Вначале этой рождественской сказочки речь пойдет о поезде “Красная стрела” из Ленинграда в Москву, в котором, в вагоне СВ, я провела бурную ночь с пьяным полковником 29 декабря тыща девятьсот лохматого года.

Этот поезд, кстати, по определению был не для нас, запрещенных советских писателей, но – вот парадокс – именно на нем я должна была торжественно отправиться домой после премьеры своего спектакля “Чемодан чепухи” в каком-то питерском молодежном театрике, который только что возник, и чуть ли это не первый был у них спектакль.

Премьера – это все знают – праздник. Цветы, банкет за кулисами. Тут еще их и московский автор почтил. И они оплатили мне обратный билет в СВ, в спальном вагоне. Что было верхом гостеприимства!

Но я на банкете тосковала. Дома денег не было вообще. За эту премьеру и спектакль когда-нибудь пришлют на сберкнижку три копейки (агентство по охране авторских прав – ВААП – платило авторам какие-то нищие проценты спустя месяцы, а в дальнейшем, когда меня стали ставить за границей, я обнаружила, что за зарубежные спектакли они вообще берут себе 83 % в валюте!).

И какова была вечная молитва всех советских командированных? Вот она: “Дайте деньгами!” В дальнейшем это горячее и невысказанное желание касалось зарубежных командировок, когда во время фестивалей и книжных ярмарок мимо наших деятелей культуры текли реки марок, фунтов и лир. Всегда мимо. Нам давали гостиницу с завтраком, давали иногда одну на всех машину по городу, и все! Приходилось делать утром за завтраком тайные бутербродики на весь день, да… Садиться спиной ко всем и держать сумку на коленях разверстой. Случалось и под-голадывать. Ведь наши нищие суточные предназначались, чтобы купить домой сыр, колбасу и хоть какую-нибудь одежку из секонд-хенда. На милой родине не было ничего. Один раз в Финляндии местные русские повезли всю нашу театральную делегацию на помойку. Туда добрые граждане складывали, оказывается, ненужные вещи. Я не попала на этот шикарный рейс, но все вернулись с добычей: один из нас, редактор журнала под кодовым названием “Театральная смерть”, надыбал себе компьютер неизвестной пригодности, он озабоченно волок на себе этот тяжеленный экран, другой нес почти новую куртку немножко из лужи, моя подруга по профессии добыла для своего мужа кожпальто времен русско-финской войны, но не рассмотрела, оно было пуговицами на дамскую сторону. Мне как обделенной жалостливый драматург Ш. подарил слегка погнутую красную плетеную корзиночку, она долго у нас дома служила потом для всякой дребедени.

Однако заграничных поездок еще не было в моей жизни. Имелся у меня в те поры стишок “но до этого надо добраться, и дожить, и живыми остаться”, пока что добираться не удавалось, исключали изо всех делегаций. Один раз в мою родную Польшу вместо меня полетело пустое место, поляки купили билет, а наши не разрешили.

Правда, в состоянии нелегальности тоже были какие-то свои плюсы. Система поддержки. Работало Бюро пропаганды советского киноискусства, и точно такое же бюро было в Союзе писателей.

От Бюро пропаганды советской литературы я ездила за семь рублей одиннадцать копеек то на электричке в колхозные клубы, то в зимние каникулы в лагерь выступать перед детьми, то в школу для олигофренов, то в суицидальный центр читать сказки засыпающим пациентам, то по библиотекам, то по детским домам (это уже бесплатно).

Бюро пропаганды советского киноискусства посылало меня несколько раз в хлебные поездки, один раз я попала в Новосибирск при температуре минус пятьдесят один градус. Я придумала назвать свою программу “Лучшие мультфильмы мира”, так как бюро выделило мне для привлечения аудитории четыре черно-белых мультика Уолта Диснея тридцатых годов, по три минуты каждый. И это пользовалось грандиозным успехом у зрителей, несмотря на то что в городе творился апокалипсис – что-то взорвалось на ТЭЦ. В залах, где я выступала, было плюс семь. Мало того, молоко в той части страны отпускали по рецептам, а огуречный лосьон и настойку боярышника в аптеках начинали продавать только с трех дня (одеколон в парфюмериях тоже). Я везла с собой мои лю-бимейшие мультфильмы: Эдуарда Назарова “Жил-был пес” и “Про муравьишку”, и, кроме того, взяла для показа свежеразре-шенный фильм “Сказка сказок” Юры Норштейна. Его не понял никто, даже в Академгородке. И сказку “Пуськи бятые” встретили гробовым молчанием. Хорошо, что в зале было несколько малых детей, они смеялись. (“Она читала заумь”, – решили ученые.)

Итак, меня на вокзал везла на машине делегация во главе с кинорежиссером Ильей Авербахом (это он помог театру через свои кинематографические связи достать билет в спальный вагон, называемый СВ).

Я считала (и другие тоже), что меня ждут отдельное купе, чистейшее белье, вежливые проводники. От чая я планировала отказаться, тогда мне не хватило бы на метро. Покой будет, тишина. Гарантированный сон до утра в Москве. Не то что пьяная плацкарта и духовитый терем-теремок на четверых – купе.

В морозной тьме мы торжественно и с цветами дошли по перрону до вагона, вежливый проводник взял мой билет – и по ковровой дорожке я с целой процессией проследовала за Илюшей к своему купе.

Илюша оттянул дверь, и мы застыли. Слева на застланной белоснежным бельем полке сидел по-турецки мужик в голубых кальсонах.

Справа, на моем ложе, тоже застланном белоснежным бельем, громоздились в шинелях красномордые немолодые офицеры, один из них расположился прямо на подушке. Они показались мне похожими на ямщиков прошлого века с какой-нибудь жанровой картины общества передвижников.

Было накурено и нахаркано. На столике стояли две захватанные бутылки водки, одна уже пустая, в другой оставалось на донышке. И полная бутылка фанты, редкий товар в то время. Ее продавали только в валютной “Березке”.

Произошла немая сцена, причем с обеих сторон.

Куда там гоголевскому “Ревизору”!

Наконец, после длительной паузы эти двое в толстых шинелях, украдкой, но заинтересованно поглядывая на меня, подняли обширные зады с моей подушки и с моей белой простынки, коряво поцеловали начальство (сидящее в позе йога, как теперь бы сказали, но в голубых кальсонах) и вышли, потеснив нас животами в коридор.

Вообще-то это был, конечно, гоголевский сюжет. Ревизор.

Дядя приезжал с инспекцией из Москвы и теперь, после ужина в ресторане, был доставлен в СВ.

Почему я подумала, что это ревизор, приехавший из Москвы, – если бы он ехал с ревизией в Москву, он бы не пил. Да и кто из Питера мог ревизовать московских!

Мои печальные провожатые поставили чемодан на койку и повели меня к бригадиру поезда ругаться. Но другого места не нашлось. Даже у проводников.

Меня вернули в купе, попрощались и вышли. Поезд тронулся.

А мой чемодан оказался не застегнут. Афиша лежала развернутой.

С соседней полки донеслось увесистое:

– Артиска?

Я закрыла чемодан и поставила его в ящик под свою койку вместе с афишей.

Видимо, я что-то пробормотала.

– Че, думаешь, я в твоем чемодане шевырялся? – прозвучал вопрос.

Я перешла в коридор на откидную скамеечку, закрыв купе. Он сразу же отодвинул дверь, высунул морду в коридор и заорал:

– Артиска, хочешь, я тебе почитаю поэму Лермонтова “Сашка”?

Я перебралась на другое сиденье, вдаль по коридору.

Мой ревизор вопил стихи в дверь, держа в руке бутылку, он временами присасывался к ней, как младенец, надеясь на последние капли.

Проводница, разнеся чай, больше из своего купе не показывалась. Да я и не рисковала к ней ходить, дядя вполне мог добраться до моего чемодана.

Хорошо, что “Красная стрела” грохотала, тренькало ведро у кипятильника. Ревизору приходилось напрягаться в этом дорожном шуме. Он выкрикивал отдельные, наиболее важные слова.

Часа через два дядя отрубился, затих.

Я осторожно вошла в купе. Вояка лежал животом вверх как убитый, уронив руку до пола, в кривой позе.

Я умостилась головой в сторону двери, накрыв простыней лишенную свежести подушку (эти в шинелях ее оприходовали своими задами). Заснуть не удавалось. Дядя храпел ужасно. Мало того, на столике бутылка фанты (стеклянная) беспрерывно чокалась с пустыми бутылками из-под водки: “Тинк-тинк! Тики-тинк!”

Что было делать, я поднялась, взяла эту проклятую фанту и хотела ее отставить от пустой бутылки. Но потом у меня возник коварный замысел: я спрятала ее под полку ревизора, глубоко-глубоко. Другую бутылку я поставила под столик. И опять попыталась заснуть.

Вскоре наступила тишина. Храп прервался стоном. Дядя с громким кряканьем, кашлем и чавканьем привстал и во тьме потянулся, я догадалась, за фантой.

Он шарил, хватал пустую бутылку водки, присасывался к ней, отставлял ее обратно, тяжело дыша пересохшим ртом и отхаркиваясь, но ничего не мог понять!

То есть он, видимо, запаниковал. Где те бутылки? Дядя с шумом сел, и по звуку было слышно, что он обшаривает рукой столик. Потом запыхтел, полез под стол, видимо, поднял оттуда пустую бутылку… Почмокал впустую. Затем очень тихо лег. Он явно размышлял над тем, что могло произойти. Что было-то, явно ведь что-то случилось, если фанта пропала, а та бутылка стоит под столом… Может быть, он заподозрил, что что-то натворил, допустим, разбил бутылку фанты? И тут долго убирали? А он ничего не помнит… И что будет завтра?

Я про себя хихикала. Муки узника, который с пересохшим ртом ищет воду, чередовались у него с паузами, с попытками вспомнить, что же было. Он даже дышать стал тише. Затаился.

Я понимала, что он не может выйти в коридор, поскольку сообразил, что единственный его наряд – это нижнее белье. В таком виде выйти даже в уборную позор. Надевать мундир и брюки, наверное, ему было не под силу.

Наконец он захрапел.

И мне удалось заснуть.

В шесть утра в вагоне заиграло радио. В половину седьмого поезд прибывал в Москву.

Я достала полотенце, собралась почистить зубы. Опять оставлять чемодан беспризорным? Взглянула на соседнюю полку. Полковник все еще лежал без признаков жизни в своих голубых кальсонах поверх белья и, видимо, испытывал какие-то физиологические проблемы. Ниже пуза у него слегка вспучилось.

Я быстренько вымелась из купе, умылась и встала у окна.

В полной форме, с полотенцем через локоть возник этот красномордый красавчик. Поздоровался. Я не ответила. Он проследовал в туалет.

Вернувшись, он покопался в своем купе (фанты не нашел!) и вышел в коридор. Встал рядом со мной и заговорил:

– Я извиняюсь, если что было.

Я ответила:

– Пошел в жопу.

Он невозмутимо продолжал:

– Меня встречает машина. Я могу вас отвезти куда надо.

Я повторила свою формулировку.

Он сказал:

– Послушайте.

Я его перебила той же фразой. Я вообще-то не ругаюсь. Но тут мне было надо сказать ему в краткой форме все, что я о нем думаю.

Он был серьезно напуган, опять скрылся в купе. Вышел в шинели, с огромным задом, как у кучера. В фуражке.

Поезд прибыл на перрон. Я подождала, пока дядя выйдет. У него был бледный и какой-то битый вид, как у свиной головы на рынке.

Правильно, грешников по утрам черти мают адовыми муками.

И поделом.

И только на обратном пути, уже в метро, я поняла, что это он пытался за мной ухаживать. “Артиски” – они для чего? С концертами их приглашают зачем? И те двое, покидая купе, довольно двусмысленно на меня пялились. Догадались о возможностях.

Пятнадцать копеек оставалось у меня в кармане.

С чем я и приехала, плюс с коробкой конфет, подаренной на банкете. Она пойдет к столу послезавтра. Больше дома нет ничего. Сегодня 29 декабря.

Дома еще спали. Кирюша в школу не пошел и правильно сделал. Боря тоже спит праведным сном, ему на дежурство в гараж только завтра. Федечка ангелом лежит, сомкнув реснички, в своей кроватке. Я бухнулась на тахту и забылась в тревожном сне.

Пробужденная настойчивым Федей уже в полдень (он садился мне на голову), я начала действовать: перерыла все сумки, вытрясла все карманы. Ничего. У меня муж, двое детей и моя мама, которая, конечно, приедет к нам на Новый год, чем я буду их кормить?

Оставались три варианта: попросить в долг у обеспеченных друзей, занять у соседок по подъезду или снять со сберкнижки последние пятьдесят копеек (хлеб тогда стоил, белый батон, двадцать пять копеек, серый батон – девятнадцать копеек, молоко – двадцать три копейки бутылка).

Я долго собиралась, стирала, убирала, сварила последние три картошки и к вечеру решилась: позвонила проверенному другу Юре. Надо сказать, что до той поры я не занимала ни у кого, считала, что лучше поголодать, чем просить.

Но тут ситуация вопиющая, на носу Новый год, маме и детям полагаются подарки! И мама ведь обязательно купит что-нибудь со своей копеечной пенсии! И Кирюшу нельзя оставлять без кулька конфет и книжки. И мужу Боре тоже полагалось купить хотя бы носки – ах-ах. И маленькому Феде нужно устроить елку! А под елкой полагаются подарочки! Даже елки у нас не было на этот раз. Кошмар!

Проверенный друг Юра растерялся, когда я ему позвонила и попросила взаймы пятьдесят рублей.

Сумма огромная, конечно.

Зарплата моего мужа Бори, сторожа при гараже, составляла пятьдесят семь рублей. Так работали многие интеллигенты, которые не желали служить в государственных учреждениях (или состояли под контролем КГБ). Они устраивались ночными сторожами, дежурными в котельных, ночными дежурными в общежитиях. Только чтобы не работать на эту власть.

Друг Юра как-то жалко ответил, что он деньгами в семье не распоряжается, надо спросить у жены. Хорошо, ответила ему я.

Затем я позвонила своей богатой приятельнице, сценаристке. Тут уж я откровенно сказала, что в доме нет хлеба. Сценаристка тоже ответила вполне откровенно, что только что приехала домой издалека, поставила машину в гараж, а гараж далеко, так что устала и больше из дома не выйдет сегодня.

Ну нет у человека сил. Понятно. Бывает.

Кроме того, возьмешь деньги в кассе – и придется еще сидеть и ждать, когда за ними приедут.

Ходить по соседям было стыдно: они сами у меня постоянно занимали по рублю, даже по пятьдесят копеек. Нищий был у нас подъезд, рабочая кость, заводские. Перед праздниками денег ни у кого нет. Зарплаты-то в начале января.

Дальше оставалось последнее – идти в сберкассу и ликвидировать сберкнижку. Там пятьдесят копеек, тот минимум, при котором можно не закрывать счет, меньше нельзя. А как раз на данную книжку мне иногда приходили гонорары, и именно этот счет знали в бухгалтериях. Закрыть сберкнижку, и всему конец. Я же все время работала: то переводила, то удавалось сказку пристроить. Копейки платили, но если в печатных органах будут публиковать и в Бюро пропаганды дадут выступление хоть раз в месяц, то жить можно.

У меня были сторонники и друзья в журналах: Инна Петровна Борисова, моя литературная крестная, редактор в “Новом мире”, затем Боря Ряховский, завотделом прозы журнала “Сельская молодежь”, еще Инна Андреевна Сергеева, тоже завотделом в “Дружбе народов”, кроме того, Андрюша Мальгин в газете “Неделя”. Рассказы, правда, напечатать почти не удавалось – над Борей Ряховским дружно смеялась вся редколлегия журнала, когда он произносил мою фамилию. Их главный редактор меня на дух не выносил, так же как все главные редакторы всех журналов и издательств. Дурная слава очернительницы советской действительности… Да и советские критики, не буду называть их фамилии, держали глухую оборону, стараясь не допустить такого вредного автора к печатному станку (некоторые служат этому делу до сих пор, хотя безрезультатно).

Я сидела у телефона, глупо улыбаясь после своих бесплодных разговоров. Приходилось все-таки ползти в сберкассу. Надо было покормить детей. И я пошла за своими последними копейками в морозной тьме. Там, в кривом закутке, в духоте, стояла обычная очередь, терпеливая очередь бедняков. Сюжет для еще одних вангоговских “Едоков картофеля”. А за стеклом виднелись замордованные бабы, их склоненные головы, их руки, безостановочно строчащие, перебирающие в ящиках.

Подошла наконец и моя решающая минута.

Я протянула вниз свою сберкнижку. Что будем делать? Куда теперь придут будущие деньги, когда меня все-таки станут печатать? Счет закрыть – это конец. Придется сообщать повсюду, что моей сберкнижки больше не существует. А что эти пятьдесят копеек, ну батон, ну бутылка молока. Перебиться на сегодня.

Хорошо, ладно, завтра Юрина жена даст взаймы, еще кто-нибудь даст.

За стеклом приняли мое последнее достояние, сберкнижку, достали карточку из ящика, взглянули, что-то начирикали на бумажке и задали мне идиотский вопрос:

– Сколько брать будете?

Я даже издала некоторый смешок. Дескать, все пятьдесят копеек возьмете или тридцать оставите?

– А что, можно не все? – спросила я во внезапной надежде. Счет не ликвидировать – это важно!

– Да, – ответили мне.

Тут я, посчитавши в уме, сказала:

– Ну тогда сорок четыре копейки можно взять?

(Куплю серый батон за девятнадцать и молоко за двадцать три.)

На меня посмотрели ошарашенно:

– Сорок четыре копейки?

– Ну, если можно, – поторопилась я.

Тетка вдруг опомнилась и с некоторой усмешкой произнесла:

– А вы посмотрите, сколько у вас!

И протянула мне мою сберкнижку.

Я посмотрела. Я чуть не упала.

Там стояла новая запись: триста двадцать рублей пятьдесят копеек.

Цифры начали скакать у меня в голове. Я временно потеряла сообразительность. Я лихорадочно соображала, сколько денег понадобится. Не получалось.

– Ну что?

Я бухнула:

– Ну что, сто семьдесят рублей я возьму.

Очередь за мной явственно переступила с ноги на ногу. Всколыхнулась. Сто семьдесят – это были большие деньги.

Я полетела в морозной тьме в булочную, отстояла там очередь, купила два батона, потом помчалась в молочный, отстояла там еще очередь, купила бутылку молока и бутылку кефира, взяла бы и сметану, но не было с собой баночки, даже сумки я не прихватила из дому. Не надеялась. Все пришлось тащить в руках. Два свежих хрустящих белых батона и две бутылки.

По пути домой я не выдержала и откусила у одного батона хрустящую попку.

Ворвалась в квартиру, на кухню, показала Боре деньги и сберкнижку. Мы начали дико хохотать. Федя притопал, мы с ним даже поплясали. Кирюша выглянул, ничего не понимая, с чего такое веселье. Обрадовался. Короче, наш папа был послан за елкой. Назавтра ведь он пойдет в гараж на сутки, а тридцать первого елок может уже и не быть.

Утром я оставила Федю на Кирюшу и хорошо постояла в очередях в бакалее, в магазине “Диета” и сразу в двух очередях в овощном. И наведалась в книжный и в нашу галантерею. И на

Новый год пришла моя мама с кексом “Столичный” и с подарочками всем, с открытками в стихах, и у нас было тушеное мясо с черносливом в скороварке, роскошный оливье, жареная картошка и мой фирменный салат “Вырви глаз” (из лука, майонеза и трески горячего копчения). И даже имелась бутылка шампанского, она сверкала на столе своей серебряной головой!

Но самое главное, что у нас была елка, не слишком пушистая и даже костлявая, последние отходы, измеряемые на елочном базаре в погонных метрах как деловая древесина. Она красовалась на рояле, вся увитая гирляндами и серебряным дождиком, со звездой на вершине, со стеклянными бусами, с ватным Дедом Морозом и с картонными игрушками из моего детства, которые еще сохранились, все эти рыбки, звездочки и хлопушки.

Кстати, Юрка мне позвонил на следующий день: “Все! Приезжай за деньгами”.

А я ответила:

– Юра, ты будешь смеяться, но я получила большой гонорар. Наверное, за пьесу.

И мы долго хохотали.

В Новый год Кирюша играл нам на рояле, а Федя, как всегда, забрался к нему на колени и тоже барабанил по клавишам, и мы пели “Маленькой елочке холодно зимой”.

Чистый Диккенс, рождественская сказка “Сверчок на печи”…

Конец года, счастливый праздник бедняков.

Есть в Германии междугородная служба попутчика.

Она находит человека, готового взять тебя в свою машину в нужном тебе направлении. Ты платишь ей за это небольшие деньги. Тому, кто тебя везет, ты тоже платишь небольшие деньги – и то не всегда. По совокупности это получается вдвое дешевле поезда. Очень удобная служба.

Однажды летом я воспользовался ею, добираясь из Берлина в Мюнхен. Созвонившись с водителем по имени Курт, я приехал на условленную улицу. Машина уже ждала. По ее виду (старенький “фольксваген”) было понятно, что платить придется. Не платят в роскошных машинах вроде “мерседеса”. Их экстравер-тированные владельцы берут попутчиков не ради денег: таких водителей интересует общение. А в “фольксвагене” – платят.

Курта я опознал сразу. Полуприсев на капот, он курил. “Курт курит”, – придумал я начало скороговорки. Курт лысеет. Коротко стрижется, как все лысые. И это в тридцать с небольшим. С другой стороны машины стояла девушка, по виду студентка. – Хайди. Тоже пассажирка, – сказал Курт.

Пассажирка Хайди не отреагировала. Возможно, слов Курта она просто не слышала. Обмахивалась газетой – отсутствующе и как-то даже непреклонно. Так обмахиваются после ссоры.

– Вы русский? – спросил меня Курт, и я кивнул. Он улыбнулся: – Я ведь в хорошем смысле спрашиваю.

