Протяжный утробный гудок далеко разнесся над сонной рекой, повторяясь эхом в прибрежной тайге. Дремавший на отмели у костра старый рыбак-нанаец встрепенулся, увидев в предрассветных сумерках пароход с тусклыми сигнальными огнями. Пароход приводился в движение огромным колесом, встроенным в корму. Плицы колеса неистово буравили черную воду, но двигался пароход медленно. Он тащил на буксире две тяжело груженные баржи. Рыбак вошел по колено в теплую воду, держа на кукане двух сазанов.

— Эй, пароход! Сазан на табак меняй?! — тонким голосом крикнул старик и закашлялся.

В шуме машины и взбаламученной колесом воды потерялся слабый крик рыбака. Никто не ответил на зов, только рулевой, заметив на берегу человека, приветливо помахал ему рукой. Старик привычно нащупал у пояса прокуренную трубку и вздохнул.

«Спят, однако», — подумал он и бросил раскрывающих рты сазанов обратно в воду.

Но не все спали на пароходе. У самого колеса, облокотившись на перила, стоял человек могучего сложения, в рубашке с расстегнутым воротом, в брюках из чертовой кожи, в сандалиях. Крупная, начавшая лысеть голова и русая профессорская бородка клинышком чуть тронуты сединой. Голубые глаза зорко смотрят из-под мохнатых бровей. Обитатели парохода, с которыми он успел познакомиться, почтительно называли его «доктором» или Матвеем Алексеевичем. В дороге знакомятся быстро, она располагает к откровенности, и пассажирам стало известно, что Матвей Алексеевич Мартыненко едет с женой Агриппиной Спиридоновной в нанайское стойбище лечить людей и что в этих местах они впервые.

Чем дальше на север, тем шире и многоводнее становится река. В дни летнего паводка Амур разливается в иных местах на многие километры. И кажется, что пароход идет по морю и что темнеющие в сумерках полоски берегов — это затерянные в море острова. Над сонной рекой — снежная метель. Это мотыльки-эфемериды. Трепеща крылышками, они садятся на воду и плывут, покачиваясь на ленивых волнах. Мотыльки облепили сигнальные фонари, ползают по лицам разметавшихся на палубе пассажиров.

Матвей Алексеевич наблюдает, как постепенно светлеет восток, и вот уже глаз различает резную листву прибрежных тальников. Вдали, на правом берегу, четче прорисовывается темно-синяя гряда гор. Голубеет высокое безоблачное небо, краснеет полоска зари. Свежий ветерок, не зарябив воды, доносит аромат трав. Взволнованный, полный любопытства, следит Матвей Алексеевич за медленно проплывающими мимо берегами. Спать в такое утро! «Надо разбудить Грушу», — решил он и пошел будить жену. К их возвращению солнце успело подняться над горным хребтом, окрасив в алый цвет небо и воду, позолотив прибрежные деревья. Казалось, не по воде идет пароход, а по шелку невиданной красоты.

— Далеко мы с тобой заехали, — сонно сказала Груша, поеживаясь от утреннего ветерка. Белокурая, такая же, как муж, голубоглазая, она казалась рядом с ним маленькой и слабой. Матвей Алексеевич заботливо поправил платок на ее плечах.

— Спрашивал у капитана: через сутки на месте будем, — проговорил он.

Супруги помолчали, очарованные красотой реки. Пароход шел мимо крутого, обрывистого берега. На самой гривке обрыва снежно белел жасмин; чуть выше стояли могучие липы и ясени. Их стволы и корявые ветки словно тушью выведены на зеленом фоне листвы.

— Вот так бы ехать всю жизнь далеко-далеко... — тихо промолвила Груша, прижимаясь к плечу мужа. Матвей Алексеевич ласково погладил ее по голове. Милая Груша! Мечтательная, женственная и деятельная. У нее практичный ум, врожденная способность в любых условиях чувствовать себя уверенно. А ведь какие только тяготы не пришлось им пережить за пятнадцать лет супружества! Частые переезды, нужда, гражданская война. Но если не считать двух лет, проведенных на германском фронте, они всегда были вместе. Груша гордилась своим мужем, она любила его нелегкую профессию врачевателя и помогала ему.

Когда Матвей Алексеевич был начальником госпиталя в партизанском отряде Бойко-Павлова, она перевязывала раненых и ухаживала за ними, проявляя порой незаурядное мужество и находчивость. Нередко ее твердость духа помогала Матвею Алексеевичу справиться с минутной слабостью. И в эту поездку Груша собралась с присущей ей энергией и сообразительностью. Полгода назад они поселились в Хабаровске, стали работать в одной из больниц: Матвей Алексеевич — фельдшером, Груша — санитаркой. Получили квартиру в стареньком домике на Чердымовке. «Ну, кажется, теперь мы на мертвом якоре», — пошучивал Матвей Алексеевич, высаживая под окном молодые яблоньки. А вот пришлось сниматься. Матвея Алексеевича вызвали в Комитет народов Севера и командировали в нанайское стойбище бороться с эпидемией тифа. Он осторожно предложил жене: «Ты, может, в Хабаровске останешься? Все же тиф...» — «Санитарка-то все равно потребуется. Вот я и поеду», — как о давно решенном заявила Груша и стала готовиться в дорогу.

— Вчера один парень чуть вакцину оспенную не побил, — пожаловалась Груша, поправляя волосы. — Лез на верхнюю полку, задел корзину. На лету подхватила.

— Я эту вакцину чуть не зубами вырвал, — обеспокоенно проговорил Матвей Алексеевич. — Надо в безопасное место переставить.

— Медикаментов мало, Матвей. Даже карболки мало.

— Гайдуков обещал помочь. И письмо дал в уездный здравотдел.

Гайдуков — председатель Комитета народов Севера, уже полысевший, с искривленной от ранения рукой. Он долго беседовал с Матвеем Алексеевичем и Грушей перед отъездом, без утайки обрисовал положение дел в стойбище, куда им предстояло ехать. «Будет трудно. Чертовски трудно! — подчеркнул Гайдуков, потирая лоб ладонью. — И не двоим бы вам ехать, а десятерым. Но людей нет». Он подвел Мартыненко к большой карте края, висевшей на стене кабинета, и называл селения, добавляя: «Ни одного медицинского работника». «Было и труднее...» — нахмурился Матвей Алексеевич. Груша лукаво покосилась на мужа. Гайдуков перехватил ее взгляд, широко улыбнулся. «Конечно, было труднее, — согласился он. — Беляков труднее бить, а побили. Советскую власть завоевали. Теперь укреплять ее будем, новую жизнь строить».

На пароходе все уже проснулись. Громко переговаривались женщины, черпая ведрами забортную воду, плакали ребятишки, пиликала чья-то гармошка. Мужчины, покуривая крепкую махорку, деловито рассуждали о достоинствах здешних мест.

— Вы, братишки, если у вас решено нетвердо, к нам в Керби подавайтесь, — горячо убеждал собеседников рыжебородый старатель. Вчера он обратился к Матвею Алексеевичу с просьбой дать каких ни на есть порошков: «Жена головой мучается». Потом прибегал благодарить: «Полегчало, спасибо, доктор. Случится попасть в Керби, первым гостем будешь».

Рыжебородый подошел к Матвею Алексеевичу.

— Тебе сходить скоро, доктор. Говорят, Соргон к ночи будет.

Матвей Алексеевич не успел ответить. Оглушительно заревел гудок, пароход боком придвинулся к берегу. Когда гудок умолк, капитан с седыми бачками закричал в мегафон:

— Граждане-товарищи! Сейчас грузить дрова будем. Прошу пассажиров помочь.

— Матросы пускай грузят, — ответил недовольный голос из толпы мужчин.

— Мы за билет деньги платили, — поддержали его.

— Есть охота одежду рвать!

— Да поймите, граждане-товарищи, — увещевал капитан, — себя задержите. А если всем взяться, через часик отчалим.

Говорил он это без раздражения и беспокойства. Знал, видимо, что без воркотни не обойдется. И верно, как только бросили сходни, пассажиры побежали к поленнице, и вереница людей с лиственничными поленьями на плече потянулась на пароход. Таскал дрова и Матвей Алексеевич, выбирая чурки потолще. А потом, в ожидании, пока механики исправят какое-то повреждение в машине, пассажиры кипятили на берегу чай и варили похлебку.

Мартыненко шел по сходням на пароход, когда его окликнул старик нанаец. Он стоял в плоскодонной тупоносой лодке, привязанной к стойке трапа. Старик держал на вытянутой руке двух сверкающих на солнце сазанов.

— Купи, хозяин! — крикнул старик.

Матвей Алексеевич спрыгнул в лодку старика, присел на банку.

— Сколько? — спросил он, любуясь рыбинами, и полез в карман за кошельком. — А ведь я тебя где-то видел.

— Утром пароход бежал мимо, я кричал маленько, рыбу меняй, — объяснил старик. — Потом вас догонял. Шибко тихо пароход, ходи. Лодка Иннокентия Бельды быстрее бегай, — рыбак засмеялся тоненько и довольно.

— Так сколько тебе за рыбу?

— Нисколько! — испуганно ответил старик. — Деньги не надо, табак надо, табак меняй.

Матвей Алексеевич не курил, но табак у него имелся. Он принес пачку махорки. Старик немедленно набил табаком длинную, оправленную медью трубку и с наслаждением затянулся. А Матвей Алексеевич тут же в лодке принялся потрошить рыбу.

— Шибко хороший табак! — одобрительно заметил повеселевший старик. — Деньги зачем? Табак — хорошо!

Глаза нанайца хитро прищурились, он наклонился к Матвею Алексеевичу и шепотом спросил:

— Тебе водка есть? На лису-крестовку меняй? В Соргоне у меня лиса есть, два колонка есть.

— Водки у меня нет, не пью и тебе не советую — сурово сказал Мартыненко. — А ты сам из Соргона?

— Соргонский я, — помрачнел старик. — Шибко плохо люди живут.

— Давно из Соргона?

— Два дня.

— Ну что, сильно болеют люди?

— Ай-яй, сильно! Плохо, шибко плохо в стойбище. Много люди нанай умирай. У меня племянник помирай, жена его помирай. Один остался. — Лицо старика сморщилось, глаза потускнели. — Много фанзы совсем пустые. Очень плохо. Однако, сильный черт в Соргон пришел. Самый большой шаман не справится с этим чертом. Большая беда!

Матвею Алексеевичу стало неудобно перед стариком за свою невольную суровость. Он закончил чистить рыбу и, поднимаясь, сказал:

— Я фельдшер, в Соргон еду, лечить людей буду, понимаешь? Ты, Бельды, помоги мне высадиться, я Соргона не знаю, не бывал там.

— Помогу, помогу, — охотно согласился нанаец. — Я раньше, однако, дома буду. Встречать буду. Как зовут тебя? Матвей? Хорошо, Матвей.

Видно, сообщение фельдшера, что он едет лечить его земляков, не произвело особого впечатления на старика. Вряд ли старый рыбак, никогда в жизни не видевший врача, понял смысл этих слов.

К вечеру пароход отчалил от берега. Матвей Алексеевич поискал глазами лодку нового знакомого, но старик, видимо, уехал.

В полночь пароход достиг Соргона. Здесь высаживались только супруги Мартыненко. Матросы спустили шлюпку на маслено блестевшую под лучами прожектора воду. Знакомые помогали фельдшеру выгрузить багаж, говорили прощальные слова. Рыжебородый золотоискатель приглашал в Керби. Лодка уже отошла от парохода, а он все кричал:

— Обязательно побывайте в Керби! Понравится — работать останетесь... Народ у нас! На руках будем носить!..

Шлюпка ходко подошла к темному берегу. Кое-где волчьими глазами горели огненные точки: не то костры, не то жирники в окнах невидимых фанз. Залаяли собаки.

Груше стало не по себе, она зябко повела плечами: прохладно ночью на Амуре даже летом. Матвей Алексеевич понимал состояние жены, нашел в темноте ее руку, пожал: «Все будет хорошо, не трусь, Груша». — «А я трушу? Просто холодно мне...»

— Сюда, сюда, Матвей! — неожиданно послышался с берега мужской голос. В руках стоявшего у самой воды человека вспыхнул кусочек бересты и осветил его низкорослую фигуру. Матвей Алексеевич узнал нанайца Бельды. Шлюпка мягко ткнулась в берег. Матросы быстро вынесли багаж Мартыненко и отгребли к пароходу.

Несмотря на малый рост и худобу, Бельды ловко взвалил на себя два больших чемодана гостей и сказал:

— По моей дороге идите.

Стараясь не потерять из виду смутно белевшую впереди фигуру проводника, Матвей Алексеевич и Груша шли по тропинке, то и дело спотыкаясь о корни деревьев и болотные высокие кочки. Запахло гнилой рыбой. Вскоре показались очертания каких-то строений. Лениво сбрехнула собака. Где-то тоненьким голосом тянул плачущую ногу ребенок или женщина. Столько тоски и боли было в этом голосе, что Матвею Алексеевичу стало не по себе.

— Кто-то помер, однако, — равнодушно проговорил Бельды, остановившись, чтобы переложить чемоданы с одного плеча на другое. — Каждый день помирай... Совсем плохо...

Казалось, что конца пути не будет. Приходилось торопиться, чтобы не отстать от Бельды, шагавшего неутомимой ровной походкой. Лишь изредка он останавливался и предупреждал:

— Осторожно, яма тут.

Матвей Алексеевич предполагал, что старик ведет их к себе домой. Но Бельды вдруг свернул в сторону от стойбища. Об этом можно было догадаться по запаху: не так сильно стало вонять гнилой рыбой. Тропинка провела путников через густой кустарник, и внизу, под бугром, Мартыненко увидел яркий огонь, отражавшийся в воде. Горел, потрескивая, смоляной факел, прикрепленный к носу лодки. Две фигуры чернели в лодке. Один стоял с веслом на корме, другой сидел.

— Иннокентий, мы опять к реке вышли? — спросил удивленный Матвей Алексеевич.

— Не река, протока Тайхин. А в лодке — председатель Сергей Киле с русской бабой, однако, тебя встречать приехали. Мне Сергей велел сюда тебя приводить, — разъяснил старик.

Переправились на противоположный берег протоки. И только здесь, на берегу, молчавшая до сих пор женщина сказала:

— Теперь давайте знакомиться:    Мария Щука, член сельсовета. Наш председатель Сергей Киле... С мужем я здесь живу. Недавно. Заболел муж, тиф тоже, — женщина вздохнула. — Мы вам жилье приготовили. Так ждали, так ждали!..

Скоро вещи Мартыненко были свалены на полу, посередине небольшого дома с очагом в углу. Пахло свежим сеном, настланным на деревянные топчаны. Иннокентий принес холодной рыбы. Ели и неторопливо беседовали. Только сейчас Матвей Алексеевич понял, что Гайдуков ничуть не преувеличивал трудностей, когда посылал его в Соргон. Больные тифом были во многих семьях. Это — при полном отсутствии медицинских работников, медикаментов.

Рассказывала больше Мария. Сергей Киле поддакивал ей, изредка вставляя короткие замечания. По этим репликам можно было догадаться, что Сергей мало говорит не потому, что ему нечего сказать, а скорее по природной своей сдержанности. Матвей Алексеевич заметил также, что Сергей уважает маленькую худенькую женщину, чем-то напоминавшую жену Грушу. Такая же мягкая улыбка, певучий грудной голос, такая же рассудительность. Мария сказала, что она и ее муж Петр — коммунисты. В стойбище их послал Далькрайком.

— Кооперативную работу налаживать, новую жизнь, а тут — болезнь. И Петр заразился. Сейчас, правда, пошел на поправку.

— Может, сходим, посмотрим вашего мужа, — предложил Матвей Алексеевич.

— Ему лучше, спасибо, — удержала его Мария. — Отдыхайте, а мы с Сергеем пойдем. Завтра утром будем у вас.

Матвей Алексеевич проснулся рано, разбуженный женскими голосами. Груша беседовала с молодой нанайкой в расшитом халате из рыбьей кожи. Та шепотом отвечала на вопросы, пугливо посматривая быстрыми черными глазами на спящего хозяина. Заметив, что Матвей Алексеевич проснулся, попятилась к открытой двери.

— Что случилось? — осведомился Матвей Алексеевич, приподнимаясь.

— Сынишка у нее заболел, просит прийти посмотреть.

— Так, появился первый пациент. Посмотрим, посмотрим... Сейчас умоюсь и приду к твоему сыну. А ты откуда узнала, милая, что я могу лечить?

— Сергей Киле сказал, — прошептала на ломаном русском языке нанайка. — Любую болезнь можешь выгнать, сказал. Приди полечи маленько.

— Эх, милая, если бы любую! — усмехнулся Матвей Алексеевич, подставляя ладони под струю воды, которую лила из кружки жена. Растираясь полотенцем, внимательно осматривал незнакомую местность. Здесь придется пожить, поработать.

Домик, отведенный им под жилье, стоял на высоком песчаном берегу. Дома в стойбище поставлены редко, без соблюдения привычного для русских сел порядка. Видна неоглядная ширь Амура, протоки и проточки, зеленые острова. По дымкам угадывалось стойбище на острове, где высадились вчера с парохода.

Апа Бельды был озадачен появлением в его доме лекаря. Особенно удивила его смелость Сайлы, решившейся обратиться к «лоче» — русскому. Старый Апа хотел было рассердиться и не пустить лекаря в дом, но сдержался. Уж больно уверенно вошел этот рослый «лоча». Он едва кивнул старому Апе и сразу направился к Чокчо, лежавшему в беспамятстве на капе. Властно приказал раскрыть окна, завешенные халатами.

— Нужно, чтобы воздух был чистый, чтобы легче дышать мальчику, — пояснил он Сайле, напряженно вслушивавшейся в малопонятную речь. Сайла с готовностью бросилась раскрывать окна, недоумевая в то же время: «Воздух разве может быть грязный? Воздух невидим».

Матвей Алексеевич определил у мальчика тиф. Он попытался растолковать бедной Сайле, как ухаживать за сыном, но скоро убедился, что она не понимает и десятой доли его предписаний. Апа куда-то ушел. Да вряд ли и тот поймет. Тут нужны хотя бы элементарные знания санитарии. А в печальных глазах Сайлы страх, когда она, наконец, догадалась, что лекарь требует искупать ребенка, да еще в горячей воде. «Наверняка не осмелится купать, посчитав, что я шучу», — подумал Матвей Алексеевич.

— Будет у нас больница, возьмем Чокчо, станем лечить, — пояснил он Сайле. Сайла благодарно улыбнулась и согласно закивала головой. Но и тут, наверное, она уловила смысл только одного слова: лечить.

На улице, возле дома Апы, Матвея Алексеевича остановил молодой нанаец. Он был круглолиц, румян, черноглаз, как Сайла. И походил этот парень на девушку, потому что носил иссиня-черную косу.

— Лоча, — парень смело положил руку на плечо фельдшера. — Иди ко мне домой.

— Что случилось? — с улыбкой спросил Матвей Алексеевич.

— Отец помер, лечить надо, — сказал парень, умоляюще глядя на лекаря. — Идем скорее.

— Когда помер?

— Однако, два дня.

— Нет, дорогой, кто помер, того лечить бесполезно.

— Шаман Пору тоже так сказал, — печально проговорил парень, и глаза его повлажнели. — Хороший охотник был мой отец.

— А тебя как зовут?

— Качатка зовут.

— Так вот, Качатка, ничем не могу помочь. Раньше надо было лечить твоего отца, теперь поздно.

— Поздно, — повторил Качатка, понурил голову и пошел прочь. Длинная коса маятником качалась у него на спине.

Дома Матвея Алексеевича поджидали Сергей Киле и Мария Щука. В углу, сложив ноги калачиком, покуривал старый Иннокентий. Груша угощала гостей чаем.

— С чего начать? — отвечал на вопрос Сергея Матвей Алексеевич. — Нужно учесть всех больных тифом.

— Мы уже примерно учли. Человек тридцать будет, — заметила Мария. — И все в Соргоне, на острове.

— И в Тондоне есть, — вставил Сергей.

— А разве стойбище, где мы находимся, не Соргон? — спросила Груша.

— Соргон и Тондон — старые стойбища. Там в основном и живут нанайцы, — пояснила Мария. — А здесь, на берегу Амура, недавно стали селиться. И назвали стойбище Тайхин.

— Мы скоро всех сюда переселим с островов, — уверенно заметил Сергей. — Острова — нездоровое место для жилья. Так Петр Щука сказал.

— Значит, больных надо перевозить с острова на этот берег, — задумчиво проговорил Матвей Алексеевич.

— А зачем на этот? — спросил Сергей.

— Их надо госпитализировать. Иначе нам не справиться с эпидемией! Тиф — опасная заразная болезнь.

— Что такое гос... пилизировать? — озадаченно спросил Сергей.

— Перевезти людей в больницу...

