне!

Выломав несколько палубных досок в кормовой части, аквалангисты заглянули в трюм, и поняли, что попали в пещеру Али-Бабы: судно везло сокровища! В первые же дни работы на поверхность были подняты 34 табакерки, поражавшие своей изысканной красотой и богатством. Очищенные от ила, они заблестели золотом и драгоценными камнями. Кроме готовых табакерок, изготовленных в стиле рококо парижскими мастерами, на борту судна были найдены ювелирные «полуфабрикаты»: десятки золотых и серебряных накладок, которые неизвестный мастер заказал во Франции для своего табакерочного производства. Золотые и серебряные часы английской работы, веера с драгоценными камнями — все эти находки воссоздавали ушедший мир аристократии XVIII века: сияющие бальные залы, изящных кавалеров в обтягивающих чулках и изысканных дам в высоченных напудренных париках. В плеске серых волн Балтики, казалось, слышались звуки чопорных менуэтов. О том, где следовало искать этот блистающий мир, говорила дощечка от ларца с остатками текста по-французски:

М. et Madame Bae… St. Petersbourg.

Кем были эти загадочные господин и госпожа, чья фамилия почти стерлась с деревянной дощечки? Кто был отправителем посылки, которой они так и не дождались?

Самые необычные находки были сделаны на палубе. Аквалангисты наткнулись на остатки легкой кареты — кабриолета и… на коньки, лежавшие в сундуке.

Коньки наводили на мысль о замерзших голландских каналах, а прочий груз — красители, вино, бумага, сыр — лишь подкреплял первоначальное предположение: у острова Борстё нашел свою последнюю пристань голландский корабль, направлявшийся в Петербург.

Но когда он затонул? Как он назывался? Кому предназначалась карета, в изысканной резьбе деревянных деталей которой угадывалось высокое общественное положение заказчика? Ответы на эти вопросы найти на дне не удалось. Оставались архивные поиски. Финский историк Кристиан Альстрём взялся за раскрытие тайны погибшего «голландца».

Предметы, найденные на корабле, говорили о том, что он затонул между 1745–1755 годами. При таком временном разбросе поиски в архивах Зундской таможни были бесполезны. В середине восемнадцатого века в Балтику проходило около двух с половиной тысяч судов в год, в основном голландских, значит, выбирать пришлось бы среди более двадцати тысяч кораблей. Ключ к решению был найден благодаря уже известной нам Водолазной компании и ее сомнительному бизнесу. Хотя сокровища, обнаруженные в легкодоступных местах затонувшего судна, говорили о том, что богатая добыча прошла мимо водолазов, существовал шанс, что какие-то предметы с него смыло волной на берег, и они пришлись по вкусу хозяйственным местным жителям. Предположение оказалось верным. В городском архиве Або Кристиан Альстрём наткнулся на протокол аукциона, состоявшегося в феврале 1748 года. С молотка ушло содержимое вынесенного на берег сундука с «несколькими предметами поношенной верхней одежды — и полотняного белья». В сундуке были обнаружены также «немецкий сборник псалмов, один французский и один немецкий молитвенник», пополнившие домашние библиотеки участников аукциона. В протоколе говорилось, что сундук был частью груза судна, затонувшего прошлой осенью. Остров Борстё находился в районе кораблекрушения, указанного в архивном документе.

Одна из роскошных табакерок, найденных на борту «Святого Михаила». XVIII век был временем табака. Его курили, жевали и нюхали. В высшем свете особенное распространение получил последний способ употребления никотина.

Зная не только год, но и сезон гибели судна, перевозившего кабриолет, можно было искать его следы в записях Зундской таможни. Но архивного следопыта ждало разочарование. Среди прошедших в Балтику в сентябре-ноябре 1747 года голлландских судов не было того, чей груз мог соответствовать содержимому таинственного галиота.

Точно по наитию, исследователь решил просмотреть список шведских и русских кораблей за тот же период, и нашел «подозреваемого». Петербургский шкипер Карл Паульс Амель направлялся домой из Амстердама 15 октября 1747 года с грузом колониальных товаров. Предметы роскоши в таможенном списке не были перечислены, но на них указывала замаскированная глава — «мелочь», за которую капитан заплатил 60 процентов от общей суммы таможенной пошлины!

В отдельной пачке документов, касавшихся товаров, освобожденных от пошлины, обнаружилось письмо датского короля Фредерика V, в котором он просил уведомить Никиту Панина, бывшего тогда российским послом в Копенгагене, что «посланный из Амстердама со шкипером Карлом Паульсеном Амелем кабриолет с принадлежностями, упакованный в три ящика», предназначенный для личного пользования российской императрицы, освобождается от таможенных пошлин, дабы «оказать вышеупомянутой русской императрице наше внимание». Итак, заказчицей коляски была дочь Петра I, императрица Елизавета!

Королевское письмо датировано четвертым декабря 1747 года. Следовательно, судно задержалось в Дании более, чем на месяц. Неизвестно, была ли вызвана столь длительная стоянка спором шкипера с таможенными властями из-за кареты, или непрекращавшиеся шторма задержали судно, но только к побережью Финляндии оно подошло, когда залив начинало сковывать льдом. Коньки, оказавшиеся на палубе, точно навсегда застывшая стрелка термометра указывали на погоду в те злополучные дни. Скорее всего, один из последних в том году штормов взломал тонкую корку льда и отправил на дно судно со всем экипажем. Аквалангисты обнаружили неподалеку от корабля человеческие кости. Печальная находка была сделана и в каюте — там нашли части скелетов двух людей, молодой женщины и мужчины средних лет.

Это были пассажиры, стоявшие на очень высокой ступени общественной лестницы, — об этом позволяли судить предметы их туалета, но ничего больше узнать о них так и не удалось. Был ли это высокий русский сановник с юной супругой, настоявшей на возвращении из Европы к началу зимнего бального сезона в Петербурге, или, может, богатый немецкий или голландский предприниматель, у которого были дела в России, решил показать своей дочери чудо европейской архитектуры, выстроенное в варварской стране на болотах, нам так и не дано узнать. Среди местных рыбаков на Борстё бытует легенда о собаке, которая воет со скалы вблизи того места, где погибло это судно. Кости комнатной собачки были найдены в каюте, где ехали таинственные пассажиры.

Глубины Финского залива бережно сохранили голландский галиот «Святой Михаил», стоящий на дне с поднятыми мачтами. На его борту была найдена настоящая сокровищница. Современный рисунок Генри Форселла.

Ответ на то, как называлось погибшее судно, нашелся в архивах Амстердама. Это был «Санкт Микаэль» («Святой Михаил»), прибывший из Петербурга в Амстердам 19 июля 1747 года с грузом традиционных русских товаров, в том числе икры. Обратный путь стал для «Святого Михаила» последним.

Сокровища этого судна поистине неисчерпаемы. Работы на нем продолжаются до сих пор, и каждый летний сезон приносит новые удивительные находки. Оказалось, что в трюме «Святого Михаила», аккуратно упакованные в мох, лежали уникальные кофейные и чайные сервизы, изготовленные из Мейсенского фарфора. Были найдены также декоративные фарфоровые фигурки зверей, пастухов и пастушек, которые в XVIII веке служили украшениями стола. Эти превосходно сохранившиеся изделия — настоящие произведения искусства, даже в музейных собраниях мира их не так много, а в странах Северной Европы такой богатой коллекции прежде не было.

Но самым захватывающим подарком, который «Святой Михаил» преподнес археологам, стала находка «Фрау Марии»!

«Фрау Мария» найдена

Разыскивая в 70-е годы в Госархиве Финляндии документы, связанные со «Святым Михаилом», Кристиан Альстрём наткнулся на микрофильмы, присланные из Государственного архива в Стокгольме. Сотрудники архива сказали, что там могут содержаться переснятые документы, касающиеся «Святого Михаила». Но оказалось, что речь шла о другом судне. Это были материалы переписки шведских властей с русским двором по поводу «Фрау Марии». Захватывающая история с картинами русской императрицы, прочно забытая и в Швеции, и в Финляндии, снова стала актуальна, а сокровища «Святого Михаила» подстегнули к поискам этого еще более заманчивого корабля.

Летом 1999 года группа финских аквалангистов-любителей, вооружившись современным сонаром и архивными сведениями, собранными Кристианом Альстрёмом, отправилась на поиски «летучего голландца», исчезнувшего в штормовую ночь с девятого на десятое октября 1771 года. На этот раз «Мария» не стала играть в прятки с людьми. Уже на третий день поисков сонар показал изображение затонувшего судна, похожего по размерам на «Фрау Марию». Аквалангисты смогли подтвердить правильность предположения. На сорокаметровой глубине стоял корабль с двумя устремленными вверх мачтами. Время не оставило заметных следов разрушений на его корпусе, а отсутствующий руль стал главным опознавательным знаком, подтверждавшим что этот 25-метровый кофф — действительно «Фрау Мария».

Превосходное состояние судна и стало главным препятствием для исследования его трюмов. Ведь оставался шанс на то, что какая-то часть коллекции Екатерины могла сохраниться.

Как осмотреть картинную галлерею, полную шедевров, в которой от неосторожного шага могут рухнуть потолки? Как вынуть из гробницы египетскую мумию, которая при прикосновении может рассыпаться в пыль?

Похожие неразрешимые вопросы встали перед финскими аквалангистами. Мировая практика еще не знает опыта извлечения и консервации картин, пролежавших на морском дне более двухсот лет.

Глиняная бутылка, свинцовая печать с гербом города Лейдена, три голландские глиняные трубки, цинковый брусок — вот и все, что было поднято с палубы «Фрау Марии». В трюмы этого судна, где могут находиться полотна самого Рембрандта, аквалангисты заглядывать пока не решались.

В трюмах «Свитого Михаила» сохранились сотни хрупких чашек, блюдец и декоративных фигурок из фарфора, составлявших кофейные и чайные сервизы. Затонувшее судно подарило Финляндии крупнейшую в Северной Европе коллекцию Мейсенского фарфора.

Свинцовая печать с гербом Лейдена, которой, вероятно, скреплялся тюк с материей, изготовленной в этом голландском городе. Среди груза «Фрау Марии» были не только произведения искусства, но и обычные европейские экспортные товары, хорошо расходившиеся на необъятном российском рынке.

Голландские курительные трубки — наиболее частая находка на затонувших судах XVII–XVIII веков. Нашли их и при осмотре «Фрау Марии». Моряка в то время нельзя было представить без трубки в зубах. Считалось, что курение табака не только приятное, но и исключительно полезное для здоровья занятие.

Но войти в этот филиал «Эрмитажа», скрывающийся на сорокаметровой глубине, все же придется. Сохранились ли полотна, или время и вода уничтожили их, — сенсация в любом случае состоится. Слишком много ценностей — не только картин — должно находиться в трюме «судна императрицы».

Но не только грузы «Святого Михаила» и «Фрау Марии» представляют ценность. Эти корабли так хорошо сохранились, что сами по себе могли бы стать музейными экспонатами. Наверное, даже двум самым знаменитым русским императрицам — Елизавете и Екатерине — было бы любопытно взглянуть на два этих «морских грузовика», которые так и не довезли до Санкт-Петербурга заказанные ими товары.

В наступательные планы Густава никто не верил. Но король обладал тайным оружием, которое упускали в своих расчетах зарубежные дипломаты. У него был великий кораблестроитель Фредрик Хенрик Чапман, начиная с 1760 года игравший ведущую роль в модернизации шведского флота.

Сын английского морского офицера, переехавшего в Швецию. Чапман учился корабельному делу в Стокгольме и Лондоне, он изучал работу верфей во Франции и Нидерландах и, вернувшись на родину, нашел здесь широкое поле для применения своего таланта.

Полностью отойдя от интуитивного подхода в создании кораблей, который все еще применялся на шведских верфях, он доверился чертежам и точным математическим расчетам, в которых нашел отражение практический опыт моряков. В результате корабли стали строить быстрее и дешевле, чем прежде. Появилась возможность размещать заказы даже на небольших верфях, где работали менее опытные специалисты: интуиция и талант корабелов уже не играли роли. Важно было лишь строго следовать присланным Чапманом на верфи чертежам.

Недаром обер-адмирал Эренсвэрд, представляя доклад королю о состоянии флота в марте 1787 года, писал, что в своей технической части шведский флот являлся шедевром по сравнению с флотами прочих морских держав, поскольку корабли были конструкции Чапмана. Возражения адмирала по поводу затевавшейся королем войны касались лишь неготовности к ней экипажей.

Только в течение трех лет, с 1782 по 1785 год, в Швеции было спущено на воду не менее десяти линейных кораблей и столько же фрегатов, построенных по чертежам Чапмана. Серийный метод давал небывалые возможности быстро пополнять флот новыми боевыми единицами.

Но наибольшую славу Чапману принесла его работа по созданию самого совершенного в мире шхерного флота.

Времена викингов и их быстроходных гребных лодок давно канули в прошлое, и, казалось, Балтийское море навсегда отдано парусу. Но в XVIII веке утраченное было уважение к веслу вернулось. Во время войн Карла XII с Петром I сильный шведский флот раз за разом сталкивался с необычной и унизительной ситуацией: русские ладьи, пользуясь безветрием, обходили застывших с повисшими парусами противников и совершали нападения на шведский берег. Шведский вице-адмирал Гидеон фон Нумерс сетовал на то, что «хитроумный враг», используя штиль, темноту и мелководье, «мчался как летучий огонь, и наши корабли смогли бы его догнать разве что при почти штормовой погоде».

С выходом России на берега Финского залива и приобретением части Финляндии потребность в гребном флоте для Швеции стала жизненной необходимостью. Корабельный флот, приспособленный для действий в открытых районах Балтики, был непригоден для обороны мелководных шхер и небольшого участка моря к западу от Аландского архипелага, по которому русские могли подойти прямо к Стокгольму. Швеция столкнулась с необычной задачей: нужно было в техническом отношении вернуться в прошлое и приступить к строительству галер. На Балтике эти суда строить не умели. Законодатели корабельных мод — Нидерланды и Англия — также ничем не могли помочь. И шведские офицеры отправились в ознакомительные поездки по странам Средиземноморья. Только в этом теплом море еще выжили старинные галеры, тяжелые весла которых опускали в воду прикованные цепями к скамьям рабы или преступники.

Но выяснилось, что средиземноморские галеры для финских шхер непригодны из-за своей величины и большого количества гребцов — до пятисот человек. Шведские мастера стали строить галеры, лучше приспособленные для местных условий, но они все равно обладали массой недостатков, главным из которых оказалась проблема размещения пушек. По бортам из-за весел их ставить было нельзя, поэтому пришлось довольствоваться тремя орудиями, установленными на носу.

Чапман спроектировал пять типов гребных судов, ставших развитием конструкции галеры. Это — пойама, удема, турума и хэммема (две модификации) — названные так в честь районов Финляндии. Они лучше ходили под парусом и требовали меньшего, чем галеры, экипажа. Двухпалубные турума и хэммема, получившие название шхерных фрегатов, несли, ко всему прочему, и очень мощное вооружение: турумы — 24 двенадцатифунтовых пушки, а хэммемы — 18. На каждом весле сидело по три солдата, которые были не только гребцами, но и морскими пехотинцами.

Однако самым выдающимся изобретением Чапмана стали своеобразные плавучие боевые машины: пушечные шлюпы и пушечные ялики. Шлюп длиной около 20 метров был вооружен двумя мощными двадцатичетырехфунтовыми пушками, установленными на носу и на корме. Он мог вести дуэль на равных даже со шхерным фрегатом и абсолютно превосходил галеру. Экипаж шлюпа составлял около шестидесяти человек. При движении на веслах эта «танкетка» развивала приличную скорость до двух с половиной узлов, при этом две мачты с парусами снимались и укладывались на дно.