Предполагался, оказывается, и плохой. Но Курт ничего не имел против русских. Он сказал мне:

– Давайте так: полдороги машину веду я, полдороги вы – и я не беру с вас денег за поездку. Получается по три часа.

Я отказался. Я пробормотал, что так мы можем уехать слишком далеко. Курт развел руками и пригласил нас занять места в машине. Увидев, что Хайди села на заднее сиденье, я сел на переднее. Садиться рядом с таким независимым человеком мне было просто неловко. Как только мы тронулись, я прислонился к боковому стеклу. Его прохлада была приятна. Я закрыл глаза. Ночь накануне я провел с берлинскими друзьями и за время дороги надеялся отоспаться.

– Чем занимаетесь? – спросил Курт.

Я открыл один глаз: это относилось ко мне.

– Русской литературой. Преподаю. – Глаз мой закрылся. – Вы не будете против, если я вздремну?

– А вы не будете против, если я вздремну? – отозвался Курт. – Простите, но когда на переднем сиденье кто-то спит, я тоже начинаю засыпать.

Он сразу поехал как-то так, что машину начало трясти. Голова моя дробно стучала о стекло. Чтобы прекратить вредительство Курта, я решил пересесть на заднее сиденье. Там, как я надеялся, подразумевалось мое право на сон. Курт не возражал. Когда машина остановилась, я перебрался к Хайди. Сидя у противоположных дверей, некоторое время мы ехали молча. Я пытался снова задремать, а Хайди читала газету. Курт хотя и был слегка обижен, сдаваться не собирался.

– После нашей с вами беседы, – сказал он мне, – обратиться к вам девушка просто постесняется. Она могла бы рассказать что-то интересное, но ведь вы, проф, хотите спать. Можно, я буду называть вас “проф”?

От перемены мест результат не изменился – Курт продолжал говорить. Ему, конечно, не повезло: я хотел спать, а Хайди была замкнутой. Если бы он не брал с нас денег, думалось мне, мы с Хайди, вероятно, были бы обязаны его развлекать. Поддерживать разговор, оплачивая тем самым свой проезд. Но ведь мы ехали на коммерческой основе. Это он хотел бесплатных бесед. Он был настоящим халявщиком, этот Курт.

От его болтовни мой сон мало-помалу прошел. Приоткрыв глаза, я тайком наблюдал за Хайди. Она была субтильной и смуглой – есть такой немецкий тип. Вслед за песней определяю его для себя как тип персидской княжны. Которую (я мысленно взвесил Хайди) не так уж сложно выбросить из лодки. Из поезда, автомобиля, откуда угодно: беззащитна, только бросай. Она сидела прямо, едва касаясь спинки сиденья. Короткие рукава, подсвеченный солнцем пух на руках. Так выглядит лето.

Сквозь ресницы, в которых все еще плавала немецкая девушка, я увидел насмешливый взгляд Курта. Взгляд сверлил меня из зеркала заднего вида. Курт подсмотрел, как я любуюсь ее беззащитностью.

– Теперь она не расскажет ровным счетом ничего. Только из-за вас, проф.

– Если это будет интересный рассказ, я готов бодрствовать, – пошел я на уступки. – Например, если Хайди расскажет нам свою жизнь. Расскажете, Хайди?

– Вам это не кажется агрессией? – спросила меня Хайди. – Почему я должна рассказывать свою жизнь?

– Вы не должны, – ответил я. – Скорее, у вас есть возможность. Знаете, существует такой русский жанр – разговоры в купе. В купе рассказывают жизнь такой, как она была. Или такой, как мечталась, – неважно – никто ведь не проверяет. Главное здесь в том, что, выйдя из купе, собеседники не встречаются больше никогда.

– Вы хотите, чтобы я перед вами, фигурально говоря, разделась?

– Не он хочет – русская литература, – вступился за меня Курт. – В русской литературе все только и делают, что друг другу исповедуются. Почитайте Достоевского.

– А я читала, – сказала Хайди. – И у меня сложилось странное впечатление. Мне показалось, что все русские – как бы это помягче сказать? – истерики.

– Ну, не все. – Курт, не оборачиваясь, показал на меня. – Наш-то спокоен.

Хайди попыталась сложить газету, но у нее не получилось. Утратив форму, газета приобрела объем. Хайди снова развернула газету и ребром ладони ударила ее по линии сгиба. С коротким всхлипом газета согнулась пополам. Еще раз согнулась и шлепнулась на сиденье между нами. Сопротивление подавлено. Победительнице машут экологичные ветряки по обе стороны дороги. Что никогда не интересовало русскую литературу – это экология.

Глядя на меня из своего зеркала, Курт сказал:

– Вы подали хорошую идею, проф, но в наших условиях она неосуществима. Немецкие мальчики и девочки – другие: исповедоваться они никогда не будут. В нашей среде это не принято, у нас – дистанция.

– Так я и предлагаю ей другую среду. – Я указал на себя большим пальцем. – Со мной можно.

– С ним можно, – подтвердил Курт.

Я продолжал наблюдать за Хайди. Она вела себя как человек, который готов выступить с заявлением. Вдыхала ртом. Покусывала губы. Созрев, произнесла:

– Ладно, я ведь – не та, кто портит игру. Расскажу вам кое-что о себе.

Она только что окончила университет, работает ветеринаром. Любит животных, иначе бы не работала. Животные – как маленькие дети. Не могут объяснить, где у них болит, обо всем приходится догадываться самой. Профессия не так чтобы захватывающая, но дает возможность зарабатывать на жизнь. Хотя сейчас все сложнее: на запад Германии, где она живет, все чаще переезжают восточные немцы. Они готовы работать за меньшие деньги и сбивают цены. Хайди надеется, что среди нас нет восточных немцев (я успокоительно киваю) и что своим рассказом она никого не огорчила.

– Я – восточный немец и огорчен, – сказал Курт. – Но огорчен другим. В вашем рассказе нет доверительности. Это – не русская литература. Это – рассказ для отдела кадров. Простите.

– Тогда расскажите о себе, – предложила Хайди. – Демонстрируя доверительность.

– Отлично. Рассказываю.

Курт – программист, хобби – альпинизм. До воссоединения Германии жил в восточном Берлине. Горы в ГДР никакие, и Курт мечтал о Кавказе. Для СССР, однако, требовалась виза, получить которую было сложно. В отличие от СССР, с восточных немцев визу не требовала Румыния, что и было использовано хитроумным Куртом. Раздобыв ключ проводника, он садится в поезд Берлин – Бухарест. Этот поезд (такова география) два часа идет по территории Украины, причем делает там техническую остановку Во время остановки Курт открывает дверь своим ключом, преспокойно выходит на Украине и направляется на Кавказ. Пробыв три недели в горах, он задумывается о возвращении и выбирает легальный путь: поезд Москва – Берлин. Советским пограничникам путешественник показывает внутренний паспорт и – билет общества немецко-советской дружбы, в которое однажды вступил по наитию. Пограничники ошеломленно рассматривают эти бумажки, пытаясь в голубых глазах немца прочесть, насколько он вменяем. Создавая атмосферу непринужденности, Курт повторяет слово “дружба” (другие ему не вспоминаются). Идут долгие переговоры по рации. Детали их Курту непонятны, ясно лишь, что в рядах пограничников царит растерянность. Ситуация нетипична, и в отношении восточно-германских друзей они боятся поступить неправильно. Оглядываясь по сторонам, пограничники заталкивают Курта обратно в купе и уходят. Таким же образом Курт ездил и в последующие годы. Всего – восемь раз, до падения стены. Потом он уже ездил в Альпы.

Слушая Курта, я думал о том, что восточные немцы теперь больше похожи на нас, чем на западных немцев. Хайди – сдержанная, а Курт – вот он какой: наш человек. Как же мало времени им для этого понадобилось…

В окрестностях Лейпцига мы остановились у кафе и съели по пицце. Курт выпил безалкогольного пива, а мы с Хайди – по паре стопок немецкой водки “Горбачев”. “Горбачев” был ее заказом. Из-за жары пить водку мне не хотелось, но я сделал это ради девушки. Она русифицировалась просто на глазах.

Когда мы сели в машину, Хайди стала рассказывать о своих молодых людях. Упреков со стороны Курта больше не последовало: истории для отдела кадров явно не предназначались. Хайди последовательно описала друзей, их интересы, а также места, где она с ними занималась любовью. Это были парки, ночные пляжи и примерочные дорогих магазинов. В одном магазине их обнаружили по движению ног: пара не учла, что дверь там не доходила до пола. Да (Хайди щелкнула пальцами), она никогда не занималась любовью в машине, хотя что, казалось бы, могло быть естественней…

Курт спросил:

– Проф, а почему вы отказались вести машину – у вас нет с собой прав? Их ведь здесь никто не спрашивает.

– Я не умею водить машину.

Курт присвистнул.

– И ничего в своей жизни не водили? Даже “жигули”?

Я задумался.

– Бронетранспортер. На военных сборах я водил бронетранспортер.

– Ну, после этого вполне можно вести машину. Соблюдая, конечно, правила – разметка дороги там, красный свет…

– Для бронетранспортера не существует красного света, – строго ответил я.

До бывшей немецко-немецкой границы мы ехали по шоссе гитлеровских времен – огромным бетонным блокам. На стыках блоков колеса издавали короткий хлопающий звук. Он задавал ритм нашего движения до границы. После границы начался шестиполосный автобан, а с ним – пробка. Мы открыли окна. Попросив разрешения положить мне голову на колени, Хайди сняла кроссовки и сунула ноги в окно. Мы ехали на малом ходу, а Хайди вращала оранжевыми, в полоску, ступнями. Из параллельных рядов нам приветственно махали. О раскрепощающем влиянии русской литературы там даже не догадывались. Голова

Хайди ерзала по моим бедрам. Широко раскрытые глаза упирались в мой подбородок.

– Знаете, проф, – сказала Хайди, – считается, что самое сексуальное в мужчине – это ум. Ум и опыт. Мне кажется, девушка физически ощущает, как они входят в нее со зрелым мужчиной…

В зеркале мне подмигнул Курт. На такой градус доверительности не рассчитывал никто. Поколебавшись, я легонько нажал Хайди на нос: в сложившейся ситуации действие было единственно правильным.

– Я думаю, это заблуждение юности – насчет вхождения ума и опыта. Входит, Хайди, только одно, никогда не догадаетесь – что.

– Догадаюсь.

Машина стала снова набирать скорость. Хайди села и закрыла окно. По обе стороны дороги потянулись ярко-желтые поля рапса, и лица сидящих в машине стали желтыми. За ними последовали заросли баварского хмеля, но цвет наших лиц уже не изменился. Наверное, мы просто устали.

Под Нюрнбергом зашли в придорожный ресторан выпить кофе.

– Так что же мне теперь делать? – спросила Хайди.

– В каком смысле? – не понял я.

– Вообще.

Курт выдохнул сквозь неплотно сомкнутые губы. Длинное “ф”, начинающееся с “п”. В ответственный момент так делают все немцы.

– Лечите ваших звериков, – сказал он. – Остальное прояснится по ходу дела.

Хайди посмотрела на меня.

– А что в таких случаях советует русская литература?

– Советовать бессмысленно. Да это и не входит в задачи литературы.

– Что же тогда входит в ее задачи?

– Не знаю. Может быть, создавать среду.

До Мюнхена мы ехали молча. Прощаясь, Хайди предложила оставить мне номер ее телефона.

– Вы же знаете законы жанра, – напомнил я. – Их нельзя нарушать.

Мы расплатились с нашим водителем и обнялись – все втроем. Одной щекой я чувствовал колючего Курта, другой – вспотевшую Хайди.

– Вы женаты? – спросила Хайди. – Вы не хотите мне звонить, потому что вам было бы неловко перед женой?

– Скорее – перед русской литературой, – ответил Курт, пряча деньги.

Я пожал плечами. Вероятно, мне было бы неловко перед обеими.

Одичать: покинуть и Питер, и Москву, – кому что выпало на долю, – купить еще крепкую избу в брошенной деревне близ Бологого, около Окуловки; копейки, сущие копейки, но печь разваливается, а печники умерли; кровля просела, а плотники запили; колодец пересох, а землекопы наточили лопаты и ушли в бандиты; а может, обойдется, а может, как-нибудь.

Войти в сыроватую, сильно пахнущую прежним хозяином избу: остатки заскорузлого зипуна на гвозде в сенцах, тряпки, одинокий резиновый сапог сорок большого размера, треснувший поперек. С внезапно обострившейся хозяйственной жадностью, с кулацкой сметкой, всплывшей из древних глубин сознания, осмотреть и ощупать брошенное добро: может, пригодится еще, а вот если нарезать на лоскуты, порубить на какие-нибудь ремни. Если затыкать что-нибудь там. Не пригодится.

Привезти из города – Москвы ли, Питера ли – веселящие вещи: свечи, водку, консервы в непременном томате, как далекий, полустертый привет от прежней жизни, пыльного юга, Джанкоя, Херсона; пуховую подушку. Электричества тут нет, оборвали – значит, ни телевизора, ничего такого, но ведь от них и бежим.

Осень, небо обметано крупными созвездиями, они лежат прямо на печной трубе, на дереве, раскинувшем ветви над дровяным сарайчиком. Кажется, это липа, но зачем нам, городским, это знать, не ложки же из нее будем резать? Не порубим же на поленья? Кто-то пролетел, заслоняя крылом звезды, кто-то хрустнул веткой в лесу, страшно, пойдем в дом.

Ждать зимы, чтобы уснули медведи; впрочем, волки не спят, наоборот, оскалясь, ждут городских дураков, деревенские-то съедены. Вилы, дреколье, топор. А еще можно разбрасывать горящую паклю с саней… Но какие сани? Кто их потащит? Лошади стоят в Зоологическом музее, на втором этаже, смотрят карими стеклянными глазами, и моль ест их гривы.

Деревни в снегах: Дремуха, Бабошино, Кафтинский Городок. Есть ли там люди? Где-то там, верстах в пяти, должен быть сосед: всю жизнь торговал какой-то рухлядью, ходил по краю, бил и был бит, устал; тоже купил избу о трех горницах, мечтая пить чай под липой, а пчелы чтоб жужжали, а если люди заявятся, то у него есть ружье с патронами. Бар-Григино, Отдыхалово, Дорищи, Корытница, Наволок, Малые Гусины.

Приходит зима, а мы обмазали печку глиной и уже не очень боимся угара, а мы припрятали зипун и сапог, и держим дрова в сенях, и нашли озеро, и пробили прорубь, и жарим картошку на дровяной плите, и едим ее прямо со сковородки. Мы не сии-маем валенки, мы протоптали тропинки туда и сюда, вечером мы читаем при свечке, примотав отвалившуюся дужку очков синей изолентой, газеты бесконечной давности, журнал “Садовод” 1948 года. Яблоня “Китайка золотая ранняя”. Вишня “Надежда Крупская”. Актинидия “Клара Цеткин”. Мы покрикиваем: “Береги тепло!”, моемся редко, поливаем на руки из ковшика. Мы различаем шорохи: вот это мышь, это сова, это просто ветка хрустнула от мороза, а это далекий трубный клик проносящегося без остановок поезда. Одичали, вот славно. Еще немного, ну?

Иногда мы выходим из ночных снегов к железной дороге посмотреть, как несется на бешеной скорости смертельная лента огня: скоростной поезд либо туда, либо сюда – а потом снова туда. А потом снова сюда. Мы его ненавидим. Он набит людьми, как чурчхела орехами. Этим людям что-то надо, они куда-то стремятся, они чего-то хотят. Они перемещаются в пространстве. Это отвратительно. Ничего не надо хотеть. Из своей тьмы мы бросаем в поезд камнем и иногда попадаем. Потом нюхаем шпалы и уходим, на четвереньках, бесшумно. Мы хорошо ориентируемся в темноте. Мы знаем, как пахнет север и как – восток.

Вздрогнешь и очнешься от вечерних сновидений наяву, когда в окно “Сапсана”, почти прямо тебе в морду, влетает немаленький булыжник; закаленное стекло звездчато трескается, но держится; хорошая работа, знали, чего ждать, к чему готовиться. Жизнь напомнила, что между точкой А и точкой Б – снега, звери, древние звезды, печной дым, восемь сторон вечности, часы без стрелок. Если бы я была там, в сугробах, там, где красное недолгое солнце падает в елки и все исчезает, всякая красота тонет в ночи и тьме, – то у меня, наверно, тоже чесались бы руки швырнуть камень в быстрого сияющего червя. Может быть, в злобе, может быть, в раздражении… но нет, ведь и злоба, и раздражение – городские слова, городские понятия, рождающиеся там, где толкотня, очереди, тщеславие, нетерпение, соревнование, цель и конец пути. Нет, тут другое чувство, одновременно мутное и тонкое: а вот тебе! бдыщь! а не езди! Может быть, это охотничий инстинкт, зовущий броситься на мелькнувшее, на сверкнувшее, на убегающее. Собака, щелкнув зубами, ловит муху; зачем? – а нечего тут. Мальчик давит жука сандалией: тебе не жалко его? – ничуть.

По эту сторону треснувшей, но уцелевшей преграды, отделяющей день от ночи, – лоскут цивилизации, квартал города на колесах – которого? – Москвы, переливающейся в Питер, или Питера, перетекающего в Москву? Это богатый квартал, серебристый и сытый, тут есть вешалка для шуб, тут легко отдадут полтораста рублей за бутерброд, шестьдесят целковых за стакан чая. Крестьянин не едет на “Сапсане”, житель маленьких городков – Раменок или Колтушей – выбирает тусклые плацкарты лязгающих, долго ползущих составов, привозящие их в дымную срань раннеутренней платформы Петербург-Навалочная или, наоборот, Москва-Сортировочная.

Едут тихие чиновники, удивительные люди, владеющие искусством струиться и обтекать, но никогда ничего не говорить прямо: если скажет чиновник что-нибудь прямо, то игре конец, чиновнику кирдык, кощеева игла сломана и переходит к другому владельцу. Слова его зыбки и неопределенны, он не любит ни вопросов, ни фактов, ни жесткой логики, ни точности; ответы его лежат в особом, вероятностном пространстве: спроси, например, чиновника: когда? – ответом его будет: “своевременно или несколько позже”.

Едут бизнесмены; крупного бизнеса тут нет, он улетел на самолете, а мелкий здесь, заказал коньяку и говорит в мобильник громко, чтобы все знали, какой он деловой, и строгий, и умный, и весь на подъеме: “я еще помозгую, а ты дожимай вопрос”. Впрочем, кто чуть покрупней, порой сидит в бизнес-классе, и тогда его так распирает, что в радиусе трех метров находиться невозможно: кто еще не знает, как он отдохнул в своем доме в Испании, как нырял на Филиппинах или катался на лыжах в Австрии, – узнает принудительно.

В шестой вагон – там всегда билетная касса – приходит из бизнес-класса возмущенная дама в белых кружевных сапогах пожаловаться, что и в бизнесе, и в экономе крутят одно и то же кино. Вот дура-то!

Кто попроще – спортсмен или офисный сиделец – тот весело торчит в буфете все четыре часа, а потом записывает в “Книгу отзывов”: ''Спасибо! Комфортно провели расстояние!”

Еду я. Если сидеть тихой мышью и слушать чужие разговоры, можно узнать много удивительного. Вот сын-садист, лет сорока. В Бологом он начинает названивать матери: “Я скоро буду. Поставь чайник. Я сказал: поставь чайник! Я буду усталым. Да, проехали Бологое. Ну и что? При чем тут остынет?.. Ничего не остынет! Я, кажется, ясно сказал: пойди и поставь чайник!!! Ты доведешь меня! Ты желаешь мне зла!” На том конце разговора, оправдываясь, трепыхается несчастная, затурканная мать, очевидно, уже немолодая, покорная, но все еще слабо подергивающаяся.

Проходит по коридору растерянный кудрявый жулик, карточный шулер, должно быть, новичок в этих краях, попавший в скоростной поезд по ошибке: “А вот в картишки. Кто компанию составит? А вот в картишки. В картишки”. Менеджеры среднего звена, оторвавшись от ноутбуков, где они увлеченно рубили виртуальным мечом головы виртуальным чудовищам уже на шестнадцатом уровне, изумленно поднимают глаза: откуда ты, чудо лесное? Таких домотканых мозгов уже не носят, это тебе не южное направление.

Тут же, что-то припомнив, веселый лысый дядька рассказывает своей смешливой спутнице старый советский анекдот: “А вот едет автобус. Вваливается пьянчуга. Такой уже хорошо принявший, но еще с координацией… Садится, расстилает газетку, достает нарезанное сало, лучок, огурчик соленый – все смотрят на него с изумлением. Из-за пазухи вынимает чекушку, стакашок, откупоривает это дело, наливает… Тут кондукторша, которая, конечно, потеряла дар речи от такой наглости, все-таки приходит в себя и кричит: «Что это такое? Это… это что это такое?! Гражданин! А за проезд?!» И мужичок так поднимает стакан, знаете, приветственно, улыбается ей, и – «Ну! За проезд!»”

Нижний Перелесок. Кривое Колено. Мужилово. Малое Бабье. Большое Бабье.

Едут он и она, негромкими голосами терзая друг друга.

– Я тебя спрашиваю: кто тебе звонил? Кто он?

– Скотина. Ты залез в мой мобильник.

– Да, я залез в твой мобильник. Ты мне скажешь, кто он, иначе все кончено.

– Оставь меня в покое. С кем хочу, с тем и говорю.

– Мы должны развестись.

– Да ради бога. Брось меня.

– Я тебя последний раз спрашиваю: кто тебе звонил?

– Никто.

– Врешь.

– Вру-

– Я тебя убью.

– Давай убивай.

– Ты скажешь мне, кто тебе звонил?

– Оставь меня в покое. Я свободный человек.

– Ты не свободный человек, а моя жена.

– Ну так разведись.

– Не разведусь, пока ты не ответишь: кто он?

– Я тебе ничего не должна.

– Я тебя убью. Ты этого хочешь?

– Я хочу тишины и покоя.

– Тогда скажи, кто тебе звонил, и мы немедленно разведемся, и будет тебе покой.