— А, больница! Знаю, — заулыбался Сергей. — Я в Сретенском в больницу ходил. Пахнет. — Сергей покрутил головой, сморщился, вспомнив запахи лекарств.

— Как выйдем из положения, председатель? Больницы-то у нас нет. — Мартыненко окинул взглядом тесную комнатку: в такой разве откроешь больницу?

Все задумались.

— Китайский амбар, однако, занять надо, предложил Иннокентий. — Большой амбар. И пустой. Купец сбежал, амбар остался. Ничей, однако.

Совет Иннокентия обрадовал всех. Матвей Алексеевич тотчас же осмотрел амбар, рубленный из толстых бревен, и нашел его вполне подходящим. Ио совету Мартыненко Сергей собрал односельчан и принялся ломать перегородки, делать нары.

Матвею Алексеевичу не терпелось поскорее увидеть больных, определить размеры бедствия. Может, им с Грушей и не под силу такая ноша? Просить подмоги? Но когда она подоспеет, а каждый день, каждый час дорог.

Иннокентий перевез Матвея Алексеевича и Грушу через протоку. Им казалось, что они никогда не видели сразу так много людского горя, как в этот день. А ведь Матвей Алексеевич был на германском фронте, воевал в гражданскую. Может быть, это потому, что здесь люди апатично относились к бедствию? Эта безропотность, покорность судьбе пугала и обезоруживала. Почти в каждом доме лежали больные сыпняком.

Стойбище выглядело еще хуже, чем представлял себе Матвей Алексеевич, идя ночью за Иннокентием. Разбросанные в зарослях ивняка и черемухи жалкие фанзы кое-как обмазаны глиной. Окна завешены тряпками или затянуты рыбьими пузырями, а вместо дверей болтается потемневшая от времени шкура. Между домиками — амбары для юколы, поставленные на четырех врытых в землю столбах. И повсюду отбросы и мусор, отслуживший срок домашний скарб. Рои мух возле каждой такой свалки. Грязные полуголые дети копошатся у порогов. Даже появление людей в невиданных белых халатах не вызывает у них любопытства.

У одного дома Груша невольно задержалась. Четверо ребятишек — старшему лет семь, не больше, — сбивали палкой подвешенную связку юколы. Груша подошла и сняла рыбу, твердую как подошва. Ребятишки мигом поделили юколу и принялись жевать. Груша пыталась заговорить с ними, но ребятишки опасливо пятились. Но материнские нотки и речи чужой женщины, ее жесты успокоили ребят. Старший осмелел, подошел ближе.

— Отец и мать дома? — спросила Груша, привлекая к себе парнишку. Тот вывернулся из-под руки и насупился. Он не понял вопроса. Иннокентий повторил по-нанайски. Мальчик ответил.

— Отца злой дух держит, а мать пошла на рыбалку, — перевел Иннокентий и добавил: — Отец их Акунка Бомбо. Болеет, однако, Бомбо. Вчера ходил, сегодня болеет.

Груша и Матвей Алексеевич вошли в фанзу. Внутри было темно, пахло рыбой и дымом. На нарах метался в бреду человек, закутанный в тряпье. Фельдшер присел на краешек капа, взял больного за руку. Учащенный пульс, жар. Ясно: тиф!

Больной бредил, порывался встать. Груша напоила его из ложки водой, обтерла воспаленное лицо.

— Он с медведем борется. С медведем-духом, — прислушавшись к бормотанью Акунки Бомбо, сказал Иннокентий. — Ты бы, Матвей, помог ему бороть медведя-духа.

Сказано это было с такой непосредственностью, что Матвей Алексеевич и Груша, как ни тяжело им было смотреть на больного, улыбнулись.

— Не медведь, а тиф — злой дух. Он терзает твоего земляка, — сказал фельдшер. — Дух-то этот поменьше твоего мишки, но позловреднее и поопаснее. Так-то, милый мой друг Иннокентий. А бороться — попробуем. Помогать будешь?

— Я шаман разве? — недоверчиво покосился на лекаря Иннокентий.

— Так ведь и я не шаман.

— Ты ученый. Мне Сергей говорил.

— В больницу таких, как Бомбо, надо, Иннокентий. Хотя я и ученый, а нам с Грушей дело это не под силу. Вот и помогай.

— А что, разве не помогу? Давай чего делать, — с готовностью согласился старик.

— Вот и отлично. Иди жердей наруби. Носилки делать станем. Найди себе помощников.

Необычные посетители дома Акунки Бомбо привлекли внимание жителей стойбища. Они заглядывали в дверь, пытаясь понять, что делают русские в доме. Мартыненко уже собирались отправиться к другим больным, как в дверь, расталкивая людей, вбежала встревоженная молодая женщина, жена Бомбо. Она бросила связку свежих чебаков на земляной пол и метнулась к больному. Поправила лохмотья, заменявшие ему одеяло, пристально посмотрела мужу в лицо. Тот застонал. Нанайка облегченно вздохнула. Видно, она боялась: не сделали ли чего плохого ее мужу незнакомцы? Женщина с неприязнью посмотрела на Матвея Алексеевича, перевела взгляд на Грушу и что-то сказала по-нанайски.

— Она говорит: «Зачем пришли сюда лочи в белых халатах? Пусть они оставят дом Бомбо. Их присутствие злит духов», — перевел подоспевший Иннокентий.

Он приволок несколько жердей. Старику помогал парень с косой, в котором Матвей признал Качатку. Парень широко и дружелюбно улыбнулся фельдшеру. «Значит, не обиделся, что отца не оживил», — отметил Матвей Алексеевич.

А у стоявших рядом с ним людей лица были сумрачны, сердиты.

— Да, да, говорит: зачем пришли... — подтвердили из толпы.

Жителей поселка, видимо, не меньше жены Бомбо интересовал этот вопрос. В глазах людей были страх, недоброжелательность и любопытство. Ну какой хороший человек пойдет в стойбище, которое поражено злым духом! Тут самим давно надо бежать в тайгу, путая следы, чтобы черт не нашел, да жалко родичей, жалко бросить стойбище, избранное предками. А чего нужно этим двум, в белых как снег халатах?

— Мы пришли, чтобы лечить больных, — стал растолковывать Матвей Алексеевич, чувствуя враждебное настроение толпы. — Нас Советская власть послала,

Напряжение заметно спало. Люди заулыбались, задвигались, обмениваясь замечаниями.

— Советская власть — это хорошо! Паши партизанам помогали, когда тут японцы и белогвардейцы были.

— Партизаны от смерти много нанай спасли.

— Петр и Мария тоже были партизаны. Хорошие люди!

— Ну вот, видите! Я тоже партизаном был, в отряде Бойко-Павлова. Слыхали о таком? — сказал Матвей Алексеевич.

Все согласно закивали головами. Они знают Демьяна Бойко. Он в Соргоне бывал.

— Я у него проводником ходил, — с гордостью заметил Иннокентий. — Далеко водил в тайгу, к Мяо Чану, калмыка ловили.

— Мясо давали партизанам, рыбу, — вспоминали нанайцы.

— Выходит, вместе беляков-калмыковцев били, а теперь вместе болезнь побеждать будем. Так? — улыбнулся фельдшер.

Пока Матвей Алексеевич беседовал с мужчинами стойбища, Груша знакомилась с женщинами. Она уже успела побывать в нескольких домах. Не столько словами, сколько лаской и милой женской добротой ей удалось расположить к себе нанаек.

Матвей Алексеевич отыскал Грушу в дальнем конце стойбища. Она сидела в окружении женщин, что-то наперебой говоривших ей. Миловидная девушка угощала Грушу жимолостью. «Ну, милая, ты преуспела больше меня», — с нежностью подумал Мартыненко, сравнивая свой стихийный митинг с этой сердечной беседой.

Лишь через два дня фельдшер смог зайти к Петру Щуке. Невысокого роста, похудевший, обросший золотистой бородкой, Петр лежал на кровати, покрытой дерюжным одеялом. Серые глаза ввалились, но их живой блеск свидетельствовал, что здоровье идет на поправку. В горнице, где стояла кровать, было чисто и уютно. На желтом полу — самодельные половички. На окнах — горшки с геранью.

— Проходите, Матвей Алексеевич. Я давно поджидаю вас. Маша, дай гостю табуретку, весело распоряжался Петр.

Как все выздоравливающие, он был в состоянии радостного возбуждения.

— Черт дернул меня заболеть. Тут дел невпроворот, а я лежу как чурка. Ну, теперь скоро поднимусь. Вставал уже, да голова кружится.

— Вставать запрещаю, — с шутливой угрозой сказал Матвей Алексеевич.

— Узнаю медицину, — Петр рассмеялся. Потом, сразу посерьезнев, осведомился: — Ну что там, в стойбище? Мария говорила, вы обход уже сделали. Рассказывайте.

Мартыненко коротко обрисовал положение.

— Да, дела незавидные. — Петр потер ладонью остриженную голову. — Говорите недоверчиво встретили вас нанайцы? Понятно. Ведь как люди жили? И не только нанайцы. Почти неграмотную Россию царь и помещики нам оставили, чтоб им ни дна ни покрышки! А суеверия и в русских деревнях хватает пока. Но там, хотя и редко, больницу и школу встретишь. Здесь же самый умный человек — шаман. А революцию разве легко было делать? Справимся и с темнотой и невежеством, верно говорю?

Матвей Алексеевич со все возрастающей симпатией слушал этого щуплого, но твердого духом человека.

— Больных когда перевозить будете?

Сегодня начнем. Сергей закончил оборудовать амбар. Хотя и далеко до идеала, но летний госпиталь получился.

— Замечательный парень Сергей, — заметил Петр.

— Удивил меня, — оживился Матвей Алексеевич. — День и ночь плотничал, помощников своих загонял.

— Хороший народ нанайцы, душевный и приветливый, — сказал Петр. — Помощники... Да, нам тут надо побольше заиметь таких вот помощников, тогда мы любое дело осилим. Вы коммунист?

— Нет, я не в партии.

— Все равно, вижу: у вас душа коммуниста.

— Я с семнадцатого в партии. В Красную гвардию — и в партию. На посту в Кремле у квартиры Ленина стоял. Вот, как вас, Ленина видел. Душевный человек. Раз говорит мне:   «Товарищ красноармеец, вы бы сели на табуретку, тяжело да и неудобно вроде стоять у квартиры Ленина. Как вы на это смотрите?» — «Смотрю отрицательно», — отвечаю. «Почему же?» — а сам смеется. «Не по уставу, товарищ Ленин». — «Ну, если не по уставу... Вам виднее, вы человек военный».

Ленин... Потом фронты. Разные. На каких только не побывал! Здесь, на Дальнем Востоке, от Волочаевки до Спасска прошел с боями. Комиссаром полка был. Ранили под Спасском. Ничего, выправился. Пришел в Далькрайком, работу требую. Меня посылают в деревню кооперацию налаживать. Поначалу я на дыбы: «Мне, боевому рубаке, костяшками щелкать! Ни в жисть!» Долго упирался, по когда прочитали мне статью Ленина о торговле нашей, советской, понял: нужно идти. Торговля — наш новый фронт. Вот так я сюда, голубчик, и попал. И скажу вам: никогда на фронте не было так трудно, как здесь. Но не жалею, что согласился. Живое дело в твоих руках, для живых людей.

— Матвей, лодка сколько надо? — В дверном проеме стоял Иннокентий. Из-за спины выглядывал улыбающийся Качатка.

— Заходите, заходите, — замахал рукой Петр. И фельдшеру: — Вот они, помощники.

Матвей Алексеевич стал прощаться.

— Баня нужна, — вздохнул он. — На улице придется мыть больных.

— Зачем на улице, есть баня! — приподнялся на локте Петр. — Верно говорю. Сам построил. Только помыться не удалось как следует. Лишь один раз с Иннокентием попарились. Как, Иннокентий, хороший пар?

— Больно жарко, — признался старик, посмеиваясь.

— Привыкнешь, старина, пар костей не ломит! — крикнул Петр вдогонку уходившим.

Перевозка больных через протоку заняла три дня. Матвей Алексеевич и Груша сами мыли больных в бане. Никто из нанайцев не решался помогать им. Одни смеялись над чудаками лоча, другие сердито плевались, предупреждая сородичей, что черт мытого человека скорее одолеет.

Ночь. Больные стонут в бреду, пытаются куда-то бежать. Один просит воды, другой жалуется, что ему холодно. Матвей Алексеевич по ночам дежурит сам. Он терпеливо меняет компрессы, поит больных водой.

Как-то незаметно Иннокентий стал добровольным помощником фельдшера. Мартыненко пытался отсылать старика, особенно в ночное время, но Иннокентий говорил: «Дома что делай? У Иннокентия нет никого. С тобой, однако, посижу». — «Но ведь спать надо, Иннокентий», — убеждал его Матвей Алексеевич. «Старый человек мало спит», — посмеивался неутомимый Иннокентий. Рано утром он уходил и вскоре возвращался с корзиной рыбы, приносил черемшу.

Тускло горят керосиновые лампы, освещая ряды самодельных коек, застланных серыми одеялами. Иннокентий сидит на порожке, покуривая трубку. Напротив на чурбаке устраивается Матвей Алексеевич. За дверью густо дымит дымарь, отгоняя назойливых комаров. Иннокентий печален и угрюм. Умер от тифа его родич, двоюродный брат.

— Жалко тебе брата? — спросил Матвей Алексеевич. Спросил потому, что томительно было молча слушать крик лягушек да неумолчный звон комаров.

— Жалко, почему не жалко, — отозвался Иннокентий, посапывая трубкой. — Но умереть может каждый. Может, и лучше, что умер. У него глаза испортились, охотиться не мог, какая это жизнь.

Иннокентий помолчал, потом заговорил снова, подбирая более понятные для русского слова:

— Придет время, мой родич вернется. У нас, у нанай, так говорят: душа у каждого человека есть. Душа все равно маленькая птичка. Омия называется. Вселится омия в беременную женщину, потом в самого ребенка.

Поэтическая версия о душе заинтересовала Матвея Алексеевича.

— Если ребенок умрет до года, — продолжал Иннокентий, — так его хоронят по-особенному. В дупле дерева прячут, чтобы птичка-душа могла легко вылететь наружу, чтобы не пропала душа. А если в землю хоронят ребенка, так от его тела протягивают наружу нитку, над могилой устанавливают прутик: сидеть птичке. А мать приходит и выдаивает на могилу из своей груди немного молока для омия-души.

— А потом куда девается птичка?

— Улетает в буни. Место такое, где душа живет до нужного времени, чтобы снова вселиться в рождающегося человека.

Иннокентий очень трогательно и живописно рассказывал о переселении души в загробный мир — буни. Только шаманы знают, где находится буни. Пору-шаман тоже знает. Иной мир далеко на западе, где каждый день садится солнце. Вечный мрак царит там. Нелегко душе. Она терпит холод и голод, питается углями потухшего костра. Целую жизнь живет во мраке душа. Потом попадает к великим — старухе Тагу Мама и старику Сихинэ Мафа. Добрые Тагу и Сихинэ, справедливые. Они кормят, выхаживают душу. А когда она окрепнет, возвращают на землю в виде птички. Жизнь вечна!

Матвей Алексеевич не заметил, как задремал под мерную речь старика. И увидел он вдруг, что у костра сидят на корточках старик и старуха в расшитых нанайских халатах. Они курят длинные трубки и смотрят на него добрыми, улыбчивыми глазами.

«Кто вы такие, как сюда попали? — воскликнул Матвей Алексеевич. — Вам нужна моя помощь?» Потер виски отяжелевшей рукой. «Или мне самому нужна помощь?»

Гости понимающе переглянулись. Голубые кольца дыма повисли над их седыми головами.

«Не мы пришли к тебе. Пришел ты к нам, человек. Мы — хранители душ, Тагу и Сихинэ», — сказал старик и взял его за руку.

— Вставай, Матвей! Сергей из Сретенска приехал!

Матвей Алексеевич открыл глаза. Иннокентий тряс его за плечо. Уже рассветало, красная полоска зари отдалила синие хребты гор от неба. У дымокура — Сергей Киле. Лицо у него серое, тусклое. У ног лежат сваленные в кучу мешки и ящики.

Матвей Алексеевич в тревоге вскочил, но, почувствовав привычную крепость мускулов, успокоился; он не болен, просто переутомился.

— Ты стонал, зубами скрипел, я испугался, разбудил тебя, — оправдывался Иннокентий.

— Сон приснился, — улыбнулся Матвей Алексеевич. — Ну, рассказывай, как съездил, — обратился он к Сергею.

Вести Сергея не особенно утешительны. Совсем мало, до смешного мало, привез он медикаментов. Не дали в волости простыней, одеял, не выделили продовольствия. Матвей Алексеевич не верил своим ушам.

— Подожди, а мандат ты показывал? У председателя исполкома был? — допытывался он.

— Председателя нет, уехал куда-то. У Киреева был, спорил с ним. Говорит: «Нет медикаментов, в Хабаровск обращайтесь!»

— В Хабаровск!.. — Мартыненко кипел от негодования. Ехать в Хабаровск — значит потратить десяток дней.

Он решил с первым же пароходом отправиться в волость и добиться своего.

Не успел Матвей Алексеевич лечь после ночного дежурства, как прибежала Груша. Побледневшая, с трудом переводя дыхание, торопливо сказала:

— Матвей, беда, больного унесли нанайцы. Знаешь, который лежал у самой двери. С трахомой который.

— Кто унес? — вскочил с постели Матвей Алексеевич.

—Родственники, наверно. Пока я ходила за водой, пришли и унесли.

— Но в чем же дело?

— Вот иди, послушай. Там еще несколько человек собралось. Кричат, грозят разнести всю больницу, если не отдадим больных.

Около амбара стояло несколько охотников. Они что-то выкрикивали по-нанайски, наступая на Иннокентия и Сергея, загородивших вход в больницу.

Матвей Алексеевич, разгневанный, подошел.

— Что вам тут нужно, граждане? — крикнул он.

— Родичей наших давай!

— Умрут все здесь.

— Двое уже умерли, и остальные умрут!

— В больницу пускай нас, чего держишь!

— Они умерли потому, что поздно попали в больницу, — пытался урезонить их Матвей Алексеевич. — Вы хотите, чтобы и другие умерли? Хотите, чтобы заразились все жители стойбища?

— Дома лечи, зачем в больницу! — выкрикнул кто-то.

— Шаман дома лечит.

— Русского Петра Щуку дома лечишь, нанай дома лечи!

Матвей Алексеевич растерянно смотрел на возбужденные лица, соображая, как успокоить, убедить нанайцев. Сказать, что Петра Щуку он не лечил совсем, тот сам поправляется, только ухудшить дело. Он обрадовался, заметив за спинами охотников старого Апу.

— Апа, вы старый человек, объясните им, что нельзя брать больных, их надо лечить. Ведь ваш сын тоже у меня лечился, ему стало лучше. Вы-то забираете сына?

— Зачем забирать? Пусть лечится, — поддержал фельдшера Апа.

— Так объясните им, они вас послушают.

Лисья улыбка сбежала с морщинистого лица Апы, оно стало важным и надменным. Метнув злобный взгляд в сторону Сергея, Апа сердито проворчал:

— Апу сейчас никто не слушает. Апа больше не старшинка. Ты, русский лекарь, теперь к Сергею Киле обращайся. Он старший в стойбище, он пускай уговаривает. Апа маленький человек. — Проговорив это, Апа с достоинством удалился.

Ну что ж, не помогают уговоры, надо поступать по-иному.

— Слушайте, — обратился Матвей Алексеевич к нанайцам. — Вы не возьмете из больницы ни одного человека, пока я жив. Я отвечаю за них. Понятно вам? — Решительный и гневный вид лекаря озадачил противников. Переговариваясь между собой, люди постепенно разошлись.

— Как думаешь, Сергей, придут еще? — спросил Матвей Алексеевич, устало опускаясь на порог.

— Вот глупые! — сердился Сергей. — Все равно бурундуки!

— Хотят еще прийти, — сказал Иннокентий. — Однако, могут прийти.

— Пошумят и бросят, — успокоил Сергей.

Но перспектива новых стычек с жителями стойбища мало радовала Матвея Алексеевича. Получается, что он тратит энергию на просветительную работу, хотя приехал сюда лечить людей, потушить эпидемию. А впрочем, такова уж профессия врачевателя. Не потому ли так удачливы и знамениты те доктора, которые обладают не только медицинскими знаниями, но и силой слова?

Сделав обход больных, Матвей Алексеевич, скрывая плохое настроение, заглянул к Петру Щуке. Хозяин сидел за столом и, наклонив голову к плечу, старательно что-то писал.

— Э-э, непорядок! — благодушно, но строго сказал Матвей Алексеевич, присаживаясь на табурет. — Явное нарушение режима.