Если пушечный шлюп можно назвать «тяжелой боевой машиной», то пушечные ялики играли роль легких. Это были своеобразные плавучие орудийные лафеты длиной 12–17 метров. Чтобы корпус не развалился при выстреле установленной на носу восемнадцати- или двадцатичетырехфунтовой пушки. Чапман спроектировал для него диагональные усилители. Ялики приводились в движение семью парами весел, их экипаж составлял 24 человека.

За два года до начала войны Чапман демонстрировал свои «танки» королю, и тот пришел в восторг. Густав не был военным специалистом, но, как человек театральный, отличался хорошим воображением: он сразу понял, что шлюпы и ялики открывали совершенно новые возможности войны в шхерах.

Чапман не только изобрел эти грозные малютки, которые могли наступать, но и разработал основу подвижного морского боя, где шлюпы и ялики должны были играть ведущую роль.

До него тактику действий шхерного флота безуспешно пытался выработать командующий шхерным флотом Аугустин Эренсвэрд. В 1761 он написал, что «какие-либо определенные указания по ведению подобных боев дать невозможно». Через десять лет, на повторный запрос Густава III о выработке тактических предписаний для шхерного флота, старый адмирал вновь не смог ответить. Специалисты досконально изучили тактику боя в открытом море. Сначала шла борьба за ветер: следовало занять наветренную сторону, откуда можно было диктовать дистанцию боя и выйти из него в случае неудачи. Затем начиналось сражение, во время которого корабли, выстроившись в линии, шли параллельными курсами, стреляя изо всех бортовых орудий. Здесь все решали пушки и нервы. Самым страшным преступлением считалась потеря линии: за этот проступок командира в лучшем случае снимали с должности, но иногда дело заканчивалось смертной казнью или разжалованием в матросы. Брешь, образовавшаяся в линии, была равносильна пролому в крепостной стене: в нее тут же устремлялся враг. Но как выстроить линию в узких шхерах, среди островов и мелей? На этот вопрос ни один из морских теоретиков ответить не мог. Знали лишь, что следует контролировать ключевые участки прибрежных фарватеров, поэтому применялась так называемая позиционная тактика: на берегу устанавливались артиллерийские батареи, а шхерный флот выстраивался для обороны и ждал лобового столкновения с противником.

Чапман считал, что его малые суда дают возможность для активного подвижного боя. Шлюпы и ялики могли обходить противника с флангов и окружать его. Их жертвой мог стать и забравшийся в шхеры линейный корабль. Даже при залпе всех бортовых орудий было почти невозможно попасть в низкий «танк» шириной чуть больше четырех метров. Как показала разразившаяся вскоре война, конструктор был прав. В самых ожесточенных сражениях потери среди шлюпов и яликов оказались минимальны.

Король рассчитывал, что флоты — корабельный и армейский — принесут ему быструю победу над Россией. О надеждах Густава можно судить по его письму французскому королю Людовику XVI, где он характеризовал свой флот как «самую дорогостоящую часть средств защиты и нападения, превосходящую возможности соседей».

Шведская армия в Финляндии располагала 25 тысячами солдат, у России было всего десять тысяч. Русские крепости вдоль побережья Финского залива, прежде всего Фредриксхамн, должны были быстро пасть под ударами армейского флота. Вместе обе эскадры. Стокгольмская и Финская, базировавшаяся в Свеаборге, насчитывали более сотни гребных судов современных конструкций. Россия на бумаге располагала примерно таким же количеством устаревших галер, но большинство из них были гнилыми и непригодными к выходу в море.

Пятнадцать линейных кораблей и десять фрегатов корабельного флота ждали выхода на базе флота в Карлскруне. Кронштадт, закрывавший подход к Петербургу, серьезной опасности не представлял. Главный командир Кронштадтского порта Петр Пущин за несколько дней до начала войны докладывал вице-президенту Адмиралтейств-коллегии графу Чернышеву: «…канониров очень мало и те все из рекрут; военнослужащих, которые б могли управлять пушками и в случае выпалить из ружья — некому, а лучшие только адмиралтейские плотники, и те ненадежные».

Сильной у русских была лишь Кронштадтская эскадра Самуила Грейга из семнадцати кораблей, готовившаяся к походу в Средиземное море на войну с Турцией, но король считал, что его флот сумеет разбить русских в первом же сражении.

Война началась

23 июня 1788 года король Густав III поднялся на борт своей яхты «Амфион», отправлявшейся к войскам в Финляндию. На короле была им лично разработанная в шведских традициях одежда, на боку висела знаменитая шпага Карла XII. Время отъезда также было выбрано тщательно и символично: именно в этот день когда-то отплыл в Германию — навстречу славе — король Густав II Адольф.

Пока королевская яхта везла своего сиятельного пассажира к бессмертию, в Финляндии случилась так долго ожидавшаяся русская провокация. 28 июня перешедший границу казачий отряд обстрелял шведский пограничный пост у местечка Пуумала. Никто не пострадал, но местные жители видели русских казаков и могли подтвердить факт нападения. Король получил возможность обойти закон и начать войну. Разговорами оппозиции о том, что казаки на самом деле были шведами, а их форму изготовили в мастерских Королевской оперы в Стокгольме, можно было и пренебречь.

Шестого июля по прибытии в Гельсингфорс Густав направил ультиматум Екатерине, в котором требовал переноса границы на Карельский перешеек и возвращения Крыма туркам. Иначе — война!

Петербург отверг ультиматум, а императорский двор смеялся над воинственными намерениями короля. Все помнили этого изнеженного щеголя, свалившегося с лошади на ровном месте. Екатерина написала комическую оперу «Горе-богатырь Косаметович», в главном герое которой безошибочно угадывался Густав. «Хотя же стал я храбр недавно, но будет имя славно. Пойду я бодр теперь и горд На вест, на зюйд, на ост и норд», — надувая щеки, пел свою арию Косаметович, заглушаемый смехом фрейлин Екатерины.

Однако первые же удары шведов заставили петербуржцев забыть о насмешках. Легкомысленное настроение при дворе сменилось паникой. Императрица заказала тысячу лошадей — для возможного бегства в Москву. К переезду готовились и зарубежные посольства. Но покидать Петербург так и не пришлось. Война почти на три года застряла в финских шхерах.

Совместный удар армии и шхерного флота по Фредриксхамну не получился. Русское сопротивление оказалось сильнее, чем можно было предполагать. Кроме того, многие армейские офицеры вообще не хотели воевать, считая, что король обманул всю страну. В полках стали собирать подписи под требованием срочного созыва риксдага, а в Петербург отправился посланец заговорщиков с примирительным письмом к Екатерине. Самые отчаянные головы собирались арестовать короля и бороться за отделение Финляндии от Швеции. О продолжении наступления не могло быть и речи. Боясь быть схваченным, Густав ночевал на борту «Амфиона» на солидном расстоянии от берега.

Битва при Гогланде

С мечтами о высадке десанта под Петербургом также пришлось расстаться. Это стало ясно после сражения русского и шведского корабельных флотов под Гогландом. Густава погубила самоуверенность и навязчивая идея о своей роли спасителя Оттоманской империи. Стоило дождаться ухода из Балтики в Средиземное море сильной Кронштадтской эскадры, и нападение на Петербург с моря превратилось бы в легкую прогулку. Но король хотел славы. Своему брату, герцогу Сёдерманландскому Карлу, назначенному командующим корабельным флотом, он отдал приказ: «Найти русский флот и вступить с ним в сражение».

Шведская эскадра в составе пятнадцати линейных кораблей и семи фрегатов направилась из Карлскруны в Финский залив. 17 июля в районе острова Гогланд состоялась встреча с вышедшей из Кронштадта русской эскадрой из семнадцати линейных кораблей. Командовал ею опытный морской волк адмирал Самуил Грейг, герой Чесменского сражения с турками в 1770 году.

Стоял солнечный летний день, дул слабый бриз, едва наполнявший паруса. Эскадры, выстроившись в линию баталии, начали медленно сближаться. К четырем часам вечера дистанция сократилась до расстояния пушечного выстрела. Тихий летний вечер взорвался грохотом почти трех тысяч орудий.

Фредрик Ерта Ларссон, унтер-офицер со шведского линейного корабля «Хедвиг Элисабет Шарлотта», участвовавший в том сражении, оставил его описание:

«Глаза ничего не различали. Пушки ужасающе грохотали, раненые кричали, летящие ядра, в зависимости от своей величины, издавали разнообразные шипящие звуки. Это был такой концерт, что даже самые мужественные могли прийти в отчаяние. Особенно страшно становилось в те моменты, когда одновременно несколько человек падали замертво, пораженные одним ядром. Мозги из разбитых голов разбрызгивались по сторонам, попадая вместе с кровью под ноги живых, а осколки черепов разлетались с такой силой, что врезались во внутреннюю обшивку и застревали там. Руки и ноги в мгновение ока отрывались от тел, убитых складывали в кучи или попросту выбрасывали за борт. Подобные сцены обычны для морского сражения и могут быть еще ужаснее, если корабль загорается, взлетает на воздух или тонет».

Лишь ветер, окончательно стихший к вечеру, прервал бойню. Противники пытались сдвинуть свои корабли с места, взяв их на буксир шлюпками, но и это не помогло. На воды Финского залива опустилась ночь, в слабом свете которой искалеченные корабли выглядели не столь страшно. Оставшиеся в живых смогли наконец подсчитать потери и трофеи. Корабль шведского авангарда «Принц Густав», на котором был сосредоточен главный удар русской эскадры, спустил флаг и сдался. Из 559 офицеров и матросов его экипажа 150 были убиты. Все боеприпасы закончились, мачты «Принца Густава» едва держались, в бортах зияло более тридцати пробоин.

Шведам достался семидесятичетырехпушечный «Владислав», также напоминавший корабль-призрак. На воде плавали тела убитых, многие корабли горели, в ночи разносились страшные крики раненых и умирающих. 1200 шведов были убиты, ранены или взяты в плен в этом сражении, потери русских составили 1800 человек.

В последующие дни сражение не возобновлялось. Корабли противников лежали в дрейфе на виду друг у друга. 20 июля шведская эскадра ушла в Свеаборг и встала там на ремонт. Петербург был спасен.

Рисунок изображает верфь Карлскруны. Под краном слева стоит линейный корабль «Хедваг Элисабет Шарлотта». Кристиан Госсельман (1782).

Но самый сильный удар шведский флот получил уже после окончания сражения при Гогланде. Его нанес трофейный русский корабль «Владислав», приведенный в Карлскруну. Он привез с собой тиф. Разразившаяся на базе флота эпидемия унесла жизни около десяти тысяч человек. Ее размах был так велик, что живые не успевали делать гробы для мертвых, и по флоту был отдан приказ: «Хоронить скончавшихся в гамаках».

На следующий год были набраны новые экипажи, и шведский флот еще дважды за время войны пытался разбить русских в сражениях у Эланда и Ревеля, но сделать это так и не удалось. Война из открытого моря переместилась в шхеры у юго-восточного побережья Финляндии. На смену парусам пришли весла.

Локальные стычки в шхерах, схватки за острова и мысы, на которых можно было устанавливать батареи, сражения за фарватеры шли уже давно, но первым крупным испытанием шведского и русского гребных флотов стала битва при Роченсальме.

Первое Роченсальмское сражение

В июне 1789 года король Густав III, смирившись с мыслью о том, что скорого морского десанта в окрестностях Петербурга ждать не приходится, сделал ставку на наступление вдоль берега, по дороге Гельсингфорс — Выборг. Он лично возглавлял сражения на суше, в которых шведам удалось добиться нескольких побед. Но по-прежнему стояла русская крепость Фредриксхамн, запиравшая дорогу на Петербург. Взять этот ключевой узел русского сопротивления без помощи шхерного флота было нельзя.

Финская эскадра вышла из Свеаборга и заняла позиции на Роченсальмском рейде, откуда можно было нанести удар по Фредриксхамну. Ждали лишь подхода Стокгольмской галерной эскадры, но она так и не пришла: сообщение между Стокгольмом и Свеаборгом перерезал русский корабельный флот. Появилась и новая опасность: русский шхерный флот, созданный после начала войны буквально из ничего. К концу лета второго года войны в его составе насчитывалось уже около семидесяти судов.

Густав III предоставил командующему армейским флотом в Финляндии обер-адмиралу Карлу Аугусту Эренсвэрду выбор: или искать и атаковать русский шхерный флот самому, или ждать его в обороне. Эренсвэрд выбрал последний путь. В его распоряжении находилось 62 боевых и 24 транспортных судна, стоявших на рейде, защищенном со всех сторон островами и мелями. Русская атака могла вестись лишь по двум узким проливам: северному, так называемому Королевскому, и южному.

Командующий приказал затопить в Королевском проливе три транспортных судна и приготовился к атаке с юга. Там он выстроил свои боевые корабли в два ряда, упиравшиеся флангами в острова. Получилась практически неприступная позиция.

Назначенный командующим русским шхерным флотом принц Нассау-Зиген, опытный и храбрый солдат, участвовавший в турецких войнах, считал, что шведы сами залезли в мышеловку. Он ничего не знал о затопленных судах, и писал Екатерине, что может захватить всю шведскую гребную флотилию. Для этого ему нужна лишь помощь корабельного флота. Принц собирался нанести одновременные удары с севера и юга, причем пробивать двойную цепь оборонявшихся он собирался линейными кораблями и фрегатами. «Никогда!» — заявил командующий русским корабельным флотом адмирал Круз, назначенный вместо умершего от тифа героя Готландского сражения Самуила Грейга. Вводить флот в шхеры для него было равносильно отдаче приказа о выбрасывании кораблей на берег. Два адмирала, известные своим темпераментом и неуступчивостью, спорили до хрипоты, но так и не пришли к соглашению. Вся операция была под угрозой, и тогда вмешалась Екатерина. Командующим корабельной эскадрой вместо Круза она назначила генерал-майора Ивана Балле. Он исполнял на гребном флоте принца Нассау-Зигена должность обер-интенданта, и поэтому не был отягощен предрассудками морских офицеров. Смена начальства произошла в одиннадцать утра 13 августа, когда флот открытого моря уже медленно втягивался в южный пролив. Впереди шел пакетбот «Поспешный», с которого велись промеры глубины. Было тепло и тихо. Дул легкий южный ветер. Флот двигался так бесшумно, что было слышно, как в островных камышах плещется рыба.

Через несколько минут в глубине прохода открылась линия шведских кораблей. Начался бой. Эренсвэрд бросил против атакующих все силы своего флота. К вечеру русская эскадра уже агонизировала. Были взорваны две галеры, почти на всех судах переломаны мачты и весла, кончились не только заряды для пушек, но и мушкетные пули. Шведы пошли на абордаж.

Нассау-Зиген до последнего момента медлил с отдачей приказа об атаке со стороны Королевского прохода, ожидая, пока в бой втянутся все шведские силы. Но когда приказ был отдан и вперед пошли галеры под командованием графа Юлия Литта, выяснилось, что пролив заперт затопленными судами. Галеры рассыпались по другим протокам, но там нельзя было пройти из-за мелководья. И тогда командир отряда отдал приказ разбирать завал. Стоя по пояс в воде, под пулями и картечью противника, солдаты пробивали проход галерам. К семи часам вечера в тыл шведской эскадре, завершавшей расправу над «южным» отрядом русских кораблей, ударили галеры Литты. Эта атака оказалась столь неожиданной, что противник обратился в бегство. Среди прочих трофеев, русские захватили адмиральскую туруму «Бьёрн Ернсида». На этом судне в бою один за другим погибли четыре командира, сменявшие друг друга. Но адмирала Эренсвэрда среди пленных не оказалось. Чтобы было легче руководить сражением, он перебрался с турумы в шлюп и разъезжал на нем по рейду. В густом пороховом дыму, окутавшем водное пространство, отдавать команды сигналами было невозможно. На заключительном этапе боя шлюп Эренсвэрда был отрезан от остатков шведской эскадры, и он отдал приказ грести к берегу. Король ожидал исхода сражения в расположенной неподалеку усадьбе Кюммене. Когда адмирал вошел в помещение, его лицо было черным от порохового дыма. «Я здесь, и я разбит», — сообщил Эренсвэрд. От Финской эскадры осталась едва половина. При отступлении шведы были вынуждены бросить и поджечь более тридцати транспортных судов. Двадцать сдались в бою. Русские потери составили лишь две галеры.