– Я ничего тебе говорить не обязана.

– Ты дрянь. Ты гадина.

– Брось меня и найди другую.

Что-то не так в их разговоре, напряженном, медленном, мучительном. Что-то не то с интонацией. Я оборачиваюсь, чтобы украдкой посмотреть на них: ну конечно. Молодые и прекрасные, они полулежат на неудобных сапсановских креслах обнявшись, переплетя руки, переплетя ноги, глаза в глаза. Боже, какая любовь! Запертые в волшебной капсуле, куда никому нет хода, они упиваются звуками голосов друг друга. Благословенны будьте!

Уезжа. Льзи. Влички. Добрая Вода.

Барская Вишерка, Пустая Вишерка. Нижние Гоголицы, Вер Гоголицы. Вялое Веретье.

Есть философия ночи, и Федор Иваныч Тютчев – адепт ее. Ночь он понимает как истинную основу бытия, настоящую реальность. День – это лишь “блистательный златотканый покров”, накинутый на страшную бездну, на хаос, на первозданное, ужасное, древнее, беспредельное, бесформенное и безымянное, но родное:

Тютчевский ветер воет “понятным сердцу языком”, и если он выть не перестанет, то хаос зашевелится, в человеке проснется зверь и захочет уйти жить в занесенные снегом леса, пробираться на четырех ногах через бурелом, бродить вокруг брошенного человеческого жилья, разорять что-нибудь и перегрызать что-нибудь, мало ли. Пойдемте, Федор Иваныч, одичаем вместе, мне тоже хочется слиться с беспредельным, глухо жаловаться, завывать от непонятных чувств, бросать камнем в озаренные окна, за которыми угадываются дневные звери: вот их шубы, вот их разговоры, вот их рычание, ату их. Я знаю, что вы чувствовали, о чем думали, Федор Иваныч, когда в шатком вагоне, в купе, озаренном огарком свечи, слушали мучительный перестук колес, всматривались в темные окна, за которыми шевелилась бездонная русская мгла, которая, казалось, никогда не кончится, никогда не кончится, никогда не кончится – да она и не кончилась.

Родиться в Сортировочной, умереть на Навалочной, меж ними бездна, звезд полна, стозевна и лаяй; меж ними нечто живое и темное; ведь хаос – это тоже жизнь, это то, откуда она родится, то, куда она проваливается.

Глядки. Топорок. Стекляницы. Ужин. Яблонька. Березка. Рассвет. Тупики. Язвище. Кто такие, отзовись!

Воронья Гора, ау! Великий Куст! Отзовись, кто живой! Не дает ответа.

Жизнь не дает ответа, Федор Иваныч, разве что иногда врежет здоровенной такой каменюгой из тьмы в лоб вопрошающему; одинаковый булыжник прилетит и в эконом-класс, и в бизнес-класс, без предпочтений. Или – хотите? – давайте будем цивилизованными и возвышенными, давайте считать, что это как метеорит. Небесный гость, этсетера. Давайте думать, что это не хаос откликается на наш тоскующий зов, а его противоположность, космос: пространство организованное. Такое, где златые небесные тела ходят по своим златым орбитам, и слышна музыка сфер, словно невидимая рука перебирает струны арфы в деревне Язвище. Давайте?

Русский наш мир, Федор Иваныч, выглядит так: большая тьма, в ней две светящиеся точки: Москва и Петербург. Сбоку где-то, конечно, Европа, но она почти уже не считается. Это в ваше время она была Европой, а сейчас черт-те что, и спасения нет. И дальше во все стороны тоже тьма, и она растет и пухнет. А русская жизнь – это путешествие из Петербурга в Москву, или из Москвы в Петербург, смотря с какой стороны смотреть. Два худо-бедно озаренных блюдечка, два пятнышка света, две платформы, где можно вынырнуть из темноты – отдышаться до следующего погружения.

“Садись же сзади на коня моего и говори всю правду: куда тебе нужно ехать? – Хоть бы в Арзерум поспеть нынче, – отвечал Ашик. – Закрой же глаза. – Он закрыл. – Теперь открой. Смотрит Ашик: перед ним белеют стены и блещут минареты Арзерума”. (М. Лермонтов. “Ашик-Кериб”)

На рубеже девяностых, когда старый златотканый покров был сдернут, а новый еще не соткался, плавание через Море Мрака было уделом самых отчаянных. Ночные поезда – сама идея безумного ночного путешествия через тьму – вошли в наши саги и эдды. Герой покидает освещенную платформу, на всякий случай прощаясь с семьей и друзьями. Герой везет с собой мешок злата – обычно в форме пачки долларов, ведь кредитных карточек еще нет в природе, да и злато, как и положено, имеет вполне криминальное происхождение. Герой опоясывается крепким поясом, в который это злато зашито, герой облачается в неприметные лохмотья, герой прячет сокровища в двойной подошве сапог и в этих сапогах спит, как беженец, как бездомный. Ветер задувает последний слабый фонарь на Навалочной, на последнем бастионе на краю бездны. Все. Теперь каждый сам за себя.

Проводник – кто он? Защитник или предатель? После полуночи, когда откричится последний петух и разверзнутся хляби, на перегоне между Любанью и Малой Вишерой откроет ли он мою дверь треугольным ключом, впустит ли убийцу? Как это будет? Дунет ли он на меня отравленным порошком через трубочку? Напустит ли усыпляющий газ? Отпилит ли мне ноги вместе с драгоценными сапогами? Вышвырнет ли мое бесчувственное тело в пустынные волчьи поля, когда вагоны накренятся на единственном на всю дорогу и необъяснимом повороте? О чем ты воешь, ветр ночной? О чем так сетуешь безумно?.. Сюйска. Глутно. Острые Клетки. И бездна нам обнажена с своими страхами и мглами, и нет преград меж ей и нами – вот отчего нам ночь страшна!

Герой достает из портфеля волшебный прибор: блокиратор. Это особый замок из твердой красной пластмассы – коробочка размером с сигаретную пачку, с пружиной. Его набрасывают одновременно на ручку двери и на металлическую щеколду, тогда они становятся единым целым, и щеколду невозможно повернуть из коридора треугольным ключом. Вообще-то блокиратор должен быть в каждом купе, но если его украли предыдущие герои, то вы беспомощны и уязвимы, и остается только молиться; так что наш герой возит блокиратор с собой.

Ночь идет долго, ведь в темноте нет времени. Герою нужно выйти в туалет или покурить, как быть? Открыть дверь в коридор, где, может быть, уже ждут его с ножами, топорами, дубинами и пистолетами проводник и впущенные проводником злодеи? Или злодеи – это его соседи по купе, заранее залегшие под дезинфицированные простыни и, затаясь, ждущие своего часа? Герой колеблется… но природа требует своего, и он снимает блокиратор и, страшась, шагает в тусклый коридор.

Теперь пугаются соседи по купе: кто был этот, вышедший? Посланник сил зла? Подсадная утка? Он подслушивал и выведывал? Зачем он ушел вместе с блокиратором? Чтобы привести сюда убийц, верно?

От подушек тяжело веет дихлофосом: морили вшей. Душно и холодно одновременно. Шаги в коридоре. Тащат что-то громоздкое. Вагон содрогается и тормозит. Это конец, да?..

Нет. Пронесло. Это Бологое. Это белеют стены и блещут минареты Бологого.

От Окуловки в сторону километров десять; да кто их считал, эти километры? Идешь себе и идешь по колдобинам, по выбоинам, некошеная трава выше головы, одинокая сосна на пригорке, разливанные озера иван-чая. Полдень печет голову, остановишься – замучают слепни и мухи; что же они делали и кого мучали, пока мы не приехали? В обход озера, через полянки с летними маслятами, через ромашки – в деревню, заросшую так, что крыш с дороги не видно. Баба Валя, восьмидесятилетняя старуха, голая по пояс, в ватных штанах и резиновых сапогах, косит траву с молодой мужицкой силой. Мужчин голая баба Валя давно не стесняется, чего их стесняться: она тут всех их родила, пьянь такую. Всех и похоронила.

С ноющим скрипом едет по глубоким колеям автолавка. Она привезла липкие карамельки и китайские джинсы. Становится посреди дороги, выставляет и вывешивает товар; никто не купит, но продавцу все равно.

Баба Лиза, прикрыв глаза от солнца, всматривается: кого это бог послал? А, городские. Скоро тут будут жить одни городские.

Инвалид Егорыч – последний мужик, но, несмотря на это, никакой ценности для баб не представляющий, заходит спросить про новости большой политики. Как там Китай? Китай очень неплохо, но мы не хотим расстраивать Егорыча и – с полагающимися дипломатическими экивоками – даем понять, что дни Китая, в сущности, сочтены.

Войти в прохладную избу, все еще пахнущую сеном и молоком, хотя все коровы давно съедены; поставить на окно пол-литровую банку с колокольчиками; на полку – “Анну Каренину”, распахнуть маленькое оконце на вечернюю сторону. Остаться тут навсегда. Одичать. Стать темнотой. Или все же нет?

Зажечь свечу. Нарезать, разложить, налить до краев. Жизнь есть проезд из точки А в точку Б. Ну – за проезд!

Рождество надо встречать где-нибудь в середине Европы. Чтобы легко сыпался мелкий снег, сквозь него мерцали фонари, под их прозрачным светом теснились узкие старые дома с островерхими крышами, а вдали маячила громада темного собора, с непременным вертепом, мягко убранным еловыми лапами, с Младенцем в яслях, Девой в синем, печальным Иосифом, паром от дыхания быка и осляти, изможденными пастухами и роскошью свиты волхвов, полной узорчатых шелков, тюрбанов, негритят, верблюдов, золота, ладана и мирры. Рождество должно быть тяжелым, зимним, уютным. Рождество надо встречать в Праге.

Теперь о Рождестве в Праге орут все рекламные ролики и видеоклипы, но в самом начале девяностых, когда я впервые в этот город отправился, подобные соображения не были еще столь избитыми. Тогда Прага манила, как “берег очарованный и очарованная даль”, то есть была вполне себе Незнакомкой, а не той разбитной пивоваренной девкой, в какую ее сейчас превратило отечественное телевидение. В Прагу я отправился благодаря тому, что выиграл грант на изучение пражского маньеризма эпохи Рудольфа II, и уезжал туда на целых три месяца – так долго за границей я еще никогда не жил.

Да и вообще еще не был избалован ни поездками в Европу, ни деньгами – грант был довольно скудный, и из Петербурга в Прагу мне пришлось отправиться на поезде. Уезжал я с Варшавского вокзала, был петербургский декабрь, темно уже в четыре, и вокзал был страшным, запущенным и пустынным, как социализм после своего крушения. Таким же был и поезд, до отказа забитый. Купе, куда я вошел, производило впечатление общего вагона: оно было переполнено, и хотя помимо меня там было всего три человека, но у каждого из соседей было столько мешков, баулов и сумок, что, забив до отказа все багажные полки, скарб влез на места своих хозяев, не оставляя им никакой возможности вытянуться. Мои соседи день и ночь сидели в обнимку со своими узлами, похожие на дремлющих, но настороженных сов. Ощущение было какого-то переселения и бегства, что-то вроде гражданской войны. Поезд тоже походил на поезда из фильмов о крушении Российской империи, ободранный и немытый, с только что выстиранной ветошью вместо постельного белья. Жирный заспанный проводник с писклявым голосом ненавидел, казалось, и пассажиров, и вагон, и вообще все, что двигается.

В этом во всем мне предстояло три дня пробултыхаться. Пейзаж, мелькающий за окном, был не радостней поезда: постоянная темень, белые сугробы и жалкие станции, скудно освещенные социалистическими фонарями. Я достал “Невыносимую легкость бытия” Милана Кундеры, пытаясь от всего окружающего абстрагироваться. Удалось мне это с легкостью.

Помню, когда мы только начинали, у нас возник разговор о славе. Нас никто не знал, но мы хотели прорваться. И тогда Высоцкий сказал, что известность нужна, чтобы пускали в рестораны, а я возразила, что слава необходима актеру только для того, чтобы узнавали проводницы поездов.

Дело в том, что какое-то время я почти жила в “Красной стреле”, когда снималась на “Ленфильме” в “Степени риска” и “Живом трупе”. Это было время ранней Таганки. Спектаклей в репертуаре было мало, занята я была практически во всех, и Любимов нас отпускал на съемки только в “свободное от работы время”. Как нетрудно догадаться, времени этого почти не было. Выходной день в театре был по средам, а у меня на вторник с билетами была проблема, и если нужно было ехать неожиданно, то нужно было договариваться с проводницей – естественно, за деньги, – чтобы она пустила на свое служебное место или если кто-нибудь из пассажиров опаздывал и его место освобождалось. Но желающих безбилетников было много, и предпочтение оказывалось знаменитостям. Иногда случались смешные истории. Одну из них рассказывала актриса Валентина Талызина, как однажды ее, безбилетную, опоздавшую на свой поезд, узнала сердобольная проводница “Стрелы” и приютила у себя в купе, а через какое-то время, внимательнее присмотревшись, разочарованно вздохнула: “Нет, все-таки не Алиса Фрейндлих!”

Меня тоже вечно с кем-то путали или вообще не узнавали. Хотя “Щит и меч” уже вовсю шел на экранах. И “Дневные звезды”, и “Чайковский”. Но сами слова – “Ленфильм”, “актриса”, “киносъемки” – действовали на железнодорожных работников безотказно. И обычно какая-нибудь купейная полка с сыроватым, еще пахнущим прачечной бельем обязательно для меня находилась. Тогда я так уставала, что засыпала мгновенно. И ночь в поезде пролетала как один миг. Впрочем, не всегда.

Однажды мы втроем – Володя Высоцкий, Ваня Дыховичный и я – поехали в Ленинград. У них там был какой-то совместный концерт в очередном НИИ, а у меня – дела на “Ленфильме”.

Судя по моим дневникам, это было в июне 1975 года. До этого Высоцкого долго не было в Союзе, он в январе уехал к Марине Влади во Францию и вернулся только в конце мая, и то по моей посланной ему туда телеграмме, что, мол, если не приедешь сейчас, потеряешь роль Лопахина. Дело в том, что в это время Анатолий Эфрос у нас на Таганке заканчивал репетировать “Вишневый сад”. Высоцкий откликнулся, приехал 26 мая и сразу явился на репетицию. Приехал он с отросшей бородой, которая меняла его лицо: сказал, что отпустил ее специально для роли купца. Эфрос посмеялся, но посоветовал бороду сбрить, объясняя, что Лопахин в его спектакле не классический, привычный купец, а совсем другое лицо – он из того нового поколения купцов, которые собирали картинные галереи и покупали авангардных художников. “У тебя тонкие пальцы, как у аристократа, у тебя нежная душа” – так Петя Трофимов говорит про Лопахина в пьесе. Тем не менее Высоцкий дня два красовался с этой бородой. И Валера Плотников его даже успел с ней запечатлеть на свой знаменитый фотоаппарат.

Но 28 мая он явился на репетицию бритым, тем более что нужно было играть еще Гамлета, которого стали тоже репетировать. Репетиции шли каждый день – то “Вишневый сад”, то “Гамлет”. Высоцкий жил тогда у Вани Дыховичного. А так как в репетициях мы были заняты втроем, то и время после них часто проводили вместе.

“Белиссимо!” – воскликнул агент и с чуточку театральной ужимкой распахнул двухстворчатое окно. В просторную спальню (ореховые балки, терракотовая плитка, беленые потолки) тотчас послушно заглянула Тоскана, сочная, захватанная миллионами глаз, но не утратившая от этого ни йоты своей опасной простодушной прелести. Агент положил ладони на полуметровый прохладный подоконник – было действительно белиссимо: кипарисовый пунктир, провожающий путника к самому порогу, пара причудливых пиний, подсолнухи, оливковая роща, бредущая по дальнему холму. Все как в райском рекламном проспекте. Настоящий – только свет, знаменитый тосканский свет, плотный, живой, шелковистый, превращающий в музейную драгоценность и деревенскую пыль, и пожилой шестисотый “фиат”, и даже смертные человеческие лица.

Агент обласкал взглядом пейзаж, прибавлявший ему минимум двадцать процентов к каждой сделке, и повернулся к клиентке, вопросительно приподняв меховые, отдельной и очень насыщенной жизнью живущие брови. Дом и правда был идеальный – двухсотлетии, но отлично отремонтированный, не слишком большой, но и не чересчур тесный, с собственным садом, но без гектаров оливок или виноградников, которые так хороши на волнистом горизонте, но требуют – о, агент это знал! – самого настоящего потопролитного крестьянского труда. Всего в паре километров – кукольный медиевальный городок с пятисотлетним храмом и мэром-коммунистом, три чумы, синьора, два десятка войн, дом римского папы (не того самого, увы, тот был святой, хоть и поляк, а наш – обычный пройдоха), рынок по субботам, три магазинчика, один Джотто и пять ресторанов. Будете вечерами ходить в бар к Деборе, пить кофе с граппой и любоваться на закат. Плюс имеется отличное место для бассейна.

– Нет, – сказала клиентка, собрав в белую плоскую нитку и без того тонкие губы. – Мне это не подходит.

– Как не подходит, синьора?! – брови агента в ужасе бросились вверх, на лоб, словно пытаясь укрыться в волнистых волосяных зарослях.

– Никак! – отрезала клиентка и, повернувшись к Тоскане спиной, пошла вниз по певучей лестнице, едва касаясь рукой медовых, гладких перил. Точно брезгуя.

Она подошла к входной двери и промерила ее бесцветным взглядом – холодным, спокойным, точным, словно была столяром, примеривающимся к новой работе.

– Сюда не пройдет гроб, – сказала она.

– Какой гроб, сеньора?! – опешил агент, он продал тысячи домов – хороших и плохих, с тайными жучками в балках и явными огрехами архитекторов, домов с поддельной историей и настоящими привидениями, с джакузи и без канализации, с видом на море и на соседскую спальню, англичанам, русским, американцам, больше всего, конечно, англичанам, но такого, мадонна, такого он не слышал никогда.

– Какой гроб?!

Клиентка повернулась и посмотрела на агента так же холодно и оценивающе, как на дверь.

– Мой, – сказала она. – Мой гроб.

Кошка умерла в пятницу, ближе к вечеру.

Одиннадцатилетняя Лялька нашла ее случайно – полезла в шкаф за футболкой и обнаружила в ворохе чистого и грязного – вперемешку – белья щуплое взъерошенное тельце, совсем уже застывшее, неживое. Лялька хрипло вскрикнула, отдернула руку, затряслась – не от горя даже, кошка была старая, гораздо старше ее самой, а от страха, – и тотчас прибежал из кухни отчим, подхватил, прижал лицом к старенькой белой майке, не надо, не смотри, не смотри, говорю. Я все сейчас сам. Лялька вдохнула знакомый запах – одеколона, пота, кисловатого баскетбольного мяча – и заорала еще раз, уже просто так, на всякий случай. Мать выглянула из комнаты, придерживая пальцем нужную страницу распадающегося тома, и – сквозь табачную многолетнюю вонь – спросила сердито, нельзя ли потише. Я, в конце концов, работаю. Отчим выпустил Ляльку, сжался виновато – прости, милая, мы не хотели. Видишь – кошка наша умерла. Мать пожала плечами. В тряпку ее заверни и вынеси к мусорным бакам, – распорядилась она. Лялька и отчим переглянулись. Ничего, ничего, – пробормотал отчим. Мы все сделаем, не волнуйся. Сказал Ляльке, конечно, потому что мать, громогласно высказавшись, тотчас захлопнула за собой дверь.

Мать была прибита литературой и философией так, как иных прибивает непосильное горе. Флоренский, Борхес, Сартр, Упанишады, Блаватская – срач в квартире царил такой же страшный, как у нее в голове, и надо всем лязгал материн голос, безапелляционный, пронзительный, невыносимый, замусоренный умными словами до полной неудобоваримости. В доме часто бывали ее друзья – такие же нелепые, безнадежные, кандидаты неизвестно каких наук, неудачливые журналисты, ни строчки не написавшие писатели, грозные борцы с режимом, который в упор их не замечал. Человеческая плесень, паразитирующая на чужих мыслях, на чужих жизнях, чужих словах. Они именовали себя “интеллектуалами” (самоназвание, такое же бесцеремонное и бесчестное, как самозахват), без конца пили чай и дрянной рислинг по рубль две и говорили, говорили, говорили – Лялька привыкла засыпать под гул голосов, плывущих в дымных клубах “Космоса” и “Явы”: сталинизм, православие, нравственность, славянство, академик Сахаров, буддизм, – к моменту, когда у гостей открывался третий глаз, у Ляльки наконец-то закрывались оба, но даже сквозь сон она продолжала слышать голос матери – костлявая, длинная, нелепая, она всегда говорила больше и громче всех, притопывая в самых важных местах плоской, как ласта, ступней пугающе неженского размера.

Кроме книг и пустопорожней болтовни мать обожала себя – страстно, цельно, неистово, и это была настолько полная и разделенная любовь, что остальным просто не оставалось места. Лялька еще могла кое-как пригодиться, послужить подходящим аргументом, потому ее лет до десяти частенько выводили к гостям, водружали на табуретку и заставляли читать наизусть что-нибудь из Бхагават-Гиты или совсем уже невозможное – Антиоха Кантемира. Уме недозрелый, плод недолгой науки, – выводила Лялька, подсмыкивая вечно сползающие колготки и спотыкаясь на каждой силлабической строке, – покойся, не понуждай к перу мои руки: не писав летящи дни века проводи-ти можно, и славу достать, хоть творцом не быти… Зубрить это было еще сложнее, чем произносить, а понять и вовсе уж невозможно, но Лялька терпела – гости захваливали ее, заваливали вопросами – умными до идиотизма, и отвечать надо было так же – быстро и умно, мать заранее писала ответы на бумажке, заставляла учить наизусть и среди недели часто нападала на Ляльку без предупреждения, пыталась взять врасплох, но Лялька старалась, тогда еще старалась, и потому твердо знала, что нужно сказать про Сталина, что – про Рериха, в каком году было написано “Отплытие на о. Цитеру” и чем оно отличается от “Отплытия на остров Цитеру”. Мои гены – совершенный вундеркинд, – скромно признавалась мать. Представляете – вчера подошла и попросила у меня Тредиаковского! Сама попросила! О, Василий Кириллович, – тотчас отзывался один из гостей, особенно Ляльке ненавистный, – журналист, неизвестно зачем называвший себя культурологом (громогласный гастрит, огненная борода, желтые жуткие зубы), – наш первый профессиональный русский литератор!