— Пустяки, — махнул рукой Петр. Бросив ручку, он отодвинул лист и обеими руками сжал большую ладонь фельдшера. — Чувствую себя отлично. И башка почти не кружится.

— И все же мы послушаем. — Матвей Алексеевич вытащил из кармана стетоскоп. Петр покорно стянул ситцевую застиранную рубашку. По команде послушно вдыхал и выдыхал воздух, косясь на черную трубку.

— Вот теперь ты нам нравишься, — похвалил Матвей Алексеевич, пряча стетоскоп. — Порошки принимай. Аппетит? Хороший? Ешь больше.

— А вот вы мне не нравитесь, — внимательно вглядываясь в лицо Матвея Алексеевича, сказал Петр.

— Это почему же?

— Я уже слышал от Маши о баталии у больницы. Рассказывайте, что там и как.

Матвей Алексеевич начал в шутливом тоне, но под конец разволновался.

— Может, на всякий случай принять административные меры? Как на это смотришь, Петр?

— Какие же административные?

— Ну... к милиции обратиться, что ли... Речь идет о жизни людей. Законом предусмотрено...

— Знаю, — прервал его Петр, дотронувшись до руки фельдшера. — Закон тоже надо применять умело. Здесь так не годится. Убеждением надо брать людей. Ленин чему учил: убеди народ, что ты прав, что политика партии правильна. Вот в чем гвоздь! Нужно бить на сознательность.

— А тебя будут бить по физиономии, — раздраженно хмыкнул Матвей Алексеевич. — Убеждать — нужно время, а у меня уже одного больного увели.

— Стало быть, быстрее надо действовать, — спокойно настаивал Петр. — Не все же хотят забрать больных, верно?

— Не все. Их было человек десять. Вот Апа не думает забирать сына.

— Ну, насчет Апы вы ошибаетесь, Матвей Алексеевич. Хитрая лиса, бывший старшинка, кулачок местный.

— Кулачок... В грязи живет, бедно, — возразил Мартыненко. — По мне что Иннокентий, что Апа — равны.

— Тут в стойбище люди тоже не одинаковы, дорогой наш доктор. Поживете, разберетесь сами, — убежденно сказал Петр.

— Среди нанайцев? Да они еще по законам родового строя живут!

— Да, да, среди нанайцев. А вы как думали? Таким, как Апа, очень неплохо жилось при царе. Ну ладно, выход я нашел: ложусь в больницу. Лечи меня вместе с нанайцами.

— Совсем не обязательно! — сердито возразил Матвей Алексеевич, вставая. — Ненужный риск, молодечество какое-то!

— Подождите, не горячитесь. Ведь говорили же вам, что меня на дому лечите? Вот и докажем, что перед наукой и законом все равны.

И Петр, настояв на своем, переселился в больницу, хотя его жена, боялась, что он может снова заразиться.

Весть о поступке Петра быстро разнеслась по стойбищу. Нанайцы приходили в больницу, чтобы убедиться лично. Не без труда, но вскоре фельдшеру удалось вернуть охотника с трахомой.

Как ни бережно расходовал медикаменты Матвей Алексеевич, взвешивая каждую крупицу, аптечка быстро убывала.

— Что будете делать? — спросил Петр, узнав про это.

— Надо самому ехать в волость. Что там за Киреев сидит? Бестия какая-то! — кипятился фельдшер.

— Старорежимный чинуша, — презрительно заметил Петр. — А вы к председателю. Толковый парень, мой фронтовой друг. Поможет...

В Соргон вернулись на попутном буксире. Оставив Иннокентия переправлять медикаменты, Матвей Алексеевич поспешил в больницу.  На порожке амбара грелся на солнце бодрый, совсем здоровый Петр. Рядом сидел Чокчо. Мальчик с нетерпением ожидал, когда Петр выстругает ему из щепки кораблик.

— С возвращением! — приветствовал Петр. — Ну как, с удачей?

— Кое-что достал, — подтвердил Матвей Алексеевич. — Правда, пришлось поспорить. Киреев сначала упирался. Но и ему сочувствовать приходится: все просят, а дают ему мало.

— У нас тут тоже все в порядке. Видишь, Чокчо поднялся с постели.

— Наказать вас обоих надо, — шутливо пригрозил Матвей Алексеевич. — Режим нарушаете, без разрешения встаете.

— Да мы уже здоровые, верно, Чокчо? — обратился к мальчику Петр, привлекая его к себе.

Чокчо согласно закивал головой.

Сайла почти не отходила от постели больного сына. К ней привыкли и нередко давали поручения. Она охотно выполняла просьбы Груши и Матвея Алексеевича. Старый Апа сердился, не раз приходил за женой в больницу, угрожая избить ее, если она не перестанет убегать из дому в проклятый амбар.

— Сегодня мы молодцом? — спрашивал Матвей Алексеевич Чокчо во время осмотра. Мальчик улыбался. Мало русских слов он знал, но все-таки понимал русского доктора.

— Молот-цом, — повторяет он.

— Уж если стал бегать, то дела твои отличные. Еще немного поешь нашей каши — и на Амур рыбу ловить.

Счастливая Сайла стояла рядом. Она с благодарностью смотрела на доктора. Он спас ее сына Чокчо, а не шаман Пору. Наверно, злые духи бегают, как шелудивые собаки, завидев великана Матвея. Хочется сделать что-то приятное для доктора и его жены. Доктор — такой важный человек, а обращается с Сайлой, как с любимой дочерью, ласково. И Груша... А ведь Сайла привыкла к окрикам и колотушкам мужа, к пренебрежительному отношению мужчин стойбища. Что женщина? Собака. Даже к собаке мужчина относится порой лучше, если она хорошо идет в упряжке или способна к охоте. Да разве угодишь старому противному Апе? О ее неприязни к мужу прознала мать. Со слезами упрашивала дочку не быть строптивой, подчиняться во всем мужу, как того требуют обычаи. А вот Сайла ничего не может с собой поделать. Иной раз кровь закипит в жилах, так хочется ей наброситься на обидчика. Может, и права мать: черти одолевают ее душу, учат плохому. И все же не может Сайла быть по-прежнему безропотной и послушной.

Мартыненко долго моет большие руки, гремя соском жестяного умывальника. На ладонях белая пена. Чокчо тихонько подкрадывается к нему, с любопытством наблюдает.

— Зачем камнем руки трешь? — не удержался маленький Чокчо, трогая смуглым пальчиком серый обмылок.

— Это, дружок мой, мыло. Хочешь умыться?

Чокчо согласно кивает головой. Матвей Алексеевич намыливает мальчику руки, пена становится серой.

— Эге, да ты, парень, нуждаешься в хорошей мочалке, — приговаривает Матвей Алексеевич, намыливая и лицо. Чокчо мужественно терпит неприятную процедуру, не желая обижать доброго лекаря. Насухо вытертый суровым полотенцем, Чокчо долго рассматривал свои порозовевшие руки, трогал горевшие от холста лицо и уши. Подошла Сайла. Она бросила встревоженный взгляд на сына, потом на Матвея Алексеевича.

— Каждый день мой своего сына, — сказал ей Матвей Алексеевич. — Понимаешь, с мылом. Возьми кусок. И раз в неделю води Чокчо в баню. Будет твой сын всегда здоров и весел.

— Понимаю, понимаю, — заулыбалась Сайла.

Оглянувшись, она бросилась к кусту шиповника, росшему у больницы, и возвратилась со свертком в руках. Смущаясь, подала его Матвею Алексеевичу. Развернув, он увидел великолепную шкурку черно-бурой лисицы. Полюбовавшись, в недоумении поднял глаза на молодую женщину.

— Твоя, бери. Тебе подарок, — сказала Сайла.

— Я ведь не за подарок лечил твоего сына, Сайла, — с укором проговорил фельдшер. — Отнеси лису домой. А то от мужа тебе попадет, рассердится! А мне лиса ни к чему.

— Не муж, — горячо заговорила Сайла, — брат давал. Мне давал. Подарок тебе. Обижаться буду.

Но Матвей Алексеевич и слушать ее не стал, ушел домой, оставив лису в руках опечаленной Сайлы.

Груша наблюдала за ними. Она подошла к молодой женщине, ласково погладила ее по голове.

— Твоя благодарность, твое спасибо, Сайла, для Матвея Алексеевича лучше подарка.

Но Сайла восприняла отказ по-своему. Не взял подарок, значит обижается на Сайлу. Лиса разве мешает? Можно на табак обменять, на ситец, на муку. За такую шкурку теперь много муки дают в кооперативе.

И все же знакомый сверток появился на столе.

— Я, кажется, не сторонник подношений, Груша? — сердито покосился на жену Матвей Алексеевич, обнаружив дома шкурку лисы.

— Не злись, Матвей! Я тут ни при чем. Меня не было, когда Сайла принесла ее сюда.

— Извини, Груша, — смягчился Матвей Алексеевич.— А лису все же отнеси обратно.

Груша расстелила пушистую шкурку на столе и залюбовалась ею.

— И кто только носит такие, — вздохнула она с женской завистью.

Накинув мех на шею, она подошла к тусклому зеркальцу на стене. Со снисходительной улыбкой Матвей Алексеевич наблюдал за женой и думал, что в любой женщине таится страсть к красивым вещам, любая женщина хочет быть нарядной и привлекательной. Вот уже долгие годы он привык видеть Грушу в белом халате или в простеньком, много раз стиранном платьице. Обувается она в мужские сапоги, голову повязывает дешевым платочком. Ему как-то не приходило на ум, что жена может одеваться по-другому. Да, пожалуй, и Груше ее наряд казался естественным. А тут, гляди-ка, с каким торжеством и счастливым изумлением рассматривает она себя! И как похорошела, порозовела от удовольствия. Она для Матвея всегда была самой красивой и желанной с первого дня, когда встретил ее много лет назад в доме богатого хабаровского купца.

Он пришел тогда по приказанию начальника госпиталя, чтобы полечить на дому хлебосольного его приятеля. Тут ему и приглянулась хрупкая голубоглазая девушка, выполнявшая в доме самую тяжелую работу. Он видел, как она проходила с ведрами по двору, и на апрельской грязи отпечатались пальцы маленьких ног. Жалость стиснула ему сердце: девушка ходила в башмаках с дырявыми подметками.

В следующий раз, навестив больного, Матвей долго поджидал девушку во дворе. Краснея от неловкости, подал ей узелок. Не понимая, что хочет от нее этот красивый парень, Груша машинально развязала узелок и вынула новенькие башмачки. «Это зачем?..» — прошептала она, не в силах оторвать глаз от башмачков. «Вам, Груша, носите». Девушка нахмурилась, сунула узелок в руки оторопевшего Матвея. «Нет, зачем же... Такие дорогие подарки... Нет, сударь, ни к чему».

И все же Матвей настоял на своем, взяла она башмаки. Купец вскоре поправился, а Матвей все ходил в его дом, чтобы хоть несколько минут провести с Грушей.

Груша заворачивала чернобурку в тонкую, как пергамент, рыбью кожу, а на лице ее было чуть заметное сожаление. И как тогда, на купеческом дворе, нежность и жалость прихлынули к сердцу Матвея Алексеевича. Положив ладони на загрубевшие руки жены, он сказал дрогнувшим голосом:

— Ладно, Груша, оставим мы себе эту лису-красу. Может, и верно, что отказом обидим Сайлу. А чтобы в долгу не остаться, купим ей что-нибудь, тоже в подарок...

Груша не дала договорить. Уткнулась лицом в грудь Матвея и счастливо прошептала:

— Ничего мне, Матюша, не нужно, когда мы рядом...

Груша распахнула окно, чтобы проветрить комнату, поглядела на улицу, потом тихо позвала:

— Матвей, иди-ка сюда.

Матвей Алексеевич отложил в сторону сапог, который неумело пытался починить, и подошел к жене.

— Ничего не видишь?

Он всмотрелся в зеленую стену тайги, вплотную подступившую к их домику, но не нашел ничего примечательного.

— Ты на кленок посмотри, — подсказала Груша.

Ветка молодого мелколистного клена тянулась к самому окошку. Клен как клен.

— Листья покраснели, — пояснила Груша. В голосе ее была непонятная печаль.

— Предвестник осени, — проговорил Матвей Алексеевич, догадываясь о настроении жены. — Ну что ж, пора собираться. Потрудились как будто неплохо, а?

— Я уже постирала, все приготовила, — ответила Груша. — Вот так всю жизнь мы с тобой в переездах...

— Но ведь ты у меня не домоседка, — ласково сказал он.

Напоминание Груши о предстоящем отъезде пробудило неловкое чувство, словно от нехорошего поступка. Откуда оно? Ах да, он вспомнил. Вспомнил слова, сказанные там, на Анюе, в тайге, Арсеньевым: «Вы очень гуманно поступили, что пошли работать в тайгу. Благородно!» Благородно!.. А он пожитки укладывает. Что ж, он выполнил свой долг. Лечить людей и в Хабаровске нужно. Но откуда тогда угрызения совести? Сюда пришлют другого человека, может, более опытного.

— Что ж ты не отвечаешь, Матвей? В ту же больницу вернемся в Хабаровске? — допытывалась Груша.

— Ну конечно, а куда же иначе, — очнулся Матвей Алексеевич Дотянулся до ветки клена, сорвал лист. Все деревья еще зеленые, еще по-летнему свежа трава, и теплые стоят дни, а листья клена напоминают о недалекой суровой зиме. Так поседевшие виски на поминают человеку о старости.

— В стойбище все спрашивают: правда, что мы скоро уезжаем?

— А ты что? — Матвей Алексеевич принялся ковырять шилом сапог, пряча глаза от жены.

— Говорю: надо ехать. Мы ж здесь временные, в командировке.

— Временные... — пробормотал Мартыненко.

— Что ты сказал?

— Да нет, ничего.

— Странный ты какой-то сегодня. — Груша закрыла окно.

Дверь скрипнула. Вошел оживленный и веселый Петр Щука. Он окреп, пополнел, на скуластом лице играл здоровый румянец. Подсел к столу, ероша светлые волосы. На нем были солдатская гимнастерка, подпоясанная широким ремнем, и кожаные кавалерийские галифе. Матвей однажды пошутил:  «Форсишь, Петр, такие умопомрачительные галифе на тебе». — «Какой гам к черту форс, нечего надеть на грешное тело, окромя этих самых галифе, — пояснил Петр, посмеиваясь. — И в праздники и в будни — они».

— Латаешь? — сочувственно заметил Петр, скручивая цигарку.

— На Анюй ходил, разбил, а новых ты не даешь.

— Погоди, Матвей Алексеевич, еще заживем. Сейчас хоть как-нибудь прокормиться бы, хозяйство поправить... Не так ты, брат, затягиваешь. Ну-ка, дай мне! — Петр взял сапог, осмотрел его. Потом присучил к дратве щетинку и, ловко прокалывая кожу шилом, стал пришивать головку сразу двумя нитками.

— Вот это по-нашему, — приговаривал он. — А я к тебе, между прочим, по делу. Сегодня у нас собрание членов кооператива. Приходите-ка и вы с Грушей.

— Так мы вроде не члены кооператива, — Мартыненко бросил быстрый взгляд в сторону жены.

— Знаю. Но это не важно. Поддержка мне твоя нужна. Тебя здесь все уважают, и слово твое веское. — Лицо Петра стало озабоченным и серьезным. — Тут один член уездного исполкома пожаловал на собрание, представитель вроде. Не нравятся мне его советы. Да ты его должен знать, Киреев. А чтобы тебе было понятнее, скажу о работниках наших кооперативных. Из нанайцев, сам знаешь, некого поставить, ни писать, ни считать не умеют. Пришлось приказчиком взять китайца Ли. Младший брат ему помогает, Ваном зовут. Ли с братом еще до революции торговали в Тайхине, от китайского купца действовали. Живет с ними дядя Чжан. Хитрющая морда, я тебе скажу. Больным и немощным притворяется, а сам здоров как бык. Откуда он появился, про то не знаю. Говорят, в двадцать третьем стал тут жить. Так вот, Киреев рекомендует поставить во главе кооператива китайца Ли. А в правление — нанайцев позажиточнее. Мол, у них опыта больше. Понял, куда гнет? Заквасочка не та у этого Киреева. Нутром чую. Так я к чему веду речь? Если ты придешь на собрание, нам легче будет провести в правление людей достойных.

— Ты же сам говоришь, что, кроме Ли, нет подходящего человека.

— Пусть торгует, а председателем надо другого. И ревизионную комиссию покрепче. Тогда не страшно. Если что, за руку схватим. Да и мы-то с тобой что-нибудь стоим, а? — Петр похлопал по плечу Матвея Алексеевича и рассмеялся. Фельдшер улыбнулся, но вспомнил об отъезде, и ему стало неловко. Груша, все время молча слушавшая этот разговор, приказала взглядом: «Надо идти, Матвей...»

— Ладно, на собрание приду. А Груше надо в больницу...

— Вот и хорошо. Я знал, что ты меня всегда поддержишь, — обрадовался Петр.

— Да, постой, а почему не тебя председателем?

— Далькрайком поручает мне заняться целым уездом. Фактории придется организовывать. Вот оно какое дело, Матвей Алексеевич. Так я жду! — Петр надел порыжевшую фуражку и ушел так же стремительно, как появился.

Собрание шло под открытым небом, возле школы. Здесь было почти все население стойбища. Пришли и несколько женщин; они стояли особняком, в сторонке, окружив Марию Щуку. Женщины вели себя так, словно собрались просто послушать, что будут говорить мужчины. Тут не было замужних — только девушки и вдовы.

Мужья не пустили своих жен на собрание, как ни настаивали Мария и Сергей Киле.

Среди усевшихся на траве мужчин Матвей Алексеевич заметил Апу, шамана Пору. «Ого, служитель культа — активный член кооператива!» Впереди всех расположились китайцы — братья Ли и Ван. За столом, покрытым кумачовой скатертью, сидел Киреев. Завидев Матвея Алексеевича, он улыбнулся.

— А, коллега, здравствуйте! Вы тоже кооператор? Не успел осмотреть вашу больницу, но наслышан, наслышан! Пользуете хорошо, мне уже об этом докладывал председатель Совета Киле. — Киреев приосанился, одернул складки гимнастерки.

К столу подошел Петр. Он положил на скатерть какие-то бумаги, прихлопнул их рукой и сел. Киреев недовольно взглянул на Петра, подвинулся.

— Что ж, начнем, граждане? — привстал Киреев. Но Петр жестом руки остановил его.

— Минуточку, вы гость, так уж позвольте открыть собрание мне.

Выбрали президиум. Несколько минут Киреев и Петр шепотом обменивались репликами, наверно, не особенно приятными для Киреева. Потом Петр встал и объявил повестку дня.

Матвей Алексеевич в душе одобрил настойчивость Петра, так напористо прибиравшего к рукам собрание.

Нанайцы внимательно слушали отчет Петра о кооперативной работе. Потом стали избирать правление, председателя кооператива, ревизионную комиссию. Киреев сердился. Красными пятнами покрывалось испитое, бледное лицо его. А Петр с шуточками и прибауточками отклонял его предложения. Жители стойбища в большинстве своем держали сторону Петра. Кирееву все же удалось включить в список китайца Ли. Матвей Алексеевич выдвинул кандидатуру Марии Щуки.

— Она, кажется, в больнице занята, да и трудно женщине в таком деле разобраться, — пытался возражать Киреев.

— А вы что, товарищ Киреев, против выдвижения женщин на руководящие посты? — заметил Матвей Алексеевич. — А Ленин что говорил: каждая кухарка может управлять государством.

— Это в переносном смысле, товарищ Мартыненко. Вы понимаете Ленина примитивно, да-с! — морщился Киреев, поблескивая очками.

— Как раз в прямом смысле говорил об этом Ленин, — не сдавался Матвей Алексеевич.

Петр одобрительно кивал головой. В это время кто-то выкрикнул фамилию: Мартыненко.

— Подождите, — поднялся Киреев. — Насколько мне известно, товарищ Мартыненко не член вашего кооператива.

— А мы его сейчас примем, верно, товарищи? — обратился к собранию Петр. — Кто за то, чтобы фельдшера Мартыненко Матвея Алексеевича принять в члены нашего кооператива? — Все дружно подняли руки. — Как видите, товарищ Киреев, инструкция соблюдена.

— Есть замечание, — не сдавался Киреев. — Во-первых, Мартыненко очень загружен лечебными делами. Это раз. Но самое главное — он временный здесь человек. В командировке он. Поскольку эпидемия тифа пошла на убыль, Матвей Алексеевич скоро возвратится в Хабаровск. Учтите, товарищи...

Наступило молчание. Люди смотрели на фельдшера, а он стоял, испытывая неловкость от вопрошающих взглядов. Только сейчас, в это мгновение, он понял, что тяготило его последние дни. Он прожил с этими людьми лето, привык к ним, и они к нему привыкли, приходят за советами, считают своим. И вот он объявит, что уходит навсегда. А что он сделал для этих людей? Вылечил нескольких человек. Разве этого достаточно? А туберкулез, а трахома, а женщины, рожающие в шалашах? Приедут другие? Кто приедет, когда? Разве ему не известно, что медицинских работников в крае мало, что их надо еще обучать, растить?