Король не стал жестоко наказывать адмирала, покинувшего свой флот, но его военная карьера на этом закончилась. Эренсвэрд попросил об отставке, которая была принята.

Разгром шхерного флота сделал бессмысленным дальнейшее наступление на суше, и шведская армия отошла на прежние позиции.

Выборгский прогон сквозь строй

В распоряжение русских попали почти все образцы шхерных судов, созданных Чапманом. На верфях в Петербурге и Кронштадте стали строить их копии — от пушечных шлюпок до шхерных фрегатов.

В последний и решающий год войны русский флот вступил обновленным не только количественно, но и качественно. Швеция также готовилась к последней схватке в шхерах. Чертежи Чапмана были разосланы на десятки верфей в Швеции и Финляндии, где с лихорадочной быстротой стали спускать на воду новые боевые корабли. На этот раз ставка была сделана на «морские танкетки» — пушечные шлюпы и ялики. К весне 1790 года шведский шхерный флот составлял невиданную силу — более 350 судов с тремя тысячами пушек. В Карлскруне ждал сигнала к отплытию корабельный флот из 21 линейного корабля и восьми больших фрегатов. В третий год войны Швеция вошла лучше вооруженной и подготовленной, чем прежде.

Король, однако, уже куда реалистичнее смотрел на расстановку сил и больше не стремился к захвату Петербурга. Но Екатерина должна была думать, что острие шведской шпаги по-прежнему направлено в сердце русской столицы. Только так императрицу можно было склонить к выгодному для Швеции миру. Для воплощения своего политического замысла Густав хотел во что бы то ни стало перенести боевые действия как можно ближе к российской столице.

Почти одновременно в середине мая 1790 года шведский корабельный и шхерный флоты нанесли удары по противнику. Атака на стоявшую на якоре в Ревеле русскую эскадру оказалась неудачной. Русские корабли и береговые батареи, как на учениях, расстреливали идущие с моря корабли. В результате шведы отступили, потеряв два линейных корабля. Последующая схватка с Кронштадтской эскадрой в глубине Финского залива также оказалась безрезультатной, и командующий флотом герцог Карл привел свои корабли в Выборгский залив. Там уже собрался весь шведский шхерный флот, которому в очередной раз не удалось захватить Фредриксхамн. Оба флота — армейский и корабельный — оказались далеко за линий сухопутных войск, с риском попасть в блокаду. Но для Густава III было важнее оказать психологическое давление на Екатерину, чем позаботиться о необходимой подстраховке флота. Политический эффект был достигнут: в Петербурге снова поднялась тревога, но тут же последовала расплата за пренебрежение военной стороной вопроса. Российский корабельный флот блокировал выходы из Выборгского залива с моря, а шхерные фарватеры перекрыл гребной флот. В стратегических точках были установлены береговые батареи. Грандиозная мышеловка захлопнулась. Оставалось лишь ждать, когда у шведов кончатся еда и питьевая вода, и самонадеянный шведский король сдастся на милость победителя. Для Густава уже была приготовлена каюта на одном из русских кораблей.

Осада продолжалась месяц. Тридцать тысяч шведов, запертых в заливе, доедали последние сухари и допивали последние глотки гнилой пресной воды. Все эти дни с моря дул устойчивый ветер, не дававший шанса на выход из западни. Да и был ли этот шанс, если в море стояли на якорях шесть русских линейных кораблей, оставив шведам лишь узкий проход возле берега? Еще дальше в море ожидала вторая цепь, составленная из пяти фрегатов. Прорыв был равносилен самоубийству. И Густав доказал, что он не только готов жертвовать другими ради построения своей героической биографии, но и способен поставить на карту собственную жизнь.

Второго июля ветер неожиданно сменил направление и подул от берега. Король приказал готовиться к прорыву. Первым идти должен был линейный корабль «Дристигхетен» под командованием подполковника Юхана аф Пуке. Король обратился к нему в своем обычном высокопарном стиле: «Вы ведете мой флот. Не жалейте свою жизнь и кровь! Я этого не забуду». Стоя на пороге гибели, командир корабля не счел нужным прибегать к светским оборотам и ответил просто: «Я-то, Ваше Величество, пойду, черт меня побери, но не знаю, как это получится у остальных».

В шесть утра шведы двинулись на прорыв — корабельный флот шел первым, за ним в линию выстроились гребные суда. Издалека это была бесконечная цепочка белых парусов, сиявших в лучах восходящего солнца.

Но вскоре красный корпус и белые паруса «Дристигхетена» исчезли в черном пороховом облаке, были видны лишь верхушки мачт с развевающимися вымпелами: огрызаясь залпами всех бортовых орудий, лидер прорыва шел сквозь строй российских кораблей.

«Дристигхетен» проскочил. За ним на всех парусах мчались остальные корабли эскадры герцога Карла. План прорыва двух флотов вместе — корабельного и шхерного — разрушился в первые же минуты. Каждый спасался как мог. Шхерные фрегаты, подняв все паруса, пытались не отставать, гребцы налегали на весла, но разницу в скоростях сократить не удавалось. Скоро шхерный флот остался позади, предоставленный самому себе.

Уже почти все линейные корабли выскочили из ловушки, когда случилась первая катастрофа. Один из шведских брандеров, «Постильонен», шедший на буксире у линейного корабля «Энигхетен», вдруг вспыхнул, не успев выйти из линии. Командир брандера Фенрик Сандел, по словам очевидцев, слишком крепко выпил перед прорывом, и не рассчитал момента для поджога своей старой посудины. Вместо атаки на русский корабль «Святой Петр», брандер врезался в «Энигхетен», вслед за линейным кораблем вспыхнул шедший следом фрегат «Земире». Через несколько минут все они превратились в один пылающий факел и взорвались с оглушительным грохотом. Секретарь короля Юхан Альбрект Эрнстрём, находившийся на борту яхты «Амфион», писал об этой трагедии: «Перед нами маячило огненное жерло, через которое сумели проскочить почти весь корабельный и какая-то часть малого флотов. Несчастный брандер, шедший за нами, успел поджечь один за другим два корабля. Оба они взлетели на воздух с ужасающим грохотом, взрыв был так силен, что вылетели все двери на „Амфионе“. Страшно было смотреть, как люди и обломки взлетели высоко в воздух, а когда несчастные упали в воду, они были черны как головешки и покалечены».

Спасаясь от огня русской заградительной линии, потеряв ориентировку в окутавшем водное пространство дыме от взрывов и пожаров, шведские корабли выбрасывались на берег или садились на мели.

В общей сложности шведы потеряли семь линейных кораблей и три фрегата, более десятка малых судов. Две тысячи человек было убито. Король спасался на шлюпе, во время обстрела одному из гребцов оторвало обе руки, но сам Густав не пострадал. Его брата герцога Карла легко ранило. Это было сражение, когда все были равны перед смертью: и простой матрос, и монарх. Прорыв флота закрепился в шведской истории под названием «Выборгский прогон сквозь строй», только на этот раз под ударами «палок» — выстрелов русских пушек — шли не приговоренные к наказанию преступники, а корабли.

Второе Роченсальмское сражение

Остатки корабельного флота бежали к Свеаборгу, а шхерный флот, пострадавший в куда меньшей степени, собрался на рейде Роченсальма, на месте прошлогоднего сражения.

Офицеры, вызванные на совет, рекомендовали Густаву спасаться дальше, под стены Свеаборга, но король решил дать бой. Если прежде речь шла о мире с территориальными приобретениями, то после «прогона сквозь строй» под Выборгом Швеция рисковала потерять всю Финляндию. Такое унизительное окончание войны — личного предприятия короля — могло означать лишение Густава не только короны, но и жизни. Дворянская и офицерская оппозиция, показавшая себя в начале войны, могла снова поднять голову. Возвращаться в Стокгольм после выборгского разгрома король не мог. Ему нужна была победа или героическая смерть на поле боя. Мебель и другие ценности с «Амфиона» свезли на берег, чтобы сжечь их в случае поражения. Король готовился уйти из жизни как вождь викингов — с преданием огню самых дорогих ему предметов!

Русская атака началась раньше, чем ее ожидали — утром девятого июля. Принц Нассау-Зиген, уверенный в том, что шведы полностью деморализованы, решил преподнести императрице подарок к очередной годовщине дня ее коронации. Успех был почти предрешен: ведь даже место сражения должно было напоминать противнику о прошлогоднем разгроме!

Командующий, предвкушая триумф, не подумал, что главным союзником шведов может стать штормовая погода.

Сильный ветер, вздымавший высокую волну, нес русские суда на шведские позиции. При таком волнении моря галерам, обладавшим плохими мореходными качествами, трудно было придерживаться боевого порядка. Русские матросы, почти двое суток шедшие на веслах, смертельно устали и с трудом справлялись с волнами. Еще не начался бой, а галеры уже сталкивались, ломая весла. Некоторые суда волокло на торчащие из воды скалы. Сумятица была не только в море, но и в головах русских офицеров. Командиры кораблей не знали, как вести сражение. Принц Нассау-Зиген, стремясь поскорее добить противника, не посчитал нужным разработать даже приблизительного плана боя.

250 шведских кораблей встретили нападение плотным огнем. Крупные суда стояли на якоре и ветер был им не страшен. Для маневренных пушечных шлюпов ветер и волны тоже не являлись большой помехой. По атакующим били устроенные на островах береговые батареи. Король, разъезжая на шлюпке между судами флотилии, лично отдавал приказания и подавал пример мужества. В этом сражении шведам удалось воплотить тактические идеи Чапмана о принципах использования пушечных шлюпов. Дивизион шлюпов обошел правый фланг русских и ударил с тыла. Началась паника, противник пытался отступить, но сильный нагонный ветер не позволял громоздким галерам уйти с рейда. Корабли русской эскадры, атакуемые со всех сторон, все плотнее сбивались к центру. Вскоре нельзя было стрелять, не рискуя попасть в своих. Столь близкая победа за несколько часов боя обернулась ужасной катастрофой.

«Мачты и каюты полностью разбиты, повсюду видны убитые и раненые, везде кровь и куски тел. Те же, кто остался цел, заняты грабежом своих офицеров и раненых товарищей. Более ужасного и отвратительного зрелища я не видел», — писал один из шведских участников сражения Георг Поллет.

Панорама второго Роченсальмского сражения, изображенная Юханом Д. Шульцем, шведским участником битвы.

Трусость, мародерство и самопожертвование были рядом. Тот же Поллет так описывает поразившую его гибель русского шхерного фрегата «Святой Николай» под командованием 23-летнего англичанина Маршалла, лишь за год до сражения принятого на русскую службу: «Маршалл оказался слишком горд для того, чтобы спустить флаг перед такими маленькими судами. Он решил умереть, и когда сообщил об этом, весь его экипаж из 440 человек в едином порыве закричал, что последует за ним. Тогда Маршалл поднялся на носовую надстройку с флагом в руке и ушел под воду на наших глазах вместе со своим кораблем. Из всего экипажа удалось спасти лишь пятерых».

По рассказам спасшихся моряков, поднявшись на носовую надстройку с флагом, Маршалл крикнул команде: «Мне не пришлось подать вам пример, как должно побеждать, так я покажу, как следует погибать!»

«Святой Николай» тонул от пробоин и течи, открывшейся от яростного огня собственных пушек. Участники сражения стали свидетелями еще одного страшного зрелища. К стоявшему на палубе священнику, державшему серебряный крест в поднятой руке, стекались матросы. Они стремились получить последнее благословение перед скорой смертью. Флаг в руке командира и серебряный крест священника стали тем последним, что увидели зрители этого эпизода сражения.

Вместо победной реляции командующий принес императрице страшную весть о разгроме. Около шестидесяти судов — треть русского флота — было сожжено, отправлено на дно или захвачено. Несколько тысяч человек погибло. Шесть тысяч попало в плен. Шведские потери — триста человек убитых и шесть потопленных судов — в сравнении с этой катастрофой были ничтожны.

Докладывая императрице о сражении, принц Нассау-Зиген писал: «Я не в состоянии отдать отчет Вашему Величеству о подробностях поражения моей флотилии силами, превосходившими те, которыми я командовал. Генерал Турчанинов, бывший свидетелем данных мною приказаний, доведет до сведения В. В. о всем происходившем и о том, что я не имел возможности заставить мне повиноваться. Я в отчаянии, и мне остается только умолять, чтоб В. В. приказали обсудить мое поведение в военном совете и позволили мне потом, если, в чем я убежден, я не окажусь виновным, выйти в отставку».

Обвиняя многих командиров кораблей в трусости и бегстве с поля боя, командующий не мог не сказать о поразившем и шведов и русских геройстве: «Фрегат Св. Николай потонул; неустрашимый Марчал не сошел с онаго».

Екатерина не приняла отставки Нассау-Зигена, и командующий русским шхерным флотом, собрав остатки своей флотилии, уже собирался дать шведам новый бой.

Генерал-майор Турчанинов в докладе личному секретарю императрицы графу Безбородко, писал: «Флот еще столь многочислен, что не имею никакого сумнения разделаться с стоящим в Рочесальме королем, но на все устройство просят неделю времени, кажется сие необходимо… Ни принц, ни я в теперешнем положении и думать не можем ни о чем другом, как только о надлежащем нам предмете, чтоб омыть грех наш стройным и решительным сражением; мы видели что силою взять нечего, а надобно умом, лишь бы только не было проклятого ветра, против которого никакие усилия не могут произвести ничего».

Но и русская императрица, и Густав на этот раз были едины в своем желании скорейшего прекращения войны. 14 августа (3 августа по старому русскому стилю) 1790 года две страны заключили мир, в результате которого Швеция и Россия остались в своих прежних границах. Но свою личную победу король все же одержал: «Северная Семирамида» признала его настоящим мужчиной и мужественным полководцем. Главные интересы России были на юге, там продолжалась война с турками, и Екатерина испытывала заметную радость от примирения с честолюбивым королем. По случаю окончания войны в Петербурге была отчеканена памятная серебряная медаль с надписью: «Мир со Швецией заключен 3 августа 1790 года: соседственный и вечный».

Окончание войны обе стороны встретили с явным облегчением. Густав получил предлог увековечить себя как героя, а русская императрица могла сосредоточиться на куда более важной для нее войне с турками.

Густаву оставалось закрепить военный успех с помощью искусства. Наконец-то он смог проявить свои таланты актера и драматурга в полной мере! Художники получили заказы на создание монументальных батальных полотен, дождь ядер и пуль сменился потоком медалей и наград, по улицам Стокгольма торжественно маршировали солдаты с захваченными русскими знаменами, а ночное небо освещалось фейерверками. Кульминацией торжеств стала срежиссированная Густавом встреча победителей в Стокгольме. Эскадра шхерного флота вошла в столицу, и Густав спустился на берег к толпе восторженных подданных. Этот знаменательный миг запечатлен в статуе работы Юхана Сергеля, установленной на Корабельном мосту, там, где произошла встреча Густава с нацией. Статуя изображает короля, протягивающего оливковую ветвь — символ мира. Левой рукой он опирается на румпель галеры. Проект своего каменного двойника Густав разрабатывал вместе с художником, считая это занятие завершением своего долгого и опасного пути в бессмертие. Король всегда мечтал войти в историю миротворцем — пусть для этого и пришлось развязать войну, унесшую жизни сорока тысяч его подданных.