Лялька, поняв, что выступление закончено, с облегчением – бочком, бочком – выскальзывала в нормальную жизнь, к себе, или на кухню, где сидел, карауля вечно закипающий чайник, отчим, маленький, тихий, лысоватый. Родной. Вот мать была неродная. А отчим – очень родной. Лялька, – радовался отчим почти беззвучно, мать его стыдилась, к гостям не выпускала никогда, даже чай принести – только заваривать и позволяла, он и заваривал, иной раз – почти до утра, читал втихомолку “Советский спорт”, мыл чашки и бокалы, распечатывал очередную пачку грузинского, а то и дефицитного, со слоном. Он был обычный физрук, преподавал в школе, учил мальчишек и девчонок прыгать через козла, подавать крученый, кричал: “Давайте, зайцы, давайте, не сдаваться!” Зайцы не еда-вались, а если и продували игру, то зла на физрука не держали. Он был безобидный.

Мать тоже преподавала – но экономику и в институте, что автоматически возносило ее на какие-то сияющие вершины, существовавшие исключительно в ее воображении. Преподавала она, кстати, скверно и экономики не знала совершенно – бубнила раз и навсегда затверженную методичку, даже не свою – заведующего кафедрой, которого ненавидела и перед которым пресмыкалась с добровольной и неистовой страстью, знакомой лишь истинным советским интеллигентам, этим отважным и святым борцам за права всех униженных и оскорбленных. Отчима мать гнобила – как существо низшего порядка и отказывала ему, кажется, в самых элементарных человеческих чувствах. Не в чувствах даже – в реакциях. Она, ревнительница Достоевского и поклонница Ганди, даже предполагать не собиралась, что ее муж, этот плюгавенький человечек без высшего образования, не читавший Бердяева и Лосева, может хотеть спать или, скажем, есть, если она этого не велела.

Лялька смогла расквитаться с ней за это, только когда подросла.

Добрейшая бабушка моя называла меня “пташечкой”. Возможно, поток детской болтовни был похож на птичье щебетание…

Летом 1941 года она бежала с контуженным во время Первой мировой войны и потому не призванным в Великую Отечественную мужем и моим восьмилетним отцом из горящего Ростова-на-Дону, из-под немецких бомб, в Ереван. Одна бомба попала в состав, и папа, маленький, тоже был контужен, к счастью, легко. В жизни бабушки этот переезд из Ростова в Ереван под бомбами так и остался единственным большим перемещением в пространстве. Армения показалась раем. Бедным, убогим, но раем. Все-таки тыл!!! К чему это я? Ах, да. Бабушка моя, особа чрезвычайно изысканная для своего времени (фильдеперсовые чулки, брошки на шляпках, духи “Красная Москва”, пудра “Коти” и наборы открыток с видами столиц мира), была еще и прекрасная рассказчица – про то свое единственное путешествие рассказывала так, что попутчики ее вставали передо мной как живые.

А вот у меня так сложилась жизнь, что все время в пути, с ранней юности. Попутчики, встречи… Сколько их было? Сразу и не вспомнить! При слове “путешествие” – один большой вокзал, перестук колес, сложные синкопы движущегося состава. Хотя больше я люблю летать, а не трястись в вагоне. И не только потому, что самолетом быстрее и с поездами связаны какие-то тревожные ассоциации (привет бабушке!), а дело в воспоминаниях, о которых и вспомнить-то неловко, даже если они давно завалены грудой дней, пожелтели, как полароидные снимки…

Кому из вас не знакомы исповеди соседу по купе, случайному попутчику. Ты понимаешь, что больше никогда его не увидишь, что лишь на одну ночь он оказался в твоей орбите, и – тебя начинает нести, как поезд под откос… Искушение – прикинуться Шахерезадой, проверить свою способность сочинять сказки. И вдруг покажется в прокуренном тамбуре, что лицо человека напротив, пускающего дым тебе в лицо, отныне будет самым дорогим. Мираж этот рассеивается обычно через 30 секунд после прибытия на конечную станцию… И телефон попутчика летит скомканным бумажным шариком на дно привокзальной урны, а с ним и ночные откровения под звон подстаканников, подрагивающих на пластиковых столиках. Дверка захлопывается, ключ выкинут за ненадобностью… Где вы, мои попутчики? Спутники бесчисленных перемещений по миру? Лихие фантазеры-болтуны, стеснительные очкарики, жуликоватые мачо, педанты, умеющие поухаживать за дамой, холеные дипломаты, пьющие артисты, друзья детства (как, ты не помнишь? мы же учились в параллельных классах, ты читала Лермонтова на перемене).

В общем, коллекция моих воспоминаний о путешествиях обширна, и она в исключительно дурном состоянии, как любая коллекция, которую лишь собирают, не имея времени классифицировать.

И все-таки есть одна история, которая стоит особняком и из памяти ее уже не вымарать. Бог знает, чем всё это могло кончиться.

…Мне до сих пор снится море, горящее в закатном пламени, пенная дорожка волн, стремящаяся догнать корабль, а иногда, если вдруг заболею, поднимется температура, и в полусне начинаю играть в игру “если бы”, мне снятся ЕГО глаза: огромные, удивленные, блестящие, как черный оникс, и всякий раз я вздрагиваю и просыпаюсь в жаркой испарине…

Июнь 2008 года. Мы с мужем гостим у милейшей пары интеллигентных пожилых людей. Они приглашают нас на пару дней в “круиз” на своей “яхте”. Яхта, на поверку, оказалась малюсеньким парусником: салон, открытая терраска со столом, диванчиком и парой кресел, две каюты… Но море!!!! Какое море!!! Бирюза, сапфиры, изумруды, серый жемчуг… Нет и намека на волны, на неведомый и опасный подводный мир… Утром просыпаемся в красивейшей бухте недалеко от Бодрума, и я ныряю в тишайшую, теплейшую воду… Я медленно уплываю, наслаждаясь лаской морской воды…

ОН вынырнул из воды стремительно, столкнувшись со мной в лобовом ударе, в сантиметре от меня, глаза в глаза… Огромная, круглая, гладкая, лысая голова, два гигантских черных глаза, белые, торчком усики… ТЮЛЕНЬ!!! Не знаю, кто из нас был сильнее удивлен?!

Только потом, спустя много часов, я пойму, что это и есть – страх смерти!

А в самую секунду встречи с этой “рыбкой”, кроме задохнувшегося в гортани крика, инстинкт скомандовал – плыви назад!! Но обаятельное, жизнерадостное чудище решило со мной задру-житься всерьез! Назад не получалось! Тюленище взмывал надо мной и плюхался сверху всей своей откормленной жирной тушей, как будто предупреждал: сейчас я тебя утоплю! Погружаясь под воду, я видела его песочно-серый, необъятный живот, выплывая на поверхность, наглотавшись воды, чувствовала липкий сильный хвост, которым он обволакивал всю меня до пояса. В руках не осталось сил отталкивать чудище, ноги постоянно находились в тисках его хвоста, дыхание не поспевало за тахикардией… Мгновенная мысль: утонуть вот так, средь бела дня, тихим солнечным утром в маленькой бухте Средиземного моря, жаль, что никто даже не узнает, не поймет, не увидит, не снимет на камеру… (Впрочем последние мысли пришли задним числом.)

Все так бы и закончилось, если бы наши друзья не любили иногда вооружаться биноклем в желании получше рассмотреть берега….

Когда на помощь подплыла спасательная лодка с двумя членами экипажа, я уже почти не оказывала сопротивления неожиданному поклоннику из царства морского. Поклонник же оказался весьма настойчивым – втащить меня, полубездыханную, на лодку удалось лишь вместе с ним: он плотно повис у меня на ногах, и расцепить нас удалось не сразу – двое здоровенных морячков потрудились изрядно. Так мы и доплыли до парусника, с тюленищем, занявшим все дно лодки. Меня внесли на палубу, а мой попутчик пытался вскарабкаться по трапу туда же – он решительно не хотел от меня отказываться, и лишь мощной струей воды из шланга и тыканьем в бока палкой морякам удалось заставить его убраться восвояси, туда, откуда приплыл. Тюлень с диким шумом плюхнулся в воду и сгинул на глубине…

Вы спросите, как оказался в Турции тюлень? Нам удалось разгадать эту загадку, лишь причалив через пару дней к берегу. В первой же местной газете, на первой странице, я обнаружила цветную фотографию своего неугомонного поклонника: мой кавалер возлежал на полосатом пляжном лежаке дорогого отеля, а вокруг стояли зеваки – кто с фотоаппаратом, кто с куском рыбки, кто еще с чем… Оказалось, мой несостоявшийся убийца был гвоздем летнего сезона, местной знаменитостью: некий турецкий миллионер, биолог по призванию, привез тюленя с Северного моря, впаял ему в хвост датчик и выпустил у берегов Бодрума, чтоб понаблюдать, как он будет чувствовать себя один (обычно тюлени плавают парами, так мне сказали) да еще в теплом Средиземном. Говорили, обычно он плавал у берега, выползал на пляж и с удовольствием предавался играм с отдыхающими и чревоугодию, а вспышки фотокамер и внимание окружающих его вроде забавляли… Но пару раз в день он исчезал, и даже суперчувствительный датчик (маленькая красная кнопка в центре хвоста) переставал реагировать на установленную на берегу аппаратуру по дислокации. Видимо, уходя ежедневно на часок-другой с радаров, тюленище искал меня… Искал и нашел! К счастью, встреча наша была недолгой!

Их у меня скоро будет десять.

Я бегу в Венецию в декабре не только потому, что ее бесконечно люблю. Не только потому, что скучаю по ней и ревную ее. Но и потому, что декабрь в Москве для меня невыносим. В декабре в бешеной Москве я просто сходил с ума. В прямом смысле. Уж себе-то я диагноз могу поставить точно и громко, не оглядываясь на врачебную этику.

Эта подготовка к Новому году уже с начала ноября, эти елки за два месяца до, эти пробки, грязь, эти истеричные подведения итогов, этот новогодний юмор, это тревожное “нам надо встретиться до Нового года, старик”. Все это смешивалось в голове в одну кашу. (Один мой больной сказал: “Не надо размазывать кашу по волосам”. Это так, вспомнилось к “каше”.) И еще мелькание лампочек, автомобильные гудки и автомобильные сирены. Даже сейчас, когда я пишу этот текст своей чернильной ручкой, ярко все это представляя, мелкая дрожь, трудно отличимая от тошноты, рождается где-то в области эпигастрия. Вот еще и поэтому я стал убегать в Венецию. И сейчас с радостью перехожу к ней.

Господи, как же мне там хорошо и спокойно. Особенно в декабре. И какая она, Венеция, в декабре разная. Она всегда отдает мне себя, но не без остатка, оставляя что-то про запас. Венеция бесконечна и непостижима. Она всегда дарит мне что-то совсем неожиданное. И совсем непредсказуемое. Так было только в детстве. Вот точно и, может быть, это самое главное! Написал сейчас и понял. Я убегаю или улетаю туда (в прямом и переносном смысле), как в детство.

Набережная Дзаттере, на которой я живу, самая широкая и просторная. Она плавно перетекает (в Венеции надо по возможности избегать сухопутных глаголов) в “Набережную неисцелимых”, любимую Бродским. На Дзаттере много ресторанчиков, в которых я знаю многих официантов. А они знают меня. Некоторые ресторанчики имеют платформы на воде. И когда в декабре тепло, а бывает и плюс восемнадцать на солнце, я сижу на воде. То есть я сижу, конечно, на платформе, которая, в свою очередь, лежит на воде. Эту набережную солнце, когда оно не занято борьбой с облаками и свободно, всегда щедро заливает. Я пью, покачиваясь вместе с платформой, белое вино, покачивающееся в бокале, и смотрю на разные суда, которые вычерчивают свою, только им ведомую, выкройку на зеленом листе канала Джудекка, который отделяет набережную Дзаттере и остров Джудекка.

Вышивающие бесконечную вышивку суда очень разные. Они разной формы, размеров, цвета, функций. Они в десятки раз разнообразнее машин. Смешные, чудаковатые, грозные, агрессивные, тупые, задиристые, гламурные, работящие, строгие, крикливые, застенчивые, властные (дальше поставьте сами любые эпитеты, сколько хватит у вас фантазии и словарного запаса, какими бы вы могли и хотели наградить людей, и вы попадете в точку).

Иногда по каналу (только по этому) проплывают очень-очень-очень большие туристические лайнеры размером с пятнадцатиэтажный дом. На фоне этого лайнера Венеция становится маленькой, несчастной, беззащитной и трогательной. Она становится похожей на ребенка или старика, переходящего многополосную автостраду с мчащимися красивыми и самоуверенными машинами. Впереди и сзади лайнера – два венецианских буксира. Один, который впереди, тянет второй, который сзади сдерживает. Машине лайнера работать нельзя. Вибрация такого масштаба для Венеции опасна. Два эти буксира спокойны и уверены в себе. Они повидали много красавцев, прибывших из разных стран. Но буксиры – венецианцы, а это многое объясняет. И еще… Как важно, принимая серьезное решение, выключить внутри себя машину и отдаться двум буксирам. Буксиру “за” и буксиру “против”.

Именно в солнечном декабре, щурясь и зная точно, что происходит в это время в Москве, приятно чувствовать и видеть все это. И думать обо всем этом, не думая о Москве.

Но бывают декабри в Венеции очень мокрые. Это когда высокая вода. “Аква альта”. И тогда я надеваю высокие и даже очень высокие сапоги, которые заканчиваются там, где начинается нога. Ходить в сапогах по воде – это детское счастье. “Сапоги” по-итальянски “стивали”. И в этом слове есть что-то радостное и фестивальное. У венецианцев стивали зеленого цвета. Как венецианская вода. Все в сапогах. В сапогах в ресторане. В сапогах в музее. В сапогах в академии. Стоишь в зеленых сапогах и смотришь на “Грозу” Джорджоне, где небо такое же зеленое, как вода и твои сапоги. В сапогах венецианцы идут в театр “Фениче” и несут в мешочках сменную обувь. Сменку. Ох уж эти мешочки со сменкой. Матерчатые, со шнурком. Раскрутишь его над головой за шнурок, и он летит, как комета с хвостом, под потолок. И хорошо, если вернется на землю и не решит зацепиться “хвостом” за рожок школьной люстры с белыми матовыми шарами. А как драться этими мешками было приятно! Кому-нибудь по башке… В театре сапоги меняются на элегантную обувь. А сапоги сдаются в гардероб.

В сапогах приятно ходить по площади Сан-Марко. Когда все туристы, плотно прижавшись друг к другу, стоят на мостках, сделанных специально для них. Я бродил по Сан-Марко один не раз. То есть совсем один. А плотно сжавшиеся в один конгломерат туристы с завистью смотрели на меня и фотографировали этого странного венецианца. А вокруг меня плавали чайки. “Аква альта” – это время, когда ОПТ чаек вытесняет с Сан-Марко ОПТ голубей.

Бывают декабри в Венеции туманные. Разноцветный туман, где в каждой капельке влаги радуга, плотно стоит в Венеции. Без темных очков днем тяжело. Режет глаза. А в темных очках невозможно увидеть эти маленькие и удивительные радуги. И поэтому сквозь слезы (своя родная влага), щурясь, я смотрю на туман. В тумане через туман. Люди выплывают, уплывают, дробятся на атомы и восстанавливаются вновь.

Бывают в Венеции декабри снежные. Как-то выпало много снега, и лежал он долго. Почти неделю. Был снег, солнце и “высокая вода”. Островки снега плавали по затопленным улицам.

Венецианцы радовались и кувыркались в снегу в первый день. На второй помрачнели. А на третий испугались. “Неужели так будет всегда?..” Они прятали лица в шарфы. Я подбадривал их тем, что рассказывал им, что в Москве минус тридцать пять. Впрочем, от этих рассказов, по-моему, венецианцам становилось только страшнее.

Именно в декабре хорошо в Венеции путешествовать по воде. Хорошо и потому, что мало народу, и потому, что другое настроение. Светло-грустно-задумчивое. Ближе к воде – ближе к вечности. С воды Венеция показывает тебе себя совсем, совсем другой. Ты как бы подглядываешь за ней, и от этого примешивается к описанному настроению еще и волнение. А Венеция, по мере твоего движения, все время поворачивается к тебе своими новыми и новыми сторонами.

Путешествия по каналам и по лагуне – это нереализованные детские мечты мальчика, родившегося в империи, но, к сожалению, не в провинции и не у моря.

В редком снежном декабре хорошо сесть в гондолу. Только обязательно в ту, в которой гондольер не успел смести снег. Надо, чтобы на черной лакированной гондоле лежали белые сугробики снега. Сидишь в красном чреве черной лодки, укутавшись в синий плед, и прогуливаешь снег по зеленой воде каналов.

Вспомнилось… Однажды в ноябре в Суздале вдруг выпало очень много снега. Я оказался там. Вместе с венецианцем мы катались на расписных запряженных санях. Мы сидели, укутавшись в плед. А ямщик гнал вороного по белому снегу. Я подумал тогда, что Суздаль похож на Венецию. Сани – гондола, ямщик – гондольер.

Впрочем, срочно обратно в гондолу. В ней надо быть одному. И надо, чтобы гондольер молчал. Должен быть только плеск воды и плеск мыслей.

Но в этом маленьком путешествии есть один недостаток. Это ощущение себя туристом. А в Венеции мне (как и многим) хочется невозможного. Раствориться там и быть своим.

Поэтому я предпочитаю вапоретто. В декабре на вапорет-то – только венецианцы. И там я свой. Ну хорошо, хорошо, почти свой. Вапоретто – это такой речной трамвайчик. В детстве я любил кататься на трамваях. Именно на трамваях.

Вапоретто похож на вафельное мороженое (вафля сверху, вафля снизу) на той стадии, когда оно, если его аккуратно облизывать по периметру, превращается из прямоугольника в овал (на продольном срезе).

На вапоретто я никогда не прохожу в салон, я стою на открытой палубе в середине, обдуваемой ветром с капельками соленой воды, чувствуя мышцами ног, как плещется подо мной вода, как покачивается на ней судно и как стучит его сердце. Так, наверное, наездник чувствует всеми мышцами своего тела свою лошадь.

Я люблю наблюдать за работой… вот не знаю, как называется эта профессия, ну пусть будет проводник-матрос. Так вот, я люблю наблюдать, как проводник-матрос, юноша или девушка, объявляет остановки. Как мастерски за доли секунды вяжет узлы, как швартуется. Все движения очень точны. Он всегда любезен, внимателен и строг.

Я люблю наблюдать за венецианцами. Они все знают друг друга. Входя на вапоретто, здороваются, а расставаясь – прощаются. Так школьники входят в свой класс. А они все, венецианцы, – одноклассники. Вся жизнь проходит на глазах друг у друга. Один и тот же маршрут. Бабушки в шубках и на каблуках. Мужчины в простроченных ромбиками куртках с вельветовыми воротниками или в пальто любимого венецианцами зеленого цвета, расходящееся куполом книзу с вертикальной складкой на спине от воротника до края. Я люблю выходить неизвестно где и, выпив рюмку траппы, согревшись ею, продолжить дальше свой маршрут на вапоретто, узнавая маленькую, но бесконечную Венецию.

Дома в Венеции в декабре у меня стоит маленькая искусственная наряженная елка. Венеция вообще скромно ожидает Рождество и Новый год. Без истерик. Она столько всего видела и так хороша собой, что ей не надо особенно надрываться и особенно украшать себя.

Свою венецианскую елку я разбираю в марте. Когда возвращаюсь из Москвы в Венецию. (Карнавальный февраль, как правило, я пропускаю. А тихий январь хорош и в Москве.) Получается, как в том бородатом анекдоте. “Елку я выношу 8 Марта”.

Как-то в декабре в Венеции я купил в магазине цветок – “Рождественскую звезду”. Вы, конечно, знаете этот цветок с красно-зелеными листьями. Где зеленый цвет переходит в красный. А тогда я увидел его впервые. Цветок этот стоял у меня в Венеции дома. Весь декабрь. А на Новый год я улетал в Москву. Я всегда на Новый год возвращаюсь в Москву. (В последнее время у меня в жизни много разных возвращений.) Я уже вышел из дома и закрыл дверь. И почувствовал какой-то дискомфорт. Какую-то тревогу. Я что-то не сделал или сделал что-то не так. Все закрыл. Все выключил. Я вернулся. На столе в темноте (ставни были закрыты) стоял и краснел цветок. Я его бросил. Я его предал. Попользовался, полюбовался и бросил. Тогда я достал старый чемодан и положил в пустой чемодан цветок. Сел с этим чемоданом на вапоретто, потом на автобус, потом в самолет, потом в машину.

Так “Рождественская звезда” оказалась в холодной, неприветливой, заснеженной, психопатичной Москве.

Этот цветок еще долго смотрел на меня с благодарностью. И краснея.

Теперь смешно вспоминать, как Наташа Раздрогина, будучи в незапамятные времена пухлым белесым подростком с большими щеками цвета редиса, мечтала полететь на Марс. Оказалось, что она банально боится летать, даже самолетами гражданской авиации. А летать приходится каждые два-три месяца: бизнес есть бизнес.

Пожилой аэробус трясло, будто телегу на разбитом проселке. Наташа сидела, вцепившись в подлокотники, чувствуя ступнями, поджатыми пальцами ног, семь километров пустоты. Сегодня в “Шереметьево” лил густой дождь, и когда аэробус, вырулив и помедлив, рванул на взлет, влага поползла по иллюминатору толстыми дрожащими слоями, искривляя мир, который для Наташи никогда не будет прежним. Да, она все для себя решила. Так и сказала своему Раздрогину, сдвинувшему брови птичкой:

– Теперь только развод. Я от тебя ухожу, на этот раз по-настоящему. И что бы ты ни говорил, я тебя не слышу и не вижу в упор.