Матвей Алексеевич взглянул на Петра, тот отвел глаза.

— Как, товарищи, учтем положение Мартыненко? — в голосе Киреева прозвучала торжествующая нотка.

«Ну, радуешься-то ты, пожалуй, зря!» — неожиданно для себя мстительно подумал Матвей Алексеевич. Как-то сразу стало легче на сердце: решение пришло.

Наверное, по его лицу Петр догадался, о чем он думает в эту минуту, и хитро подмигнул.

— Ладно, я даю согласие, — заявил Матвей Алексеевич. — Я решил остаться в стойбище. Об этом пока не было известно товарищу Кирееву. И в комиссии ревизионной быть согласен.

...Петр догнал Матвея Алексеевича у самого дома. Тронул за плечо, сказал прочувствованно:

— Ты на меня не в обиде?

— Это за что?

— Ну, что втравил тебя в кооперативную историю. Ехать-то ты собирался?

— По правде сказать — собирался, — ответил Матвей Алексеевич. — Но вот видишь, не смог. А на тебя-то за что обижаться?

— Надо тебе остаться, — горячо проговорил Петр. — Надо! Трудно людям жить, а нужно, чтобы жилось легко, радостно. Это как в бою: и боишься иной раз в атаку идти, а идешь, потому что долг свой понимаешь. Так и тут... А как Груша? — озабоченно спросил Петр.

— Как... Она уже вещи уложила.

Помолчали.

— Не нравится мне этот Киреев, — заметил Матвей Алексеевич.

— А ты говорил: интеллигентный человек... — усмехнулся Петр. — Меньшевистская закваска. Он и в анархистах ходил в двадцатом, известно.

И тут как будто без всякой связи в памяти Матвея Алексеевича всплыла картина встречи с лесорубом в аптеке. Улыбнувшись, он рассказал об этом Петру. Вспомнил и го, что с такими, как у лесоруба, глазами видел калмыковца в Полетном.

— Знаешь что? — посерьезнел Петр. — Ты зря улыбаешься. А вдруг это сам Ванька-калмыковец?

— Кто такой? — заинтересовался Матвей Алексеевич.

— Ты не слыхал? Атаман белогвардейской шайки. Бродит такая банда по нашей тайге. Ванька — бывший казачий вахмистр. Словом, в карателях у Калмыкова ходил.

— Ну, загнул, Петр! Догадки все. А потом, не станет атаман по селу шататься.

— Все с догадки начинается, дорогой. А село... там разные люди есть, в селе... Надо поговорить в волости, чтобы смотрели в оба за этим Киреевым. Он может таких дел натворить! Догадки... — хмыкнул Петр, укоризненно посмотрев на смутившегося фельдшера. — Это хорошо, что ты мне все рассказал. В Сретенском давно размышляют: с кем Ванька связь имеет? Без поддержки не сидел бы в тайге. А он тут под носом.

— Праздник когда? Ханьшин есть, тала есть — вот и праздник. Верно говорит Апа?

— Верно, — кивает головой захмелевший китаец Ли.

Второй день он сидит в фанзе старого Апы и пьет водку. Старый Апа слабее Ли, который чувствует себя еще совсем молодым. Ли подливает в фарфоровую чашечку Апы мутного ханьшина, настоянного на лимоннике, а сам умильно посматривает маслеными глазами на Сайлу, прислуживающую загулявшим мужчинам.

— Ай, на-на, ай, нэпа... — поет старый Апа. Дрожащей рукой берег фарфоровую чашечку, ловит грязными пальцами скользкие кусочки калужьей талы, сдобренной черемшой.

— Сайла, взгляни на меня, — просит Ли, удерживая ее за полу расшитого халата. — Улыбнись мне, Сайла!

Сайла молча вырывает полу халата и выходит из комнаты. Потом долго стоит в темной половине фанзы, прижав руки к пылающим щекам. Противный Ли, зачем пристает к замужней женщине? Да и Апа противный, старый, взяли бы его скорее духи к себе. Сайла пугается кощунственной мысли, берется за нож, начинает чистить рыбу, чтобы работой отогнать приступ злобы. Нехорошо женщине быть такой сердитой, может тигра родить. Так сказал шаман Пору. Но мысли молодой женщины снова возвращаются к китайцу Ли. Последнее время он усиленно ухаживает за ней, ищет встреч. То появится с ней рядом на рыбалке, то задержит в лавке, куда Сайла забежит что-нибудь купить, то встретит вечером на улице, крепко схватит за руку и смеется, глядя прямо в глаза своими черными глазами. Сайла догадывается: не зря Ли заявился к мужу с корзиной водки. Не такие они приятели.

— Сайла!

Сайла метнулась в фанзу на зов мужа.

— Талы давай, голубики давай, — приказал Апа, смахивая с подбородка кусочки рыбы. Сайла принесла и поставила на низенький столик деревянную резную чашку с рыбой, туесок с голубикой и снова исчезла в сенях, провожаемая пристальным взглядом гостя.

«Почему так смотрит?» — думает встревоженная Сайла.

Посоветоваться бы со старшей женой, но Апа отослал ее проверять установленные на Амуре переметы. И ребятишек взяла с собой старшая жена.

Сайла садится на пол и снова принимается чистить рыбу. Собаки заглядывают в распахнутую дверь и машут хвостами. Сайла бросает псам рыбьи внутренности и вспоминает недавний разговор с Грушей и Марией. Речь зашла о судьбе женщины-нанайки. «Я бы на твоем месте бросила старого двоеженца Апу, — гневно говорила Мария, вызывая ужас своими словами у бедной Сайлы. — Ты, Сайла, человек, не вещь, понимаешь?» — «Обычай у них такой», — пытается смягчить слова Марии Груша. «Обычай», — покорно подтвердила Сайла. «Дурацких обычаев и у русских много, да мы от них отказываемся, — возразила Мария. — Две жены иметь — дикий обычай. Ведь противен тебе Апа?» — «Да»,— тихо ответила Сайла, опуская глаза. «Вот видишь! Уходи от него». — «А разве можно?» — «Можно! Нужно, если хочешь жить по-человечески».

Этот разговор запал в душу Сайлы. Она с трепетом чувствовала, как растет в ней протест, как все труднее подчиняться старому мужу. Иной раз хочется закричать на него, бросить ему в глаза грубые, оскорбительные слова. Только страх, с детства привитый страх перед всесильным мужчиной, удерживал Сайлу от открытого бунта. Она понимала, что когда-то этому придет конец, она переступит страх и произойдет что-то, чего она хочет и боится.

Предчувствие развязки томило Сайлу, и все меньше сопротивлялась она непонятному и властному влечению к протесту. А что, если вот сейчас зайти в фанзу и сказать Апе: «Я покидаю тебя, Апа». У старика от неожиданности откроется беззубый рот. Сайла злорадно улыбнулась... Но словно горсть снегу насыпали ей за воротник халата, когда она представила себе ехидный вопрос мужа: «Куда же ты хочешь уйти, Сайла? А, верно, сейчас осень, и ты хочешь, как медведь, залечь в берлогу?» И правда, куда она пойдет? К родным? Родственники наверняка отвернутся. Мать, отец, братья прогонят ее от родного очага. К тому же она не может оставить у Апы своих детей Чокчо и Кеку, не может! Нет, зря русские женщины сердитыми словами ранили слабое сердце Сайлы. Еще горше станет теперь ее жизнь.

— Ай, на-на, ай, на-на! — пьяно визжал Апа.

Китаец тоненько вторил ему. Потом в дверь просунулась потная голова Ли с всклокоченными волосами, свисавшими сосульками на бронзовый лоб.

— Зайди к нам, Сайла, — попросил он. — Чего одна сидишь? Рыбы больше не надо, сама иди сюда, с нами гуляй.

Сайла молча, с ожесточением скоблила рыбу. Отвернулась, чтобы не видеть лоснящегося лица Ли. Тогда он ввалился в сени и стал приподнимать Сайлу с пола. Она упиралась, но разве ей справиться с сильными руками мужчины?

— Танцуй, Сайла, — просит Ли, усаживаясь напротив старого Апы.

— Танцуй, жена, — строго приказывает Апа. Рука его тянется к початой бутылке ханьшина. — Выпей и танцуй. Гость хочет, чтобы танцевала. Желание гостя — закон для хозяина. Так говорю, Ли?

— Правильно говоришь, мапа, — почтительно отвечает Ли. Глаза его — щелки: он смеется.

— Ай, на-на, ай, на-на... — поет старик и прихлопывает в ладоши. Ему вторит гость. Сайла, не сгоняя с лица горестного выражения, кружится на одном месте в луче солнца, заглянувшего в маленькое оконце фанзы. Вьются, пляшут золотые пылинки, золотится рыбий расшитый халат молодой женщины, золотятся черные, как вороново крыло, волосы. Сайла танцует, и понемногу светлеет ее лицо. Уже не горе, а грусть в ее черных глазах, печальная улыбка трогает розовые губы. И если бы старый Апа и его гость были не так пьяны, может, поняли бы тогда тонкий узор танца Сайлы. Вот она плывет на легкой оморочке по широкому Мангму-Амуру, и синее небо над нею, и синее небо под оморочкой. Она плывет по небу, как эти снежно-белые облачка. А вот руки Сайлы тащат сети, вот тонкие, трепетные пальцы берутся за иглу и вышивают затейливый узор. Нет, не понимают танца ни гость, ни муж. Потому-то и танцует вдохновенно Сайла, что чувствует себя одинокой с этими пьяными мужчинами.

— Ай, на-на, ай, на-на...

Старик хрипит, расплескивает из чашки ханьшин на колени, раскачивается всем корпусом из стороны в сторону. Пьян Апа, но видит, как пристально смотрит на Сайлу гость, как руки его стараются поймать жену за подол халата.

— Эй, Ли, не смотри так на мою жену!

— На луну все смотрят, дорогой Апа, — любезно отвечает китаец. — Разве кто может запретить смотреть на луну? Так и твоя Сайла, она как луна. Пусть на нее все смотрят.

— Пусть смотрят, — соглашается старый Апа. — Хорошая у меня жена?

Китаец прищелкивает языком и закрывает глаза, выражая этим высшую степень восторга.

Апа заметно трезвеет, осмысленно глядит на гостя и спрашивает:

— Нравится тебе моя Сайла?

— Разве есть человек, которому не нравилась бы луна?

— Хороший ты человек, Ли. Я люблю тебя, — Апа прихлебнул из чашки. — Кого люблю, тому все отдам. Хочешь, я отдам тебе Сайлу?

Глаза китайца недоверчиво сверкнули. Он вскочил на ноги, пораженный. Старик шутит?

Сайла замерла на месте, с ужасом прислушиваясь к разговору мужчин.

— Не веришь? Апа никогда не говорил пустых слов, — гордо заметил старик. — Как Апа сказал, так и будет! Ли, бери Сайлу и веди в свой дом. Постой, — остановил он китайца, кинувшегося к молодой женщине. — Ты возьмешь и детей Сайлы и отдаришь меня тем куском шелка, что лежит в твоей лавке. Ха-ха! Я на этот шелк две таких Сайлы выменяю.

Ли согласен, пусть подавится шелком старый Апа. Сайла стоит многого. Ли хватает окаменевшую Сайлу за руку и тащит ее из фанзы.

Женщина как во сне идет за ним. Но вот сознание возвращается к ней. Она с силой вырывается из потных рук китайца и бежит к реке; еще немного, и она скроется от ненавистного преследователя. Но тут Сайла с ужасом видит, что по тропке, круто спускающейся к реке, поднимается Ван. Ли кричит брату, чтобы он задержал беглянку. Лицо Вана расплывается в улыбке, руки широко растопырены.

Сайла остановилась, как загнанная псами кабарга.

Братья медленно приближаются, сейчас схватят.

Сайла метнулась в кусты, китайцы, тяжело топоча ногами, погнались за ней.

На глаза Сайлы попалась одинокая фанза Иннокентия. Хозяина дома нет. Сайла заскочила в пустую фанзу, не помня себя, накинула крючок на дверь. Преследователи бешено забарабанили.

— Открывай, Сайла! Чего бегаешь? — кричит Ли. — Не бойся!

Тяжело дыша, Сайла оглянулась в растерянности вокруг. Что делать? Попалась, как лисица в ловушку. Взгляд задержался на дробовике. Сайла схватила ружье, оно оказалось заряженным. В дверь стали бить чем-то тяжелым, вот-вот сорвется крючок. Сайла решила лезть в узкое окошко, завешенное тряпкой. С трудом она выбралась из фанзы вместе с ружьем. Не успела перебежать полянку, отделяющую фанзу от леса, как Ван заметил ее и крикнул брату. Ли огромными скачками стал догонять Сайлу. Сайла бросилась к реке. Там лодки, там спасение. Она скатилась с обрывистого берега, в кровь обдирая руки и ноги. Ни одной лодки на воде. Сайла изо всех сил потянула по сырому песку тяжелую плоскодонку, но тут коршуном налетел с обрыва Ли и пошел к ней, широко улыбаясь.

— Ли бегает быстро, от меня не уйдешь, — посмеивается китаец. — Все равно моя будешь.

И тогда Сайла подняла ружье.

— Иди прочь! — крикнула она. — Шаг сделаешь — стрелять буду.

На мгновение китаец остановился, но снова шагнул к Сайле. И тут раздался выстрел.

Сайла выронила ружье и попятилась от убитого, не в силах оторвать от него глаз.

Из стойбища на гром выстрела бежали люди. Показалось искаженное гневом и испугом лицо Вана. Он кричал что-то и указывал на Сайлу. «Убьют», — промелькнуло у нее в голове. И первая мысль о детях. Это, наверно, и привело ее в чувство. Сайла бросилась бежать вдоль берега, ничего не видя под ногами.

Солнце клонилось к закату, когда Матвей Алексеевич с Иннокентием приближались к тому месту, куда выходили пастись сохатые.

День был теплый, почти жаркий, хотя осень уже выжелтила листья берез и осин. В воздухе серебрились паутинки, роились несметные тучи мошки и комаров.

Большой залив, образовавшийся на крутом повороте шумливой реки, был спокоен. Деревья, как в зеркале, отражались в его зеленой воде.

На берегу следы сохатого. Даже неискушенный в охотничьих делах Матвей Алексеевич с первого взгляда определил, кому принадлежат круглые вмятины в сырой земле.

— Чайку бы сейчас, Иннокентий, — сказал он, присаживаясь на землю.

Старик испуганно замахал руками:

— Огонь нельзя жечь, Матвей. Сохатый — хитрый, чует далеко. Воды попей. Тут вода хорошая.

Охотники поели, попили холодной воды. Иннокентий закурил трубку.

— А он когда выходит пастись, сохатый? — спросил Матвей Алексеевич, вытягиваясь во весь свой могучий рост на теплой земле.

— Темно мало-мало станет, придет, однако, — отозвался после некоторого молчания старик. — Другой раз и не придет. Ждать надо.

— Вот здорово! Может и не прийти?

— Может. Мы его звать будем маленько. — С этими словами старик покопался в своем мешке из сохатиной кожи, достал берестяной рупор-рожок, громко и гнусаво прогудел: «о-о-о!» Утробный звук очень походил на зов лосихи.

— Он думай, здесь баба, быстро-быстро бегай,— посмеивался Иннокентий.

Потом нанаец стал рассказывать о повадках лосей. Однажды сохатый, обычно зверь мирный, погнался за Иннокентием. Зимой дело было. Впервые опытному охотнику пришлось удирать от разъяренного сохатого на лыжах по склону пологой сопки.

— Хочет на лыжи наступать. Кусаться не может, ногами топтать хочет. Еле-еле убежал. Мокрый, однако, спина был, так напугался, — щурит в усмешке глаза Иннокентий.

Матвей Алексеевич слушал старика и смотрел на высокое бледно-голубое небо, по которому медленно плыли облачка, позолоченные вечерним солнцем. На душе было покойно и радостно. Он не раздумывал, откуда исходит эта радость. Причина ли в отдыхе после изнурительного дневного перехода, или в тихом шепоте речных струй, или в голубом, немного грустном небе, или в этой тишине, нарушаемой только комариным зудением. Давно Матвей Алексеевич не оставался вот так, один на один, с природой. Вольница, и стойбище, и заботы о медикаментах, кооператив — как что-то далекое-далекое. Он начинал понимать людей, с нетерпением ожидающих охотничьего сезона, преодолевающих всевозможные препоны, чтобы выбраться из дому и побродить с ружьем но тайге. Жить в тайге — значит быть охотником, надо обязательно иметь свое ружье. Это он одолжил у Петра. Пока шли к плесу, Иннокентий все наставлял фельдшера, как вести себя на охоте.

Матвей Алексеевич не заметил, как задремал. Иннокентий осторожно разбудил его.

— Вставай, Матвей. Идем, покажу тебе, где сидеть. Сохатого ждать будем.

Вечерние сумерки опустились на тайгу, замигали звезды. Тонкий пояс прозрачного тумана повис над         рекой. Спотыкаясь о кочки, Матвей Алексеевич шел за Иннокентием. Старик усадил его в кусты.

— Стреляй я, ты — смотри. Потом сам будешь сохатого промышлять, — поучал Иннокентий. — Кашлять, чихать не надо. Испугается сохатый.

— А он скоро придет? — осведомился Матвей, обвязывая голову Грушиным платком, чтобы не досаждали комары.

— Кто его знай, — неопределенно ответил Иннокентий и скрылся в кустарнике.

Тихо в тайге днем, но еще тише ночью. Только комары звенят в воздухе. Лицо горит от укусов этих ненасытных тварей, а до утра еще далеко. Матвей Алексеевич с особым уважением думает о необыкновенной выносливости Иннокентия, его терпении и стойкости. Быть охотником — не такое уж легкое дело.

Пожалуй, и двух часов не просидел в скрадке Мартыненко, а уже заломило ноги, ноет спина от неудобной позы, так и хочется махнуть на все рукой и поразмяться, ополоснуть в речке пылающее от укусов лицо. Да и молчание надоедает. Иннокентий не издает ни единого звука.

— Иннокентий! — тихо позвал Матвей Алексеевич. Иннокентий не откликнулся. Фельдшер улегся поудобнее. Ветки затрещали под тяжестью его тела. Вспомнив, что Иннокентий наказывал сидеть тихо, Матвей Алексеевич постарался больше не шевелиться и уже стал дремать, когда раздался призывный рев лосихи.

— О-о-о! — загудело совсем рядом.

«Иннокентий гудит», — догадался Матвей Алексеевич. Сон как рукой сняло.

Страстный зов далеким эхом отозвался в тайге. И снова надолго установилась тишина.

Призывал ли еще лося берестяным рупором Иннокентий, Матвей Алексеевич не знал. Он уснул. Очнулся, когда небо окрасилось в розовый цвет. Было светло. Не шелохнувшись, стоял камыш. В дальнем конце залива четко виднелась большая коряга, засевшая на мели. Причудливые корни коряги торчали над водой.

Вечером коряги не было. Значит, принесло течением.

Но что это? Коряга закачалась и двинулась к берегу, где засели охотники. Теперь, когда коряга подплыла ближе, выйдя из тени на освещенное место, Матвей Алексеевич понял, что это рогатая голова огромного сохатого. И сразу гулко забилось сердце. Он невольно посмотрел в сторону кустов, где притаился Иннокентий. Не спит ли старик? Руки дрожали, крепче сжимая берданку. Никогда он не предполагал, что в нем таится такой охотничий азарт: видно, до поры дремали в нем эти чувства.

А сохатый неторопливо подплыл к берегу, остановился в зарослях ира. Над водой показалась темная спина, мохнатая холка. Лось с шумом втягивал ноздрями воздух, потом опускал голову в воду, ловя на дне лакомые стебли. Поднимая голову из воды, сохатый быстро жевал стебли, чутко прядая ушами. Вода ручьями стекала с горбоносой морды. Постепенно он выходил на мелководье. Когда Матвею Алексеевичу показалось, что зверь, добравшись до прибрежных тальников, скроется, рядом раздался оглушительный выстрел. Облачко дыма таяло над кустами, где сидел Иннокентий. Сохатый подпрыгнул, резко повернулся и огромными скачками ринулся прямо в сторону Матвея. У Матвея замерло сердце: «Раздавит. Бежать...» Но тут Иннокентий выстрелил второй раз. Сохатый, глухо застонав, упал в нескольких шагах от фельдшера.

Из кустов показался Иннокентий. Старик подошел к сохатому, внимательно осмотрел его и крикнул:

— Вылазь, Матвей, шкуру снимать будем!