Чувства недавних противников нашли отражение и в отчеканенных по случаю заключения мира памятных медалях, на которых доминируют лавровые венки.

Памятник Густаву III работы Сергеля, установленный на Корабельном мосту в Стокгольме, где король сошел на берег с корабля после окончания войны. Именно таким — победителем и миротворцем — представлял себя Густав.

«Святой Николай»

Но самые честные и впечатляющие памятники Густаву до сих пор скрыты от глаз большинства людей. Это погибшие корабли, лежащие на местах сражений русско-шведской войны.

Их стали находить лишь недавно, и первым из них стал шхерный фрегат «Святой Николай». Его обнаружили в 1948 году финские гидрографы во время работ по углублению судоходного канала, ведущего к порту Котка. 40-метровый корпус судна, лежавший на пятнадцатиметровой глубине, хорошо сохранился. Судно стояло на дне, накренившись на правый борт: так, как оно уходило под воду полтора века назад. В сороковых годах морской археологии в Финляндии еще не существовало, и «Святой Николай» принялись обследовать с энтузиазмом и грубостью дилетантов. Водолазы, стремясь добраться до пушек, разрушили палубу, нарушив своими действиями крепость всего корпуса. Были поломаны и палубные надстройки, с которых водолазы отрывали понравившиеся им элементы конструкции.

Удивительно, но все 26 найденных пушек стояли на левом борту — правый оказался пуст. Ответ на загадку был найден лишь в 1990 году, в архиве ВМФ России. Российский водолазный комиссар в Риге Карл Гейнрих Ридель, докладывая в 1795 и 1796 годах адмиралу Алексею Синявину о ходе работ по подъему затонувшего вооружения в Роченсальме, сообщал о «Святом Николае». Он писал, что «нарочно не снял пушек с левой стороны, поелику оные в будущую весну при поднятии нужны будут к постановлению фрегата на киль посредством равновесия». Но планы по подъему фрегата так и не были осуществлены. Уже в 50-е годы XX века «Святой Николай» пытались приподнять и передвинуть с фарватера, но эта попытка провалилась. Кораблю лишь нанесли новые раны.

В течение долгого времени шло бесконтрольное разграбление затонувшего фрегата. Близость к берегу и небольшая глубина превратили его в своеобразную сувенирную лавку, куда мог заглянуть любой желающий в акваланге.

Археологи пришли на «Святой Николай» лишь в 1973 году, когда и палуба, и дно вокруг затонувшего судна были уже многократно прочесаны аквалангистами-любителями. Ученым оставалось лишь радоваться тому, что толстый, почти полуметровый слой донных отложений, окутавший затонувшее судно точно мхом, помог сохранить хоть что-то.

Недостаток средств не позволил вести систематическое изучение судна, и специалисты сконцентрировали свои усилия на районе камбуза площадью в 22 квадратных метра. Когда осадочный слой был удален, водолазы увидели почти нетронутое помещение с большой железной плитой посредине. Сооружение состояло из открытого очага, в который был встроен огромный медный котел, и двух бойлеров с кранами. Конструкторы позаботились и о противопожарной безопасности, покрыв палубу вокруг плиты свинцовыми пластинами. Оборудование плиты свидетельствовало о том, что почти четыреста человек команды питались одним супом: возможность для приготовления другой горячей еды отсутствовала. Исключение составляли офицеры: у них и посуда была отдельная — фарфоровая — и рацион более разнообразный. Об этом говорил найденный на камбузе небольшой медный чайник с костями цыпленка внутри: может быть, вареной курицей подкреплялся перед боем юный командир фрегата Маршалл.

Икона с изображением Снятого Николая, найденная на шхерном фрегате, носившем имя святого.

Находки следовали одна за другой: оружие, монеты, остатки одежды… Водолазы обнаружили и деревянный ящик, принадлежавший, вероятно, специалисту по вооружению. Там были весы с гирьками для развешивания пороха, запасные кремни для мушкетов, латунные палочки-выколотки — целые и полуфабрикаты — предназначенные для прочистки отверстий ружейных замков. Были найдены два золотых двухрублевика с изображением Петра I, намертво приставшие к какому-то оловянному кружку, возможно, медали или памятному знаку. Наверное, водолазы наткнулись на самое ценное имущество кого-то из членов команды, и хранились эти сокровища в нагрудном кармане, замотанные в тряпицу.

Тени людей, населявших фрегат почти двести лет назад, начинали говорить глухими голосами, почти неразличимыми сквозь гул времени.

Возле «Святого Николая» водолазы обнаружили деревянную женскую фигуру, которую долгое время считали носовым украшением фрегата. И лишь недавно специалисты, подробнее рассмотрев украшение, поврежденное временем и неудачной консервацией, стали склоняться к мысли, что это — память о совсем другом судне, сражавшемся рядом со «Святым Николаем». Скорее всего, носовая фигура изображала богиню Диану и была сбита пушечным ядром с одноименной русской шебеки, захваченной шведами.

Через веков завесу времени проступают русские корабли, сбившиеся в кучу под ударами волн и наседавшего со всех сторон противника, слышен треск ломающихся мачт и крики умирающих, прорывающиеся сквозь грохот пушек и вой штормового ветра. Вот одно из ядер бьет по легкой деревянной Диане, и богиня, сбитая выстрелом, переносится с одного корабля к другому.

«Святой Николай» трагически погиб, но и сегодняшняя судьба его печальна. Судно разрушается на глазах. Фрегат лежит неглубоко, а совсем рядом проходит оживленная морская трасса в порт Котку: подводные волны, поднятые мощными современными судами, как тараны, бесконечно бьют по хрупкому старинному корпусу. Еще несколько лет — и уникальный гребной фрегат, в котором воплотились идеи Чапмана, превратится в груду древесины.

Власти Финляндии сделали, что могли. Останки моряков, найденные на судне, в 1975 году были захоронены на русском кладбище в Котке, под стенами православной церкви Святого Николая — покровителя моряков.

Предметы, понятые с фрегата, составили экспозицию музея «Кюменлааксо» в Котке.

С 1988 года исследовательские работы на «Святом Николае» прекратились из-за нехватки средств. Можно только надеяться, что в течение того недолгого времени, которое еще осталось до полного разрушения фрегата, Финляндия, Швеция и Россия — три страны, чью общую историю составляет это судно, — объединят свои усилия для его спасения.

В 90-е годы было проведено сонарное обследование акватории, где состоялось два Роченсальмских сражения, на карту нанесено более трех десятков затонувших судов, большинство из которых, предположительно, погибло в первой или второй битве. Но из-за нехватки средств и интенсивности движения в районе порта Котки финские археологи пока не могут изучить обнаруженные суда.

Что касается места другого знаменитого сражения шведско-русской войны, Выборгского залива, то там исследованию дна многие годы препятствовал режим погранзоны. Лишь после распада Советского Союза в этот район стали допускать российских и иностранных аквалангистов.

Поиски на месте Выборгского сражения

В 1994–96 годах состоялась совместная шведско-российская экспедиция, участники которой нашли целую затонувшую флотилию. Первым стал линейный корабль «Хедвиг Элисабет Шарлотта», обнаруженный на глубине 23-х метров. Прорываясь из русской блокады, израненный ядрами и потерявший управление, этот корабль врезался в каменную отмель и застрял между скалами. Около часа экипаж продолжал отстреливаться, но когда трюмы с боеприпасами и пороховая камера были затоплены, шведы сдались. Русская призовая партия, поднявшаяся на захваченный корабль, успела снять все пушки, кроме одной, прежде чем «Хедвиг Элисабет Шарлотта» ушла в глубину.

Огромные якоря, это единственное орудие и груда досок — вот и все, что увидели опустившиеся на дно аквалангисты. Корпус судна, пострадавший от сильного удара, в течение многих лет разбивали шторма, пока «Хедвиг Элисабет Шарлотта» медленно сползала с отмели на безопасную глубину.

Следом были найдены еще один линейный корабль — «Энигхетен», взорвавшийся от столкновения со шведским брандером — фрегаты «Земире» и «Уппланд», бриг «Драгун» и один из трех шведских брандеров, шедших в арьергарде прорывавшейся флотилии.

В 1996 году аквалангисты петербургского добровольного общества «Память Балтики», ведущего собственные поисковые работы в Выборгском заливе, обнаружили остатки линейного корабля «Ловиса Ульрика», лежащие на пятнадцатиметровой глубине.

Дно Выборгского залива в районе прорыва шведского флота в течение нескольких лет обследовали аквалангисты добровольного общества «Память Балтики» из Санкт-Петербурга. Из-за нулевой видимости на глубине в летнее время часть работ приходилось переносить на зиму, когда вода становится более прозрачной.

Все эти суда, кроме «Энигхетена», погибли, наскочив на подводные скалы, поэтому волны, льды и камни уничтожили их практически полностью. Сохранились лишь самые нижние части корпусов, прилегающие к килю.

Наиболее интересные экспонаты со шведских кораблей — якоря, пушки, отдельные элементы конструкции — составили экспозицию первого в России музея морской археологии. Он разместился на территории Выборгского замка, и аквалангисты общества «Память Балтики» каждый год пополняют его новыми находками. Самое интересное, безусловно, так и не найдено. Как показывает опыт работы морских археологов, на местах гибели разрушенных судов необходимы настоящие раскопки, с выкапыванием туннелей и использованием мощных помп. Но нулевая видимость на дне Выборгского залива, отсутствие средств и помощи профессиональных археологов делают эту задачу пока невыполнимой.

Погибшие корабли Густава III и Екатерины II по-прежнему ждут своих исследователей.

Линейный корабль «Энигхетен» (Единство) построил Чарльз Шелдон, сын знаменитого Фрэнсиса Шелдона, автора «Круны». «Энигхетен» успел прослужить к моменту своей гибели 48 лет — свидетельство старой доброй работы, когда корабельный лес тщательно отбирали и долго просушивали. Серийные корабли конструкции Чапмана, сражавшиеся рядом с «Энигхетеном», изготавливали из сырой древесины: на долгую морскую жизнь они не могли рассчитывать.

Линейный корабль «Ловиса Ульрика» был назван в честь матери короля Густава III. Возможно, последние минуты жизни «крестницы» королевы наблюдал старый деревянный матрос Розенбум, персонаж из «Путешествия Нильса с дикими гусями» Сельмы Лагерлёф. Розенбум служил боцманом на «Дристигхетене» (Отваге) и рассказывал Нильсу о сражениях этой войны.

За годы войны было пущено на дно около пяти тысяч торговых судов — 280 из них были шведскими.

Взрывы гремели не только в шведских территориальных водах, но и на суше.

Уже в первые дни войны Германия потребовала от Швеции погасить все маяки вдоль побережья страны, чтобы затруднить ориентацию кораблей противника, а также заминировать шведскую сторону в проливе Эресунн, через который в Балтику могли проникнуть британские подлодки. Стокгольм поначалу отказался нарушить принципы нейтралитета, но когда германская эскадра устроила показательные стрельбы по одному из шведских маяков, разрушив его верхнюю часть, шведы стали более сговорчивыми.

Требованию Берлина о минных постановках Швеция сопротивлялась почти два года. Но после того, как опасения немцев подтвердились и через Эресунн в Балтику по пятиметровым глубинам буквально проползи пять британских подлодок, шведские минные заградители намертво заперли пролив. Эта операция вызвала ярость в Великобритании, где действия Швеции восприняли как откровенно враждебные, но Стокгольм был вынужден пойти на риск из экономических и политических соображений. Британские подлодки столь эффективно топили транспорты на «железной линии» Люлео — Германия, что в ежедневном движении стали возникать перерывы в несколько недель. Без поставок шведской руды, по оценке британских экспертов, Германия не продержалась бы дольше двух лет.

Второй раз снаряды свистели над Швецией второго июля 1915 года. На этот раз обстрел вели не германские, а российские корабли. Почти все силы Балтийского флота, в том числе крейсеры «Баян», «Богатырь», «Олег» и «Адмирал Макаров», отправились в набег на Мемель (сегодняшнюю Клайпеду). Это была политическая акция, призванная вызвать недовольство войной в Германии и в то же время укрепить патриотизм жителей России, где уже вовсю шла антивоенная революционная пропаганда. Но поход провалился. В густом тумане корабли потеряли друг друга, о нападении на город при нулевой видимости нечего было и думать. Эскадра легла на обратный курс, когда радисты российских кораблей перехватили шифровку, посланную командующим немецкой эскадрой Иоханнесом фон Карпфом в штаб флота. Немецкий адмирал докладывал о произведенных минных постановках в Финском заливе, сообщал свои координаты и маршрут следования. Германское военное командование не знало, что русские имели ключ ко всем немецким шифровкам. Еще в первый месяц войны русским водолазам удалось поднять с борта затонувшего немецкого крейсера «Магдебург» книгу шифров «Сигналбух дер Кайзерлихен Марине нр 151». Командующий Балтфлотом адмирал Эссен объявил выговор водолазам за плохую работу, из чего немцы сделали вывод, что шифры так и остались на дне. Расплачиваться за эту доверчивость пришлось старому минному заградителю «Альбатросу», входившему в состав возвращавшейся из Финского залива эскадры.

Когда из тумана неожиданно вынырнули силуэты российских крейсеров, адмирал Карпф отдал приказ спасаться бегством: силы были слишком неравными. Головной крейсер «Аугсбург» и эсминцы легко оторвались от тихоходных российских крейсеров, и их единственной добычей оказался «Альбатрос». Минный заградитель, отстреливаясь, стал уходить в направлении Готланда, надеясь спастись в шведских территориальных водах. В погоню за ним устремились «Олег» и «Богатырь». Финал схватки развернулся уже на шведской территории. «Альбатрос» попытался скрыться за островком Остергарнсхольм, русские крейсера принялись обходить эту природную крепость с другой стороны. В конце концов кружение вокруг гранитной скалы за ускользающим противником им надоело, и крейсера открыли огонь прямо через остров. Огромные снаряды размером с тюленя с душераздирающим воем понеслись прямо над домиком маячного смотрителя, под напором воздушных волн брызнули в разные стороны оконные стекла, с подоконников слетели цветочные горшки. Смотритель маяка с семьей бросились из дома, пытаясь найти укрытие на своем голом островке.

К счастью, ни один снаряд на остров не попал — зато разрушения на «Альбатросе» росли с каждой минутой. Вода стала поступать в машинное отделение, способность к маневрированию была потеряна, и командир «Альбатроса» принял решение выбросить свой корабль на берег Готланда.

Русские крейсера, оставив агонизирующий минный заградитель, удалились в нейтральные воды, а жители Готланда поспешили на помощь немецкому экипажу. Из 238 человек команды 27 были убиты, более пятидесяти получили ранения. Корабль горел, на нем стали рваться мины и снаряды, осколки которых срезали ветви яблонь в прибрежных садах.

На этом война для команды «Альбатроса» закончилась. Весь экипаж был интернирован в Швеции до конца войны. Многим из немецких матросов так понравилось на Готланде, что после войны они вернулись сюда уже навсегда, создав новые шведские семьи. Немцы селились на острове еще со времен средневековья, поэтому команда «Альбатроса» лишь продолжила традицию.

Израненный корабль шведское правительство кое-как отремонтировало и передало в 1919 году Германии. Но «Альбатрос» к морской службе уже был непригоден — в Данциге его разрезали на металлолом. Часть предметов с корабля, письма моряков и фотографии составляют сегодня экспозицию музея «Альбатроса» на Готланде.