Она бы и ушла немедленно в тот же день, но было глупо собирать вещи, когда в прихожей уже стоял ее бывалый чемодан, готовый наутро ехать в Москву, а оттуда в Пекин. Что ж, каких-нибудь десять дней. А потом сразу на квартиру, купленную под офис. Нет уже смысла переводить ее в нежилой фонд, надо просто переселиться и жить. Ничего, что первый этаж, ничего, что окна заросли чащобой мусорных кустов и закрыты ржавыми решетками, полными паутин и истлевших листьев, вместе похожих на содержимое гроба. Как говорится, решаемые проблемы. Главное – Раздрогин оставлен не на улице, в уюте и тепле, надо потом аккуратно уволить его из фирмы, пусть-ка поищет работу в родном Окурове с его тремя заводами и четырьмя ларьками. Или пусть в Москву поездит на электричке, вылезая из теплой постели в половине пятого утра. Ничего-ничего, взрослый человек.

Здесь, наверху, не было ни дождя, ни снега, вообще никакой погоды. Пронзительно чистая ночь, как огромная линза, сквозь которую, казалось, кто-то наблюдал за трепыханием слабосильного самолетика. В иллюминаторе напряженное крыло качалось и гнулось, распахивая пространство, будто плуг землю; под ним в разрывах сизых, как печной дым, облаков неспешно проходили города, похожие на угли догорающих костров. В соседнем кресле храпел, оттопырив красное ухо, бровастый китаец; спал и весь самолет, лишь кое-где в белых овалах индивидуального света блестела раскрытая книга да пылали мониторы, освещая птичьи чубчики китайских студентов, и сейчас, в объятиях бездны, что-то настырно изучавших. Наташа завидовала бесстрашным сновидцам, не чуявшим тряски. Она пыталась вообразить, что будет, если обшивка аэробуса лопнет. Или загорятся двигатели, превратившись в бочки с полыхающим керосином. Интересно, долго ли падать с высоты в семь километров? И что почувствует Раздрогин, увидев сюжет в новостях?

Эта его девица, узенькая брюнеточка, на голове точно разбили чернильницу, рот нарисован в пол-лица и похож на печень. Не первая и не последняя у Раздрогина, Наташа пережила таких десяток или два. Но на этот раз муж загулял злостно, забыл про все, в том числе про квартальный отчет, который составил, естественно, бухгалтер, а Раздрогину всех дел было – отвезти документы в налоговую. Документы провалялись месяц у него в “фольксвагене”, и кроме злополучных бумаг, заляпанных какими-то сладкими пятнами, в машине обнаружились помада того самого печеночного цвета, истрепанный журнальчик “Лиза” и одна красная дамская перчатка с пальцами как стручки жгучего перца. Может, забрать у Раздрогина машину? Пожалуй, не стоит: если в эту развалину не вкладывать денег, она сама через месяц встанет.

Больше Раздрогину ни копейки! Даже в утро Наташиного отъезда он звонил своей девице, или она ему, не суть. Наташа, закаменев, ждала такси, а Раздрогин расхаживал по спальне, приложив мобильник к мохнатой щеке, щерился, хмыкал, шарил воспаленным взглядом по ковру. Он всегда так говорит по телефону: ходит, ходит и словно не слушает собеседника, а ищет под ногами оброненный предмет. Собственно, так они и познакомились двенадцать лет назад, в парке, у фонтана, пылившего прохладой на гипсовые бюсты местных героев войны, похожие на рассаженных по постаментам белых ворон. Молодой человек в мягкой, как булка, бородке, будто что-то искавший среди толкотни праздного народа и прелых голубей, показался тогда Наташе очень близоруким. Тут же она и увидела искомое: неуклюжие очки на опыляемом влагой асфальте, полные воды. Но выяснилось, что зрение у Раздрогина сто процентов. В память о встрече они сохранили реликвию; очки оказались очень сильными, минус семь по меньшей мере, и в хорошие минуты семейной жизни Наташа и Раздрогин надевали их по очереди: сквозь линзы, толстые, как донца стаканов, мир был резок и головокружителен, будто выпитые махом двести грамм водки. Что стало теперь с этими очками? Наташа и не помнит, где они лежат.

А что стало с Раздрогиным? Растолстел, похож в китайских шелковых халатах, навезенных ему в изобилии, на яйцо Фаберже. Борода сделалась жесткой, какой-то звериной, а волосы теперь растут только на половине головы, всего хватает на жидкий хвост, спереди лысина обширна, как обсерватория, только нет за ней никакого особого интеллекта. И что все эти крашеные девицы находят в Раздрогине? Лично Наташа не находит в бывшем муже ровно ничего. Сейчас, в самолете, мобильник отключен, но, как только чартер сядет в Пекине, моментально полезут от Раздрогина большие, как романы, эсэмэски. Как-то умел он раньше и разжалобить, и оправдаться. Лучше вообще ничего от него не читать.

Ближе к вечеру Верховенский придумал идти в баню.

Захотелось настолько сильно, что не было сил удержать себя. Как будто кто-то позвал и терпеливо дожидался там.

В компании Верховенского были таджикская певица и ее, вроде уже бывший, любовник – бритый наголо сын католического пастора, сноб и богохульник; армянский массажист и его подруга – то ли драматург, то ли стриптизерша, бородатый писатель-почвенник… и, собственно, он, Верховенский. У него и у почвенника не было при себе женской пары, поэтому Верховенский иногда в шутку хватал почвенника за бороду, а тот бил его с размаху мощной ладонью по голове. Все хохотали.

– Надо в баню! – призвал Верховенский. – Там пекло!

– У тебя же поезд, – рассудительно напомнил писатель-почвенник Верховенскому.

– ''Застоялся мой поезд… в депо!” – спел сын пастора, задвигая всем своим длинным костистым телом таджикскую певицу в уголок, но та, как ящерица, ускользала. Вставала посреди комнаты, выжидая, чем закончится банный вопрос.

Таджикская певица была в легком красном платье. Когда она оказывалась на свету, спиной к окнам, все в ее ногах было видно. Верховенский попытался найти себе вроде бы случайную позицию напротив нее, чтоб рассмотреть получше, как просвечивает, – и сам себе усмехнулся: щас же в баню пойдем, смотри не хочу.

Армянский массажист поглаживал подругу, подруга поглаживала массажиста.

– Поезд ночью – до поезда восемь часов, – прозвучал ответ Верховенского писателю-почвеннику. – Мы успеем пролить цистерну горячей воды на себя за это время.

– Я тоже хочу в баню, – сказала таджикская певица.

Верховенский был почти трезв и очень деятелен, компания выпила три бутылки водки, это ни о чем.

Наступила его любимая степень алкогольного опьянения – воздушная, причем воздух бил откуда-то снизу, густой, горячей, обволакивающей волной. Эта волна наполняла легкие, заставляла улыбаться и обожать все вокруг, быть стремительным, всеми любимым, дерзить женщинам и знать, что лучшие мужчины твои братья.

Он набрал номер столичной справочной, в справочной узнал про ближайшую финскую парилку, в финской парилке заказал номер на шесть человек, тут же вызвал такси, долил всем водки, сын пастора пил нехотя – так как любил оставаться трезвым, чтоб ровно нести достоинство, но и все-таки тоже выпил. Пока перекуривали, позвонили из такси, выходите, серая “Лада”, 312.

То ли драматург, то ли стриптизерша накрасила красивые губы. Таджикская певица, присев на стул в прихожей – тонкая ровная спина, вельможные повадки, – протянула ножку, и сын пастора помог ей надеть высокие красивые сапоги.

– А варежки и шапку на завязочках ты тоже ей надеваешь? – спросил Верховенский сына пастора и тут же добавил: – А давай, друг, ты будешь ее одевать, а я раздевать? Мы же друзья, у нас все поровну, я во всем готов тебе помочь. Нет? Ну, давай хотя бы я второй сапог помогу? Опять нет? Хорошо, а мне ты можешь ботинки надеть? Ты мне ботинки – я тебе шапку? А она пусть сама наряжается, не маленькая…

Таджикская певица внимательно слушала Верховенского, но из его предложений ни одно не было принято ни ей, ни сыном пастора.

Посему они, два мужика, начали наряжать друг друга с писателем-почвенником, путаясь в вещах, застегиваясь вперемешку всеми четырьмя руками и наматывая шарфы на лицо товарищу наподобие бинтов.

В хохоте вышли в подъезд.

Толкаясь, вышли из подъезда.

На улице, грязная как из лужи, слонялась туда-сюда весенняя погода, чесала спину о дома, садилась в сугробы, оставляла чумазые следы в снегу, отхаркивалась, каркала, хлопала крыльями и форточками.

– Шесть много, – сказал водитель такси, посчитав компанию; он был горный, загорелый, щетинистый, весенний. Вышел из машины, дышал, щетинился, загорал.

– Много, да, – согласился Верховенский с водителем. – Ты лишний. Оставайся тут, машину заберешь у сауны, туда прямой троллейбус ходит.

Водитель не соглашался на такой вариант, пугливо посмеиваясь.

– Хорошо, тогда едем все вместе, – предложил Верховенский. – А в сауну зайдешь с нами, и вот эти две девушки, по очереди, помоют тебя. Нет? Ты не измазался еще? Тогда они помоют себя, а ты на них посмотришь? А? Они ужасно грязные, им надо помыться. Ты ведь любишь грязных женщин?

Водитель стал улыбаться добрее, тем более что подыграла стриптизерша, в несколько танцевальных шагов подошла к нему почти в упор, повернулась спиной и вдруг сложилась пополам – всего на одну секунду, – как будто ее ударили по затылку, сломали ровно надвое. Челкой едва не коснулась грязного придорожного снега – и вот уже снова распрямилась во весь рост и, так и не обернувшись лицом к водителю, будто ничего и не было, чуть переступала под свою внутреннюю музыку Юбка ее раскачивалась, как цветок-колокольчик, в ушах водителя, кажется, стоял легкий звон.

– Ну, договорились? – сказал Верховенский водителю; все уже забирались в машину. – Хотя, если тебе девушки неинтересны, – добавил он уже в салоне, – я могу предложить тебе помыть вот этого бородатого парня и расчесать ему бороду.

Водителю про бороду не нравилось, он что-то говорил про полицию, заводя свою, 312-ю, “Ладу”.

– Какая полиция? – отвечал Верховенский. – Тут триста метров, – хотя был в этом районе впервые. – Я доплачу тебе по сто рублей за каждую девушку. За грудь каждой девушки по сто рублей. Сам пойдешь в сауну, пересчитаешь их груди, получишь по сто рублей за каждую грудь. Знаешь, сколько у нее грудей? – Тут он покрепче усадил стриптизершу к себе на колени и довольно бесцеремонно взял ее рукой за скулы, показывая водителю обладательницу нескольких бюстгальтеров. – Вот у нее знаешь сколько? Ты себе даже такого не представляешь. Я тебе просто скажу, а ты сам считай: она бы могла одновременно вскормить трех джигитов вместе с их лошадьми.

Другу стриптизерши пришлось сажать на колени писателя-почвенника, таджикская певица ехала на переднем сиденье одна, ее пастор вздыхал, задавленный, где-то на облучке, в общем, все перепуталось.

Верховенский еще умудрился заставить водителя остановиться возле киоска, купил все, что увидел, расплатился не глядя; продукты в пакетах вывалил таджикской певице на колени, подарил водителю чупа-чупс за вынужденную остановку

Правда, в сауну водителя не взяли, он и не просился, хотя, быть может, надеялся до последнего.

Верховенский первым разделся и умчался в парилку

О, жар. О, жара. О, жаровня.

Долго никого не было. Он поддал так щедро, что в голове стал постепенно раздуваться горячий воздушный пузырь. Улегся на лавку, закрыл глаза, кажется, даже задремал.

Кто-то зашел и вышел. Или не вышел. Никак нельзя было понять, вышел или не вышел.

Верховенский открыл глаза: пусто.

Спустился и пошел в комнату отдыха, к пакетам со снедью. Компания до сих пор переодевалась – Верховенский давно заметил, что люди ужасно медленные.

У таджикской певицы откуда-то оказался с собой купальник, она явилась, когда Верховенский расставлял всякие салаты и бутылки на столе. Все-таки чуть тоньше, чем надо, подумал он, глядя ей на ноги, но юная, такая юная, у таких изящных, юных, тонких женщин особенно удивителен живот – совершенно нереальный.

– Как же работают твои внутренние органы? – спросил Верховенский, бережно прихватив ее за тонкий бок одной рукой (второй прикуривал) – расстояние между пальцами, большим и указательным, – было такое, словно бы он держал бутылку. – Как работают твои внутренние органы? Это же удивительно! Внутри тебя не может поместиться ни один серьезный орган!

– Может поместиться один орган. И даже два могут, – вдруг сказала таджикская певица очень спокойно, – подобным тоном она бы ответила на вопрос заинтересованного и при деньгах человека о диапазоне ее голоса.

Сын пастора образовался у нее за спиною, но не подал вида, хотя все слышал, и все поняли, что он все слышал, и она говорила настолько внятно, чтоб все осознали, что все здесь присутствующие – а их было трое – все слышали и отдают себе в этом отчет.

Тут ввалился армянский массажист – приземистый, крепкий, с очень развитыми руками, в красивых трусах, следом его подруга в белой простыне, писатель-почвенник в трусах попроще, вся грудь и весомый живот поросли курчавым волосом.

Верховенский обрадовался в меру голым друзьям, но все как-то не мог освоиться с мыслью про органы, впечатление было такое, словно ему прислонили чем-то холодным к голове, ко лбу, надо было срочно отогреть это место.

Он налил себе водки в пластиковый стаканчик, полный – и загасил его в одну глотку – опьянение было в той стадии, когда удивляешься: надо же, как я много пью и совсем не пьянею, пью уже который день, и даже месяц, и чувствую себя безупречно, что-то, видимо, изменилось в организме, теперь у меня, наверное, никогда не будет похмелья, его и раньше, вообще-то говоря, не было, а теперь просто настанет новая жизнь – буду хлестать целыми днями и чувствовать себя все лучше… вот только орган… надо что-то решить с органами…

Он покосился на таджикскую певицу. Нет, не может быть. Куда, собственно говоря, как? И как можно? Много вопросов.

Таджикская певица никогда так себя прежде не вела, она к тому же была замужем – и вроде бы жила с ним в мире и таджикском согласии, муж тоже более-менее занимался музыкой, имел связи на радио, ее песни крутили на разных мелких волнах, она вот-вот должна была стать почти звездой, пока, впрочем, хватало только на концерты в клубах для своих и случайных.

– А чего один-то? – спросил писатель-почвенник, поочередно нажимая на три “о” в произнесенной фразе и присматриваясь к столу с единственным мокрым пластиковым стаканчиком.

Верховенский тогда налил всем и себе еще один раз, снова полную, и – во как я умею! – опрокинул в себя вторую подряд пластиковую норму, а через минуту уже сидел в парилке.

Зашла как ни в чем не бывало таджикская певица. Он с удивлением рассматривал ее как изящную емкость для своих и посторонних органов.

Низко склоняясь голой головою – высокий, – появился сын пастора.

Таджикская певица подвинулась.

Для стремительно пьянеющего Верховенского постепенно наступало то время, когда любое женское движение становится преисполненным трепетного, возбуждающего смысла. Вот она подвинулась – на самом деле она же не просто подвинулась, она, чуть перенеся вес тела на ладони, приподняла и снова расположила на горячей лавке себя, женщину, полную разнообразных, необычайных, влажных, очень близких женских чудес.

Сын пастора вдохнул, выдохнул и, чуть посомневавшись, ушел: ему было слишком горячо.

Таджикская певица сидела очень серьезная и молчаливая.

Верховенский начал считать до ста – потому что было жарко, а уходить раньше таджикской певицы он не хотел. Она вышла в районе семидесяти. Прыгая через три цифры, доскакал до сотни и поспешил следом.

Рюмка, сигарета, рюмка, сигарета, рюмка, рюмка, рюмка, две сигареты подряд, начал танцевать со стриптизершей – просто для того, чтоб отвлечься от таджикской певицы, красивое лицо которой все время выплывало из дымных облаков – сама она не курила, единственная в компании.

Писатель-почвенник и армянский массажист начали бороться на руках, кто-то из них победил, все ужасно кричали.

У Верховенского тоже все кричало в голове, он носил этот шум с собой, часто подливал в этот шум водки, становилось еще шумнее, он пошел в парилку, в парилке тоже почему-то неведомо кто орал разными голосами. Он набрал в таз воды, облил верхнюю лавку холодной водой, улегся на живот. Пришла таджикская певица, он перевернулся на спину. Она села у него в ногах, специально – он был уверен, что специально, – касаясь бедром его ноги. Следом появился сын пастора, ведомый своими нехорошими предчувствиями.

– Что-то вы невеселые, – сказала таджикская певица, хотя оба были вполне себе веселые, веселей некуда, но ей надо было сказать про невеселых, чтоб произнести следующую фразу, и она ее произнесла: – Давайте я вас порадую.

Верховенский, улыбаясь, сел, чтоб освободить место сыну пастора, а верней, чтоб хоть на время освободиться от ощущения женского бедра: этим бедром надо было как-то заняться, но как?

Сын пастора примостился на лавку, таджикской певице ничего не ответил, хотя ответить должен был он.

Верховенский поперебирал в голове всякие возможные варианты своего ответа: “а давай”, “а что скажет сын пастора?”, “а что за радости у нас предусмотрены?” – все оказалось какой-то дурью – в итоге помолчали минуту, тема провисла, ни к чему не пришли.

Чувствуя, что пьянеет, Верховенский решил прибегнуть к прежним, проверенным способам отрезвления: прибавил температуры в парилке на максимум, наподдавал так, что явившийся армянский массажист тут же вышел, а стриптизерша даже не стала заходить, полюбовавшись клубами пара сквозь стеклянную дверь.

Таджикская певица терпела, розовея. Вскоре они вместе побежали к душевой, встали в соседние кабинки, он врубил себе холодную, но оказалось, что вода слишком холодна, в связи с этим он, натянув шланг, направил леденящую струю душа на соседку – она даже не вскрикнула, но атаковала в ответ. Вообще, уместно тут было бросить свой шланг к черту и сделать шаг к ней под душ, наказать ее там как-то, схватить за что-то, все к этому шло.

Но, вообще говоря, это было не в традициях Верховенского, он всегда стремился избежать такого поворота событий – избежал и в этот раз. Просто прибавил теплой и ополаскивался минут семь, в основном поливая замечательно пьяную, бесчувственную и мягкую, как винная пробка, голову. Таджикская певица тоже пошумела душем и ушла.

Стриптизерша танцевала, встав на лавку, писатель-почвенник спал сладко, как Илья Муромец, сын пастора обнимал таджикскую певицу за плечо, но Верховенскому вдруг показалось, что ей явственно, агрессивно мало одной руки, лучше две или даже четыре – и пусть все руки скользят по ней.

Нет, это нельзя вынести. Нет, этого нельзя допустить.

Надо что-то предпринять. Надо разлить алкогольной жидкости. И выпить ее.

– Беса тоже можно подцепить. Как венерическую болезнь, – улыбаясь, цедил сын пастора, разговаривая непонятно с кем.

Верховенский еще раз внимательно осмотрелся – нет, действительно, на сына пастора никто не обращал внимания.

И он не стал обращать – ушел, спрятался в парилке.

Поддал, посидел, поддал, улегся. Даже вроде бы заснул. Снова поддал.

– Хорошо? – спросил его маленький, поросший белым волосом человек. Белый волос вился по его скользкому телу, как водоросли по морскому камню, – было понятно, что если прикоснуться к человеку рукой, то на пальцах останется нехорошее, брезгливое ощущение даже не рыбы, а какого-то пахучего болотного гада. Волосами были покрыты его крупные, мясные уши, вдавленные виски, короткая шея, некрупное тело с большой грудной клеткой – настолько большой, будто бы у него горб вырос впереди. И только кисти рук были безволосые, розовые, будто бы вареные, с пальцами, лишенными ногтей.

Он приветливо улыбался – лицо казалось стареньким, но при этом носило задорное выражение; сидел он недвижимо, но казалось, что внутри него все шевелится и слегка бурлит, словно он бурдюк с вареными, распавшимися от жара на разноцветные вялые волокна овощами.

Руки он держал перед собой, и пальцы, лишенные ногтей, все время чуть шевелились, словно против воли, словно бы независимо, как бы отдельные от него, будто бы живые.

Когда Верховенский, поспешно натянув на мокрое тело носки, рубашку, трусы, джинсы, уходил, то ли драматург, то ли стриптизерша танцевала с голой грудью, проснувшийся писатель-почвенник крестился, неотрывно глядя на нее, армянский массажист дирижировал танцем своей подруги при помощи расплескивающейся бутылки водки, таджикская певица лежала на животе, в комнате отдыха, одна, постелив простынку на кожаный диван. Сына пастора не было видно.

Верховенский не попрощался.

На вокзал он приехал раньше времени – за три часа.

У него было странное, ухмыляющееся настроение – как будто он что-то впервые украл, но никто этого не заметил. Его слегка пошатывало, но в меру. “Не было никакого старичка”, – твердо решил он, быстро успокоившись. Улегся на лавку, уверенный, что не заснет, а только немного подремлет, и в ту же секунду исчез из сознания.

Его растолкал полицай, сообщив, что на лавках лежать не стоит.

Верховенский тут же встал, демонстрируя свое замечательное физическое состояние и восхитительную степень трезвости, но полицай, не оценив всего этого рвения, ретировался.

Часы на стене явственно показывали, что поезд Верховенского ушел. Он все равно не поверил – сбегал, отчаянно ругаясь матом то про себя, то полушепотом, то в голос, на перрон. Ну да, так тебя и заждался твой проводник, удерживая состав за поручни.