Матвей прохаживался по лужайке, размахивая затекшими руками. Иннокентий расчищал место вокруг сохатого, чтобы удобнее было свежевать зверя. Они с трудом перевернули тушу на другой бок. Иннокентий умело орудовал острым ножом, снимая лосиную шкуру.

— Однако, пугайся, Матвей, маленько? — хитро щурился Иннокентий.

— Не маленько, а здорово напугался, — честно признался Матвей Алексеевич. — Этакая громадина летит на тебя, как снаряд. Затоптал бы насмерть. — При одном воспоминании мурашки поползли по спине.

— Тебя не видел, к тебе не бежал, — уверенно возразил старик. — На меня прямо бежал, на выстрел. Очень сердился сохатый.

Поразмыслив немного, Матвей Алексеевич согласился с Иннокентием. Раненый зверь бежал прямо на него, на охотника. Да и упал сохатый, сраженный наповал второй пулей, у скрадка Иннокентия. Фельдшер восхитился выдержкой старого охотника, пославшего пулю в бегущего на него зверя.

— Промашку дал, — сокрушался меж тем Иннокентий. — Второй патрон портил. Всегда с одного выстрела бил сохатого. Старею, однако...

Вскоре недалеко от сохатиной туши весело горел костер, и в котле варилось мясо. Потянуло вкусным запахом свежины.

Иннокентий вырезал часть губы сохатого и с аппетитом стал жевать.

— На, попробуй, Матвей, — протянул он кусок сырой губы, похожей на березовый гриб. — Шибко вкусно. Губу только охотник ест.

Матвей Алексеевич попробовал... и с отвращением выплюнул. Иннокентий засмеялся, глядя на брезгливое выражение лица фельдшера. Зато с большим аппетитом ел Матвей Алексеевич вареную сохатину.

Занятые едой, они не заметили, как к берегу причалила лодка. Из лодки вылез человек и по-звериному тихо подошел к костру.

— Приятного аппетита, господа! — насмешливо сказал гость, присаживаясь к огню. Обвисшие усы, узко поставленные к переносице глаза...

По глазам Матвей Алексеевич сразу признал в пришельце лесоруба, делавшего перевязку у Киреева. Там, в полумраке сеней, он не мог хорошо его рассмотреть. Теперь гость произвел еще более неприятное впечатление. В голосе, во всем облике незнакомца было что-то отталкивающее, грубое, вызывающее. Вместо щегольских галифе и кавказской рубахи на нем были кожаные штаны, замасленный френч английского образца с распоротыми под мышками швами. Голова была повязана платком, поверх платка порыжевшая офицерская фуражка.

— Я вижу, вы не гостеприимны, — продолжал в том же тоне пришелец. — Ну, я не привередливый, могу и напроситься. — Он снял с плеча карабин, положил его рядом и бесцеремонно заявил: — Со вчерашнего дня, признаться, ничего не жрал.

Гость вытащил из ножен, болтавшихся у пояса, острый нож, запустил грязную руку в котел и достал изрядный кусок сохатины. Он ловко резал мясо у самых губ и громко чавкал, не обращая внимания на Мартыненко и Иннокентия.

Матвей Алексеевич бросил взгляд на старика. По растерянному выражению лица Иннокентия догадался:  старик боится гостя и, возможно, знаком с ним.

Иннокентий подбросил в костер сырых веток, и густой дым на мгновение закрыл их от взора непрошеного гостя. Иннокентий быстро прошептал:

— Бандит... Плохо!

— Вы о чем там шепчетесь? — насторожился пришелец, обгладывая кость крепкими желтыми зубами. — Признали небось? Ну и признавайте. Я-то вас хорошо знаю. Ты — лекарь, — указал он на Мартыненко. — В Тайхине живешь. А ты — Кешка. Я всех в тайге знаю. На сотни верст... И меня знают, — не без хвастовства добавил он. — Слыхали о Ваньке?

«Ванька-калмык! Предводитель банды!» Давно забытое вновь встало перед Матвеем Алексеевичем. Эти узко поставленные, наглые глаза, эти зубы! Он узнал того офицера-калмыковца, который расстреливал людей в Полетном.

Наверное, что-то такое прочитал в его глазах бандит: он весь подтянулся, бросил недоеденное мясо в котел, отер губы, не сводя сверлящего взгляда с Мартыненко.

— Я знаю, о чем вы оба думаете. Хотите схватить? Не таких видел!

Быстрым движением калмыковец поднял винтовку и нацелился в грудь Матвея Алексеевича.

— Я бы с вами не очень церемонился, да шухер лишний мне ни к чему. Старик, складывай в мешок сохатину, живо! Потом в лодку снесешь. Некогда мне с вами дипломатию разводить. Поторапливайся. А ты, лекаришка, не рыпайся, я птицу влет бью.

Чувство беспомощной злости охватило все существо Матвея Алексеевича. Он вспомнил предостережение Петра и проклинал себя за беззаботность. Броситься на бандита? Но их разделяет костер. Иннокентий? Старик, парализованный страхом, безропотно выполняет приказание калмыковца. Трясущимися руками он торопливо вталкивал мясо в мешки, припасенные Грушей. Два мешка уже перенесены в лодку. Ружье! Матвей Алексеевич покосился в сторону берданок, висящих на суку ивы. Далеко...

— На ружье поглядываешь? — насмешливо заметил бандит, угадав мысли. — Сиди лучше. Не так уж я прост, как ты полагаешь.

Запыхавшийся от быстрой ходьбы с грузом Иннокентий вернулся за очередным мешком. Калмыковец не обращал внимания на старика, привыкший к беспрекословному подчинению таежных охотников. Но здесь произошло то, чего не ожидали ни бандит, ни Мартыненко: нанаец вдруг кинулся на бандита, пытаясь вырвать из его рук винтовку. Бросив ее, бандит подмял Иннокентия и вцепился ему в горло. Матвей Алексеевич опомнился, схватил винтовку и ударил калмыковца прикладом. Ударил неумело, — бандит, матерно ругаясь, вскочил и кинулся в кусты.

— Стреляй, уйдет! — прохрипел полузадушенный старик.

Матвей Алексеевич выстрелил наугад. Прислушался. Треск сучьев раздался под кручей берега.

— Живой! Беда, Матвей! — взмахнул руками старик. — Еще стреляй. Худо, если уйдет! — И сам схватил берданку.

Они увидели Ваньку у самой воды. Оба враз выстрелили, но промахнулись. У охотника дрожали руки и плохо видели заслезившиеся глаза, а Матвей Алексеевич вообще плохо стрелял.

Ванька скрылся за большим валуном, кричал, надсаживаясь:

— Ребята, ко мне!

— Беда, Матвей! — дрогнувшим голосом сказал Иннокентий. — На том берегу много люди есть. Тоже калмыки. С ружьями. Они к Ваньке, однако, бегут. Уходить надо. В лодку скорее, — тащил он Матвея Алексеевича, испуганно оглядываясь.

— Ваньку надо взять. Судить его надо, мерзавца, — колебался Матвей Алексеевич.

— Не надо Ваньку. Сейчас сюда его товарищи приходи, нас стреляй. Бежать надо, плыть, — возбужденно доказывал Иннокентий.

Они побросали в лодку свои вещички, прыгнули сами, и лодка вырвалась на стремнину таежной реки.

На противоположном берегу Матвей Алексеевич увидел несколько человек. Они суетливо спускали на воду плоскодонку. Да, еще немного помедлил бы Иннокентии, и несдобровать им, пристрелили бы их бандиты обоих и бросили в Днюй. Только сейчас Матвей Алексеевич почувствовал опасность, которой они подвергались. Запоздало заныло сердце, и холодок пробежал по спине.

Иннокентий пытался раскурить трубку, но руки его мелко дрожали.

— Сильно напугался, Иннокентий? — спросил старика Матвей, когда тот, наконец, справился со своей трубкой и задымил.

— Чего не испугался, здорово, однако, испугался, — чистосердечно признался он, нервно смеясь.— Думал, сейчас к духам уйдем оба. Зверя так не пугался, как Ваньку-калмыка. На медведя ходил — не пугался, амбу-тигра встречал за Сихотэ-Алинем — на землю ложился, прошел амба мимо, не тронул. Калмык хуже амбы. А ты испугался?

— Да чего скрывать: струхнул я тоже, Иннокентий. Зверь действительно опасный. Да вот упустили мы его.

Матвей Алексеевич с братской любовью смотрел на Иннокентия. Калмыковец мог прирезать старика ножом, мог пристрелить или задушить. И в то же время Иннокентий знал, что бандит отпустил бы его в стойбище невредимым. Бандиты не могли ссориться с нанайцами. Тайга — дом нанайца, у него калмыковцы берут пищу и одежду. Но старый охотник почувствовал, какая беда грозит его другу, русскому лекарю, и бросился на защиту, пренебрегая смертью.

— Славный ты человек, Иннокентий, — в порыве благодарности сказал Матвей Алексеевич.

Старик взглянул на него и недовольно хмыкнул.

— Умирать кому хочется? А на любого зверя надо первому бросаться, — назидательно пояснил Иннокентий.

Не любит старик нанаец похвал, всегда смущается и сердится. «Я девка, что ли есть, хвалить меня?»

На что надеются бандиты? Неужели еще верят, что Советская власть непрочна, что старые порядки в Приамурье восстановятся?

Занятый тревожными размышлениями, Матвей Алексеевич и не заметил, как их лодка вырвалась из Анюя и заколыхалась на спокойной волне Амура. Матвей взялся за весла, и они понеслись к обрывистому берегу тайхинской протоки. От фанз бежали люди, впереди ребятишки.

— Сохатый, сохатый! — радостно кричали они. Но взрослые были необычно молчаливы и серьезны. Первым к лодке подошел Сергей Киле и стал помогать вытаскивать лодку на берег. Лицо его было бледное и растерянное.

— Что случилось? — подозревая недоброе, с беспокойством спросил Матвей Алексеевич. Может, в стойбище уже прознали про их встречу с Ванькой-калмыковцем? В тайге новости распространяются с непостижимой быстротой.

— Сайла китайца Ли убила... Из ружья... Вот здесь, на берегу, — Сергей указал на опрокинутую лодку. — Груша Сайлу увела к себе. Ты, Матвей, иди скорее. Шибко шумят у твоего дома. Ван и дружки его. Грозятся...

Матвей Алексеевич, не дослушав Сергея, бросился к дому. Выбежав на косогор, он увидел около своей фанзы толпу людей. Они размахивали руками и кричали. При появлении Мартыненко люди умолкли, расступились, пропуская его к закрытой двери.

— Почему такие крики у моего дома? Что случилось? — сдерживая волнение, спросил Матвей Алексеевич.

Заговорили все разом:

— Человека убили... Китайца Ли!

— Сайла убила!..

— Закон тайги нарушила, отвечать должна...

— Его тоже умирай!.. — вопил Ван, потрясая двуствольным ружьем. — Зачем твоя жена Сайлу прятала!

— Прошу всех уйти от моего дома, — холодно произнес Матвей Алексеевич. — Я не допущу самосуда над женщиной. Если она виновна, то будет отвечать перед советскими законами, а не перед законами тайги. Понятно? Сайлу я в обиду не дам.

Слова Матвея Алексеевича отрезвили толпу нанайцев. Люди поняли, что он будет защищать Сайлу, и ссориться с русским лекарем не хотели.

Только Ван продолжал шуметь и выкрикивать угрозы. Он наступал на Матвея Алексеевича, пытаясь оттереть его от двери, и даже осмелился направить на него свое ружье.

— Пу-пу, стреляй твой буду! — грозил Ван, взвизгивая.

Выведенный из терпения Мартыненко вырвал ружье из рук китайца и ударом об угол фанзы вдребезги разбил его.

Ван оторопел и пустился наутек. И, только отбежав на почтительное расстояние, прокричал что-то угрожающее.

Дверь перед Матвеем раскрылась, и он вошел в фанзу. В углу сидели, обнявшись, Сайла и молодая учительница. Нанайка плакала безутешно, а учительница уговаривала ее, как ребенка. «Ну, сегодня мне везет, второй раз под дулом ружья оказался»,— подумал Матвей Алексеевич, решив умолчать о стычке с бандитом.

— Несчастье-то какое, — встревоженно заговорила Груша.

— Слышал. Причина?

— Этот старый дурак Апа продал Сайлу китайцу. Тот хотел взять ее как вещь. Сайла защищалась.

— Мерзавцы! — выругался Матвей Алексеевич и подошел к Сайде. — Не плачь. Мы тебя не выдадим... Не выпускай ее, Груша, покарауль.

А на другой день приехал начальник милиции из волости и увез с собой Сайлу. Оставлять ее в стойбище было небезопасно. Приспешники Вана могли расправиться с молодой женщиной.

Тщетно убеждали Сайлу Матвей Алексеевич и остальные, что там будет лучше. Сайла плакала, словно навсегда прощалась с родными местами.

Часто бывает так: уйдет с головой человек в свои неотложные дела и не замечает ни окружающей природы, ни времени года.

Нечто подобное было с Матвеем Алексеевичем, целиком погруженным в заботы. Надо было переводить больницу в другой дом, и он строил его вместе с жителями стойбища. Потом, в порядке профилактики, осматривал всех детей. Вместе с Сергеем Киле и другими активистами переселял нанайцев с затопляемых островов на материковый берег, заменяя Петра Щуку, который последнее время ездил по тайге — организовывал фактории.

Сентябрь, а занятия в школе еще не начинались. Все население на рыбалке — идет осенняя кета, к тому же и школа еще не готова. Приходилось Мартыненко и тут помогать, ремонтировать двери, окна.

Матвей Алексеевич остановился на крутом берегу, оглянулся вокруг и восхитился красотою, открывшейся ему. Насколько хватал глаз — раскинулся Амур с протоками и островками, прохладной синью манит к себе. Острова с увядающей листвой деревьев похожи на палитру художника, беспорядочно заляпанную оранжевой, красной, желтой красками. И где-то в этом синем просторе рождается ветер. Упругий, теплый, он дует с ровной силой и будоражит сверкающую на солнце рябь, морщит зеркальную гладь спокойных заливов и проток, склоняет к земле ветки тальника и серебристых, еще не тронутых желтизной ив. Увядшие листья падают на воду и плывут, словно маленькие кораблики.

Черные черточки вдали по мере приближения превращаются в лодки. Это рыбаки промышляют кету. С нетерпением, как праздника, ждали они осеннего хода лосося. Красную рыбу ловят сетками и неводами, заготавливают впрок на зиму. Кету солят, вялят, коптят. Нанайки выделывают рыбью кожу и мастерят из нее халаты, вышивая их красивыми узорами. Кету ловят ночью и днем. Всюду: на стенах фанз и амбаров, на специально устроенных вешалах — вялится на солнце распластанная кета. У самой воды бродят в ожидании рыбацких лодок сытые собаки и маленькие дети. Ребятишки постарше — с родителями на рыбалке.

Хорошо! Все-таки чертовски хорошо устроена земля, красивая и щедрая! Матвею Алексеевичу вдруг захотелось, как бывало в детстве, сбежать с крутого обрыва к самой воде, сбежать, взмахнув руками, как крыльями.

Под сильными взмахами весел к берегу мчится тупоносая лодка, наполненная серебристой кетой. В лодке двое. Молодой с силой налегает на весла, старик держит кормовое весло, направляя лодку к дощатым мосткам. Матвей Алексеевич узнал в старике Иннокентия, а гребет Кирилка. Он первым легко выскакивает на берег, тащит лодку сильными руками на песок.

Кирилка заметил фельдшера, позвал весело:

— Матвей, к нам иди! Кетой угощать будем!

Матвей Алексеевич по-молодому сбежал вниз. Он помог рыбакам перетаскать жирных лососей в амбарчик, устроенный на высоких столбах. Как ни отказывался Матвей Алексеевич, Кирилка навязал ему двух икряных лососей.

— Сегодня в школу идем, — с радостным волнением говорил молодой нанаец.

— Ты ведь не хотел с ребятишками учиться, — с усмешкой заметил Матвей Алексеевич, помогая Иннокентию потрошить рыбу.

— Я не с маленькими. Аня нас, взрослых, будет учить вечером. Ликбез называется. Иннокентия я тоже уговорил учиться. Вон спроси его сам.

— Однако, пойду, — сказал Иннокентий таким тоном, будто его самого удивляло такое опрометчивое решение.

Росла куча выпотрошенных рыбин. В большом берестяном туесе — рубиновая кетовая икра. Кета — рыба нежная, ее обрабатывают немедленно, чтобы не повредить.

А к берегу причаливают все новые лодки. Крики и смех, лай собак, радостный визг ребятишек сливаются в один веселый, праздничный шум. И везде кета: на деревянных помостах, в лодках, в руках черноволосых девушек. Сверкают на солнце остро отточенные ножи, и, вспоротая легким взмахом, падает в корзину рыба. Ребятишки и взрослые с удовольствием лакомятся свежей рыбой, поедая ее сырую, без соли.

Матвей Алексеевич невольно морщится, видя такое пиршество. Привычка есть сырую рыбу, недоваренное мясо, общение с собаками заражают детей болезнями. Недавний осмотр это подтвердил. А попробуй-ка отучить от этого людей, уверенных, что сырая рыба очень полезна человеку! Придется вести настойчивую борьбу.

Когда Мартыненко покидал рыбаков, Кирилка предупредил:

— В школу сегодня приходи, Матвей Алексеевич, учиться начинаем.

Во время ледостава амурские стойбища и села бывают надолго отрезанными от мира. Несколько дней по реке идет шуга — ледяное сало. Могучая река не поддается морозу. Днем и ночью шуршат ледяные кристаллики в свинцовой воде. В такие дни и не пытайся плыть на лодке: моментально обледенеют борта и весла — и пропал пловец. Все шире становятся забереги. Густой туман стоит по утрам над рекой. Уже огромные льдины — ледяные поля плывут по ее глади, дробясь и ломаясь на отмелях и выдающихся в реку мысах. Обломки дыбятся, встают на ребро да так и вмерзают в лед, делая реку почти непроходимой. Но сколько ни наблюдай за рекой, замерзает она, стихает внезапно, обычно ночью, когда крепчает мороз.

Притихшей, умиротворенной увидел реку Матвей Алексеевич, придя на берег. Ледяная равнина дышала бодрящим холодом, и синеву ее поверхности подчеркивала горностаевая белизна покрытого снегом берега. По всей отмели лежали заботливо перевернутые и уложенные на обрубки дерева рыбачьи лодки.

Теперь недели три не будет ни писем, ни газет. Ну с этим еще можно мириться. А что, если тяжело заболеет кто-либо из жителей, если потребуется вмешательство хирурга? Да и не только хирурга. Много на свете болезней, не подвластных фельдшеру.

Сегодня Матвея Алексеевича пригласили в семью Бельды. Жена Ивана — Ненге приходила чуть свет, просила:

— Приходи, пожалуйста, сына лечи.

Не часто вызывают фельдшера нанайцы. Стало быть, серьезно заболел маленький Октябрь (так назвали мальчика по совету Ани), если пугливая Ненге решила обратиться за помощью.

Чтобы попасть к больному, нужно перейти через протоку в стойбище Тондон. Внимание Матвея Алексеевича привлек человек, бежавший что есть духу по гладкому, чуть потрескивавшему зеркальному льду.

— Подожди! — кричал человек. Фельдшер присмотрелся, узнал Кирилку, — Подожди меня!..

Кирилка, запыхавшийся, веселый, одет по-праздничному: расписные улы на ногах, расшитая орнаментом кожаная куртка, на голове беличья шапка, за поясом расшитые рукавички, но и без них жарко Кирилке. Так и пышет от парня здоровьем.

— Ты чего кричал? — спросил Матвей Алексеевич.

— Лед проверить хотел... — переведя дыхание, проговорил Кирилка. — Никто еще не ходил.

— А откуда ты узнал, что я пойду по льду? — спросил Мартыненко, растроганный вниманием юноши.

— Ненге говорила.

Шли по тонкому льду на некотором расстоянии друг от друга, так распорядился Кирилка. На ходу он сообщил, что охотники собираются соболевать. В нынешнем году разрешили отстрел соболя по лицензиям.

В стойбище царило праздничное настроение. От дома к дому ходили парни в таких же чистых и нарядных охотничьих одеждах, как у Кирилки. Охотники были заметно навеселе, они пытались петь, шутили с девушками, задирали друг друга. То тут, то там в кружке зрителей объявлялись силачи.

Пришли в стойбище и несколько молодых удэгейцев. Они держались особняком. Одеты удэгейцы были щеголевато, аппликации и вышивки на их одеждах гораздо изящнее нанайских. В черных, аккуратно заплетенных волосах блестели на солнце нитки бисера.