Швеция заявила России протест за нарушение ее крейсерами территориальных вод страны и причиненный материальный ущерб. Петербург сослался на то, что «Олег» и «Богатырь» заблудились в тумане и не знали, что ведут бой в шведских водах. На этом инцидент был исчерпан. Стокгольм в годы войны рассылал и в Берлин, и в Лондон, и в Петербург множество протестов, связанных с нарушением шведского нейтралитета воюющими сторонами, но всерьез их никто не принимал. Швеции оставалось лишь посвятить себя более продуктивному и выгодному занятию: торговле.

«Йончёпинг»

Основная масса шведов жила впроголодь из-за взлетевших цен на продукты. Стоимость мяса, масла и колбасы на внутреннем рынке определялась ценой, которую платила Германия. Чтобы накормить миллионы солдат, сидевших в окопах на Западном и Восточном фронтах, немецкое правительство было готово закупать шведские продукты в неограниченном количестве. Шведские власти пытались установить контроль за экспортом, но эти меры мало помогали. Спекуляция процветала. Миллионные состояния можно было сделать за один успешный рейс торгового судна, направлялось ли оно в Германию, Великобританию или Россию. Скоробогатеев, занимавшихся военными спекуляциями, называли «гуляшными баронами». Принято считать, что поначалу это были купцы, проворачивавшие сделки с русскими партнерами. Центрами приграничной торговли стали северный шведский город Хапаранда и финский Хапаранта, расположенный через реку. Традиционное сухопутное сообщение между Европой и Россией через Польшу было прервано, и единственной связующей наземной артерией оставалась железная дорога, которая шла с юга Швеции на север. Война превратила эти захолустные города в важнейшие транзитные и торговые центры. Соглашения заключались в ресторане, за тарелкой гуляша — роскошного блюда, которое могли позволить себе лишь спекулянты. Впоследствии «гуляшными баронами» стали называть всех торговцев, богатевших на войне.

— Kallar du det här resultatet av en avmagringskur?!

— Nä faen, det blev ingenting av’et. Den enda motion ja fick var, när jag hoppade över smörgåsbordet.

На военных спекуляциях в Швеции вырос новый класс скоробогатеев, получивших прозвище «гуляшных баронов». Они торговали со всеми воюющими сторонами, мгновенно наживая огромные состояния. Основная часть населения Швеции жила впроголодь, лишь богачи могли себе в годы войны позволить есть мясо — «гуляш», отсюда и появилось прозвище.

Одним из них был капитан и совладелец галеаса «Йончёпинг» Эрикссон, проложивший свой опасный «золотой» маршрут через Ботнический залив в Финляндию. 26 октября 1916 года «Йончёпинг» отправлялся в свой десятый в этом году рейс из Евле в финский порт Раума. Трюмы двадцатиметрового судна, способного поднять 100 тонн груза, были набиты под завязку. Галеас принял на борт в основном спиртное — 50 ящиков французского шампанского, 17 бочек вина и 67 бочек коньяка — но треть груза, будь судно перехвачено немцами, могла быть отнесена к военной контрабанде. Это было железо в брусках и материалы для железнодорожного строительства. Но прибыль оправдывала риск. К тому же капитан Эрикссон и четверо человек его команды знали, что совершают последний рейс в этом сезоне: вот-вот должен был встать лед, и навигация в восточной части Балтики прекращалась до середины апреля. А там, возможно, и война закончится.

Шторм остановил судно уже через несколько часов пути, и капитан не решился выходить в открытое море. «Йончёпинг» стоял на якоре в шхерах до второго ноября, дожидаясь улучшения погоды. К этому времени судно уже ждали дома в Евле. По городу поползли слухи, что «Йончёпинг» стал очередной жертвой германской подлодки.

Шведский галеас «Йончёпинг» перед отплытием в очередной прибыльный рейс в Финляндию с грузом, предназначенным для России. Десятки таких небольших судов, рискуя подорваться на мине или быть потопленными германской подлодкой, курсировали через Ботнический залив между Швецией и Финляндией.

Говорят, беду можно накликать — так вышло и со «спиртовым галеасом».

На подходе к Рауме дежурила германская подлодка U-22, производившая досмотр следовавших в Россию судов. Под понятие контрабанды можно было подвести практически любой груз, повышавший военный потенциал противника, и капитан подлодки Бруно Хоппе относился к числу придирчивых контролеров. Накануне он уже отправил на дно два шведских парохода и до ухода на зимнюю стоянку рассчитывал на новую добычу. С начала войны русские оставили открытым для иностранной торговли лишь один порт на Балтике — Рауму, поэтому даже единственная подлодка могла эффективно препятствовать морскому сообщению между Швецией и Россией.

Немецкие подводники с первых дней войны охотились с помощью так называемых приманок — безобидных торговых судов, которые противник останавливал для досмотра. Никому и в голову не приходило, что чуть ли не под килем безобидной скорлупки может прятаться подводная лодка. Иногда экипаж «приманки» не знал о своей роли, но часто торговое судно и подлодка действовали в паре.

Такой способ охоты выбрала и германская субмарина U-26, скрывавшаяся под прикрытием голландского бота. Русские крейсера «Громобой» и «Адмирал Макаров», подошедшие к «голландцу» с требованием следовать в Балтийский порт (сегодня — Палдиски) для досмотра, едва спаслись от торпедной атаки. Три торпеды, выпущенные U-26 по «Адмиралу Макарову», прошли всего в нескольких метрах от крейсера.

Эта атака не стала уроком для экипажей российских кораблей. Уже на следующий день к месту засады U-26 прямыми курсами, пренебрегая противолодочным зигзагом, пошли крейсера «Баян» и «Паллада». Когда до «Паллады» оставалось всего пятьсот метров, подлодка ударила по крейсеру торпедой. На его борту сдетонировал боезапас, и «Паллада» мгновенно ушла на дно. Все 596 человек команды погибли.

После этой трагедии российское командование запретило крейсерам выходить в море без сопровождения эсминцев, а все российские порты на Балтике, кроме Раумы, были закрыты для внешней торговли. Командование Балтфлота не хотело, чтобы вблизи военных баз качались на воде торговые суда, которые могли оказаться засадами германских подлодок.

В результате этих мер атаковать военные корабли стало сложнее, зато торговые суда, шедшие к берегам России, стали легкой добычей немецких подводников. Одной из жертв оказался и «Йончёпинг».

В пять утра сквозь холодный густой туман донеслись слабые звуки работающего мотора. Капитан подлодки, поджидавшей торговые суда в надводном положении, решил идти на сближение. Рулевой «Йончёпинга», увидев размытый туманом темный силуэт рубки, подумал, что судно вот-вот наскочит на скалу, которую по какой-то причине не нанесли на карты. Он отвернул в сторону, но скала продолжала приближаться сама по себе. Через мгновение на «Йончёпинге» поняли, что есть вещи пострашнее, чем наезд на островок. К борту галеаса подошла германская подлодка.

«Контрабанда!» — вынес приговор капитан субмарины Бруно Хоппе, проверив судовые документы «Йончёпинга» и выслушав доклад об осмотре груза. Капитан Эрикссон, как мог, пытался спасти свое судно. Он предлагал выбросить груз за борт, он обещал доставить груз в один из германских портов — все было напрасно.

Двое матросов с подлодки заложили в носу и машинном отделении «Йончёпинга» взрывчатку и открыли трюмные вентили. В это время издалека донесся звук идущего парохода. Еще один контрабандист! Бруно Хоппе приказал экипажу «Йончёпинга» и своим подрывникам немедленно возвращаться на борт подлодки. Немецкие моряки, подняв из трюма столько бутылок шампанского, сколько они могли унести в охапке, попрыгали в шлюпку. Подлодка уже шла на перехват нового судна, когда за ее кормой раздалось два взрыва и заслуженный галеас скрылся под водой.

Через пятнадцать минут подлодка остановила шведский пароход «Эгир», груз которого также был признан контрабандой. И это судно немецкие подводники пустили на дно, взяв на борт его экипаж.

На этом капитан Бруно Хоппе посчитал свою сезонную работу законченной и направился на родную базу в Германии. По пути был остановлен еще один шведский пароход, груз которого не имел военного значения. Команды «Йончёпинга» и «Эгира» перекочевали на его борт. Можно сказать, что шведские моряки счастливо отделались. Им повезло, что капитан немецкой подлодки оказался гуманным человеком и все происходило в тесном Ботническом заливе, который можно перепрыгнуть по островам. На просторах Атлантики, где шла жестокая подводная война, их в лучшем случае высадили бы в шлюпки, возможно, за сотни километров от берега, и отдали на волю волн.

Подводный винный погреб

Запасы подводного винного погреба, в который превратился «Йончёпинг», возможно, так и остались бы нетронутыми, если бы не два безработных водолаза из Евле. Времени у 23-летних Петера Линдберга и Ларса Форсберга было много, и в 1993 году они решили покопаться в городских архивах, надеясь найти затонувшее судно, груз которого мог бы поправить их финансовое положение. Так «Йончёпинг» выплыл из забытья. Двое безработных, оценив количество спиртного на борту галеаса и аукционные цены на старый коньяк и шампанское, почувствовали себя миллионерами. Получалось много, очень много. Только 4400 бутылок шампанского 1907 года французской фирмы «Heidesieck» марки «Gout Americain» могли принести не менее двадцати миллионов долларов. Именно такое шампанское пили богачи на борту «Титаника» — это обстоятельство могло дополнительно поднять цену бутылок.

Но эксперты остудили пыл будущих миллионеров. По их мнению, шампанское не могло остаться качественным после столь длительного хранения. Кроме того, не было никакой гарантии, что бутылки сохранили свою герметичность. Коньяк, в отличие от шампанского, напиток длительного хранения. Знатоки советовали рассчитывать лишь на него.

Тем не менее, парни решили попытать счастья. В конце концов для того, чтобы достать груз, требовались лишь моторка и пара аквалангов — расходы небольшие. Консультации с юристами также обнадежили. Нужно было только получить формальное разрешение финских властей на погружения. По закону суда и их грузы, не перевалившие отметку в сто лет, становились собственностью нашедших их людей.

Но путешествие за деньгами и славой началось лишь четыре года спустя. В протестах капитанов «Йончёпинга» и «Эгира» были точно указаны координаты гибели их судов, но они не совпадали со свидетельствами членов экипажа галеаса о направлении движения подлодки после затопления «Йончёпинга». Обращение в военный архив Германии еще больше запутало картину. Из Фрейбурга прислали копию судового журнала подлодки U-22, запись в котором опровергала показания капитанов «Йончёпинга» и «Эгира». Особенно сильным было расхождение в координатах гибели «Йончёпинга» — десять морских миль, что составляет почти восемнадцать километров.

Искатели сокровищ все же решили довериться военной точности немецкого капитана и в мае 1997 года отправились на поиски. В распоряжении Линдберга и Форсберга было взятое напрокат финское водолазное судно, оснащенное сонаром. На третий день прочесывания однообразной илистой пустыни на дне пришла удача. На экране монитора появился затонувший пароход. Погружения показали, что это был «Эгир». Но он лежал почти в четырех километрах от координат, указанных капитаном подлодки. Вот тебе и хваленая немецкая точность! Значит, и «Йончёпинг» следовало искать в другом квадрате.

Предположение оказалось верным. На следующий день подводный винный погреб был найден. Увы, для аквалангистов с обычным снаряжением он оказался недоступен. Затонувшее судно лежало на шестидесятичетырехметровой глубине.

Когда на экране сонара показалось судно, поисковая команда не могла поверить, что это «Йончёпинг». Но первое же погружение подтвердило: «винный погреб русского царя» найден.

Бутылки французского шампанского «Goût Amèricain 1907», восемьдесят лет пролежавшие на дне моря. По заключению экспертов, вкус благородного напитка не пострадал от необычных условий хранения, и бутылки стоимостью в несколько тысяч долларов каждая стали объектами аукционной продажи.

Через месяц экспедиция вернулась на место гибели «Йончёпинга» с двумя аквалангистами, которые могли совершать глубоководные погружения, дыша специальной газовой смесью. За два двадцатиминутных погружения они должны были установить, является ли лежащее на дне судно «Йончёпингом». Ответом стала бутылка шампанского, вынырнувшая из воды!

Один из аквалангистов нашел на палубе «Йончёпинга» открытый ящик с бутылками. Вероятно, его не успели взять с собой немецкие подводники.

Бутылка оказалась без этикетки, ее содержимое было прозрачным, а между пробкой и шампанским находился слой воздуха. По словам Петера Линдберга, вся компания сгрудилась вокруг пролежавшей восемьдесят лет на дне бутылки, не решаясь ее открыть и попробовать шампанское или то, что от него осталось. У всех в руках были пластиковые стаканчики, но никто не хотел сделать первый глоток. Наконец, после нескольких часов созерцания. Петер Линдберг объявил о готовности выступить в качестве подопытного кролика. Пробка поддалась с видимым усилием, при этом раздался характерный хлопок. На донышке пробки красовалась отчетливая надпись «Heidesieck & Cº. Reims», а сбоку было написано «Goût Amèricain 1907». Итак, судовые документы не обманули. Возможно, эту бутылку должен был выпить русский император или его генералы, отмечая какую-то победу русской армии или утешаясь после поражения?

Дегустатор понюхал пробку — но эта процедура не принесла ему уверенности в качестве напитка. Пробка пахла, прямо скажем, неважно. Но зато запах, исходивший из самой бутылки, давал основания для оптимизма. «Я поднес бутылку к губам и сделал первый глоток, — рассказывает Петер Линдберг, — думаю, окружающие решили, что я сумасшедший. Шампанское имело сильный, сладко-фруктовый вкус. Оно оказалось превосходным! Остальные уставились на меня, ожидая реакции. Я опустил бутылку и расплылся в улыбке. Тут же ко мне потянулись руки с пластиковыми стаканчиками. Ведь я выжил после первого глотка, и теперь весь экипаж мечтал насладиться этим великолепным шампанским».

Экспедиция вернулась в Стокгольм с двумя десятками бутылок. Мир облетела сенсация о «царском шампанском», найденном на дне моря. Несколько ведущих дегустаторов мира, попробовав напиток, дали восторженные отзывы.

Теперь оставалось лишь достать со дна моря многомиллионное состояние.

В августе были подняты пятьсот бутылок, но вскоре стало ясно, что весь груз с помощью аквалангистов не извлечь. Следовало искать понтоны, кран и поднимать весь «Йончёпинг».

Стоимость проекта оценивалась в сумму от одного до двух миллионов долларов. У двух безработных не было и сотой части этих денег, но отзывы экспертов о шампанском оказались лучше всяких банковских гарантий.

В ноябре — декабре 1997 года техническая подготовка к подъему «Йончёпинга» была завершена, но Линдберга и Форсберга, вернувшихся весной следующего года с плавучим краном к галеасу с сокровищами, ждала неприятная неожиданность. Там уже стояло чужое водолазное судно, а неизвестные аквалангисты резво поднимали на поверхность драгоценные бутылки.

Конкурента звали Петер Фрикман. Этот финский бизнесмен объявил груз своей собственностью на том основании, что часть бочек с вином на борту «Йончёпинга» принадлежала его прадеду. Дело передали в суд, а пока тянулось рассмотрение, конкуренты вели «холодную войну» на море, которая временами была на грани абордажных схваток. Финская береговая охрана следила, чтобы погружения на этот период были прерваны. В начале июля финский суд признал притязания Фрикмана безосновательными, а шведы тут же нанесли по предприимчивому финну последний удар: его водолазы вместе с судном перешли на сторону конкурентов, прельстившись обещанием получить четверть прибыли от продажи груза.