– Полицай! Сука! – ругался Верховенский. – Где тебя носило! Ты не мог меня разбудить раньше! Тупой скот! Наберут тупых скотов! Видит ведь – спит человек! Неужели нельзя догадаться, что его надо разбудить? Чем они вообще занимаются!

Побежал к кассам, там, неизвестно откуда, в два часа ночи образовалась очередь. Люди стояли странные, смурные, медленные, кто в капюшоне, кто в платке, лиц не разглядеть. Что-то подолгу шептали кассиру в окошечке – будто рассказывали историю своей медленной и смурной жизни. Кассир, не поднимая глаз, долбила по клавишам, как наборщица.

Верховенский едва сдерживался, чтоб не начать бить и топтать всех стоявших впереди.

Через час еле добрел до кассира, но та ровно перед Верховенским захлопнула свои ставни, воскликнув: “Я же говорила: не занимать!”

Он встал к соседнему окошку, почему-то туда никто не занимал – оказалось, что это касса с доплатой за срочность. Срочно купил билет на поезд, который уходил через три часа. Других поездов не было. Срочность стоила тысячу рублей.

Расплатившись, Верховенский обнаружил свободное окно для простых людей, где очереди не было вовсе и кассир скучала, распределяя мелочь по отделам кассы.

Никогда еще Верховенский так не презирал себя.

Он начал по уже неистребимой привычке нынешнего городского человека искать мобильный телефон – ну вдруг какие-то важные эсэмэски пришли, а он не заметил, или звонил кто-то близкий и надежный, а он не слышал, к тому же в телефоне собственное, всегда самое точное время – не то что на этих вокзальных часах – кто знает эти часы! – а в своем мобильном часы и минуты карманные, теплые, родные.

Прощупывая даже не седьмой, а только второй карман, Верховенский наверняка понял, что телефон потерян, оставлен, забыт, отчужден навсегда, – так же, наверное, очнувшиеся после операции, прислушиваясь к себе, вдруг понимают, что на этом пустующем месте когда-то была их нога, почка, другой изъятый в кровавый и холодный таз орган.

Мысль Верховенского начала метаться – и неотъемлемая глупость этой мысли висела у нее как консервная банка на кошачьем хвосте, – избежать этой глупости было невозможно, она ужасно громыхала. “В бане оставил? – думал Верховенский. – Украли на вокзале? Выронил в такси?”

Как будто все это имело значение.

Думать о потере было бессмысленно – украли и украли, выпал и выпал, а если он все-таки оставил телефон в бане, его вернут пьяные товарищи – если сами тоже не забудут, – но в любом случае искать ночью товарищей не станешь, да и где их искать, да и как их искать – Верховенский, подобно подавляющему большинству его современников, не помнил ни одного дружеского телефона – а были времена, когда люди носили в голове целые телефонные книжки, ну или как минимум номеров тридцать.

Еще с полчаса, гоняя пешим ходом по платформе туда и обратно, Верховенский размышлял о своем телефоне и ненавидел себя, размышлял и ненавидел себя, и все ненавидел и ненавидел себя, и еще немного размышлял по прежнему кругу.

Последний раз он звонил, когда вызывал такси, но это был стационарный телефон на квартире, а до этого – до этого все было так давно, ужасно давно, – за это время мобильный мог вырасти, жениться, сбежать из дома, попасть в тюрьму, отрастить усы, сменить адрес, цвет, вес, обои, плитку в прихожей, цветок на подоконнике.

– Какая ты тупая мразь, Верховенский, – говорил себе Верховенский. – Зачем ты, мразь, напился? Зачем? Ты хлестаешь, мразь, уже почти неделю! Зачем ты, мразь, непрестанно пьешь? – но одновременно Верховенский уже озирался в поисках ночного, с разливом ларька – потому что голова пылала изнутри, как будто он случайно унес в мозгу всю баню с ее пеклом, и после его ухода компания сидела в недоумении, подмерзая в холодных лужах и на стылых сквознячках.

Виски взбухали, и затылок переживал невыносимые перегрузки. В голову что-то ломилось и потом ломилось прочь из головы.

Организм вопил о пролонгации медленного алкогольного суицида. Организм требовал перезагрузки, дозаправки, прививки.

На сотом полувздохе “ну ты и мразота, алкашня, гнида проспирто…” Верховенский решительно направился к ларьку.

– Пива, – попросил он хрипло, как если бы первый раз в жизни, сбежав от жены, вызывал по телефону проститутку в гостиничный номер. – Темного и светлого. Две.

“С двумя буду. С темной и светлой” – так попытался себя развеселить Верховенский, хотя желание, например, садануть собственной головой о стекло ларька вовсе не утихло, а увеличивалось со скоростью летящего к земле парашютиста, не раскрывшего парашют.

Спасти могло только пиво – Верховенский открыл его мгновенно и тут же, у окошечка, начал с темного, с темненькой – темненькая пришла, повозилась, всосалась, прониклась, и, да, да, да, еще раз, еще вот так, еще глубже, еще глоток – залечила, избавила, вернула к жизни.

Что до светлого… светлая уже разглаживала, ласково чесала грудь, дышала куда-то в шею, не делала резких движений, после нее – после светлого пива – ужасно захотелось курить, – если не покурить – испарится все счастье, все удовольствие, вся радость – невыносимая, разноцветная полнота черно-белого бытия.

Верховенский закурил и поплыл: сначала внутри головы, а потом вослед за головой – глядя в грязный асфальт, то бормоча, то напевая вполголоса. Ну опоздал на поезд. Ну что? Утром поеду. Всякое бывает. Что мы, не люди, что ли. Право имеем. Не тварь дрожащая.

За первой сигаретой Верховенский сразу прикурил вторую, чтоб пар не кончался, чтоб жар не стихал, и шел на пару вперед, ведомый выдуваемым дымом.

Дед нарисовался из ночного воздуха, испарений, фонарных бликов – все такой же, увитый своим белым волосом, только уже одетый, – завидев Верховенского, сразу куда-то пошел, поспешил.

Верховенский махнул ему рукой – в руке бутылка недопитого светлого пива – никакой реакции; крикнул – та же ерунда. Бежать с бутылкой было неудобно – пришлось допить, обливаясь.

– Дед! – выдохнул в полную грудь. – Ты чего за мной ходишь? – И сам рванул за дедом.

Тот, казалось, по-заячьи вскрикивал от ужаса и все никак не мог набрать скорость, семенил на своих гадких ножках.

Верховенский хохотнул, нагоняя:

– Ты, бля, бес, врешь, не уйдешь!

Был готов зацепить деда за плечо, но тут его самого развернуло в противоположную сторону, ударило по ногам, ошарашило, сбило…

Полицай держал Верховенского за шиворот. Тот силился вывернуть голову, чтоб посмотреть на деда, и не получалось.

– Он бежит за мной! Бежит! – вскрикивал дедушка. – Бежит и бежит!

– Ты сам за мной ходишь! – громко ответил снизу Верховенский, хотел еще добавить, что дед явился к нему в баню, прямо в парилку, но даже в своем пропитом состоянии догадался, что последняя претензия прозвучит сомнительно, тем более что, перехватив его покрепче, полицай сказал: “Заткнись пока!”

Его напарник отвел деда в сторону, о чем-то с ним переговорил, а дальше Верховенский ничего не видел, потому что его подняли и повели, больно держа за локоть.

– Чего вы в меня вцепились? – спросил Верховенский. – У меня паспорт есть, я поезда жду.

– Заткнись, – повторил полицай, только еще более неприятным тоном.

В привокзальном участке у Верховенского забрали документы, ремень, деньги и посадили в клетку.

Минут через десять пришел полицейский, весь какой-то старый, серый, желтозубый, носатый, из носа волосы. Уселся за стол неподалеку от клетки и стал листать паспорт Верховенского так внимательно, будто искал там штамп: “Разыскивается Интерполом”.

– Господин полицейский! – жалобно попросил Верховенский. – У меня в паспорте лежит билет, обратите на него внимание!

– Ты что тут рисуешься у вокзала? – спросил полицейский, помолчав.

– Я поезда жду! Где мне его еще ждать? На Красной площади?

– А за дедом чего гнался? – спросил полицейский через полминуты. Такое ощущение, что звук до него доходил очень долго.

Зато до Верховенского мгновенно.

– Спутал со знакомым, – сказал Верховенский.

– Пьяный ты, – горестно сказал полицейский еще через минуту. – Мы десять минут смотрели, как ты там колобродил…

– Я ведь просто пиво пил, – сказал Верховенский.

– А ты знаешь, что пиво нельзя пить на улице? – строго поинтересовался полицейский и тут же, без перехода, спросил: – Сколько денег с собой было?

– Не помню… Было что-то…

– Ну, вспоминай, – посоветовал полицейский и ушел.

Верховенский скучал в клетке. Пивные силы начали оставлять его, к голове подступали черные тучи, свинцовые обручи, пахучие онучи.

Он зажмурился от ужаса: состояние было такое, что смерть казалась и близкой, и мучительной.

“А вот открою глаза – а тут опять дед сидит!” – подумал Верховенский. Подождал и открыл глаза. Никого не было. Лучше б, наверное, было. Он чувствовал себя невыносимо стыдно, чудовищно.”

“Значит, я не чудовище, раз мне чудовищно, – вяло, с черной тоской в мозгу каламбурил Верховенский. – Чудовищу ведь не может быть чудовищно – ему всегда нормально…”

Последнее “о” отозвалось такой пульсацией в голове, словно вся она была полна мятежной и мутной кровью, рвущейся наружу

Морщась, Верховенский прилег на пахнущую всей человеческой мерзостью лавку, некоторое время пытался заснуть, и даже вроде бы получилось, но пробуждение случилось быстро – что-то больно взвизгнуло в области шейных позвонков и пришлось очнуться.

Верховенский начал тихо стонать, то открывая глаза, то закрывая, – голову ни на мгновение нельзя было оставить в покое, иначе случилось бы что-то непоправимое. В очередной раз открыв глаза, увидел часы в дежурной комнате – оказывается, до поезда осталось всего пятнадцать минут.

– Господин полицейский! – позвал Верховенский из глубины своего черного, заброшенного, всеми плюнутого колодца. – Господин полицейский!

Его слышали, но никто не реагировал.

– Да что ж это такое, – сморщился, как старая обезьянка, Верховенский; наверное, он был ужасно некрасив в эти минуты.

– Да что ж это такое! – крикнул он, когда осталось уже минут шесть. – Что же вы так издеваетесь! Как же вам не стыдно!

Еще через полторы минуты пришел дежурный. Неспешно открыл клетку, попросил Верховенского расписаться в журнале, отдал паспорт, ремень и сказал: “Свободен!”

К поезду Верховенский мчался бегом, впрочем, через десять метров осознав, что значат тысячи сигарет и многие литры алкоголя, пропущенные через его тело.

Вдоль состава он уже не бежал и даже не шел, а только, будто агонизируя или отбиваясь от ночного кошмара, перебирал бескостными, готовыми согнуться в любую сторону ногами. Он еще пытался прибавить ходу – но на самом деле лишь мелко переступал, имитируя бег, – в конце концов, если б он просто и привычно шагал, это оказалось бы куда более быстрым способом передвижения.

– Ну, давай же! – звала Верховенского проводница его дальнего, как смерть, вагона; лицо ее расплывалось сквозь его слезы, в которых тоже было градусов тридцать спиртовой крепости – откуда ж в теле Верховенского взяться чистой воде; дышал он недельным перегаром – попав в это дыхание, небольшая птица рисковала ослепнуть.

Он сразу не пошел в купе, а стоял в тамбуре – изо рта текла и не вытекала бесконечная слюна, такая тягучая и длинная, что на ней можно было бы удавиться.

“Интересно, а можно вот так умереть?” – думал он, пульсируя всем телом.

Поезд вздрогнул, сыграл вагонами, тронулся, проводница ушла, и Верховенский, обернувшись к противоположной двери, увидел того самого, поросшего волосами дедушку – он стоял на платформе и кому-то махал рукой и делал всякие дурашливые знаки типа: держись, крепись, веселись, не упускай своего.

Поспешили назад по своим делам привокзальные здания, недострои и долгострои, начали делать длинные прыжки придорожные столбы, а Верховенский все стоял в тамбуре.

Потом, неожиданно для самого себя, собрал отсутствующие силы и пошел в купе.

Там уже разложились и спали три мужика. Его верхняя левая полка была свободной.

На улице рассвело – состав несся сквозь весеннее утро; начались леса; некоторое время Верховенскому казалось, что он слышит поющих птиц, – одновременно он стягивал джинсы, рубаху, носки – все пахло пьяным телом, пьяной кожей, всею плотью, но в первую очередь разлагающейся, втрое увеличенной печенью и еще скотом, скотобойней…

Накрыв голову подушкой, Верховенский попытался заснуть.

Зашла проводница, еще раз проверила его билет.

Как только отступало тяжелое опьянение, у Верховенского начинались изнуряющие половые позывы – судя по всему, тело понимало, что вот-вот издохнет, и требовало немедленного продолжения рода. Проводница была в синей юбке, не очень молода, не очень красива – но она могла бы продолжить род, она могла бы. Верховенский терзал себя мыслями, как он лезет к ней в ее маленькое рабочее купе в самом начале вагона, а потом лезет в эту синюю юбку – как в мешок с подарками – и долго нашаривает там рукой: что же я хотел тебе подарить, дружочек, что-то у меня тут было, какой-то живой зверек, ну-ка, где ты, мышь, сейчас я тебя найду, вцеплюсь в тебя пальцами…

Сон снова подцепил Верховенского, словно поймал его в старую сеть с большими прорехами – все время наружу высовывались то рука, то нога, то лоб – и тогда рука, нога или лоб замерзали, леденели, и Верховенский поспешно прятал эту часть тела под одеяло. Сон тащил его на берег, рыбак не был виден, Верховенский не сопротивлялся и только страдал всем существом.

На берегу Верховенский вздрогнул и остро, как укол булавки, понял: умер сосед по купе.

Умер наверняка.

Сосед не дышал и не шевелился – восковая, твердая, чуть желтая шея, видная из-под одеяла, явственно давала понять: труп.

Все это Верховенский вспомнил и понял, еще не открыв глаза.

“Как быть?” – решал. С одной стороны, труп себе и труп. Просто лежит. Проводница обнаружит, что это уже не пассажир, а труп пассажира – на конечной станции следования – где выходит и Верховенский, – но он же выйдет раньше.

“Хотя потом начнется следствие, – размышлял Верховенский. – Будут вызывать. Возможно, я стану подозреваемым в убийстве. Он, кстати, не убит? Быть может, он не просто умер, а его убили?”

Верховенский все-таки посмотрел и сразу увидел эту шею, этот воск.

Он еще какое-то время представлял, как его находят в городе, везут на допрос или на опознание.

У Верховенского имелась странная черта: он был способен, хотя не очень любил, врать, зато искренне говорить правду не умел вовсе – получалось сбивчиво, нелепо и подозрительно. Если б его, к примеру, поставили перед вопросом: “Ты украл деньги?” – в любой ситуации – в случае пропажи чьей-то сумочки на работе или некой суммы из портфеля в школьной раздевалке, – он бы растерялся, и начал бы нести околесицу, и вообще вести себя так, что всем сразу стало бы очевидно: вот он, ворюга.

И тут, значит, убийство в купе. Вошел самым последним. Все спали. У него, единственного, была возможность убить. Тем более что спал к тому моменту и потерпевший, впоследствии ставший мертвым. Пока он не спал – его было убить сложнее. А заснувшего – возьми и убей.

Взял и убил.

“И забрался спать на верхнюю полку, какой цинизм!” – думал о себе Верховенский как о натуральном убийце.

“Я находился в состоянии алкогольного опьянения, – начал он оправдываться перед судом присяжных, – у меня ужасно болела голова… я пил уже пятый, нет, шестой день, спал мало, похмелялся уже с утра, коньяком… к тому же я был в бане – и там… В общем, неважно”.

– Нам все важно! – ответил твердо, но устало судья.

– Это было не-пред-на-ме-рен-ное убийство, – произнес Верховенский искренне и с болью в голосе, снимая все вопросы сразу.

Тут где-то позади Верховенского, за стенкой вагона, раздалось быстрое женское дыхание, и сразу стон – легкий, нежнейший, не оставляющий никаких сомнений, что с этой женщиной сейчас происходит.

Верховенский тут же забыл про соседский труп, черт бы с ним, и обернулся к стене, за которой слышалось ритмичное постукивание чего-то о что-то. То ли стучал не снятый с ноги мужской ботинок, то ли оставленная на женской ножке туфелька, то ли голова – быть может, даже женская голова, а может, и колено, чье угодно колено – места же мало на полке, куда деть четыре колена сразу.

Женщина еще раз застонала. Голос был молодой, ломкий, удивляющийся.

“Но как же? – подумал Верховенский. – Там же купе! Одно дело – труп, он может просто лежать, никому не мешая! Но женщина – ее же услышат все соседи по купе!”

Верховенский, как слепой, суетно и торопливо трогал стенку, выискивая планку, которую можно отогнуть, или шуруп, который можно вывернуть, – чтобы все, насквозь, увидеть.

“Какое же там у них счастье происходит! – думал Верховенский. – Какое счастье и радость! Как им обоим счастливо и радостно! Почему же люди почти всегда делают это друг с другом, сплошь и рядом, за каждой стеной, а я почти никогда, а когда делаю – у меня нет такого счастья, какое было бы, окажись я сейчас там, за стенкой, между чужих розовых коленей!”

“А какая эта женщина?” – думал Верховенский. Когда слышишь подобный, вскрикивающий и задыхающийся женский голос, всякий раз ужасно – просто ужасно! – желается ее увидеть. Она ведь должна быть красивой. Или просто хорошенькой. Но очень хорошенькой. Такой вот хорошенькой, от которой вовсе не подозреваешь подобных поступков – чтоб решиться в поезде… или где-то в другом, почти общественном месте… где могут застать, заметить…

Верховенскому к тому же очень не хотелось, чтоб кто-то из соседей по его купе, исключая, естественно, мертвого, услышал происходящее за стенкой.

Женщина тем временем стихла – как-то разом, как отрезало, – ни перешептывания, ни смеха, ничего.

Верховенский вдруг догадался, почему она могла себе позволить такое поведение. Его купе было вторым от закутка проводницы. Между проводницей и купе Верховенского, кажется, было еще одно, маленькое, как конура, одноместное купе – туда-то и забрались эти… двое…

“Совсем стыда нет, – сладко, но чуть обиженно думал Верховенский. – Совсем нет… Ладно, меня не стесняются – я-то все понимаю, но проводницу! Ей каково!”

“И теперь притихли там… Нет бы еще… пошевелились…”

Пюка женщина за стеной дышала, Верховенский даже забыл, как мерзко он себя чувствует, какая мука заселилась в его голове.

А в тишине опять вспомнил.

Вот если бы его позвали в соседнее купе – у него даже голова прошла бы. Может быть, попробовать объяснить этой женщине, что ему нужно… в общем говоря, он ведь хочет ее не из половых прихотей, не из разврата, не из пошлости, не по причине неистребимой мужской кобелиной сути – нет, все не так. Просто у него очень, очень, очень болит в голове. Некоторая помощь необходима ему, чтобы избавиться от страдания. Это акт милосердия будет с ее стороны, ничего общего не имеющий с плотским копошением. Даем же мы таблетку цитрамона страдающему человеку. А если у вас нет цитрамона? Нужна же хоть какая-то замена!

Верховенскому не терпелось выйти в коридор и посмотреть, какая она, – она же ведь должна была вскоре появиться, сходить в туалетную комнату, поправить прическу и прочее.

“Какой вид у нее будет? – размышлял Верховенский. – Независимый? Уставший? Веселый?”

Веселый – самое маловероятное. Напротив, казалось Верховенскому, женщины тут же забывают, что с ними происходило, ведут себя так, словно бы они ни при чем.

Но все-таки надо выйти и проверить: так все будет или как-то не так.

Верховенский перевернулся на другой бок и снова наткнулся на воск. О, какая поганая мертвая шея.

Надо что-то сделать с воском.

“Все время надо что-то делать”, – печалился Верховенский.

Он лежал, пытаясь хоть о чем-нибудь размышлять, но ничего не выходило. Мысли путались одна за другую, и получилось думать только отдельные слова, причем каждое с восклицательным знаком в финале: “…пытаюсь!., надо!., сосед!., выйти!.. поезд!..”

Устав вконец, Верховенский приступил к одеванию, стараясь не помнить, что у него творится в голове. Голова разрушалась и сыпалась.

Рывками натянул джинсы – отчего-то джинсы изнутри пахли, как если бы в них слило мочу какое-то мелкое животное вроде ежа. Рубаху натягивал, уже спрыгнув вниз (в голове при этом что-то спрыгнуло вверх), и одновременно влезал в ботинки. Надо было идти к проводнице и сообщить ей про труп. Осталось только убедиться, что это все-таки труп.

Верховенский попробовал восстановить тот момент, с которого ему наверняка стало понятно, что он едет в одном купе с мертвецом, но это оказалось невозможным.

Тогда Верховенский тихо и медленно просунул руку под простыню и потрогал ногу трупа. Пятка была ледяная. Под простыней лежал мертвец безусловный и очевидный. Верховенский провел рукой дальше – вдоль ноги, и тут мужчина неожиданно и резко развернулся, вскрикнул, уселся на своей нижней полке – делая все это одновременно.

Верховенский удивленно смотрел на кричащего человека. Оживший труп, сначала просто кричавший какую-то согласную букву, вскоре придумал отдельное слово, которое можно было с выражением выкрикивать.

– Грабят! Грабят! Грабят! – каркал он.

Тут же проснулись остальные два соседа по купе.

Сосед сверху сначала перегнулся и посмотрел вниз на кричавшего, а потом уже на Верховенского.

Сосед снизу, находившийся за спиной Верховенского, присел на своей полке и быстро попытался подтащить к себе ботинки пальцами ног.

Верховенский сделал шаг вбок, потому что мешал соседу искать ботинки, а тот еще и подтолкнул Верховенского.