Удэгейцы очень похожи на северо-американских индейцев. Такой же орлиный профиль, такие же стройные, полные достоинства люди. Каждый год перед зимним охотничьим сезоном приходят удэгейцы в Тайхин и другие приамурские крупные стойбища, чтобы приобрести охотничьи припасы, продовольствие, выпить водки и погулять с нанайскими девушками. Последнее обстоятельство больше всего раздражает гостеприимных нанайцев. Не раз такие вот посещения кончались тем, что в какой-либо из фанз недосчитывались взрослой дочки или жены.

Зная об обычае умыкания невест, Матвей Алексеевич пошутил над Кирилкой:

— Пока охотишься, украдут твою невесту.

— Не украдут, если сама не захочет, — посмеивается парень.

— А как с учебой? Пропустишь занятия, не догонишь потом.

По лицу парня пробежала тень, он вздохнул:

— Думал. С учительницей говорил... Соболевать надо идти! Не ходить — как жить стану? Я пораньше из тайги вернусь, целыми днями буду учиться. Книгу с собой в тайгу возьму.

Да, соболевать Кирилке нужно. Трудно парню овладевать наукой, ох как трудно.

С уважением слушал Матвей Алексеевич своего молодого друга и верил в него. Славный, неиспорченный парень, самобытный и сильный духом. Он добьется своего. Как хватает у него упорства в долгодневных походах по тайге добывать хитрющего соболя, так хватит упорства добыть знания, скрытые в книгах.

У фанзы Ивана Бельды Кирилка оставил Матвея Алексеевича. Ему предстояло еще уложить в дорогу нарты, накормить собак.

— Проводить меня приходи к Анюю! — крикнул уже издалека Кирилка.

Матвей Алексеевич открыл дверь фанзы Ивана и очутился в жилом помещении с ярко пылающим камельком. В тусклое оконце, заклеенное бумагой, еле пробивался дневной свет. От постоянно дымящего очага стены фанзы были закопчены дочерна. Матвей Алексеевич остановился. Картина, которую он увидел, освоившись с полумраком жилья, удивила и возмутила его. На кане сидел Иван, поджав под себя ноги, а перед ним стоял человек и сильно тряс хозяина фанзы за грудки. Иван не пытался обороняться. Голова его моталась из стороны в сторону. У окна, прижав к себе ребенка, стояла испуганная Ненге.

— Вот соболевать пойду... — заговорил Иван, видимо продолжая давно начатый разговор с человеком, вцепившимся в его куртку сухими, жилистыми пальцами.

— Ты говорил так много раз, — прошипел в ответ странный гость. — Благодетель не может ждать. Ты нарушил закон. Наказание ждет тебя, неверный Иван Бельды!

— Что тут происходит? — решил, наконец, вмешаться Матвей Алексеевич.

Незнакомец отпустил Ивана, шагнул к двери. Здесь было светлее, и Мартыненко узнал человека, так властно распоряжавшегося в чужом доме. Это был дядя Чжан. Высокий, толстый, с длинными усами, таких китайцев рисовали когда-то на цибиках с чаем: важных, в шелковых халатах, блаженно попивающих чай. Матвей Алексеевич редко встречался с этим пожилым угрюмым человеком, отсиживающимся у себя дома или в лавке у племянника. Доходили до фельдшера слухи, что дядя Чжан где-то в тайге имеет опиумные плантации, но Матвей Алексеевич не особенно этому верил.

Чжан, обернувшись, сказал угрюмо:

— Наши дела. И вас это не касается. Скажи ему, Иван.

— Да, да, — пробормотал Иван. — Маленько дело есть с Чжаном.

— Пусть так, но сейчас попрошу не мешать мне, — сухо ответил фельдшер. — Здесь лежит больной ребенок, и тут не место для выяснения отношений, тем более в такой форме. Попрошу вас выйти.

Чжан вышел, с силой хлопнув дверью.

— Почему он пристал к тебе? — спросил Матвей Алексеевич Ивана Бельды.

Иван молчал, продолжая сидеть, словно и не слыхал вопроса. Фельдшер оставил его в покое, взял на руки горевшего в жару ребенка.

— Ну, как, крестник? — заглядывая в рот малыша, осведомился Матвей Алексеевич. — На что жалуемся?

Ненге с суеверным ужасом смотрела на черную трубку, которую русский лекарь прикладывал то к груди сына, то к спине, напряженно прислушиваясь. Лицо его стало серьезным.

— Пневмония, — произнес, наконец, фельдшер.

— Лечи, — с тоской прошептала Ненге.

Иван продолжал сидеть, безучастно глядя в угол.

— Воспаление легких у твоего сына, понимаешь?

Где понять бедной женщине мудреное название болезни, когда она умеет произнести по-русски всего десятка два самых необходимых слов? Ребенка надо держать в тепле, ставить горчичники, банки, давать лекарства. Все это не сделает, при всем желании, молодая, рано отцветшая женщина с испитым лицом, в рыбьем засаленном халате.

В двери фанзы тянуло холодом. Дуло из щелей в стенах, в углах серебрился толстый слой инея.

— Закутывай потеплее ребенка и иди в больницу, к Груше. Понимаешь? Там ребенок будет жить. И лечить его будем там. — Матвей Алексеевич повел рукой. — Холодно. — Он поежился, подул на руки.

Женщина все поняла, укутала сына в одеяло, что-то сказала мужу по-нанайски и вышла из фанзы.

Матвей Алексеевич присел рядом с хозяином, тронул его за плечо.

— Зачем приходил к тебе этот толстый?

— Он велел молчать, — неуверенно отозвался Иван.

— Не знал, что ты такой трус, — насмешливо заметил фельдшер. — Я считал, что ты смелый человек, охотник.

Слова лекаря больно задели самолюбивого нанайца. Он спрыгнул с кана и воскликнул:

— Плохо говоришь, лоча! Я никого не бойся. Один закон бойся.

— Советских законов нечего бояться, только плохие люди боятся их, — пояснил Матвей Алексеевич.

— Зачем советский? Другой закон есть! — закричал Иван и неожиданно быстро полез под кан. Через минуту вылез обратно, держа полные пригоршни звякающих предметов. — Вот, смотри!

Недоумевая, Матвей Алексеевич разглядывал серебряные украшения: браслеты, серьги, какие-то неизвестного назначения подвески, бляшки. Подобные безделушки носит каждая нанайская женщина: и самые юные девушки и дряхлые старухи.

— Когда женился, покупал у купца-китайца, в долг покупал, — торопливо рассказывал Иван. — Пять соболей отдал купцу, пять лис, две медвежьи шкуры давал — не рассчитался...

Матвей Алексеевич начинал понимать, в чем дело.

— Чжан тебе продал?

— Не-е, — замотал головой нанаец. — Купец, однако.

— Купцов-то на Амуре, кажется, больше нет. А Чжан здесь при чем?

— Купец его послал долг собирать. Купец в Китае, далеко, Чжан близко. Чжан вроде его слуги.

— А с других Чжан собирает долги? — спросил фельдшер, пораженный услышанным.

— С других тоже собирает, кто должен.

— Так что же вы не жалуетесь? В сельский Совет обратились бы. Купец и его пособник Чжан не имеют права собирать старые, да к тому же еще и несправедливые, грабительские долги. Понимаешь ты это, Иван?

— Понимаю, — согласился Иван и добавил убежденно: — Долг платить надо — тоже понимаю...

— А ты не плати. Надо обо всем сказать в Совете. Вместе пойдем, расскажем. В волость поедем, а?

Иван молчал.

Насколько же наивны и доверчивы эти рыбаки и охотники с их представлениями о чести, о законах! Давно в стране Советская власть, а они покорно подчиняются агентам заграничного купца, сидят в долговой кабале.

— Ты тоже собираешься соболевать? — переменил тему разговора Матвей Алексеевич.

— Чжан маленько мешал. Теперь собираюсь. Один, однако, пойду. В Сретенское еще надо ехать, продукты покупать.

— А почему здесь, в Тайхине, не берешь, как другие?

— В Сретенском дешевле.

— Ты меня сегодня удивляешь, Иван. — Матвей Алексеевич вернул хозяину украшения. — Цены-то одинаковые и в Сретенском и в Тайхине.

— Неодинаковы! — покачал головой нанаец. — Там порох пятьдесят копеек коробка, а у нас семьдесят. И сахар дороже и мука.

Озабоченный услышанным, Матвей Алексеевич решил зайти в сельсовет, посоветоваться с Сергеем Киле, как бороться с таким вопиющим нарушением законов. Жаль, что нет Петра Щуки. Он все еще находится в дальней поездке по таежным стойбищам нанайцев, орочей, ульчей, улаживает кооперативные дела. Мартыненко мучила совесть, что он раньше не интересовался всем этим, что ни разу не использовал своего права проверить работу кооператива, отданного в руки продувного Вана.

Матвей Алексеевич слышал о разговоре Сергея Киле и Марии Щуки с заехавшим в стойбище Киреевым. Они настаивали на том, что надо сместить Вана и прислать другого продавца, но Киреев сумел убедить их, что дважды нельзя наказывать Вана, что работник он хороший, да и заменить его буквально некем

Сергей Киле, которого Матвей Алексеевич застал в сельсовете, выслушал фельдшера и с обескураживающей непосредственностью сказал:

— Я сам платил этому черту Чжану старый долг. Китайскому купцу задолжал.

— Ну и дурак! — рассердился Матвей Алексеевич.

— Дурак, — согласился Сергей.

— И сейчас платишь?

— Нет! Про старое говорю. Что с ним сделать? — председатель поскреб затылок.

— А цены? Цены-то в лавке завышают?

— И цены завышают. Узнавал. Ван говорит: для нашего стойбища такие цены. В крае так решили.

— Не может этого быть. Цены должны быть едины, понимаешь?

— Что же делать? — размышлял Сергей.

— Ты власть. Собери исполком, вызови Вана и Чжана, и разберитесь. Их надо привлечь к суду. Это же грабители, настоящие волки.

— Верно! — обрадовался Сергей. — Соберем исполком, но только после соболевания.

Мартыненко хотел было возразить, что затягивать не следует, но, вспомнив, что и для председателя охота на соболя — жизненно важное дело, промолчал. Да и никуда не уйдут эти шкуродеры-китайцы.

После полудня стойбище прощалось с охотниками-соболевщиками. Старики родители, сестры, жена целовали охотника в обе щеки, желали ему удачи, а он низко кланялся всем.

У дверей звонко лаяли собаки, возбужденные предчувствием дороги. На легких нартах виднелись умело уложенные припасы, палатка, притороченные ружье, копье и лыжи, подбитые сохатиной кожей. Крики провожающих, лай собак слышались повсюду.

Даже учительница Аня не могла удержать ребят в школе. Пришлось уступить их горячей просьбе — отпустить по домам.

После обеда Аня сидела у окна и наблюдала праздничную суматоху в стойбище. В классе тепло, пахнет смолой. Накануне ребята плели гирлянды из еловых веток, украшали ими стены. Вот и в тайге так пахнет: хвоей, свежим снегом, сладковатым дымом бивачных костров... Счастливый Кирилка! Аня сама с удовольствием встала бы на лыжи и отправилась в тайгу, вон к тем синим сопкам. Правда, не следовало бы Кирилке пропускать занятия. Но жить человеку на что-то нужно. Обещал взять книжки: В тайге буду читать».

Как-то Лия сказала Кирилке: «Своей неистощимой любознательностью ты знаешь, на кого похож?» — На кого?» — «На Мартина Идена. Есть такой герой романа». Аня коротко рассказала о нем. «А у тебя есть такая книга?» — загорелся Кирилка. «Нет, но я достану ее, как только ты научишься бегло читать».— «Как бегло? Бежать и читать?» — «Смешной ты у меня ученик, Кирилка...»

В окно постучали, Аня вскочила со стула.

— Аня, прощаться пришел! — крикнул Кирилка. Улыбающееся лицо парня прильнуло к стеклу. Он нагибался, удерживая рвущуюся из рук упряжку собак .

Лия накинула платок, шубейку и выбежала на улицу. По слабо протоптанной дорожке между разбросанными фанзами мчались собачьи упряжки.

— Тах, тах, тах! — подбадривали собак охотники.

А Кирилка хорош в странном для Ани, экзотическом одеянии. Сколько искусства в этих вышивках на куртке, в покрое ее, в мягких улах из сохатиной кожи, тоже украшенных орнаментом. Ничего лишнего в одежде, в снаряжении.

Черные глаза Кирилки смотрят на Аню открыто и весело. И ей становится легко, весело, хочется смеяться.

— Книжку ты мне обещала, — напомнил Кирилка.

Аня кинулась в школу и принесла маленький томик Пушкина, любимый томик, с которым никогда не расставалась.

Кирилка полистал книгу.

— Буквы, однако, совсем маленькие, — смутился он. — Но все равно прочитаю. Спасибо. Я тебе лису привезу из тайги.

— Как по-нанайски «лиса»?

— Соли. Если черная такая лиса, как уголь, посыпанный снежком, то «сохарила сулэ би».

— Принеси мне «сохарила сулэ би», — засмеялась Аня. — Ну, желаю удачи. Или как там у вас, охотников? Ни пуха ни пера! Отец мой тоже любит охоту. Мать ему всегда говорит: «Ни пуха ни пера!»

Мимо пролетали последние упряжки. Кирилка, выпустив руку учительницы, крикнул на своих собак и побежал рядом, придерживаясь за нарты. И вот, взметнув на повороте снежную пыль, нарты и охотник скрылись из виду.

Долго будет бежать по одному следу караваи охотников. Постепенно, группами, соболевщики ста нут сворачивать в стороны, на заранее облюбованные по общему уговору угодья.

Надо обладать выносливостью таежного человека, чтобы бежать рядом с собачьей упряжкой много километров. Надо обладать незаурядной закалкой, чтобы проводить ночи у костра, под открытым небом, при сорокаградусном морозе. Надо обладать смелостью, чтобы не растеряться, если один на один встретишься в тайге со злобным медведем-шатуном. Надо быть нетребовательным в пище, довольствуясь строганиной из щуки или леща да тушками убитых в пути белок. Словом, надо родиться в тайге, вырасти в тайге, стать частью таежной природы, чтобы отважиться на долгие месяцы уйти в ее зимнее безмолвие.

— Желаю тебе удачи, Кирилка, — повторила девушка, продолжая глядеть в ту сторону, где скрылись охотники.

Через день Матвей Алексеевич вел прием в амбулатории — маленькой комнатке в этом же больничном доме. А посетителей становится все больше. Раньше к Мартыненко обращались лишь в тех случаях, когда шаман отказывался лечить, ссылаясь на всесилие злых духов, или когда камлание явно не помогало. Приходили все больше женщины и дети. Женщины, приводя ребятишек, быстро привыкали к новым приемам врачевания.

Посетители нерешительно переступали порог амбулатории, долго переминались у дверей, не решаясь присесть на белоснежные скамьи, украдкой заглядывали за дощатую перегородку, где за столом сидел Матвей Алексеевич. Ребятишки морщили носы, принюхиваясь к запаху лекарств, черными глазенками следили, как Груша кладет в кастрюлю с кипящей водой блестящие ножи и похожие на ножницы железные предметы.

— Ну что ж, Груша, иди приглашай, кто там первый? — говорил Матвей Алексеевич.

Так бывало каждый раз. Груша выходила в тесную приемную и уговаривала показаться врачу. Если бы не ласковый, дружелюбный голос Груши, многие из этих трепетно ожидающих пациентов так бы и не осмелились рассказать о своих недугах.

— Иди ты, эниэ, — зовет Груша пожилую женщину. Та благодарно улыбается: Груша назвала ее матерью. Придерживая на груди расшитый халат, больная входит в амбулаторию, садится на краешек табуретки у стола.

— На что жалуетесь? Болит что? — спрашивает Матвей Алексеевич.

Женщина вздыхает, смотрит на Грушу, ища у нее поддержки. Потом тихо произносит:

— Хэмдэ... энуси... Хэмдэ.

— У нее болит желудок, — поясняет Груша.

Мартыненко до сих пор научился лишь здороваться по-нанайски, а Груша уже свободно разговаривает с жителями о несложных делах. И это очень нравится нанайцам. Женщины охотно учат ее, объясняя названия предметов и явлений. Груша любознательна и способна. Она давно усвоила латинские названия лекарств и болезней. Могла даже определить, чем человек болен. Нередко, когда Матвей Алексеевич уезжал по вызову в отдаленное селение, Груша самостоятельно назначала и готовила больным лекарства. Жители стойбища считали Грушу не менее искусной, чем ее богатырь муж.

— Раздевайтесь, надо посмотреть, — приглашает пациентку Матвей Алексеевич.

Поняв, что от нее требует лекарь, женщина испуганно вскакивает, намереваясь уйти. Груша удерживает ее.

— Раздевайся, эниэ. Снимай халат.

— Нельзя... Хусэ най...

Хусэ най — мужчина, значит. Это слово уже знакомо Матвею Алексеевичу: не раз он слышал подобный ответ от жительниц стойбища.

Он вздыхает с досадой, бросает взгляд на жену.

Груша берет за плечи женщину, ведет ее за занавеску. Этот уголок фельдшер в шутку называет Грушиной приемной. Нашептывая что-то пациентке, Груша раздевает больную, осматривает ее.

— Говорит, когда голодна, желудок болит, — сообщает Груша. — Думаю, Матвей, у нее гастрит.

Мартыненко недовольно ворчит себе под нос: «Лечи таких вот, на расстоянии. Что я — ясновидец, шаман какой?..» И задает вопросы Груше: есть ли у больной изжога, болит ли временами грудь; что чувствует, когда поест жареного мяса. Задумчиво барабанит по столу пальцами. Что ж, пожалуй, похоже на гастрит.

Больная уже одета и снова сидит у стола, бережно придерживая градусник. Пациентке вручают порошки, микстуры, и Груша долго втолковывает ей, как нужно употреблять эти лекарства. Бывало уже не раз, что, желая ускорить выздоровление, больные выпивали лекарство в один прием.

Фельдшер вызывает нового посетителя. Теперь у стола появляется парень. Жалуется на ногу. С готовностью засучивает штанину, показывает побагровевшую икру. Неосторожно ставил перемет, в ногу впился отточенный крючок.

— Вместо рыбы сам попался, — пытается шутить парень, превозмогая боль.

Матвей Алексеевич внимательно осматривает ногу.

— Э-э, парень, вырезать придется крючок. Не струсишь?

— Режь, зарастет, однако, — бодрится парень.

Парня укладывают на топчан, обитый клеенкой.

Он посмеивается, хотя по лицу видно: не по себе незадачливому рыбаку. Парень старается не глядеть на эмалированный тазик, в который Груша укладывает сверкающие на солнце инструменты. Она привычно делает свое дело, отвлекая внимание парня от предстоящей операции расспросами о доме, о рыбалке.

Вот уже злополучный крючок извлечен. Парень сидит на топчане, отирая пот со лба: больно было, терпел. Он отвечает на вопросы Груши и гладит темными пальцами невиданной белизны повязку, радуясь ей, как украшению.

— Можешь идти. Через день придешь на перевязку, — напутствует парня Груша. — До свадьбы заживет. Есть невеста-то?

— Есть, — весело скалит белые зубы парень.

— На свадьбу не забудь позвать.

— Приду звать, — обещает парень, прощаясь. Думает: хорошая лекарка, веселая. Лекарь молчит больше, боязно его, а Груша веселая, шутить любит.

Красива молодая жена у Сергея Киле. Ее большие черные глаза смотрят открыто и радушно; такой взгляд присущ тем, кто видит в жизни радость. Эри, так зовут молодую женщину, пришла показать новорожденную. Ей не приходится ждать. Нанайцы охотно уступают очередь смелой Эри: «Иди, мы подождем маленько».

Счастливая мать с улыбкой смотрит, как Груша разворачивает пеленки.

— Как наша Антонина? Как наша пионерка поживает? — воркует Груша, осматривая ребенка.

Состоянием девочки остается доволен и фельдшер. Антонина — первый ребенок в стойбище, родившийся не в шалаше, а под крышей больницы.

Когда оборудовали больницу, Груша настояла, чтобы отгородили комнату и для родильного отделения. Поставили две койки. Иннокентий сделал две детские кроватки, покрыв их деревянные части затейливым орнаментом. Даже об игрушках позаботился, хотя Груша и говорила старику, что в кроватках будут лежать совсем маленькие несмышленыши.

Как-то к Матвею Алексеевичу пришел расстроенный Сергей Киле. Он вздыхал шумно и потихоньку про себя чертыхался.

— Что с тобой стряслось? — осведомился Мартыненко.

— Со стариками поругался, с тещей и тестем, — удрученно ответил Сергей. — Жена рожать собралась, ну и они уже устроили в тайге шалаш. Жену велят туда тащить, пока не поздно.

— Неужели потащишь? Ты с ума сошел, Серега!

— Зачем с ума! — обиделся Сергей. — Видишь: к тебе пришел. В больницу хочу жену привести. Спросить пришел, когда можно.

— А старики?