Однако Петер Фрикман в накладе не остался. В его распоряжении оказалось несколько сотен бутылок шампанского, которое он продавал по 10 тысяч долларов за бутылку. Так до сих пор и осталось загадкой, как он успел заполучить такое большое количество бутылок. Нанятые им аквалангисты подняли куда меньше. Журналистам Фрикман заявил, что он «зафрахтовал» для работы русскую миниподлодку, но, скорее всего, он хотел лишь заставить понервничать счастливых победителей.

В конце июля «Йончёпинг» был поднят к поверхности, и аквалангисты принялись разгружать его в притопленном положении. Коньяк, перевозившийся в дубовых бочках, оказался сильно разбавленным морской водой и коммерческой ценности не представлял. Зато почти две с половиной тысячи бутылок «царского» шампанского окупили все затраты. Много бутылок было продано богачам на аукционах накануне празднования рубежа веков, но часть груза «Йончёпинга» и сейчас приносит прибыль бывшим безработным. Каждая бутылка продается в деревянном ящике и снабжена видеокассетой с описанием истории «Йончёпинга» и его подъема. Ведь покупатели, выкладывая несколько тысяч долларов за бутылку, платят не только за напиток, но и за приключение, которое можно пережить, не выходя из-за стола.

После подводной разгрузки кран приподнял «Йончёпинг» над водой, и старое судно впервые за восемьдесят лет на короткое время смогло увидеть дневной свет. Но музеем этот морской работяга так и не стал. Подобные суда до сих пор плавают на Балтике, и его временные владельцы отказались от мысли украсить родной Евле своим собственным скромным «вазой». Повисев на тросах, «Йончёпинг» снова рухнул в глубину — дожидаться того времени, когда он станет единственным в мире и им заинтересуются не искатели сокровищ, а морские археологи.

Более чем годовая работа увенчалась успехом. В конце июля 1998 года шведские искатели сокровищ подняли «Йончёпинг» на поверхность. В его трюмах лежало несколько тысяч бутылок драгоценного шампанского и 70 дубовых бочек с коньячным концентратом.

Хотя Первая мировая война — близкий к нашему времени период истории, среди ее жертв, найденных на дне Балтики, есть редкие корабли, которые составили бы гордость любого морского музея. В их числе — российская подводная лодка, лежащая в одном из самых глубоких мест Балтийского моря, в так называемой Готландской впадине.

«Барс»

В 1993 году тральщик «Ландсорт» занимался поисками шведского самолета-шпиона DC-3, сбитого в 1952 году советским истребителем. Подбитый самолет пытался дотянуть до Швеции, но рухнул в воду в районе острова Готланд. Экспедиция 93-го года была очередной попыткой шведов найти самолет и, возможно, раскрыть тайну его миссии. Во время прочесывания акватории в районе острова Готска Сандён тральщик, казалось, нашел то, что искал. На экране монитора появилось сонарное изображение лежавшего на глубине 127 метров объекта, напоминавшего корпус самолета. На дно была послана управляемая подводная телекамера «Морская сова», и экипаж тральщика увидел, что там лежит не самолет, а старинная подводная лодка. Глаз «Морской совы» выхватывал из темноты элементы конструкции: рубку с ограждением, приспособление для спуска мин, якорь, носовое 57-миллиметровое орудие, разрушившиеся решетчатые торпедные аппараты, установленные на внешней стороне корпуса. Рядом с подлодкой, покоившейся на каменистом грунте с сильным, почти в 45 градусов, креном на корму, лежали две торпеды. Заметных разрушений на корпусе не было, установление причин гибели субмарины и даже ее идентификация представлялись почти неразрешимыми задачами.

Командование ВМС Швеции передало видеозапись находки в российское посольство в Стокгольме, сопроводив кассету материалами предварительного расследования. Характерная конструкция позволила установить, что на глубине покоилась одна из самых совершенных российских подлодок первой мировой войны типа «Барс». В 1912 году была запущена серия из восемнадцати лодок, и двенадцать из них вошли в состав российского Балтийского флота. Это были «Барс». «Гепард», «Вепрь», «Волк», «Тигр», «Львица», «Пантера», «Рысь», «Ягуар», «Кагуар», «Леопард» и «Тур», построенные на верфях Петербурга и Ревеля (Таллина).

Шведские военные предполагали, что найденная у Готска Сандён подлодка — это «Барс» или «Львица», не вернувшиеся на базу из похода к берегам Швеции в 1917 году.

Русская подводная лодка «Барс», погибшая неподалеку от Готланда. Подводные лодки этого типа внешне отличались друг от друга рядом конструктивных особенностей, это и помогло специалистам опознать «Барса», покоящегося на глубине в 127 метров.

80 лет — еще очень близкая история, которая может ранить или радовать живых. Почти четыре года кассета с видеозаписью гуляла по кабинетам чиновников Главного штаба ВМФ в Москве, не знавших, что с ней делать. И все это время потомки погибших моряков «Барса» и «Львицы» думали, что шведы нашли именно «их» подлодку. «Мама и мы, дети, никогда не верили, что папа пропал без вести, как об этом сообщило командование. Мы надеялись, что он остался жив, попал в плен к немцам и когда-нибудь обязательно вернется. Моя мама очень любила отца и не захотела выходить замуж вторично, — рассказывала старушка Зоя Рогожина, которую журналисты разыскали в подмосковном Ногинске. — Если шведы поднимут лодку, моя самая большая мечта — похоронить моего папу в земле».

Когда ее отец 23-летний лейтенант Александр Рогожин ушел в свой последний поход на «Львице», Зое было лишь два месяца. Она создавала его образ по письмам и фотографиям. С 1993 года она жила надеждой, что наконец-то найдена могила ее отца на дне моря.

Но «Львица» оказалась «Барсом». Лишь в 1997 году затерянную кассету, оказавшуюся дома у одного из ушедших на пенсию офицеров Главного штаба ВМС, разыскал специалист по подводным лодкам Владимир Лобыцын и провел экспертизу. Даже серийные подлодки имели заметные конструктивные отличия, и «Барс» смог подробно рассказать о себе с глубины в 127 метров.

История походов русских подводных лодок в первую мировую войну на Балтике — это история самоубийц. Когда накануне войны в Адмиралтейство поступил запрос о повышении жалованья офицерам-подводникам, ответ поразил своей циничностью: «Можно и прибавить, все равно перетонут».

И царь, и его адмиралы питали слабость к огромным многопушечным броненосцам, а подводные лодки казались странным и почти бесполезным оружием. Даже самые лучшие в техническом отношении «барсы», казалось, подтверждали скептическое отношение российских властей к подводным лодкам. «Барсы» при погружении выбрасывали вверх два «китовых» фонтана высотой почти в три метра, заметных на многие километры. Уйти от миноносцев эти подлодки могли лишь при большой удаче: время погружения составляло почти три минуты, а максимальная глубина — пятьдесят метров. Герметичных отсеков на этих подлодках не было, что превращало их в стальные гробы.

Разразившаяся война нанесла по «барсам» еще один непредвиденный удар. Их предполагалось снабдить двумя мощными дизелями германского производства, но поставки из Германии были прекращены, и на подлодки поставили слабосильные российские дизели. Проектная скорость надводного хода в 17 узлов снизилась до десяти.

Подводные съемки германских судов, потопленных возле Эланда во время так называемой «лодочной мясорубки». Британская субмарина Е-19, сумевшая проскользнуть в Балтику через Эресунн, установила рекорд эффективности действий подводных лодок, не превзойденный даже во вторую мировую войну. В течение одного дня 11 октября 1915 года Е-9 остановила и потопила четыре германских грузовых судна, а одно заставила выброситься на мель. При этом ни один человек из их экипажей не пострадал — всем было разрешено покинуть обреченные суда на шлюпках. Фотографии немецкого судна «Гутрун».

Германский транспорт «Вальтер Леонард».

Но даже если «барсу» удавалось подойти к противнику на расстояние торпедного выстрела, торпеда чаще всего проходила мимо. Уже при погружении лодки на пятнадцать метров хвостовая часть торпед, расположенных во внешних торпедных аппаратах, наполнялась водой, и они проходили мимо цели.

Все российские субмарины потопили лишь восемь транспортов, в несколько раз меньше, чем пять более совершенных английских подлодок, сумевших пройти в Балтику до минирования Эресунна шведами. Не случайно в инструкции, изданной командующим германским флотом на Балтике принцем Хейнрихом, были следующие строки: «Я высоко ценю уничтожение русской подлодки, но победу над английской субмариной я приравниваю к потоплению русского броненосного крейсера».

Первыми пробрались на Балтику две британские подлодки, Е-1 и Е-9. Их экипажи сразу почувствовали на себе отношение российского командования к париям, воевавшим под водой. В подлодке холодно и сыро даже летом, но осенние и зимние походы были равносильны многодневному нахождению в ледяном доме. Спасти от болезней могло лишь спиртное. Но запасы рома у англичан давно кончились, а на просьбу выделить им водку союзники ответили отказом. Командиры подлодок со свойственным британцам упрямством продолжали требовать спиртное, пока их притязания не попали на стол императора Николая II. «Англичане приплыли к нам воевать или пьянствовать? — удивился царь, сам никогда не спускавшийся внутрь подводной лодки. — В конце концов, если им холодно, пусть надевают вторую рубашку».

Остается лишь пожалеть, что «Йончёпинг», «Кирос» или еще какой-либо шведский «спиртовоз», направлявшийся в Россию, был перехвачен немецкими подводниками, а не их промерзшими до костей английскими противниками.

Справедливости ради надо сказать, что российское командование держало в черном теле не только британских, но и своих подводников. Один из английских офицеров писал из Ревеля домой, что его поражает нищенская зарплата экипажей русских подводных лодок и отсутствие элементарных удобств на плавбазе «Двина». В комнате отдыха не было даже кресел. Еда российских подводников состояла из ржаного хлеба, щей и чая. Командование пренебрегало тренировкой экипажей подводных лодок, англичан изумляло, что российские коллеги вообще отваживаются выходить в море на своих ненадежных посудинах. Все просьбы русских подводников о страховании их жизней также отвергались.

Но пропагандистскую войну в России вести всегда умели. Когда в ноябре 1914 года немецкий крейсер «Фридрих Карл» подорвался на мине, командующий Балтфлотом адмирал Эссен издал приказ, в котором поздравил с победой подводников!

На субмаринах не существовало традиционно большой дистанции между офицерами и рядовыми, они вместе рисковали и вместе хлебали свои жидкие щи. Карьеристов и аристократов «со связями» среди офицеров подлодок также не было: на флоте хорошо знали, что на подлодке погибнешь быстрее, чем получишь следующее звание. Поэтому февральская революция 1917 года, ударившая по дисциплине на флоте и практически парализовавшая его, пощадила подводные лодки. Матросы с крейсеров ходили на революционные митинги и расстреливали офицеров, а экипажи подводных лодок отбивали своих командиров у разгоряченных пьяных палачей с красными бантами на бушлатах, прыгавших с причала на низко сидящие в воде тела «барсов».

В мае — октябре 1917 года на Балтийском флоте практически не осталось боеспособных соединений — кроме дивизии подводных лодок. В эти месяцы полной анархии «барсы» продолжали ходить к берегам Швеции на перехват транспортов с железной рудой. Именно здесь малоэффективные с военной точки зрения подводные лодки могли достичь наибольшего психологического эффекта. Одно потопленное судно означало остановку движения по этому самому оживленному водному «автобану» на Балтике, проложенному между Люлео и портами Германии.

В мае в район Норчёпинга с базы на полуострове Ханко отправились подлодки «Барс», «Волк», «Вепрь» и «Гепард». «Барс» из похода не вернулся. В июле не пришла домой в Ревель «Львица», погибшая в районе Готланда. В октябре исчез «Гепард».

В течение многих лет считалось, что «Барс» погиб в районе бухты Хэвринге. Русская подлодка была замечена германскими миноносцами, эскортировавшими транспорты с рудой. Сброшенная над местом погружения «Барса» глубинная бомба не взорвалась, тогда за подлодкой стали охотиться с помощью так называемых «драконов». Четверка кораблей эскорта спустила за борт глубинные тралы с подвешенными к ним зарядами тротила. Вскоре один за другим раздались два взрыва и на поверхности появилось расплывающееся масляное пятно. После атаки глубинными бомбами пятно увеличилось в размерах. Эта точка и была указана как место гибели «Барса».

И вот семьдесят шесть лет спустя эта подлодка была обнаружена в пятидесяти морских милях от района своей «гибели»! Морские течения в этом районе направлены вдоль побережья Швеции, поэтому мертвый «Барс» не мог дрейфовать на восток. Следовательно, наиболее вероятно самое страшное предположение: подлодка выжила при атаке «драконами» и глубинными бомбами и пыталась добраться до родных берегов. В 1916 году сумел доковылять в Ревель поврежденный в бою у Готланда «Гепард», скорее всего, командир «Барса» старший лейтенант Николай Ильинский принял такое же решение.

50 миль — это почти сто километров, а максимальная скорость субмарины в подводном положении составляла 10 узлов (10 морских миль в час). При разряженных батареях и повреждениях лодка могла двигаться со скоростью всего в несколько узлов. Агония продолжалась много часов, всплыть «Барсу» так и не удалось.

«Барс» и черноморский «Морж», также погибший в мае 1917 года, были объявлены «первыми борцами за молодую свободу и честь дорогой Родины»: царь отрекся от престола, Россия уже третий месяц была республикой. Первая мировая война продолжалась еще полтора года.

Из восьми подлодок шесть прорвались в открытую Балтику. Четыре субмарины вышли на охоту у берегов Швеции, стараясь помешать поставкам железной руды в Германию.

Первой жертвой стал пароход «Ада Гортон», шедший из Люлео с грузом железной руды в северную Германию.

Несмотря на слухи о том, что русские подлодки прорвались из Финского залива, экипаж чувствовал себя спокойно. Судно шло в пределах шведских территориальных вод, на его бортах в ясном дневном свете издалека были видны надписи «SVERIGE» и изображение шведского флага. Возле Эланда «Аду Гортон» встретила подлодка Щ-317 и, когда транспорт приблизился на расстояние полукилометра, по нему был дан торпедный залп. Удар пришелся в середину корпуса, который мгновенно переломился под тяжестью двух тысяч тонн железной руды. В течение 30 секунд «Ада Гортон» ушла на дно. Из 22 человек команды спаслись восемь, в том числе матрос, который принялся карабкаться вверх по мачте по мере погружения судна. Поступок, продиктованный скорее отчаянием, чем здравым смыслом, оказался единственно верным. Транспорт затонул на неглубоком месте, и верхушка мачты оказалась примерно в полуметре под поверхностью. Когда через час к месту трагедии подоспели две рыбацкие лодки, спасатели смогли снять с мачты окоченевшего человека, голова которого торчала над водой.

Нетрудно было предположить, чья подлодка потопила «Аду Гортон», и Швеция направила Советскому Союзу ноту протеста, которую приняла советский посол в Стокгольме Александра Коллонтай. Москва отрицала всякую причастность к потоплению шведского судна. «Тщательное расследование показало, что „Ада Гортон“ не была потоплена какой-либо из советских подлодок», — звучал ответ, переданный Швеции 27 июня.

Шведское правительство заверили в том, что советским ВМС приказано воздерживаться от боевых действий в шведских территориальных водах.

Никакой тщательной проверки действий подлодки Щ-317 Москва не могла бы провести, даже если бы того хотела. Последний раз эта «щука» вышла на связь со штабом бригады десятого июня, сообщив об уничтожении пяти судов противника и намерении вернуться домой. Но в Кронштадт лодка так и не пришла.

Торпедирование «Ады Гортон» заставило шведское правительство принять меры для защиты транспортов. Отныне все суда сопровождались эскортом шведских военных кораблей. Термин «эскорт» должен был подчеркнуть, что Швеция по-прежнему является нейтральной страной и не ведет боевых действий, а лишь предлагает грузовым судам защиту, которую они могут принять, если того захотят. В конвоях существовала жесткая дисциплина, весь караван судов подчинялся начальнику конвоя. При эскортировании каждый участник движения был свободен в своих действиях.