Верховенский отскочил к самой двери и озирался оттуда.

На шум ворвалась проводница:

– В чем дело?

– Он полез ко мне в простыню! – кричал бывший труп. – Он что-то хотел вытащить у меня из карманов, – труп сдернул простыню, и здесь выяснилось, что он спал в брюках.

У трупа было темное, в черных крапинах лицо, он был носат, неприятен, набрякшие веки, сизая щетина, желтые зубы: лет под шестьдесят с гаком на вид, хотя наверняка сорок пять, ну, сорок девять.

– Чего мне нужно у тебя в простыне, идиот? – заорал Верховенский. – Что мне там взять?

– А! – заорал в ответ труп. – Значит, ты искал что взять!

– Я сейчас полицию вызову! – сказала проводник.

– Он искал, что взять! – кричал труп, и черные пятна прыгали у него по лицу.

Верховенский скривился то ли от злобы, то ли от страха, то ли от бессилия, махнул рукой и ушел в тамбур. В тамбуре не было никого.

Похлопал по карманам и – вот те раз! – нашел в заднем смятую пачку с одной сигаретой.

Ах ты, сигарета. Ах ты, никотиночка моя.

Вот только зажигалки не было.

Сколько зажигалок он оставил на пьяных столах – ими наверняка можно было бы зажечь свечи для всех православных святых поголовно и подпалить заодно несколько вражеских конюшен.

Но сейчас не было ни одной зажигалки и ни одного святого поблизости, чтоб дал прикурить. Только сам Верховенский отдавал конюшней.

Вроде бы оставалась зажигалка в куртке – но возвращаться в купе он боялся.

Какая же глупая ситуация: с одной стороны, все-таки хорошо, что он не проходит по делу об убийстве, но зато теперь непонятно из чего получился натуральный грабеж.

Ох!

Раскрылась дверь в тамбур, заглянул мужчина в синей форме – тоже, видимо, проводник.

Верховенский притих. В зубах его притихла сигарета, не шевелясь.

– Вообще здесь не курят, – сказал проводник.

Верховенский виновато сморгнул.

– Че там у вас стряслось? – спросил проводник, вытаскивая из кармана зажигалку – большую, красивую, резную, в форме зверя, – и подал ее Верховенскому.

Проводник был симпатичный, улыбчивый, с ямочкой.

Верховенский нерешительно прикурил. Попытался было вернуть зажигалку, но проводник отмахнулся:

– Дарю! Я неделю назад курить бросил!

Верховенский, чуть ли не впервые в жизни угодив в скользкую ситуацию, ответил просто и честно:

– Мне показалось, что он умер! Я решил проверить! Не будешь же труп трогать за голову: а вдруг живой? Я решил потрогать за ногу!

– Показалось, что умер? – проводник довольно хохотнул. – Умер и лежит, спать не дает? – он еще раз хохотнул.

Верховенский тоже улыбнулся – слабо, пристыженно, просительно.

– Первый раз такая ерунда, – пояснил он. – А тут еще мы выпили… В баню пошли…

Верховенский внимательно посмотрел на проводника, тот, приветливо щурясь, слушал и спокойно ждал продолжения речи.

– Ив бане, – закончил Верховенский, – ко мне в парилку зашел дед, поросший белым волосом, гадкий на вид. То есть не зашел, а показался.

– Показался? – проводник широко улыбнулся. – То есть он не с вами был?

– Не с нами, – сказал Верховенский. – Его вообще не было.

– Добрый дед-то? – спросил проводник заинтересованно.

– Вроде да, – ответил Верховенский.

– Это банник, – сказал проводник весело и уверенно, как про своего знакомого. – Банник паровой.

– Что это? – спросил Верховенский.

– Нечисть! – просто ответил проводник, но посреди слова закашлялся и долго кашлял, согнувшись. Откашлявшись, пояснил с улыбкой:

– Курить, говорю, бросил неделю как… А тянет. Ни от одной привычки не отвяжешься никак!

Они постояли молча. Верховенскому все-таки было не по себе.

– Что теперь, полицию вызовут? – наконец спросил он проводника.

– Да ладно, какая полиция, – отмахнулся проводник. – Иди, досыпай…

– Я, знаете, не хочу. Боюсь. Я, наверное, тут в тамбуре постою, – сказал Верховенский.

Проводник внимательно посмотрел на него, вздохнул, попутно полюбовался на один, а затем на второй носок своих отлично вычищенных ботинок и решил:

– Иди в шестое купе, хорошо? Там нет никого.

Верховенский докурил.

Чем дальше курил – тем меньше было удовольствия. Во рту стоял мясной вкус – притом что это был вкус собственного мяса.

По вагону он прошел быстро, пугаясь, что дверь в его купе будет распахнута – тогда ему придется столкнуться с ожившим трупом и еще о чем-то объясняться.

Но нет, все купе были закрыты.

Верховенский нашел шестое и поскорей спрятался там. Оно оказалось пустым. Это было прекрасно. Кабы не голова – совсем было бы хорошо. Но пока было совсем плохо.

Он в очередной раз снял рубаху и джинсы и опять взобрался на верхнюю, уже расправленную полку и зарылся в одеяло. Сделал там себе домик, лежал в темноте, дыша освежеванным телом, ежиной мочой, вареной печенью, плесенью, вчерашним спиртом, прокисшим пивом. Уютно…

“Куртку потом заберу… Перед самым выходом…” – решил Верховенский.

Но опять укусила булавочная игла, и он, сев, остро и болезненно вспомнил (он же только что видел!): рядом с его прошлым купе не было никакого одноместного – а сразу закуток проводницы.

“Это, что ли, проводница так развлекалась? – спросил он сам себя. – Ас кем? С этим вот вторым проводником?”

Минуту Верховенский сидел, потом у него стали мерзнуть плечи, и он снова улегся.

“Чего ты всполошился-то? – поинтересовался сам у себя. – Ну, проводница и проводница… Хотя голос ведь совсем не ее был!”

“А с чего ты взял, что не ее?”

“Не похож!”

“Женщины, когда так делают, – они тоже не совсем на себя похожи, и этот их голос ты никогда не услышишь, даже если очень попросишь! Даже… если очень…”

Верховенский начал задремывать – в полудреме вспоминая, что в прошлом купе… этот ограбленный труп с носом и желтыми зубами… он почему-то был похож на полицейского, что возвращал ему паспорт… а деньги, кстати, зажал… да и все остальные соседи по прежнему купе… оба мужика… тоже почему-то были похожи друг на друга и на этого носатого… и как сильно пахнет плотью… землей какой-то…

– О как! – громко сказали рядом с Верховенским.

Выждав секунду, он осторожно выпростался из-под одеяла, успев подумать, что это полицейский из дежурной части явился, или, скорее, труп из прошлого купе, или они оба в одном носатом, в черных крапинах лице.

На Верховенского смотрел незнакомый мужчина, очень приличный, белолицый, явно раздосадованный.

– Я понимаю, что вам хочется спать, – сказал он. – Но отчего все-таки именно в моей кровати, которую я оставил полчаса назад? Вам не хотелось согревать своим телом простынь? Вы предпочитаете для сна теплую постель?

Самое неприятное, что вослед раздосадованному господину вошла молодая женщина, очень красивая, независимого вида.

Верховенский вспомнил, что за минуту до его пробуждения была остановка поезда. Судя по всему, это была последняя станция перед его городом.

Молодая женщина поставила красивую сумку в самый дальний край нижней полки, а после изящно уселась сама, закинув ногу на ногу. Она была в отличных, остроносых, украшенных цепочками и серебряными бляхами сапожках. Внешне все происходящее в купе ее не волновало. Но Верховенский отлично знал такой сорт молодых женщин: за этой бесстрастностью стояло идеальное, до миллиметра выверенное презрение к дурно пахнущему человеку, к чему-то забравшемуся в чужую кровать.

“Как будто эта сука сама никогда не была в чужой кровати!” – зло подумал Верховенский.

– Вы как-то поясните свое поведение? – спросил между тем строгий господин.

– Вы хотите лечь? – спросил Верховенский, едва разлепив ссохшиеся губы и с трудом шевеля языком.

– Вы предлагаете мне лечь рядом с вами?

– Мы через пятнадцать минут уже приедем, – сказал, изнемогая от хаоса в голове, Верховенский.

– То есть что нам зря время терять? Пятнадцать минут у нас есть?

– Черт! Чертовщина! – сказал Верховенский, садясь, – внутренности головы качнулись, как холодец, – обнимая себя за холодные и мокрые плечи, он почти прокричал: – Меня сюда уложил проводник! Слышите? Проводник! Подайте мне мои джинсы!

– Проводник? – переспросил строгий господин, джинсы, оставшиеся внизу, естественно, не подавая. – Сейчас мы спросим у самого проводника.

“Сейчас придут опять… а я в трусах… в чужой кровати…” – грустно, будто бы предсмертно думал Верховенский.

– Извините! – позвал он молодую женщину, сидящую внизу. – Мне очень неудобно! Но не подадите ли вы мне джинсы?

Она подняла на него глаза и тут же спокойно отвернулась к окну, будто бы ничего не слышала. За окном столбы замедляли свои прыжки, неразличимые на скорости провода, медленно расплетались, становились видны, их можно было сосчитать. Верховенский сосчитал: шесть. Кажется, шесть проводов или около того.

Пришла проводница в синей юбке.

– Просто нет слов, – сказала она. – У вас все в порядке с психикой, молодой человек? Вы что тут вытворяете?

Объясняться, сидя в трусах на чужой кровати, было нелепо, и, плюнув на все, Верховенский спрыгнул вниз.

Молодая красивая женщина поднялась и демонстративно вышла вон.

Строгий господин хотел вроде бы остаться в качестве благодарного свидетеля расправы проводницы над этим ничтожеством, однако желание что-то важное сообщить незнакомой молодой женщине до прибытия поезда пересилило. Произнося что-то насмешливое в адрес Верховенского, но обращаясь уже к изящной даме, строгий господин исчез из проема дверей.

Проводница, кусая губы, мазнула взглядом по одевающемуся Верховенскому и тоже вышла.

Он быстро облачился – его мучили разом и озноб, и ужас, и похмелье, и тошнота, и страх, и полсуток не покидающее его чувство гадкого бреда.

Заметил красивую сумку, которую оставила молодая женщина.

“Я устрою тебе, тварь, – подумал Верховенский. – Джинсы тебе сложно подать мне, тварь. Смотри теперь, как будет!”

За всю жизнь Верховенский ни разу ничего не украл и даже не имел подобных желаний. Но тут в нем разом выросло огромное бесстыдное чувство – более острое, чем элементарный соблазн. Он раскрыл молнию чужой сумки – это было почти так же, как потянуть молнию на юбке, только еще хуже, еще болезненней, еще жарче для сердца.

Верховенский, не разбираясь, рыл там рукой, желая на ощупь понять, какая вещь самая лучшая, самая дорогая, самая нужная этой пренебрегшей им, его джинсами, его обществом твари.

Но загрохотала дверь, и Верховенский резво отпрянул, угодив спиной ровно в объятия строгому господину.

– Да исчезнешь ты отсюда или нет! – сказал строгий господин, пытаясь разминуться в купе с Верховенским.

Верховенский почти выбежал в коридор.

Поезд замедлял ход, пассажиры выстроились в очередь у выхода.

Вид за окном дрогнул и встал. По недвижному асфальту пошли в разные стороны ноги.

Верховенский заглянул в первое купе и нашел там свою куртку.

Долго еще озирался: не забыл ли чего?

Но у него ничего не было.

Выходил из вагона последним. На улице стояла уставшая проводница – под глазами темные круги. Такие бывают от недосыпа и еще, если перед вами недавняя вдова.

Проводница с какими-то смешанными, неясными чувствами смотрела на Верховенского.

– Вы ужасный пассажир, – сказала она. – Лучше бы мне вас больше никогда не видеть.

– Я ни в чем не виноват, – всплеснул руками Верховенский. – Меня в чужое купе отправил проводник! Неужели вы думаете, что я сам бы туда пошел!

– Какой проводник! – ответила синяя юбка. – Тут только я проводница! Никто вас не мог отправить, не выдумывайте!

– Вот! – вдруг вспомнил Верховенский. – Вот, смотрите! Был проводник! Он даже зажигалку мне подарил! – И вытащил из кармана красивую, резную, в виде непонятного зверя зажигалку.

“Дешевка, конечно, – попутно оценил Верховенский этот предмет, – но все равно любопытная штука…”

– Откуда это у вас? – спросила проводница, забрав из рук Верховенского зажигалку.

– Я ж говорю, что он подарил! Проводник! – повторил Верховенский.

– Это Сергея зажигалка, – ответила проводница. – Он погиб неделю назад.

Верховенский шмыгнул носом, поиграл скулами, снова шмыгнул и пошел прочь.

“Хватит уже, – неопределенно сказал себе. – Хватит. Оставьте меня в покое…”

Напоследок оглянулся: да вот же он, спиной к Верховенскому, стоял все тот же проводник, что подарил зажигалку. Верховенский крикнул: “Эй!” – чтоб тот обернулся, – но только голубь взлетел, а из людей никто не отреагировал.

И ладно. И Бог с ними. И пусть.

Дом Верховенского был неподалеку от вокзала. В доме жила мама, ждала молодая жена, беременная, с животом тугим, яблочным, ароматным.

Он открыл своим ключом, из кухни вышла мама, улыбаясь.

– Где? – спросил он.

– Не вставала еще, – ответила мама, вглядываясь в Верховенского.

– Раздевайся, – попросила. – Снимай с себя все. От тебя смрадом несет. Ты где был-то? С кем общался? Сынок?

Верховенский молча, не стыдясь матери, разделся догола и только попросил:

– Ледяную включи мне.

Туман переполз через трассу, улегся спать в поле. Справа – пшеница, слева – виноградники. Вино и хлеб. – Я дорогу почти не вижу, – пожаловалась Лида. – Мне уже дети какие-то мерещатся, будто они бегут перед нами. С корзинками.

Пескатор глянул на нее с интересом. Лида крепко держалась за руль обеими руками. Давно стемнело, но она так и не сняла темные очки. Некогда было.

Дети с корзинками могут пригодиться, – решил Пескатор. Как и дорожная евхаристия.

– Вон там, смотри, отельчик. Три гордых звезды. Съезжаем? Машина сменила полосу, закрутилась в петлях съезда.

Перед тем как лечь спать, Лида показала Пескатору свои пальцы – они даже после горячего душа не могли разогнуться, привыкли держать руль.

– Восемьсот километров! Ты монстр! – жалобно сказала Лида. И тут же уснула.

Пескатор вышел на балкончик, попытался разглядеть окрестности, но кругом были тьма и туман.

Пескатор был писателем, а Лида умела водить машину, знала четыре языка, разводила костер с одной спички и могла очаровать даже каменную бабу Но если бы спросили Пескатора, кто для него Лида, он сказал бы – муза. Ее слова, наблюдения, мысли, открытия текли прямым ходом в его прозу И это было нормально – потому что именно Пескатор вдыхал в них жизнь, вытаскивал скрытый смысл, как улитку из раковины.

Он был профессиональным литератором, а Лида – она просто такой родилась. Кстати, псевдоним “Пескатор” тоже Лида подсказала. В детстве будущий писатель хвалился перед мальчишками, что знает, как на латыни “рыбак”. Так его и звали до десятого класса.

Так его звали и знали теперь.

Он был достаточно известным писателем, для славы не хватало самой малости. Будто он уже докатил шарик к последним ступенькам – помните эту игру с шариком, катящимся к вершине белой пирамиды?.. Докатил и сейчас медленно, не дыша, пытается загнать его в крошечное жерло.

Тут надо быть очень осторожным! Шарик, зараза такая, только и ждет, что рука человека дрогнет и можно будет весело сорваться с вершины и нестись с удовольствием к подножию.

И опять – начинай все сначала.

Действие происходит в начале семидесятых.

То есть около сорока лет назад.

Да, жизнь моя теперь измеряется непостижимыми цифрами…

Я служил тогда старшим литсотрудником – были такие должности в наших периодических изданиях – газеты “Гудок”, органа Министерства путей сообщения СССР и Центрального комитета профсоюза железнодорожников. Как многие знают, в ней примерно за полвека до меня служили другие молодые люди, ставшие потом советскими литературными классиками, а тогда безвестные приезжие с юга Ильф, Петров, Булгаков, Олеша…

Так вот, сидел я однажды часа в четыре душного летнего дня в комнате на третьем этаже “Гудка”. Нет уже того “Гудка”, бизнес-центр с гостиницей на этом месте. Да… В высокое старинное окно шпарило солнце, со двора доносились голоса рабочих, выкатывавших из грузовика огромный рулон бумаги для типографии, располагавшейся с дореволюционных времен в этом же доме, а в соседней комнате коллеги готовились что-то праздновать, оттуда слышен был возбужденный гомон – все заметки в номер сданы, настала пора снять напряжение. Собрался было и я присоединиться к прочему народу

Но тут открылась дверь и вошел незнакомый человек, то, что у нас называлось по-железнодорожному “товарищ с линии”, жалобщик или, наоборот, автор письма-заметки, желающий воспеть успехи родного депо. Тут надо пояснить, что и в те времена не пускали в редакции газет и журналов кого попало, хотя ме-таллодетекторов, конечно, не было. Установили охрану после того, как один непризнанный изобретатель отрезал голову главному редактору технического журнала прямо в кабинете. Буквально ампутировал и вышел со словами “теперь он не будет мешать техническому прогрессу”… Ну, и установили всюду охрану. У нас, в “Гудке”, она представляла собой старуху в вохровско-же-лезнодорожном берете, сидевшую у входа в роскошном, но очень драном старинном кресле. Я это кресло уже собирался спереть, а старухе взамен принести обычное, современное, но тут приехали люди и забрали кресло в музей, потому что оказалось, что оно принадлежало тетке Грибоедова. Вот бы я теперь сидел и писал этот рассказ в грибоедовском кресле!..

Извините, отвлекся…

В общем, старуха пускала в редакцию вообще-то любого, но с предварительным звонком сотруднику, к которому визитер хотел пройти.

Поэтому я слегка удивился, когда в мою комнату без предупреждения вошел тот человек. Вероятно, подумал я, он заблудился, шел в отдел пропаганды и культуры (был такой, честное слово!), а попал ко мне. Почему культуры или, на худой конец, пропаганды? Потому что человек этот никак не мог быть принят за железнодорожника, а, пожалуй, за провинциального учителя или иного мелкого служащего с гуманитарными наклонностями. Он был высок, худ и сутул, некрасивые даже по тогдашним советским меркам очки кривовато сидели на толстом носу, длинные, уже не по моде, растрепанные волосы не прикрывали порядочную плешь – в общем, не красавец, а явный интеллигент. На взгляд ему можно было дать под шестьдесят. Одет он был так, что я теперь вспомнить не могу, да и тогда сразу забыл.

– У вас что? И вообще, вы ко мне? Может, вам в отдел пропаганды надо? У вас какой вопрос, товарищ? И как вас внизу пустили?

Говорил я с ним, признаюсь, по-хамски, поскольку меня, как любого редакционного профессионала, жгла ненависть к графоманам, “чайникам”. Нам они были “чайниками”, а контролирующим партийным инстанциям – трудящимися. И попробуй скажи что-нибудь прямое такому, с общей тетрадкой малограмотных рифм или воспоминаний о том, как он трудился в родной путейской дистанции и был награжден за это знаком “Ударник социалистического соревнования”! Попробуй скажи, что стихи его – вообще не стихи, а мемуары не представляют интереса даже для родственников, скажи даже вежливо и сдержанно – тут же полетит жалоба куда следует. Оттуда могут просто указать главному редактору на высокомерие сотрудников, а могут и самого виноватого вызвать к куратору – вплоть до цековского, с длинным оформлением пропуска во втором подъезде…

Он смотрел на меня сквозь свои довольно толстые стекла почти без выражения.

– Вы сразу про все спросили… – голос у него был неожиданно низкий, довольно красивый, даже, я бы сказал, поставленный, говорил он спокойно. – Я сразу и отвечу: я хотел бы устроиться на работу, к вам, в… это… в “Гудок”. Корреспондентом, или как у вас называется? Мне очень нужно, понимаете? Мне знакомые сказали, что здесь у вас у всех бесплатные билеты на любые поезда, а мне это очень нужно, просто необходимо…

Бог его знает, что было в его актерском голосе такого, что заставило меня не расхохотаться и не выгнать его вон сию же секунду, даже рискуя получить за это замечание от начальства. Наглость во мне обычно возбуждает резкое противодействие, глупость – отвращение. Но в этой его смеси наглости и глупости было что-то еще, какая-то третья составляющая.

– Значит, вам очень нужно, – повторил я и совершенно издевательски засмеялся. – А зачем же, позвольте узнать? И заодно уж – кто вы все-таки и почему решили, что можете быть корреспондентом газеты “Гудок”? Вам, простите, сколько лет? И вы хотите стать начинающим журналистом? А чтобы получить необходимый вам билет, надо стать не просто, а специальным корреспондентом. Я вот здесь неплохо работаю уже три года, но даже не мечтаю о такой карьере…

И ведь не могу сказать, что мне его было жалко, что я его щадил, – нет, скорее мне было… интересно, вот, пожалуй. Даже если он просто сумасшедший – чем вызван именно такой бред? Зачем ему нужен наш билет “форма 2А”, действительно дававший постоянное право на проезд “в любых вагонах любых поездов железных дорог СССР”? Билеты такие у нас в редакции действительно были, но только, конечно, не у всех, а у заведующих отделами (которые никогда и никуда не ездили) и у трех специальных корреспондентов, которые ездили действительно много. Прочие завидовали…

К моему удивлению, он засмеялся тоже. Как-то очень свободно и естественно для “чайника” он себя вел. Обычно они либо заискивают, либо прут как танки.