— Чего старики! Я муж! Я председатель! Чего старики? — кипятился Сергей, намеренно возбуждая себя, чтобы не сдаться на уговоры родителей.

В тот же день Эри привели в больницу. Это событие повергло в смятение стариков и старух; люди помоложе отнеслись к нему не с осуждением, а скорее с любопытством: что из этой затеи получится? У больницы толпились женщины, заглядывая в окошко на лежащую под серым одеялом Эри. Кое-кто пытался проникнуть в комнату, но Груша была непреклонна и никого не пускала.

И, конечно, в толпе любопытствующих были мать и отец Эри. Жаль родителям свое детище. Пропадет дочь, отступив от извечных законов предков. А если и родится ребенок живым, то болеть будет, потому что нельзя рожать в теплой комнате, о том любой таежный человек знает.

Родители настойчиво требовали, чтобы им возвратили дочь, обидными словами ругали глупого зятя, совсем потерявшего ум в этом сельском Совете.

Но пришлось старикам уйти ни с чем. Сергей пригрозил им, что отречется от них, если они не оставят в покое Эри.

Появления ребенка ждали не только Сергей и родители Эри, ожидало все стойбище. Ведь таинство рождения должно проходить в глухой тайге, среди природы, а тут председатель Киле решил поступить по-новому. Не ждет ли его большое несчастье?

Но Эри благополучно родила дочь. Едва она оправилась от родов, в больницу зачастили женщины-нанайки. Они с восхищением щупали белые как снег простыни, на которых лежала Эри, такую же рубашку, сшитую искусными руками Груши, смотрели ребенка, стараясь обнаружить какой-нибудь недостаток у смуглой девчушки. Но все было хороню. Мать счастливо улыбалась подружкам, потчевала их больничным обедом и невиданным еще в стойбище яблочным компотом. А мать Эри так и жила в больнице, беспокоясь о здоровье любимой дочки, и ее с трудом выпроваживали домой по вечерам.

Через десять дней Эри выписали. И опять сошлись люди, чтобы посмотреть на роженицу и ребенка. Груша сама укутала девочку и хотела уже вынести ее из дома, но родители Эри запротестовали:

— Нельзя выносить в двери, в окно подавай, — настаивали они.

Сергей только смущенно разводил руками: «Что с них взять: старики!»

— Но почему же обязательно в окно? — допытывался Матвей Алексеевич.

— Чтобы черт не нашел следов нашей внучки.

— Но ведь из шалаша тоже выносили ребенка?

— В шалаше дыру другую делают, следы путают, — поясняли старики.

Так и принял дочку Сергей через окно: решил на сей раз уступить старикам.

А после Сергею и Эри пришлось выдержать еще один бой с родителями и многочисленными родственниками, когда давали имя дочери. Были названы самые различные имена. Кто-то советовал по старому нанайскому обычаю назвать девочку «трухой». Дав такое неказистое имя, можно ввести в заблуждение злых духов, приносящих людям болезни и горе. В конце концов верх одержал Сергей, и девочку назвали Антониной.

После Эри уже две женщины родили в больнице, чем окончательно утвердили мнение, что нет вреда ни матери, ни новорожденному от того, что они находятся под крышей дома, а не в холодном шалаше, в тайге.

Приняв всех пациентов, Матвей Алексеевич отпустил Грушу и уже сам собирался покидать амбулаторию, как заметил в темном углу прихожей мальчика лет четырнадцати. Видно, он никак не мог осмелиться подойти к фельдшеру, уступая свою очередь другим.

Матвей Алексеевич пригласил парнишку к столу.

— Что у тебя?

— Отец прислал... — с запинкой произнес парнишка, уставившись глазами в пол.

— Ну, рассказывай, — ободрил его Матвей Алексеевич.

— Собака у нас обгорала, — осмелился парнишка. — Отец послал: «Пусть Матвей даст лекарство собаку лечить». Хорошая собака, — добавил от себя мальчик, вздохнув, — Вожак...

— Собак я не лечу, — мягко заметил Матвей Алексеевич.

— Говорили: всех лечишь, — поднял глаза парнишка.

Ну что с таким поделаешь! Мартыненко порылся в шкафчике, достал банку с мазью, подал мальчику.

— Попробуй помажь ожоги, авось выживет твой пес, — сказал он. Парнишка живо схватил склянку и выбежал из амбулатории.

Возвращаясь домой, Матвей Алексеевич вдруг вспомнил, что так и не проверил цены в кооперативной лавке. Решил, не откладывая больше, заняться этим делом. Можно ведь найти управу на обнаглевших мошенников. Жаль, что нет Петра Щуки. Жена его тоже в отъезде, на курсах кооператоров. Сергей Киле и другие соболюют. Но ждать их возвращения нельзя.

Груша поддержала мужа:

— Иди и проверь. Если что — судить надо таких мерзавцев. Только ты с ними будь осторожен. Про Чжана всякое говорят.

— Ну, мы с тобой калмыковцев не боялись, а Чжан-то нам не страшен, — усмехнулся Матвей Алексеевич.

Кооперативная лавка размещалась в доме, крытом гофрированным американским железом. По сравнению с убогими фанзами дом этот казался огромным. Один Апа Бельды имел еще такой дом, но и то поменьше размером.

Цепной пес яростным лаем встретил Матвея Алексеевича. На дверях висел большой замок. Ван открывал лавку, когда ему вздумается.

Мартыненко настойчиво постучал в ставню.

В доме ни звука. Матвей Алексеевич собрался было уходить, как дверь приоткрылась и показалась усатая голова Чжана.

— Доктор хочет что-то купить? — спросил Чжан, любезно улыбнувшись.

— Вы бы сперва пустили в лавку, потом спрашивали, — с иронией отозвался Матвей Алексеевич.

— Милости просим, заходите! — сияя, Чжан широко распахнул двери.

Входя следом за ним, Матвей Алексеевич подивился: где китаец так хорошо научился говорить по-русски?

Словно читая его мысли, Чжан обернулся и сказал:

— Вас удивляет, наверно, что я хорошо говорю по-русски? Но я родился и почти всю жизнь прожил во Владивостоке. Там научился, хотя русский язык, — в улыбке шевельнулись вислые усы, — гораздо труднее китайского. Да... товарищ Мартыненко.

«Товарищ» он сказал с запинкой, слово это для Чжана было явно непривычным, он легче сказал бы «сударь» или «господин».

Сразу за длинными темными сенями было просторное помещение, ограниченное с трех сторон прилавками. На стенах — полки, беспорядочно и неряшливо заваленные товарами. За прилавком стоял приторно улыбавшийся Ван. На улице сторож, тоже китаец, с грохотом открывал тяжелые ставни. В лавке становилось светлее.

— Очень рады, — не переставая скалить зубы, кланялся Ван, прижимая к груди тонкие нервные руки. — Вы давно не ходили в лавку. Груша мало-мало ходи, Матвей Алексеевич не ходи. Шибко плохо есть, а? — Ван хватался за вещи, разбросанные на прилавке, суетился, явно нервничал.

Мартыненко не хотел себе признаваться, что его очень тревожит предстоящий разговор, словно не он пришел уличать китайцев в обмане, а они его. Так всегда чувствуют себя честные люди, уличая негодяев.

— Вам что отвесить? Сахарку? — угодливо спро

сил Ван, заглядывая в глаза Матвея Алексеевича.— Вот сарпинка есть. Шибко хорошая сарпинка.

— Сарпинки не нужно, и сахару тоже. Я пришел как председатель ревизионной комиссии.

Лица торгашей вытянулись. Чжан быстро овладел собой, снова заулыбался, пригласил вежливо:

— О деле можно говорить в комнате. Прошу! — И буркнул несколько слов по-китайски своему племяннику.

Ван наклонил голову, скрылся в сенях.

Матвей Алексеевич прошел в небольшую комнату. Низенький китайский стол, на полу циновки. Но были и стулья. На стенах — шелковые полотнища с иероглифами.

Ван предложил гостю стул. Молчаливый и угрюмый сторож внес на подносе чайник и маленькие фарфоровые чашечки.

Чжан сам разлил чай, предложил гостю, учтиво поклонившись.

Матвей Алексеевич осторожно принял прозрачную, как яичная скорлупа, чашечку, отхлебнул. Напиток был ароматен. Мартыненко поставил чашку на стол и, избегая смотреть хозяину в глаза, сказал:

— Нанайцы жалуются, что вы их обсчитываете. Я пришел проверить, правильна ли жалоба. Покажите накладные на товары, прейскурант цен. Просьба моя понятна? Думаю, что вы — люди неглупые и понимаете, что рано или поздно любое мошенничество вскрывается. Не так ли?

Пока Матвей Алексеевич объяснял цель своего прихода, на пергаментном лице Вана проступили темные пятна, кожа на скулах натянулась, глаза гневно сузились. А Чжан оставался невозмутимым. Он подлил в чашку Матвея Алексеевича чаю, пододвинул поближе.

Ван вскочил, словно ужаленный.

— Кто говори? Его шибко плохие люди есть. Никто не обсчитал. Разве можно? Советская лавка есть, кооператив!

— Разве можно допустить подобное? — делая изумленное лицо, подтвердил Чжан.

— Вы не волнуйтесь, давайте говорить спокойнее, — сказал Матвей Алексеевич, хотя у самого руки дрожали. — Я прошу у вас документы. Если вы не виновны, то и разговор будет закончен. Но прежде надо убедиться.

— Нет документы, — холодно ответил Ван. Хотя он только что униженно вел себя, чувствовалась в сухоньком его теле хватка хитрого хищника. С таким нелегко бороться, но Матвей Алексеевич не собирался уступать.

— Я не уйду, пока не просмотрю документы, —« решительно заявил он, кладя руки на стол. — Поймите, что я лицо официальное.

Ван вопросительно взглянул на дядю, что-то про читал в его глазах, улыбнулся, прижал руки к груди

— Зачем сердиться? Можно все хорошо делать, а? — И скрылся за дверью. Через минуту вернулся, положил перед Мартыненко пачку помятых бумаг, какие-то ведомости. Матвей Алексеевич стал внимательно просматривать их. С подобной документацией ему приходилось иметь дело еще в Полетном. Сравнение цен в накладных, и тех, которые называли нанайцы, подтверждало жульничество Вана. Продавец самым бессовестным образом завышал стоимость товаров на десять, двадцать и даже на пятьдесят процентов. Об этом Матвей Алексеевич прямо заявил Вану.

— Все врут, плохие люди! — заорал Ван. — Вот цена, вот цена, — повторял он исступленно, потрясая пачкой накладных. — Врут! Я их жалел, шибко жалел всех, а они врут!

Пока Ван бесновался, Чжан улыбался, как бы прося у гостя снисхождения к слабости племянника. Потом на одно мгновение он сдвинул тонкие брови, бросив быстрый, как молния, взгляд на Вана. Ван внезапно умолк, словно ему закрыли рот ладонью, сгорбился, вышел из комнаты. «Ого! Дядя-то, оказывается, не последний человек в этом доме», — отметил Матвей Алексеевич.

— Нервы, — снисходительно проговорил Чжан, указывая на закрывшуюся за Ваном дверь. — Трудно работать с нанайцами. Невежественный народ. И вам тоже трудно, я знаю...

— Ваш племянник обсчитывает жителей. И я это докажу, — пообещал Матвей Алексеевич.

— Я не считаю, что Ван совсем невиновен, — хладнокровно начал Чжан с. вежливой улыбкой. Фельдшер насторожился. — Вы не найдете такого торговца, который бы немножко не мошенничал. А потери при перевозке, а мыши, а другие непредусмотренные потери? Ведь это торговля, дорогой мой доктор. Отсюда и мошенничества происходят.

— Потери учитываются официально. Есть нормы, — возразил Матвей Алексеевич.

— А вы поторгуйте! Нет, верно, попробуйте поработать хотя бы день и тогда убедитесь, что нормы эти незначительны, да!

— Если уж я пришел говорить вам неприятные вещи, — пропуская мимо ушей слова Чжана, продолжал Мартыненко, — то позвольте вас спросить, уважаемый, какое вы имеете право собирать долги для китайского купца, долги многолетней давности, сомнительные притом долги? Для вас что, советские законы не писаны? Может, тоже будете отрицать?

— Зачем отрицать, когда надо еще доказать, — не смущаясь, отозвался Чжан, поглаживая тонкой, женственной рукой длинные усы. — Я хочу только напомнить вам, дорогой доктор, что мы с вами живем в тайге... — В голосе его зазвучала металлическая нотка.

— Это что, угроза?

— Нет, зачем же? Просто дружеское предупреждение. Еще чаю? — нагловато щурясь, спросил Чжан.

— Благодарствую! — сердито отозвался Матвей Алексеевич. Он подал Чжану пачку накладных и вышел из лавки.

— Приходите в гости, будем всегда рады, — донеслось вслед.

— Приду еще, будете ли рады... — пробормотал Матвей Алексеевич, озабоченный предстоящей нелегкой борьбой.

Аня с нетерпением ждала писем от родителей из Владивостока, но уже не скучала, как в первые дни пребывания в стойбище. У нее появились друзья, масса всяких дел нахлынула на нее — скучать некогда. Днем занятия с ребятишками, вечером ликбез. А тут еще по совету Матвея Алексеевича она стала готовить к Новому году небольшую инсценировку.

Некогда скучать... Разве только вечером, оставаясь наедине с тетрадями, почувствует Аня беспричинную печаль и станет жаль себя. Кажется, одна во всем мире. Уныло шумит ветер за стеной, бросая пригоршни сухого снега в промерзшее, искристое окно. В такие вечера вспоминает Аня Кирилку: где-то он сейчас? Очень хочется девушке, чтобы пришел он в школу, сел, как всегда, у жарко пылающей печки и рассказал какую-нибудь удивительную таежную историю.

«Дитя природы, — назвал его Мартыненко. — Только что начинающее приобщаться к культуре дитя...»

Вечером Кирилка стучал, бывало, в окно, просил разрешения войти. «Ты как заговорщик стучишь,— смеялась Аня. — Я Другой раз и не слышу». — «Зачем заговорщик, стекло боюсь разбить», — с обезоруживающей простотой объяснял Кирилка и смеялся вместе с Аней.

Недавно стук в окошко разбудил Аню. Сердце радостно забилось: Кирилка! Но нет, поздним гостем оказался не он. В комнату вошла Сайла, впустив клуб морозного пара. Она присела у порога на корточки и никак не хотела подходить к столу. С трудом уговорила ее Аня сесть на стул, помогла раздеться, предложила кружку чаю. Участливо расспрашивая Сайлу о здоровье ребятишек, о житье-бытье, она думала: «Чем вызван такой поздний визит?» А Сайла все не решалась объяснить. Она односложно отвечала на вопросы учительницы и, как показалось Ане, уже намеревалась уходить, что-то передумав вот здесь, в комнате, куда привела ее какая-то неотложная нужда.

— Ты хотела мне сказать что-то важное, Сайла? — ласково спросила Аня, привлекая ее к себе.— Ну, говори же, иначе я тебя не отпущу.

Ласка тронула Сайлу. Она осмелела, призналась:

— Учиться хочу! — Лицо ее стало испуганным, смущенным, словно она сказала слова, недостойные женщины.

— Так в чем же дело? Приходи завтра, запишешься в ликбез.

Просьба Сайлы обрадовала Аню. Она дала ей букварь, тетрадь, новый карандаш, резинку с зайцем, нарисованным на одном ее боку. Сайла, как ребенок, обрадовалась, бережно завернула все в платок, снятый с головы.

Уйдя от ненавистного Апы, Сайла изменилась. Она научилась смотреть людям в глаза открыто и независимо. Апа, встречаясь со своей бывшей женой, не выдерживал ее смелого взгляда, ежился, отводил глаза, бормоча про себя: «Черт, однако, вселился в эту женщину. Так смотрит!..» А ведь раньше дрожала при одном упоминании его имени. «И-эх! Меняются, однако, времена. Ничего, однако, не поймешь», — сокрушался Апа, крутя седой головой.

— Хочу читать научиться! — Сайла с благодарностью гладила руку учительницы. — Лекарства узнавать надо, книжки читать. Научусь?

— Обязательно научишься, Сайла, милая! — Аня порывисто обняла ее, прижалась щекой к ее щеке. — Почему же ты раньше не пришла?

— Сейчас боюсь, — прошептала Сайла. — Трудно буквы учить, читать трудно!

— Ну, не трудней, чем научиться бить острогой рыбу, — смеясь, сказала Аня. Она видела осенью, как Сайла, стоя в берестяной оморочке, скользила по бурному Анюю и колола острогой быстрых ленков, когда в такой утлой скорлупе и сидя-то ехать страшно.

Не откладывая, Аня принялась объяснять Сайле, как произносятся буквы алфавита, заставила писать крючочки и палочки...

По субботним вечерам занятий не было. Аня решила использовать это время для репетиций. Она достала в Сретенском пьесу «Великий коммунар». Больше никакой не было в сельской библиотеке. В пьесе действовали короли пажи, парижские коммунары. Пришлось сильно сократить пьесу, чтобы обойтись меньшим числом участников. Сама Аня взяла роли королевы и пажа. Роль короля взял Матвей Алексеевич. Спектакль приурочивался к Восьмому марта Впервые в стойбище будут праздновать день женщин.

С замиранием сердца ждала этого праздника Сайла. Ей поручили организовать выставку вышивок. От своей матери — лучшей мастерицы стойбища она научилась вышивать гладью и делать искусные аппликации. Теперь Сайла решила, что она вышьет ковер и подарит его супругам Мартыненко. Много сделали они для нее, ой как много! Самый красивый ковер подарит им.

Сайла открыла свою шкатулку, чтобы выбрать образцы вышивок и аппликаций. Образцы, изготовленные из бересты, перешли к ее матери от бабушки, так древни были они.

И тут Сайла с огорчением вспомнила, что отдала их старой жене Апы.

Не сразу решилась Сайла переступить порог дома Апы — противны ей и дом и сам хозяин. Но таких причудливых кружев из бересты она нигде не найдет.

Вечером, подкараулив, когда Апа выйдет из дому и останется только его старшая жена, Сайла вошла и попросила отдать свое берестяное сокровище. Но пока старуха шарила по ларцам и ящикам, у фанзы послышался голос Апы. Старшая жена трясущимися руками схватила Сайлу за плечи.

— Прячься, Сайла! — испуганно прошептала она, подтолкнув молодую женщину к груде одежды, навешенной на деревянные колышки.

У Сайлы бешено заколотилось сердце. Невольно подчиняясь испугу, она зарылась в одежду и замерла, стараясь не дышать.

В дом вошли несколько человек. Старшая жена выходила с жирником в переднюю половину, и огонь погасило ветром. Апа зажег было спичку, но один из гостей — по голосу Сайла узнала китайца Чжана — задул огонь, проворчав:

— Не надо, огня, в темноте разговаривать лучше.

— Зажигай, Апа! — властно приказал хриплым голосом другой гость. — Хочу на ваши рожи посмотреть. А слаб ты все-таки, Чжан.

— Осторожность не мешает, — отозвался китаец.

— Иногда и мешает...

Апа быстро зажег керосиновую лампу и засуетился, словно не мог отыскать что-то нужное.

— Да сядь ты, чертова морда! — прикрикнул на него хриплый. — Принес бы чего-нибудь выпить, закусить. Околел, добираясь до вас.

Сайла выглянула из-под груды одежды и обмерла. Она как-то раз, давно, когда еще выходила замуж за Апу, видела этого хриплого. Бандит Ванька-калмыковец Сердце Сайлы заныло: вдруг ее обнаружат? Калмыковец снял шубу, бросил ее на кап, положил наган на стол. Тем временем жена Апы принесла бутылку ханьшина, осетрины, ломти хлеба. Не дожидаясь приглашения, калмыковец налил себе вина, выпил и стал закусывать.

— Ты почему в неурочное время пожаловал? — недовольным голосом спросил Чжан, выждав, пока Ванька насытится.

— Руки чешутся, морду пришел тебе набить, — гость зло рассмеялся.

— Все шутишь? А дела надо бы делать, — с мягкой настойчивостью проговорил Чжан.

— Дела, говоришь? А с кем их делать, Чжан? Ты спросил? — вскочил с кана Ванька-калмыковец и заходил по фанзе.

— У тебя отряд...

— Был! Теперь нет отряда, да! Все к черту! А все ты виноват, хунхуз проклятый. Вот всажу пулю в башку — дело! — Ванька схватил наган, поиграл им перед носом Чжана.

Китаец остался спокойным.

— Положи оружие, — холодно приказал он. — А ты не хунхуз?

— Я освободитель родины, я белый офицер, китайская морда! — закричал калмыковец. Сайле показалось, что он сейчас выстрелит в Чжана. — Ты что мне обещал: «Живите в тайге, скоро будет подмога из-за границы». Где твоя подмога?

— Ждать надо, — хладнокровно заметил китаец.