Однако, несмотря на миролюбивое название, эскорт был так же опасен для подводников, как и конвой.

Командующий Вооруженными силами Швеции Улоф Торнелл отдал приказ топить советские подлодки даже вне шведских территориальных вод, если они окажутся вблизи проходящих транспортов.

Очевидные доказательства того, что советские подлодки вышли на позиции в шведских территориальных водах появились уже первого июля 1942 года. Подводная лодка Щ-406 промахнулась по шведскому транспорту «Галеон», и торпеда врезалась в выступавшую из воды скалу.

В распоряжении шведского правительства появились очевидные доказательства нарушений Советским Союзом своих международных обязательств: хвостовая часть торпеды с надписями на русском языке.

На этот раз Александру Коллонтай вызвал лично премьер-министр Пер Альбин Ханссон.

«Провокация. Обозначения и русские буквы не являются доказательством. Торпеда с тем же успехом может быть „made in Germany“», — последовал ответ за подписью заместителя наркома иностранных дел Лозовского.

В дополнительном разъяснении начальник Скандинавского отдела комиссариата иностранных дел Орлов сообщал: «В Черном море немецкие подлодки совершали похожие действия, чтобы испортить дружественные советско-турецкие отношения. „Почерк“ гитлеровских провокаторов хорошо известен, а техника совершения этих трюков слишком элементарна и груба».

Новые торпедные атаки

Под прикрытием «дымовой завесы», выставленной МИД Советского Союза, атаки советских подлодок продолжались. В начале июля 1942 года на дно пошли шведские транспорты «Маргарета» и «Люлео». Оба были потоплены советской подлодкой С-7 в шведских территориальных водах. В августе подводная лодка Л-3 пустила на дно пароход «Лильевальх», а в октябре та же участь постигла «Бенгт Стуре», погибший от торпеды «щуки» Щ-406.

В нескольких случаях в корпусах потопленных судов шведские водолазы находили остатки советских торпед, но Советский Союз лишь советовал шведам обратиться за разъяснениями к немцам, которые, по мнению Москвы, стремились с помощью таких провокаций втянуть Швецию в войну на своей стороне.

Посол Швеции в Советском Союзе Вильгельм Ассарссон в июле и августе 1942 года несколько раз обсуждал с заместителем народного комиссара иностранных дел Лозовским и шефом Скандинавского отдела комиссариата Орловым атаки неизвестных подводных лодок по шведским судам, но это ни к чему не привело. Как пишет Ассарссон в своих воспоминаниях, его собеседники сами начинали обвинять Стокгольм в нарушении нейтралитета, в качестве примера приводя транзит немецких войск и военных материалов через Швецию в Финляндию. Этот факт, кстати, шведское правительство опровергало так же горячо, как Москва отрицала свою причастность к нападению на шведские суда.

Заверения Москвы в своей невиновности звучали столь убедительно, что в Швеции стали сомневаться в том, что война в территориальных водах страны санкционирована свыше.

Вильгельм Ассарссон доверительно писал 22 августа 1942 года Стаффану Сёдерблуму, возглавлявшему политический отдел МИДа Швеции: «Здесь не слышно о том, чтобы командиры русских подлодок потеряли голову. Но нет ни малейших сомнений в том, что это именно так. Война идет, и нехватка грамотных командиров становится все заметнее. Теоретическая подготовка офицерского корпуса все более поверхностна, а служебный рост происходит стремительно. Дисциплина „Международное право“, как представляется, совершенно вычеркнута из программы обучения. Этим, возможно, объясняется пренебрежительное отношение командиров подводных лодок к границе территориальных вод и флагу».

Однако посол принимал желаемое за действительное. Из трех командиров подводных лодок, потопивших шведские суда летом 1942 года, лишь командир Щ-317 был новичком, но с ним в поход в качестве наставника отправился опытный подводник, командир дивизиона Владимир Егоров.

Цель этих рейдов сегодня также не вызывает сомнения.

«Нельзя не отдать должное славным делам балтийских подводников, особенно если учесть, насколько важными были в то время для военной промышленности Германии перевозки железной руды из Швеции», — пишет в своей книге воспоминаний, вышедшей в 1975 году, Главнокомандующий ВМС СССР в 1939–56 гг. адмирал Николай Кузнецов, рассказывая о прорыве советских подводных лодок из Финского залива в открытую Балтику в 1942 году.

Несколько раз эсминцы и минные тральщики эскорта устраивали охоту за подводными лодками. Дважды при атаках глубинными бомбами — двенадцатого и двадцать первого июля — шведы были уверены, что достигли успеха.

«Две из действующих на Балтике подлодок, вероятно, потоплены. Одна погибла 12 июля на шведской территории в районе Сторклэппена, к северо-востоку от Вэстервика. Вторая потоплена 21 июля в международных водах в районе Кунгсгрунда, к юго-востоку от Вэстервика», — докладывал пятого августа 1942 года капитан третьего ранга Линдер из разведотдела штаба обороны.

В обоих случаях после атак глубинными бомбами на поверхности воды выступили масляные пятна и воздушные пузыри. Известно, что командиры подводных лодок иногда прибегали к обману, выбрасывая из торпедных аппаратов так называемые «жировые торпеды», контейнеры, начиненные маслом, дизтопливом, старыми газетами и даже предметами обмундирования. Создавалось впечатление, что лодка погибла, и преследование прекращалось.

Но топливо в местах вероятной гибели подлодок продолжало появляться на поверхности в течение многих дней, что убедило шведских военных в победе.

Найти потопленные подлодки, однако, так и не удалось из-за больших, до семидесяти метров, глубин и сложного рельефа дна в том районе.

Даже сегодня среди высших офицеров военно-морских сил Швеции идет спор о том, лежат ли на дне в районе Вэстервика потопленные советские подлодки, хотя никто не может назвать их номера.

В советских архивных материалах, опубликованных в последние годы, нет подтверждения того, что какая-то из субмарин, вышедших в Балтику в 1942 году, нашла свою смерть в районе Вэстервика.

«Шведский флот выдает желаемое за действительное. Я почти уверен, что шведы не потопили ни одной русской подлодки. Шведы имеют в виду подлодки Щ-406 и С-7. Обе они подверглись массированным атакам глубинными бомбами, но вернулись невредимыми на базу на острове Лавансаари в глубине Финского залива шестого и, соответственно, одиннадцатого августа», — комментирует загадку Вэстервика автор книги «Морские волки» Пер-Утоф Экман, один из ведущих финских специалистов по подводной войне на Балтике в годы второй мировой войны.

Однако подводные лодки не раз подтверждали свою репутацию самых таинственных кораблей, о судьбе которых надо говорить с чрезвычайной осторожностью. Мы еще расскажем о находке, перевернувшей устоявшиеся представления историков, но сейчас попробуем выяснить, кого же бомбили 12 июня шведские корабли эскорта.

Подлодка С-7

В октябре 1942 года финнам удалось потопить подлодку С-7, и ее командир Сергей Лисин сообщил на допросах, что пароходы «Маргарета» и «Люлео» — на счету его экипажа. В 1943 году финны дали Лисина «взаймы» союзникам-немцам, которых, среди прочего, интересовали действия шведских кораблей эскорта. И командир С-7 из плена нанес еще один удар по Швеции — на этот раз по престижу ее военно-морских сил. Вот что писал в марте 1943 года шведский военно-морской атташе в Берлине командующему ВМС Швеции:

«Господин Адмирал,

Во время сегодняшнего посещения ОКМ (Oberkommando der Kriegsmarine — Главного командования ВМС — Прим. авт.) корветтен-капитан Бестхорн сообщил мне, что командир русской подводной лодки капитан третьего ранга Лисин отрицал на допросе, что после торпедирования „Люлео“ 11 июля 1942 он подвергся атакам глубинными бомбами. У меня сложилось впечатление, что в ОКМ удивлены этим обстоятельством. Было бы очень полезно, если бы я мог каким-либо способом доказать — возможно, с помощью выдержек из журналов боевых действий, — что шведы принимали меры против нападения этой подводной лодки».

Что же произошло на самом деле?

Шведские корабли эскорта бросали глубинные бомбы в районе гибели «Люлео» вскоре после атаки 11 июля — но к этому времени С-7 уже успела уйти далеко. На следующий день неподалеку была засечена еще одна подлодка, и атака по ней прошла успешнее — тогда и появились пятна топлива на воде.

Единственной погибшей советской подлодкой, которая могла находиться в этом районе 12 июля 1942 года, была Щ-317. Торпедировав восьмого июля у Блекинге немецкий пароход, «щука» вышла на связь десятого июля и сообщила о движении домой. После этого связь с ней прервалась.

Немцы и финны считали, что она погибла при прорыве минного заграждения «Насхорн» 14 июля. Неизвестную подлодку обнаружили на входе в Финский залив тринадцатого июля немецкие корабли охранения и закидали ее глубинными бомбами. Подлодка спаслась от первой атаки и продолжала движение к Кронштадту, но ее экипаж не знал, что из поврежденной цистерны на поверхность поднимается дизельное топливо. По масляной полосе на воде можно было легко проследить перемещения субмарины. Последовало еще несколько атак, и подлодка погибла. Так считали преследователи. Пятна дизельного топлива выходили на поверхность два дня. Шведское доказательство «весит» тяжелее — три недели выброса горючего с глубины.

Лишь подводные поиски в обоих районах — у Вэстервика и в устье Финского залива — возможно, могли бы дать ответ на загадку военного времени. Но даже найденные подлодки обычно хранят свою анонимность. На их рубках нет опознавательных знаков, а проникнуть внутрь, даже если открытый люк призывает заглянуть в мрачную темноту, практически невозможно. По этим занесенным илом кротовым ходам, где отовсюду торчит развороченное железо, не рискуют пробираться даже самые отчаянные аквалангисты.

Военный успех прорыва советских подлодок на Балтику летом и осенью 1942 года был не слишком велик, но психологическое значение этой операции оказалось очень сильным. Почти половину всех перевозок руды осуществляли шведские суда, и Берлин опасался, что шведы откажутся выходить в море при таком риске. Следовало во что бы то ни стало запереть подлодки в Финском заливе!

Так в конце марта 1943 года немцы приступили к осуществлению невиданной в мировой практике операции, получившей кодовое наименование «Вальросс» — «Морж». Более ста судов начали растягивать поперек Финского залива стальную противолодочную сеть. Ее длина составляла почти 60 километров, высота достигала 90 метров, а ячейки размером четыре на четыре метра были предназначены для ловли самой крупной в мире рыбы — подводных лодок.

Фрагмент приказа германского командования о минных постановках в Финском заливе (1942–1943).

Сеть остановила прорыв советских субмарин. Одна за другой уходили подводные лодки в Финский залив, и не возвращались. Вход в Балтику был на этот раз запечатан герметично.

Лишь после гибели пяти подлодок командование советского Балтийского флота поняло, что все усилия тщетны и прекратило посылать экипажи на смерть.

Вновь советские субмарины появились у берегов Швеции только в конце 1944 года, когда Финляндия вышла из войны. По условиям перемирия финны предоставили Советскому Союзу свои базы, в том числе порт Турку — оттуда и пошли в свое последнее военное наступление подлодки.

На этот раз операции были сосредоточены в основном в южной части Балтики, где шла эвакуация морем немецких войск из Курляндии и Польши, но удар «вскользь» пришелся и по Швеции.

«Ганза»

24 ноября 1944 года произошла самая большая трагедия Швеции за годы войны: затонул пароход «Ганза», ходивший по маршруту между Нюнэсхамном и Висбю на Готланде. Из 86 человек, находившихся на борту, спаслись только двое. Но и эти счастливцы ничего не смогли рассказать о причинах гибели судна. Они проснулись в шесть утра, почувствовав, что судно тонет, но взрыва из-за шума волн не услышали.

Минных полей по маршруту «Ганзы» не было, военную цель ярко освещенный пассажирский пароход также представлять не мог: правительственная комиссия, созданная для расследования причин гибели судна, терялась в догадках.

Загадку решил детектив Стеллан Клеве, которому поручили провести необычное расследование. Всем жителям побережья в районе гибели судна было сообщено, что они должны передавать властям обломки, которые выбросит на берег. В результате к февралю 1945 года в распоряжении детектива оказалось 1300 кусков, которые с большей или меньшей степенью точности можно было отнести к «Ганзе».

Самой большой катастрофой Швеции на Балтике стала гибель парохода «Ганза», ходившего по линии Нюнэсхамн — Висбю. Его торпедировала советская подлодка Л-21.

В двадцати семи обломках Стеллан Клеве обнаружил осколки. Они могли принадлежать и авиабомбе, и заряду диверсанта, и мине, и торпеде.

Только выяснение места взрыва должно было дать более определенный ответ.

В качестве криминалистической лаборатории детектив выбрал просторное помещение бомбоубежища под церковью Энгельбрехтсчюркан в Стокгольме. Там он, разложив чертежи, занялся реконструкцией судна — палуба за палубой. На преступника должны были указать обломки с найденными в них осколками. Стеллан Клеве накладывал куски «Ганзы» на нарисованный на полу подземелья корпус судна. Там, где требовалась трехмерная картина, детектив, точно театральный декоратор, воссоздавал элементы конструкции. На деревянную раму он повесил, к примеру, дверь от каюты штурмана — в ней застряло несколько осколков.

Ранним ноябрьским утром пассажиры «Ганзы» спали в своих каютах. Было темно, шумели волны и слегка качало. Взрыва торпеды никто не услышал.

Затем Стеллан Клеве приступил к завершающему этапу расследования. Осколки оставили следы своих траекторий в деревянных элементах судна, их обнаружили с помощью рентгена. Детектив протянул вдоль этих следов обычные нитки, и увидел, что все они сошлись в одном месте. Взрыв произошел в носовой части судна, в районе 63-го шпангоута, по левому борту на полуметровой глубине от ватерлинии.

Экспертиза металла осколков показала, что они были иностранного происхождения.

Благодаря работе детектива комиссия по расследованию причин катастрофы смогла установить, что судно было торпедировано, «но национальную принадлежность корабля, выпустившего торпеду, установить не удалось».

Многие годы в Швеции считали, что торпедирование «Ганзы» было результатом спланированной акции Советского Союза. Одни эксперты полагали, что Москва хотела таким образом воспрепятствовать перевозке с Готланда в Швецию беженцев из республик Балтии, другие высказывали еще более фантастическую версию. Якобы, Москве стало известно, что на Готланд в 1944 году была перевезена часть золотого запаса Латвии, и золото собирались переправить дальше на материковую часть Швеции. Поэтому было решено остановить регулярное морское сообщение между островом и Нюнэсхамном.

Загадка гибели «Ганзы» раскрылась лишь после распада Советского Союза. Как рассказывают Рогер Бенгтссон и Юрген фон Свейгберг, авторы книги «Ганза», все оказалось необычно просто. В 1992 году они позвонили в Военно-морской архив в Москве, и сотрудник архива сообщил им, что судно потопила подводная лодка Л-21 под командованием капитана третьего ранга Могилевского. Запись об этом имелась в Журнале боевых действий этой подводной лодки. «Обнаружены огни большого транспорта», — говорится в Журнале. Следующая запись о начале торпедной атаки означала смертный приговор «Ганзе».

Стрельба велась с полуторакилометрового расстояния, и командир Л-21 мог попросту не увидеть, что в качестве цели он выбрал пассажирский пароход с надписью «Швеция» на борту. А может быть, он просто хотел завершить хоть одной победой неудачный поход в южную Балтику, и поэтому сознательно атаковал нейтральное судно. Из-за поставок железной руды в Германию советские подводники привыкли считать все шведские транспорты вражескими.