— Поздно, Чжан! — с надрывом крикнул калмыковец. — Поздно! Нет отряда...

— Что произошло?

— Разогнали отряд большевики. Все к черту! Кто сам сбежал, кого выловили, кого постреляли. Как рябчиков! — Ванька-калмыковец бросил наган на стол, потянулся к бутылке.

Чжан положил руку на плечо бандита.

— Я тебя знал как твердого человека, Иван. Нервы?

— Хватит твердости влепить тебе пулю в лоб, — заносчиво ответил Ванька-калмыковец.

— Нам с тобой ссориться нельзя, офицер, — спокойно проговорил Чжан. — Я тебе помогал. Ты свое дело делаешь, я свое. Зачем ссориться? Что теперь думаешь делать?

— Бежать надо из этих мест, — поразмыслив и немного остыв, сказал Ванька-калмыковец.

Апа вошел, поставил на стол чашку с сохатиной.

— Вы потише говорите, услыхать могут, — с дрожью в голосе предупредил он.

— Трусишь, чертов старик! — захохотал бандит. — Апа, а где твоя молодая жена? Помнится мне, была у тебя такая, молоденькая. Живут же люди! А ну, позови ее.

— Ушла жена... — пробормотал Апа сердито.

— Подожди, и эта уйдет. Большевики еще тебе покажут кузькину мать и Чжану покажут!

— Я мирный человек, — скромно сказал Чжан, погладив тонкие усы..

— Все мы мирные... — скривился в усмешке Ванька-калмыковец. — Пейте ханжу, черти!

Устав стоять, Сайла шевельнулась. Одна из шуб упала на пол. Сайла замерла. Теперь ее обнаружат.

— Кто там у тебя? — с беспокойством взглянув в угол, крикнул Ванька-калмыковец и потянулся за наганом.

— Никого нет, — заверил Апа. Он подбежал к одежде, ощупал ее руками. Калмыковец следил за ним. — Никого, — повторил Апа.

— Нервы, — промолвил насмешливо Чжан.

— Посидел бы в тайге. Нервы... — огрызнулся Ванька-калмыковец.

— Надолго в стойбище к нам? — осведомился Чжан, оставив чашку с ханьшином.

— Сегодня уйду. Ждать, когда за глотку возьмут?

— Уходить надо, — согласился Чжан. И добавил вкрадчиво, но властно: — Неплохо бы рассчитаться, дорогой мой.

— Что, я тебе много должен, Чжан? По-моему, я тебе уже вносил по векселям?

— Новые будут. Потом — проценты...

— А ты меня не боишься, Чжан? — дерзко спросил Ванька-калмыковец.

— Не боюсь, дорогой друг. Я тебе еще буду нужен.

— Так... что же ты хочешь?

— Доктор долго живет... Петр Щука... Очень долго...

— Ладно. Когда?

— Решай сам.

— Решено! Сегодня. Эх вы, твари! Сами-то... Мерзавцы все! — Ванька-калмыковец шумно поднялся с кана.

— Зачем торопиться? — чего-то испугался Апа.

Сайла не поняла, о чем шла речь, но почувствовала какую-то опасность. Эти люди собираются совершить что-то страшное. Что?..

— Если хочешь жить хорошо, надо иметь немного решительности, дорогой Апа, — заметил Чжан. — У тебя ушла жена? Кто в этом виноват?

— Останешься с собаками. Заместо жен-то — собачки, — захохотал Ванька-калмыковец. И резко оборвал смех. — Ладно, погостил! Мне еще на левый берег надо затемно добраться. Апа, я ружье у тебя прихвачу. Чем заряжено?

Апа дрожащими руками снял со стены ружье. Он снова прошел близко около Сайлы, даже надавил плечом на одежду. Глухо стукнул прикладом. Ванька-калмыковец удовлетворенно крякнул.

Сайла терялась в догадках: что замышляют эти злые люди? Уж конечно, не на медведя пойдет Ванька.

Калмыковец начал одеваться. Апа суетился, набивал походную сумку бандита продуктами.

— Ханьшина дай бутылку, — распорядился Ванька-калмыковец. — Водой разводишь водку, Чжан? Хотя бы меня не обманывал, морда!

— Ханьшин настоящий, мой друг. А если чуть с водой, то не моя вина. Не я его приготовляю, ханьшин китайский.

На пороге, нахлобучивая шапку, Ванька-калмыковец спросил:

— Щуки в стойбище нет? А тот... приехал?

— Приехал, сам видел, — заискивающе сказал Апа.

Матвей Алексеевич был не в духе. Давно начался прием больных, а Сайлы все нет. Она нужна ему не только как сестра-санитарка, но и как переводчица.

Смущенная, запыхавшаяся вошла Сайла в амбулаторию и сразу кинулась к печурке, подбросила дров, гремя ведрами, ушла за водой. Вернувшись, тихо проговорила:

— Матвей Алексеевич, просить буду...

Он вопросительно посмотрел на Сайлу.

— Что ты хотела?

— Я девочку привела...

— Пусть заходит, раздевается. К чему тут просьба особенная? Твоя Кеку?

— Нет, доктор, чужая девочка. Алтока зовут. Не больная, совсем здоровая. Продают ее.

— Продают? Что за чушь! А ну-ка позови сюда...

Сайла приоткрыла дверь и крикнула что-то по-нанайски.

В приемную вошла девочка лет шести. Она потупила быстрые глазенки и остановилась у двери.

— Подойди поближе, Алтока. Кому тебя продают? — ласково заговорил Матвей Алексеевич. Девочка молча взглянула на Сайлу.

— Не понимает по-русски, — пояснила Сайла. — Сама буду говорить. Отец Алтоки умер, мать одна, бедная, больная. Трое детей у нее. Пришел старый охотник, уговорил мать отдать Алтоку ему в жены. Выкуп дал хороший. Скоро в свой дом возьмет старый охотник маленькую Алтоку. Какая жена Алтока! — с болью крикнула Сайла.

— Вот в чем дело... — Матвей Алексеевич нахмурился. Какое бессердечие: отдать девочку старику. Алтока — невеста...

— Ты в сельсовете была? — спросил он Сайлу.

— Нет.

— Придется сходить самому. — Матвей Алексеевич взял девочку за руку. — Идем, Алтока. Идем со мной, не бойся.

Алтока доверчиво подала ему ручонку, а другой потрогала полу белого халата.

Сергей Киле был в сельсовете. Он обрадовался приходу фельдшера и вышел из-за стола навстречу дорогому гостю.

— Вот невесту привел, — угрюмо сказал Матвей Алексеевич, присаживаясь на табуретку, и подтолкнул оробевшую Алтоку к столу председателя.

Сергей растерянно смотрел на фельдшера.

— Что уставился? — сердито сказал Матвей Алексеевич. — Да, этот ребенок — невеста. Мать Алтоки польстилась на богатый выкуп и продала ее в жены старому человеку. Как же получается, Сергей? Советская власть, куда ты смотришь?

Поняв, о чем идет речь, Сергей заулыбался.

— Смотришь... Я не знал.

— Обязан знать. Все, что делается в стойбище, знать должен!

— Обязан... А все обязаны помогать мне. Один что сделаю? — спокойно произнес Сергей.

Такой ответ озадачил Мартыненко. Конечно, прав Сергей!

— Ну вот, считай, что я тебе помогаю, — смягчился Матвей Алексеевич. — Что будем делать с девочкой?

— В обиду не дадим, — твердо заверил председатель. — Закон не разрешает женить малолетних. Поступим по закону. Мы уже двоих под суд отдали. Тоже на малолетних жениться хотели.

— А закон этот, документ, у тебя имеется? — спросил Мартыненко. — Доказывать придется кое-кому.

— Есть закон. — Сергей порылся в столе и протянул Матвею Алексеевичу несколько листов серой бумаги, сшитых тонкой жилкой.

«Выписка из протокола 1-го инородческого съезда инородцев, — прочитал Матвей Алексеевич, — жителей Нижне-Тамбовской волости Хабаровского уезда Приморской области, состоявшегося 21 мая 1921 года в селе Нижне-Тамбовское. На съезде присутствовали...» Дальше шло перечисление нанайских и орочских стойбищ.

Съезд воспрещал женитьбу на малолетних, куплю и продажу невест, выселение рожениц в шалаши, отменял старый обычай погребения.

— Н-да, в довольно решительных выражениях... И все правильно, — сказал Матвей Алексеевич. — Выходит, закон есть, а знают его плохо.

Сергей только вздохнул в ответ.

— Кстати, младенцев-то умерших хоронят в дуплах?

— В Тайхине — нет.

— А в других местах?

— В тайге, однако, кое-где хоронят, — признался Сергей. — Сразу всех не научишь...

— Так что будем делать с этой невестой? — Матвей Алексеевич погладил девочку по голове.

— В обиду не дадим, Матвей! — заверил Киле и ласково что-то сказал девочке. Та улыбнулась, согласно закивала головой. — Постой, — остановил Сергей Матвея Алексеевича, заметив, что он собирается уходить. — Книги получили, посмотри.

Только тут Мартыненко увидел, что угол комнаты завален пачками книг. Сергей взял одну, положил на стол.

— Вот, смотри, Петр прислал.

— А где он, пропащая душа?

— В Хабаровске. Письмо прислал. Пишет, что Чжана осудили. Суд был. Вана оправдали.

— Жаль, тоже мошенник порядочный!

— Еще пишет Петр, что в стойбище у нас откроется красная юрта. Человек приедет. Вот и книги для юрты. Хорошо?

— Славно, Сергей, славно!

Несколько дней отсиживался дома Апа, боясь высунуть нос на улицу. Черт попутал его полезть ночью в огород, вскопанный доктором, и потоптать капустную рассаду. И откуда только стало известно, что именно он был в огороде? Эх, нет старого Чжана, не с кем посоветоваться, некому поплакаться на трудное время. А кто теперь будет снабжать Апу крепким и жгучим ханьшином? Ошибся, однако, Апа, хотел плохо сделать русскому доктору, виновнику всех бед, а выходит, хуже сделал себе самому. Капуста снова зеленеет на грядках, Апе же не дают прохода парни, которыми верховодит проклятый Кирилка.

Апа срывает зло на безответной жене, ворчит, придирается, ругает за малейшую провинность, поколачивает для острастки.

От нечего делать Апа перебирает меха. И-эх, славные меха! Большое богатство, много денег можно получить за эти меха. А деньги — сила! Он гладит меха рукой, и сердце успокаивается, топленым салом исходит из сердца злоба, яснеет ум. Апа размышляет: как выкрутиться, как снова завоевать уважение односельчан? Но — молодежь! Парни проходу не дают, стоит ему выйти на улицу, кричат, как черти: «Барсук пошел! Старый барсук пошел огород топтать». Позорить старого человека! Разве этому учат законы предков? Эх, все пошло не так, и законы предков теряют силу, как потерял ее Апа.

Вот она, медаль старшинки с орлом. Медаль потускнела от долгого лежания в сундуке. А когда-то сияла, как солнце, на груди Апы, и каждый встречный низко кланялся ему.

Апа поколупал медаль ногтем, положил обратно в сундук. И все русские... Правда, и медаль давали русские, но то — другие русские. Эти русские против богатых и, значит против умных. Матвей, Мария, учительница... Апа сплюнул. «Ушли бы русские к себе, в большие города, зачем здесь с нанай живут, зачем им это? Раньше купцы жили, так выгоду имели, меха меняли, а эти так живут...» Такого бескорыстия он не понимал.

Внезапно на ум пришла мудрая мысль. Он засмеялся, запрыгал по фанзе от восторга: как не додумался раньше?! Потом, справившись с нахлынувшей радостью, приказал жене приготовить талу из осетра, достать из тайника бутылку ханьшина и позвать трех старых охотников. Приглашенные явились, чинно ели талу, пили ханьшин. Апа шепотом беседовал со стариками.

На другой день, рано утром, он вышел из дому. Зорко осмотревшись вокруг, Апа юркнул в ближайший кустарник, где его уже поджидали вчерашние гости. Апа молча махнул им рукой в сторону Анюя.

Остров, на котором жил шаман Пору, похож на сад. У самой воды алеют цветы шиповника, к небу простирают ветви могучие ильмы и липы. Река яростно набегает на остров. Там, где мыс разрезал реку надвое, громоздится плавник, принесенный большой водой. С крутого берега к воде сбегает маленькая тропка. Чтобы попасть к шаману, нужно пристать к берегу около этой тропки и идти в глубь острова.

Редко бывают гости у шамана, потому тропинка еле заметна. Здесь всегда тихо, пахнет прелью увядших трав. Только гудят неугомонные шмели да грустно прокукует кукушка. Жилище шамана надежно прикрывает от взоров зеленая стена леса.

Приземистая фанза с одним окошком, летом открытым всем ветрам, вросла в землю. Рядом — амбар на столбах. Два эти ветхие, потемневшие от времени строения, доставшиеся Пору от прежнего шамана, обнесены грубым частоколом. На высоких столбах — черепа животных. Вытесанные из бревен бурханы безмолвно взирают на мир глазами-щелочками. Они охраняют жилище от злых духов.

Перед фанзой на обрубке дерева сидит Пору и сосредоточенно вяжет сеть. Возле ног старика бегает юркий бурундук. Полосатая спинка зверька то мелькнет в высокой траве, то покажется в куче сухих поленьев; вот бурундук, втягивая носом воздух, осторожно приблизился к Пору и посмотрел на него живыми черными глазками.

— Хлеба нет, — сердито сказал бурундуку шаман, — ягод нет. Чего дам? В тайге ищи...

Будто поняв, бурундук юркнул в тайгу.

Улыбка тронула сухие губы Пору. Если бы кто из жителей таежных стойбищ увидел его улыбающимся, был бы удивлен и озадачен: никогда не улыбается на людях шаман. Да, впрочем, если бы кто и оказался рядом, то вряд ли заметил бы эту улыбку, так скупа и мимолетна она была.

Не заметили ее и Апа со своими спутниками, тихо подкравшиеся к жилищу шамана. Они почтительно остановились, ожидая, пока хозяин обратит на них внимание. Пору продолжал вязать. Даже когда Апа кашлянул, чтобы предупредить о своем приходе, шаман не поднял головы. Опасаясь, как бы не обидеть хозяина, гости долго стояли, не двигаясь с места. Только закончив работу, Пору взглянул единственным глазом на гостей и буркнул:

— Что нужно?

— Бачигоапу! — дружно приветствовали шамана старики, приближаясь к нему.

— Вот пришли проведать тебя. Как твое драгоценное здоровье? — вкрадчиво заговорил Апа.

Старики согласно закивали головами.

Пору пристально и насмешливо посмотрел на Апу, тот отвел глаза в сторону. Пору понимает, когда говорит правду, а когда лжет человек. Не за этим пришел, другая забота привела на остров пронырливого старшинку.

Старики, сопровождающие Апу, почтительно помалкивают, предоставив ему самому вести переговоры с шаманом.

— Верно, проведать пришли, — заторопился Апа, стараясь смягчить сердитого шамана. — Подарки принесли.

Апа стал выкладывать из берестяной сумки приготовленную женой талу, просяную кашу с медвежьим жиром, какую едят только в дни медвежьего праздника. На сухом пне, заменившем стол, появилась бутылка ханьшина, настоянного на табаке.

При виде угощения шаман оживился. Он сложил неоконченную сеть, принес из фанзы выщербленные фарфоровые чашечки и молча расставил их на широком срезе пня. Жестом пригласил присаживаться. Все уселись вокруг пня. Апа разлил водку. Закусывали рыбой. Шаман неторопливо брал рыбу, облизывал пальцы.

Некоторое время молчали. Первым заговорил Апа.

— Мы к тебе с просьбой, великий шаман, — льстиво начал он. — Шибко трудно стало жить нанай. Законы предков нарушаются, молодые смеются над стариками, уважать их перестали, слушать перестали.

— Меня слушают, с достоинством произнес Пору, налив себе водки.

— Тебя слушают! — подхватил Апа. — Потому и пришли к тебе за советом и помощью. А нас-то не слушают. Меня молокососы обозвали грязным барсуком. Ты слышишь, великий шаман?

Еле заметная тень усмешки тронула пергаментное лицо Пору. Он не сразу ответил на патетический вопрос Апы. Допил остатки водки, потряс чашечкой вокруг себя, по привычке ублажая духов, своих помощников, потом только ответил:

— Слышу.

Апа заерзал от нетерпения.

— А что скажет великий шаман? А не скажет ли он, что глупых мальчишек учат русские? Не скажет ли он, что русские принесли нанайцам неверие в законы предков?

Апа стал убеждать Пору в том, что русские принесли беды на их головы. От них все. Разве посмела бы жена Сайла убежать от него, своего хозяина и владельца, уплатившего богатый выкуп ее родителям?

— О каких русских говорит Апа? — неопределенно заметил шаман, потянувшись к бутылке.

Старики следили за движением его руки, как следят собаки за руками хозяина, разделывающего тушу медведя.

— Все русские приносят нам несчастье! — воскликнул убежденно Апа.

— Русские были и раньше. Они не сегодня пришли в стойбище, — дипломатически пояснил шаман.

— Но то совсем другие русские. Те, которые были при царе, не трогали шаманов, не высмеивали их, не оспаривали их власти над духами. Те русские дали Апе красивую медаль с орлом. И когда шаман приходил в гости к старшинке Апе, то всегда уходил с толстым брюхом, уходил с подарками. Так ведь?

Шаман кивнул уродливой головой. Он быстро пьянел, хотя глаз его смотрел на людей трезво и пристально. Только трясущиеся руки выдавали старика.

— Русские бывают всякие, — проговорил шаман, ставя чашку на пень. — Матвей-доктор лечил меня. Совсем умирал Пору, а он вылечил.

Апа вытаращил глаза на шамана. Лицо его выражало крайнюю степень огорчения. Он ждал, что еще скажет шаман, но Пору снова надолго умолк.

— А может, он и напустил на тебя болезнь? — нашелся, наконец, Апа, и глазки его торжествующе засверкали.

Теперь надо действовать решительно. Апа наклонился к шаману и жарко зашептал ему на ухо, словно боясь, что слова его могут услышать русские:

— Надо много шаманить, Пору, чтобы русские ушли из стойбища. Много шаманить, понимаешь?

Пору кивнул головой.

Старики, не принимавшие участия в беседе, дружно поддержали заплетающимися языками:

— Надо шаманить.

— Пусть уходят русские!

— И доктор, и учительница, и другие...

Шаман закурил трубку, услужливо поданную гостями, и задумался. Его не торопили.

— Наступит ночь, Пору будет звать духов, — заискивающе подсказал Апа. Ему не терпелось покончить с переговорами и услышать твердый и ясный ответ шамана.

Долго размышлял шаман, даже закрыл здоровый глаз.

— Ты спишь, великий шаман? — спросил Апа.

— Нет, я не сплю.

— Мы ждем, что скажешь?

— Я скажу... Пору не будет звать духов... — Голос шамана прозвучал бесстрастно и глухо.

Апа подскочил на месте, взмахнув в изумлении руками.

— Пору боится русских? — язвительно хихикнул он, еле сдерживая раздражение.

— Пору не говорил этого, — глаз шамана сердито сверкнул.

Апа невольно поежился, словно его обрызгали холодной росой.

Шаман важно добавил:

— Пору говорил со своими духами, они не хотят ссориться с русскими духами.

О русских духах Пору придумал сейчас. Не знал Апа, что не одну ночь провел шаман в исступленных беседах с духами, пока убедился в их бессилии. Зачем же он будет подвергать риску свой авторитет еще одним неудачным общением с духами? Пору много лет живет на земле и многое знает...

— Я хорошо буду платить!.. Старики, скажите

Пору, что Апа будет хорошо платить, — обратился он за помощью.

— Он хорошо заплатит, — дружно подтвердили старики.

— Я сказал! — резко ответил Пору, поднялся с земли и ушел в фанзу.

Обескураженный неудачей, злой, как хорек, возвращался домой Апа, сожалея в душе, что зря была выпита водка.

Жена, отворившая Апе дверь, отшатнулась в испуге, увидев его рассерженное лицо.

— На рыбалке был? — пролепетала она, отступая.

— На рыбалке, — буркнул Апа, грубо отстранив ее с прохода. — Что стоишь? Чай давай! Ханьшин достань под капами.

— Новости есть, — робко сказала женщина.

— Ну? — покосился Апа.

— Пароход был. Русских много приехало.

— Какие русские? — поперхнулся Апа, багровея от натуги.

— Петр приехал, с ним много людей. Книги привезли для школы. Учить будут по ним, говорят.

— Учить, учить. Дура, что понимаешь! — в бешенстве заорал Апа, бросая в угол шапку. Как рассерженная рысь, метался он по фанзе, вслух проклиная русских с их книжками, лекаря, совсем поглупевшего шамана. А жена не могла понять причины его гнева и жалась в углу, дрожа от страха.