Первым подтверждением гибели «Ганзы» стала эти телеграмма-молния, направленная командующему ВМС Швеции.

Последней шведской жертвой второй мировой войны стал пароход «Венерсборг». 29 декабря 1944 года его торпедировала советская подлодка К-56. Все двадцать человек экипажа спаслись при гибели судна, но их погубили холод и штормовое море. 31 декабря шведские рыбаки нашли единственного выжившего матроса с «Венерсборга» на пустынном островке, куда волны вынесли моторку с частью экипажа. Семеро товарищей спасенного к этому времени уже превратились в ледяные статуи.

Правда о подводной войне

Правда о тайной подводной войне у берегов Швеции стала известна лишь много лет спустя после окончания войны.

В 1963 году вышла книга воспоминаний командующего Балтийским флотом адмирала Трибуца, в которой впервые открыто говорилось о торпедировании в 1942 году советскими подлодками пяти шведских пароходов. Если обстоятельства гибели четырех из них были известны в Швеции, то о пятом — «Бенгте Стуре» — ничего не знали. Этот пароход вышел из Данцига 28 октября и не пришел в Треллеборг, как ожидалось, два дня спустя. Море не оставило никаких следов его гибели — высланный на поиски самолет не обнаружил по маршруту следования судна даже масляных пятен и спасательных плотиков, которые почти всегда оставались на месте морских трагедий.

И вот более чем через двадцать лет после исчезновения парохода он впервые всплыл из небытия на страницах книги. Адмирал Трибуц сообщал, что после торпедирования шведского парохода командир подводной лодки Щ-406 Осипов взял на борт семь пленных. В другой вышедшей в том же году в Советском Союзе книге о подводной лодке Щ-406 говорилось, что из воды после торпедирования судна выловили капитана, первого штурмана, механика, кока и уборщицу. Подводная лодка вернулась с ними на базу в Кронштадт.

Жена штурмана «Бенгта Стуре» Мари-Анн Вальтер отказывалась считать себя вдовой и на протяжении многих лет забрасывала МИД Швеции запросами о судьбе мужа. Ответы содержали лишь слова вежливого сочувствия.

Когда отрывки из обеих книг были переведены на шведский язык, Мари-Анн Вальтер, разыскав родственников членов экипажа «Бенгта Стуре», принялась атаковать МИД с удвоенной энергией. В стране развернулась газетная кампания с требованием выяснить судьбу пропавших членов экипажа парохода. Правительство обещало поднять вопрос об увезенных на подлодке шведах во время переговоров с Москвой.

Когда в 1964 году в Стокгольм с визитом прибыл Никита Хрущев, ему пришлось выслушать историю гибели шведского парохода.

Обсуждение на высоком уровне судьбы нескольких простых моряков было явно непонятно и неприятно членам советской делегации. В Советском Союзе — после сталинских репрессий и войны — жизнь отдельного человека почти ничего не стоила.

Вместо обещания помощи шведы получили завуалированный выговор в форме следующего сообщения для прессы:

«„Бенгт Стуре“ мог находиться в районе, где шли ожесточенные сражения на Балтике за Ленинград. Эти сражения были сопряжены с невиданными человеческими жертвами: в тех условиях не представлялось даже возможным точно подсчитать число погибших. В Ленинграде есть кладбище, где по одним сведениям похоронено 600 000 человек, а по другим — 700 000. Никому точно не известно, сколько людей погибло в Ленинграде и окружающих районах. Возможно, советский писатель, рассказавший о том, как советская подлодка взяла на борт шведских моряков, написал правду. Скорее всего, их высадили на сушу. Но нужно исходить из реальных условий. На суше шли еще более страшные бои, чем на море, шла война не на жизнь, а на смерть. Для жителей Швеции, которая, к своему счастью, не знала в течение 150 лет, что такое война, возможно, трудно представить весь драматизм военных действий, которые затронули миллионы людей, отдельные семьи и людей. Почти каждая советская семья потеряла отца, мать, сына или дочь».

Однако Москва сделала свои выводы из шведских запросов. В вышедшем летом 1964 года монументальном труде «Великая Отечественная Война 1941–1945» страницы, посвященные действиям советских подлодок в шведских территориальных водах, оказались удалены и поспешно заменены другим текстом. В регистре упоминались подлодки Щ-407 и С-7 со ссылками на соответствующие страницы книги, но читатель, к своему удивлению, обнаруживал, что речи о подлодках там не шло.

Жене шведского штурмана не удалось найти своего мужа, но зато она изменила советскую историю!

В 1992 году шведский историк Стеллан Бойеруд во время своей поездки в Москву узнал от российского коллеги, что тот, якобы, видел в архивах сведения о том, что семерых шведов расстреляли. Но точно судьба спасшихся членов команды «Бенгта Стуре» до сих пор неизвестна.

Смерть примирила бывших врагов. На дне возле шведского побережья Балтики лежат суда, в ржавых корпусах которых можно найти остатки советских торпед — и подводные лодки, когда-то охотившиеся за этими транспортами.

С-7 найдена

Одну из этих подлодок, навсегда оставшихся в шведских водах, обнаружили в июле 1998 года аквалангисты-любители Андерс Яллай, Юхан Кандерт и еще семеро их товарищей. Целый год, работая в финских и шведских военных архивах, они пытались установить точное место гибели С-7, уничтожившей летом 1942 года два шведских парохода. Район поисков удалось сузить благодаря рассказу местного рыбака, порвавшего сети обо что-то на дне.

«Мы рассчитывали, что поиски займут несколько дней, но нашли подлодку уже через несколько часов, — рассказывал руководитель проекта Андерс Яллай, — когда ее изображение неожиданно возникло на экране монитора, мы поначалу просто опешили».

Сонар, созданный ученым Упсальского университета Стуре Хюльтквистом, давал поразительный зрительный эффект, подлодка казалась живой. Тень ее четко вырисовывалась на ровном дне: была видна пила для разрезания противолодочных сетей, установленная на носу, пушка, башня с выдвинутым перископом. Кормовая часть лежала отдельно, оторванная взрывом.

С-7 покоилась на сорокаметровой глубине, как раз на линии оживленного паромного сообщения между шведским Капелынером и Мариехамном на Аландских островах.

Волны, поднимаемые винтами паромов, раскачивали пряди водорослей на пушках спящей подлодки.

Первые погружения на субмарину аквалангисты решили делать ночью. В свете фонаря из мрака глубин выступила рубка с 45-мм зенитной пушкой; проплывая вдоль корпуса, Андерс Яллай скользнул фонарем по 100-мм пушке, и неожиданно блеснул ее ствол. Коррозия все еще не разъела орудийную сталь!

Орудие С-7.

Рубка С-7.

Заглянув в разорванные части корпуса, аквалангисты увидели торпеды, личные вещи экипажа, патроны. Где-то там, в отсеках подлодки, лежали останки сорока двух человек. Спастись от гибели тогда удалось лишь четверым.

Осенний поход в Балтику подводной лодки капитана третьего ранга Лисина закончился в Аландском море, неподалеку от маяка Сёдерарм. В 19 часов 21 октября 1942 года подлодка всплыла для подзарядки батарей, не заметив, что неподалеку находилась финская подводная лодка «Весихииси». Удар торпеды пришелся в кормовую часть С-7. Поднялся столб пламени, и все было кончено.

Финские моряки выловили из воды четырех человек, находившихся в момент торпедной атаки на мостике. Среди пленных оказался и командир подлодки Сергей Лисин. Новость о том, что ему присвоено звание Героя Советского Союза, Лисину передал финский следователь на второй день плена.

В Москве тогда еще не знали, что подводная лодка погибла, а ее командир попал в плен.

Когда об этом стало известно, о герое было приказано забыть. Однако можно сказать, что Сергею Лисину повезло трижды. Он спасся при ударе торпеды, он попал не в немецкий, а в более мягкий финский плен, и его не расстреляли при возвращении на родину, как это делали со многими бывшими пленными. В конце 1944 года, когда Финляндия вышла из войны и передала всех военнопленных Советскому Союзу, Лисин провел в лагере НКВД лишь три месяца. Его освободили после начала войны с Японией и отправили на Тихоокеанский флот. Лишь шесть лет не дожил капитан первого ранга в отставке Лисин до обнаружения своей подводной лодки шведскими аквалангистами.

Сонарные снимки подводных лодок С-7 и С-8. На четкой тени подводной лодки одного из самых известных советских подводников Сергея Лисина видны характерные элементы конструкции: рубка с трубой перископа и зенитным пулеметом, пушка и установленная на носу стальная пила. С помощью такого приспособления подводные лодки разрезали противолодочные сети и прорывались из Финского залива в открытую Балтику.

Загадочная С-8

Если обстоятельства гибели С-7 были хорошо известны и искали ее целенаправленно, то находка еще одной советской подлодки оказалась настоящей сенсацией.

В августе 1999 года Матс Карлссон, Стефан Франссон и Маркус Рунесон отправились на катере в район так называемого «подводного побоища», популярного места погружений аквалангистов-любителей, расположенного у южной оконечности острова Эланд. В 1915 году английская подлодка Е-19 потопила в этом районе в течение одного дня четыре германских парохода. На борту одного из них, «Никомедии», согласно архивным документам, находилось превосходное пиво, которым немецкие моряки угощали английских подводников перед тем, как сесть в спасательную лодку и покинуть обреченный корабль. Трое молодых людей собирались обследовать трюмы парохода и поискать там вошедший в историю напиток. Это предприятие, кстати, им впоследствии удалось. В найденных бутылках сохранилась живая дрожжевая культура, и на ее основе удалось воссоздать старое пиво. Оно продается в магазинах шведской винной монополии «Систембулагет» под названием «Затонувшее судно» («Врак»).

Но в тот раз до «Никомедии» искатели пива так и не добрались. По пути они решили «прочесать» сонаром участок дна, где, по рассказам рыбаков, часто зацеплялись сети.

Проверка превзошла все ожидания. На экране монитора появилось изображение, напоминавшее корпус самолета. Первым на пятидесятиметровую глубину пошел Маркус Рунесон, глазам которого открылось еще более удивительное зрелище. Самолет оказался подводной лодкой!

Взрыв разломил субмарину пополам, поэтому изображение на экране монитора оказалось коротким, похожим на самолет. Рубка была разворочена, передняя часть, оторванная перед самой рубкой, лежала в десяти метрах от остального корпуса. Одна труба кормового торпедного аппарата зияла пустотой, в другом была видна застрявшая торпеда. Вероятно, подводная лодка пыталась атаковать цель, но что-то не сработало.

Аквалангист медленно обследовал черную анонимную лодку, о которой можно было лишь сказать, что она советская. Об этом свидетельствовала надпись по-русски на индикаторе машинного телеграфа, видного сквозь дыру в разбитой взрывом рубке.

И вдруг подводная лодка заговорила! В клубках ила у основания рубки что-то тускло блеснуло. Оказалось, там лежали вырезанные из латуни обозначения семидесятисантиметровой высоты: буква «С» и цифра «8». По другую сторону рубки обнаружились такие же знаки. Когда-то они были приклепаны к рубке, но со временем упали на дно. Итак, найденная подлодка была С-8.

Загадка латунных обозначений — буквы «С» и цифры «8» — найденных по обе стороны рубки затонувшей советской подлодки, до сих пор не раскрыта. Справа — машинный телеграф, надписи на котором помогли установить национальную принадлежность подлодки.

Когда о шведской находке стало известно в России, специалисты не могли прийти в себя от удивления. С началом войны Советского Союза с Германией был отдан приказ закрасить все номера на рубках подводных лодок. А здесь оказались даже не нарисованные, а вырезанные из металла обозначения!

Некоторые бывшие подводники и военные историки даже посчитали, что речь идет о розыгрыше: по их мнению, шведы попросту подложили к лодке обозначения, чтобы привлечь внимание к своей находке. Но молодые аквалангисты, нашедшие С-8, и без того могли рассчитывать на внимание прессы. Кроме того, никто из них понятия не имел не только об обозначениях, но и о самих подводных лодках. Они ведь отправились в плавание, чтобы найти пиво!

Одна загадка порождала другую. Если найденная подлодка — действительно С-8, то как она оказалась у Швеции? Эта субмарина вышла в поход 10 октября 1941 года и считалась погибшей на выходе из Финского залива. Корабли сопровождения расстались с С-8 12 октября, и с тех пор на связь она не выходила. Оказалось, что «погибшая» подводная лодка пересекла всю Балтику!

Скорее всего, С-8 под командованием старшего лейтенанта Ильи Брауна подорвалась на одной из мин шведского заграждения, установленного сразу после нападения Германии на Советский Союз. Берлин обратился к Швеции с просьбой «продлить» немецкое минное заграждение, перегораживавшее Балтику в этом районе, и свежие постановки у южной оконечности Эланда не успели нанести на свои карты не только советские, но и немецкие моряки. 9 июля 1941 года на шведских минах погибли три немецких вспомогательных крейсера, возвращавшихся с минных постановок в Финском заливе; скорее всего, подводную лодку старшего лейтенанта Брауна постигла та же участь.

Оба люка на корпусе погибшей подлодки оказались открыты. Возможно, она шла в надводном положении, и экипаж воспользовался случаем проветрить субмарину. Но открывать оба люка одновременно было строжайше запрещено. Значило ли это, что смертельный удар, переломивший подводную лодку пополам, был нанесен позднее, и у экипажа оставалось несколько минут, чтобы попытаться спастись, открыв оба люка? В таком случае, версия подрыва на мине отпадала. Более вероятным казалось, что С-8 погибла в бою — то ли с самолетом, то ли с надводным кораблем. Спасся ли кто-то, или все 48 членов экипажа ушли на дно со своим кораблем?

Летом 2000 года на месте гибели подлодки С-8 состоялась памятная церемония, в которой приняли участие командующий российским Балтфлотом адмирал Владимир Егоров и генеральный инспектор ВМС Швеции контр-адмирал Торстен Линд. На борту российского эсминца находился сын одного из членов экипажа подводной лодки С-6. Цифры «8» и «6» на показанной ему фотографии были похожи. Он надеялся, что шведские аквалангисты нашли подводную лодку его отца.

Тайна гибели этой подводной лодки, как и обнаруженных рядом с ней обозначений, не раскрыта до сих пор. Возможно, ответ смогли бы дать документы, хранящиеся в каюте капитана. В нее ведет узкий лаз — дыра, развороченная взрывом в рубке. Но чтобы спуститься вниз по языку песка, затекшему внутрь, необходимо снимать акваланг. Слишком опасное, почти невыполнимое предприятие.

Подводные лодки С-7 и С-8 стали символами примирения Швеции и России, по сути дела, воевавших друг против друга на море в 1941–44 годах. На местах гибели этих «эсок», с разрывом в один год, состоялись памятные церемонии, в которых участвовали шведские и российские военные моряки. На воду легли венки, прогремели залпы салютов, прозвучали речи на шведском и русском языках.

Сколько всего советских подлодок погибло у берегов Швеции? Точная цифра неизвестна, но предполагается, что речь идет о пяти субмаринах. Жертвами советских торпед стали семь шведских судов. Однако не будем забывать, что эти трагические события были далеко не самым кровавым эпизодом второй мировой войны. Главная подводная схватка развернулась на просторах Атлантики, и ее итоги оказались куда более впечатляющими. На океанское дно навсегда опустилось более тысячи субмарин, из них 781 немецкая: рядом покоятся остовы их жертв — нескольких тысяч грузовых судов.

Так что шведские территориальные воды все же можно назвать своеобразным глазом урагана: в то время, как вокруг устроила свою нескончаемую пляску смерть, здесь все годы войны было относительно тихо.