– Да вы не думайте, что я идиот или просто нахал, – отсмеявшись, сказал он. – Хотя я понимаю, что очень похоже… Для чего мне такой билет, я вам не скажу… ну, это личное. Про “Гудок” и эти билеты мне товарищ рассказал, он вообще к железной дороге имеет какое-то отношение, он меня и носильщиком работать устроил, и к вам рекомендовал обратиться, он вас знает, где-то вы встречались, и считает, что вы должны меня выслушать.

Он назвал смутно знакомую мне фамилию, встречались с этим малым мы, кажется, в Домжуре, популярнейшем тогда Доме журналистов. Что он имеет отношение к железной дороге, я не знал, и вообще знакомство было шапочным – за знаменитым домжуровским кофе и рюмкой коньяку у знаменитой буфетчицы Тамары Михайловны… Сильная была личность, эта буфетчица…

Впрочем, опять в сторону ведет.

– А почему вы носильщиком работаете? – уже с осознанным интересом спросил я. Тогда людей с такой внешностью в носильщиках еще не водилось. – Вроде бы интеллигентный человек… Вы кто по профессии?

– Я не вроде, – буркнул он негромко, но с явной обидой, что мне очень понравилось. – Я историк, медиевист, то есть специалист по Средневековью…

– Я понимаю… – тоже с некоторой обидой перебил я. Ишь ты, по-твоему, если журналист, так и слова знает только про соцсоревнование…

– А носильщиком мне работать было во всех отношениях удобно, – продолжал он, не обратив внимания на мою обиду. – Сутки работаешь, двое свободен, и деньги выходят приличные, и время есть – как раз в Питер съездить. Билет достать всегда могу – кассиры помогут, я их всех знаю…

Тут он осекся и сменил направление разговора.

– А что я на вид хилый, то это обманчиво, я выносливый, как верблюд. Да там силы много и не надо, вытащил чемоданы из купе, а дальше – на тележке…

– Зачем же вам надо все время в Ленинград ездить? И зачем вам в “Гудке” работать, если вы и так чуть ли не на десяток билетов до Ленинграда и обратно в месяц зарабатываете? – продолжил я допрос.

К страннейшему этому человеку я испытывал все больший интерес. Был я в те времена полон фантазий, начинал сочинять свою первую повесть, весьма романтическую, и тут мне померещилась какая-то темная история. Я и теперь прежде всего вижу в любой ситуации ее лирическую или криминальную составляющую – и, надо сказать, почти всегда оказываюсь прав. Голод-то само собой, но и любовь до сих пор правит миром, это вы меня не переубедите, хоть все население после каких-нибудь выборов на демонстрацию выйдет – я все равно под всякими “долой!” и “позор!” буду видеть обнимающиеся парочки и карманников с безразличными лицами аристократов…

– Зачем мне в Ленинград ездить?.. Я же вам сказал, это личная необходимость. Зарабатываю я носильщиком даже не на десять, а на все двадцать билетов в месяц, а то и больше, при этом деньги мне самому ни на что, кроме билетов, почти не нужны, это верно. Но дело в том, что я носильщиком больше работать не могу…

– Спину потянули? – проявив, как мне казалось, понимание специфики, спросил я.

– Нет, спину я не потянул, – сказал он и замялся. – Видите ли… Мама узнала, что я носильщиком работаю, устроила скандал, а ей я противостоять не могу. Мы живем вместе, то есть я к ней вернулся… то есть я там и прописан, но раньше жил у жены… второй жены… а теперь вот развелся и живу с мамой, а она всегда меня подавляла… Моя мама – старый большевик, понимаете? И квартира ее, и пенсию она получает большую, чем моя зарплата в академическом институте была, и командовать она привыкла, у нее звание было старший майор госбезопасности, то есть, можно считать, генерал… Таскала меня с собой по всем республикам и областям, меня ординарцы кормили, а она грамоте учила по брошюрам резолюций. Я и специализацию историческую потому такую выбрал – подальше от всего этого… А теперь она хочет, чтобы я всегда жил с нею. Думаю, чтобы и умер с нею.

Он замолчал, и я с изумлением увидел, что в уголках глаз у него появились слезы.

– Да, допекла, видно, вас матушка, – сочувственно, но вполне бестактно брякнул я.

Однако он, кажется, ничего не услышал: протирая очки, он смотрел в окно, в небо, слезы подсыхали, а думал он явно о чем-то очень далеком от этой тоскливой редакционной комнаты.

Тут мне в голову пришла благородная и одновременно несколько корыстная идея. Часа на два можно отвлечь его от неразрешимых проблем, а заодно выспросить и о “личном”, и о матери, закаленной, как сталь, и вообще – узнать в подробностях эту явно небанальную человеческую историю.

– Слушайте, пойдемте в Домжур, – предложил я. – Рабочий день у меня давно кончился. Выпьем по паре рюмок, кофе там отличный, из венгерской машины, народ всякий встречается… Сядем в уголке, расскажете мне… ну, что захотите. Обоснуете, например, свое намерение поступить в “Гудок” на работу… Я приглашаю, я и угощаю.

– Угощать меня не нужно, – видно, опять я задел его самолюбие. – Мне под расчет выписали столько, что на любую выпивку хватит. Но в Домжур ваш я не пойду, я там был однажды.

Вот именно: всякий народ там встречается, большей частью мне несимпатичный. Мамы моей бывшего подчиненного встретил… А выпить с вами я бы охотно выпил, мне правильно сказали, что вы слушать умеете… Только где?

Между тем, пока мы с ним разговаривали, в соседней комнате гуляли вовсю, потом стихли, потом потопали по коридору – разошлись до завтра или потянулись добавлять в “Ветерок”, за “Художественным” кинотеатром…

Я предложил ему подождать минуту и пошел осмотреть поле битвы. Как я и предполагал, мародерам вроде меня там было чем поживиться. Нашлись и три бутерброда со слегка заветренной темно-розовой колбасой, и несколько редисок, и, главное, припрятанная кем-то бутылка водки отыскалась в известном месте – в шкафу, за годовыми подшивками. Совесть меня не мучила – не люблю запасливых.

Он пил без лихости, не залпом, но жадными маленькими глотками – так пьют, по моим наблюдениям, те, кто употребляет не “для компании”, а по личной потребности. Поймав мой взгляд, он кивнул.

– За последние пару лет привык, – вздохнул нелицемерно, было понятно, что с удовольствием и отвык бы. – Ну, носильщики после каждой смены… Да мне и самому… вроде уже нужно, так что, не поверите, иногда бутылку проношу тайком от мамы в свою комнату, ставлю между стеной и кроватью… и всю ночь… Это ведь уже алкоголизм, как вы думаете?

– Об этом пусть думают врачи, – сказал я беспечно, тогда еще беспечно! – А вот печень мы сажаем, это точно…

Мы захрустели редиской и после краткой антиалкогольной беседы выпили по второй.

– Прежде всего, – сказал он, с сомнением оглядывая бутерброд, – насчет оснований для работы в “Гудке”. Вот я тут написал… не знаю, это у вас как называется, репортаж?.. О поезде “Красная стрела”…

Я вздохнул – очевидный “чайник”, хоть и симпатичный. Кто об этой “Красной стреле” не писал! О ней написано столько, что писать о ней уже как бы запрещено. К тому же поезд этот был из разряда “спец” – спецраспределители, спецполиклиники, спецпо-езд – или еще говорили “режимный”. Ездили в нем главным образом иностранцы и наши начальники, что ж тут писать? Тут даже отдельных недостатков быть не может. Вроде как в Большом театре.

Но отказываться от прочтения этой мути было уже неудобно, и я взял три мелко сложенных листка, заполненных серыми буковками плохой машинки.

К концу чтения я совсем растерялся.

“Вечные истерики, русские цари, от психопата Петра до одержимого мономанией Ленина, – все исходили из того, что в стране должна быть одна столица. И ее таскали с места на место, благо по национальным меркам недалеко. Между тем всякий непредвзятый наблюдатель российского существования неизбежно приходит к выводу, что столиц две и что глубочайший смысл есть в этом раздвоении, смысл, идущий с поверхности вглубь. Две столицы – двуглавый орел – Европа и Азия – национальная шизофрения (раздвоение)…

С давних времен, еще даже не формулируя, я ощущал, что линия соединения, сращения этих сиамских близнецов и есть, по всей справедливости, действительно стольное место. Где ж оно? Да вот же, господа, стоит у перрона! Вздыхает и пускает дымы поезд № 1, “Красная стрела”, а обратно № 2, четные номера, полет вниз по карте…

Путешествие из Петербурга в Москву и наоборот всегда было, есть и будет государственным актом. Екатерина первая вполне осознала это и объяснила Радищеву.

Здесь, во всенощных пьянках, в свиданиях незаконных пар, в обсуждениях до самого прибытия судеб России, в откровенных рассказах незнакомцев и незнакомок вершилась настоящая жизнь имперской столицы. Какой же русский не любит именно этой быстрой езды, летящих за окнами вровень с поездом ночных облаков, теплого уюта самого комфортабельного места в стране!

Из Москвы: министерские ревизии в областной центр, актеры на “Ленфильм”, бауманские профессора на лекции в военмех и, конечно, гуляки праздные…

Из Питера: морские полковники из Адмиралтейства на доклад в Генштаб, актеры на “Мосфильм”, консерваторские профессора на занятия с московскими провинциальными вундеркиндами и, конечно, питерские сумрачные поэты, певцы тления и гордой разрухи, – красоваться перед московскими жизнелюбами…

И после счастливой ночи выходишь на точно такой же, как оставленный восемь часов назад, перрон, идешь к точно такому же Ленину… Но воздух здесь другой, и вместе с мелкими каплями европейской сырости на коже оседает особая свобода, та, которая знакома только беглецам.

Я обязательно перехожу на другую сторону Невского и иду по ней, почти не глядя по сторонам. В этом особое удовольствие: а чего мне здесь рассматривать, разве я не дома здесь, просто давно не забегал в эту комнату окнами на северо-запад… Питерские магазины с пятью ступеньками входа вниз, в полуподвал; питерские кино в арках, одно за другим на тридцати метрах улицы; питерский “Елисеев” уже открылся, и питерская пьянь уже подтягивается к отделу; кони на мосту, толпы у Гостиного, ветер с реки… И впереди день счастья, особого питерского гулянья…

И так бредешь до “Пяти углов” и незаметно для самого себя сворачиваешь, и вот уже пустые улицы, разбитый тротуар, гнилью тянет из подвальных окон, Федор Михалычем смотрят подворотни. И надо добраться до первой же пирожковой, ведь, даже когда в Москве не осталось ни одной рюмочной, вблизи Сенной можно было найти работавшую с восьми утра, и закусить пирожком с чьей-то печенкой, и взять еще одну для закрепления эффекта – и окончательно почувствовать: побег удался…

Вероятно, питерцы точно так же сбегают в Москву. Многие даже сбежали окончательно и еще долго рассказывали от чего: от безысходности, от несгибаемости начальства, от прямой и недлинной перспективы… Но для нас, замордованных московской расплывчатостью, в которой можно все, только надо знать, что именно, для нас день там – безусловное счастье…

В конце концов я выхожу к серой реке и бреду вдоль нее, от площади к площади, от гигантской головы Исаакия к выпуклой пустоте перед дворцом, и дальше, и, сам не замечая, перехожу мост и погружаюсь все глубже в Питер, и уже теряется в нем маленькая фигура московского беглеца, искателя любви…”

Вот что я прочел – и очумел, честно говоря. Никто и никогда такого в нашу газету не приносил. Я закурил, угостил сигаретой его – он курил, как и пил, жадно, но неумело – и несколько минут разглядывал безумного автора, пренебрегая неловкостью ситуации.

– Теперь у меня к вам несколько вопросов, – сказал я, наконец собравшись с мыслями. – Первый: вы газеты читаете? Вы там видели когда-нибудь что-нибудь подобное? Только коротко.

– Нет, – действительно коротко ответил он. – Не читаю, возможно, поэтому и не видел.

– Значит, вы не понимаете, что это не репортаж, а умеренно вольнодумное эссе, которое не может быть опубликовано ни при каких условиях? И вообще – как вы собирались работать в газете, если вы газет не читаете? Вы знаете, что любая заметка в наших газетах пишется строго по образцу уже написанных и опубликованных?

– Откуда ж мне знать, – уныло сказал он не мне, а в пространство. – А почему же, объясните, как это… вольнодумие? Я совершенно не хотел… Там про Ленина в двух местах, так можно убрать. И “господа” тоже, это я просто для красоты…

– Потому, – не выдержав этой прозрачной наивности, гаркнул я, – потому, что там не в Ленине дело, там каждое слово несоветское, да к тому же и вся интонация не газетная, и информации ноль!

– Почему же ноль, – продолжал безнадежно упрямиться он, – я многое вставил из жизни… Вот про артистов, их там много ездит, я даже Бернеса видел… И полковников из Адмиралтейства… Я раньше деньги не экономил, ездил сам в этом, двухместном, в эсвэ, – так иногда они приглашали выпить… Я могу из их разговоров добавить… И потом еще информация: там же понятно, что рассказчик едет к любимой, в конце, правда? Я могу описать, как обратно они едут вдвоем, там же паспорта не спрашивают. Только это будет слишком… ну, как у Бунина. Читали его рассказ “Генрих”?

И вдруг я все понял.

– Давно у вас с нею началось? – я постарался, чтобы в вопросе не прозвучало обычное любопытство.

И он ответил без удивления и паузы, не ссылаясь на “личное”, словно мы уже давно говорим о его любви и несчастье. Водка все же подействовала правильно.

– Около двух лет назад была в Ленинграде академическая конференция. Я делал одно из сообщений, а она просто сидела, слушала, не моргая своими круглыми глазами, я не сразу даже заметил, что у нее глаза и цветом, и формой точно как вишни. Я не поэтизирую, просто такая внешность… Сидела, записывала, как полагается аспирантке второго года среди высокоученых персон… Потом за общим ужином… в специально подготовленной университетской столовой, по десять рублей с человека, и коньяк был… Как она из своих аспирантских десятку выкроила, не знаю, но оказались мы за столом рядом, я за нею вежливо ухаживал. Потом пошел провожать на Васильевский, где она в объединенном аспирантском общежитии жила. Она всю жизнь жила в общежитиях, детдомовская. И по сей день живет. Перспективы получить что-нибудь никакой – у ассистента-то кафедры общей истории, да пусть и доцента… Максимум – отдельная в общежитии комната, но кто ж туда мужчину пустит? У нас нравственность на всех распространяется… Да. Я так и не понял, чего ее потянуло в никому не нужную историческую науку, детдомовке-то разумнее было пойти в какую-нибудь практичную профессию… Но она всю жизнь делала только то, что хотела, и, надо сказать, всегда добивалась чего хотела. Я отчет себе отдаю – она захотела меня и получила, моя роль здесь десятая. В общем…

В общем, произошло все, как в моднейшем тогда романе – любовь выскочила перед ними, как убийца в переулке.

Ему было пятьдесят шесть, ей тридцать. Когда он смотрел на нее, обязательно начинал плакать, даже со всхлипываниями, так что в общественных местах, на улицах на них иногда оглядывались, хотя внешне разница в возрасте не так уж бросалась в глаза. А она не выпускала его руки из своей, и если так идти было неудобно, то забегала и шла спиной вперед, глядя неотрывно ему в лицо.

Поначалу он разгулялся.

– Ну, письмом попросил я академический отпуск, придумав какую-то безумную тему, требующую постоянной работы в Питере, в хранилищах Некрасовки. И получил, конечно, – нравы в нашем институте, соответственно зарплатам, необременительные. И маме наплел про исследования, и она поначалу – впервые в жизни – мне поверила… Поскольку в гостиницу было не попасть, да еще без командировки, да еще незаконной паре, снял я по объявлению, прилепленному к столбу, комнатку в полувымершей коммуналке в конце Литейного. Все деньги – сбережений у меня было прилично, тратить некуда, а питались мы с мамой в основном мамиными заказами, коробки привозили за какие-то копейки из их столовой старых большевиков, – ну вот, все деньги я со своей книжки снял, и зажили мы с моей любимой как в сказке. Ужинали в понравившемся ей больше всего “Норде”, нас уж там знали. Потом ехали на Литейный в такси… В общежитии она показывалась раз в неделю, чтобы не выселили, с утра обычным порядком работала на кафедре и в библиотеке – настойчива она, я ж говорил, сверхъестественно. Да и как иначе было выбиться после детдома? А я ничего не делал целый день, и даже не пытался, в библиотеку не заглядывал, бродил по городу, выпивал в каждой рюмочной понемногу… Тогда, наверное, и начал привыкать. Вечером прибегала она – у нас место было назначено перед Кировским театром…

– И сколько ж такое могло продолжаться? – сдуру перебил я, как будто спешил куда-то, хотя мы никуда не спешили. Мы давно уж стояли в “Ветерке”, за липким, как бы мраморным, круглым столиком, и один за другим опорожняли мерзавчики дагестанского. Между нами лежал растерзанный цыпленок табака…

Вопрос словно выключил его, рассказ продолжился обрывочный и сухой.

Деньги кончились, отпуск за свой счет тоже, поскольку никакого счета не осталось, кроме очередной нищенской институтской зарплаты. Когда он заикнулся, что у них, в третьей комнате, может быть, поселится его ленинградская приятельница, в ближайшем будущем жена, – мама устроила такое, что его трясло неделю и была одышка. А потом просто сказала: “Я – ответственный квартиросъемщик. Мне партия дала эту квартиру не за красивые глаза. И уличную девку я здесь не пропишу”. От “уличной девки” он опять стал задыхаться, а мама удалилась в другую комнату и вызвала к себе кардиологическую “скорую” из специальной большевистской поликлиники. С врачом она долго беседовала о лечении стенокардии диетой и несколько раз засмеялась. Уходя, в прихожей, врачиха пробормотала “мне бы такую кардиограмму”.

Тогда он уволился из института и пошел в носильщики.

И опять настало счастье. Денег сделалось достаточно, чтобы раз в неделю ездить в Ленинград купейным, двенадцать пятьдесят, день гулять, потом поужинать – и вдвоем в Москву, ночь в эсвэ, в двухместном, там же паспорта не спрашивали, как в раю! Билет в эсвэ стоил двадцать пять. Потом она проводила день в Ленинке по своим аспирантским делам, дремала над рефератами и возвращалась, обязательно в купейном, – он бы взял ей эсвэ, но боялся оставлять наедине с попутчиком. А сам шел таскать чемоданы, покачиваясь после ночи бессонного пути… Итого получалось семьдесят пять на всю дорогу плюс рублей тридцать на “Норд” или “Баку”. А он работал как заведенный, больше выколачивал, чем самые опытные в бригаде. Как будто не под шестьдесят ему было, кабинетному человеку, а под тридцать, и он всю жизнь гири таскал.

Каждый раз вез ей из Москвы подарки – у носильщиков связи были, дефицит все время вокруг крутился. То водолазку грузинскую бордовую схватит, ее цвет, то духи польские…

И раз в неделю, иногда в две, они запирались в двухместном купе. Если кто-нибудь увидал бы там этих любовников, не поверил бы глазам. Никаких припадков страсти – он ложился на спину, а она массировала ему брюшину – к ночи разыгрывалась язва… Потом спали, сцепившись руками через проход между полками. Ночью он просыпался, смотрел на станционный свет, волнами пролетающий мимо окна, молился, как умел, чтобы эта ночь была всегда.

Какой-то хитростью он купил обручальные кольца без справки из загса.

К зиме вывернулся наизнанку, замучил всю бригаду – ему достали шикарную женскую дубленку, югославскую, австрийские сапоги на цигейке, большую лисью шапку… Морозная была зима, он ехал накануне Нового года, вез огромную динамовскую сумку – еще добыл в последний момент “бесполосых” чеков и купил на них исключительно теплый исландский свитер со снежинками…

Но и это кончилось, мама добралась и сдавила руки на горле.

– Надо же что-то делать, вдруг получится с “Гудком”, как вы считаете? Тогда бесплатный билет, и гонорары, говорят, бывают в газетах? – он улыбнулся, кривя рот от смущения. – Вот я и написал эту чепуху, сам понимаю, что никуда не годится…

– Вовсе не чепуха, вы здорово пишете, – возражал я. Кажется, я тоже плакал. – Мы придумаем, что с этим делать… Допустим, в “Неделе”…

Потом мы потеряли друг друга, я обнаружил себя в метро, а он исчез. Сложенные странички торчали из моего кармана…

Боже, если ты есть, любовь, то уж не такая ли ты, любовь?

Года через четыре я ехал в Ленинград дневным поездом – уж не помню, почему не “Стрелой”. Стоял в коридоре, смотрел в окно. Где-то, не доезжая до Бологого, за окном медленно поплыло странное человеческое поселение, обосновавшееся на далеких боковых путях: старые деревянные пассажирские коробочки-вагончики, к тамбурам пристроены деревенские крылечки, белье сохнет на веревках, трубы, высунутые в окна, дымят, собаки и дети бегают…

И два человека несут куда-то ребристую чугунную секцию отопительного радиатора.

Им очень тяжело.

Один маленький, свободно болтающийся в ватнике почти детским телом, на затылке узелок светлых волос вылезает из-под серой солдатской ушанки, идет спиной вперед. Другой высокий, согнувшийся в три погибели, чтобы сровняться с маленьким, в резиновых сапогах, в непонятного цвета и покроя одежде, в криво сидящих очках, с длинными непокрытыми волосами. Он старается взяться ближе к середине, чтобы на него приходился больший вес…

Мне не показалось – я узнал его. Я узнал их.

Победа любви иногда выглядит удивительно некрасиво.

– Ремонтно-восстановительный поезд, – сказал в пространство попутчик, стоявший у соседнего окна. – Любого на работу берут и крышу дают. Но живут же люди – ужас…

– Эти двое, – возразил я, – они счастливы. Я это точно знаю. Можете им позавидовать.

Пассажир посмотрел на меня искоса с изумлением, явно приняв за сумасшедшего.

Вероятно, я и был тогда немного сумасшедший. И сейчас хотя бы капля сумасшествия сохранилась, надеюсь, во мне.

Иначе жить уже не имеет совершенно никакого смысла.

Дотарахтев до укрепленного тяжелыми мешками дорожного поста, где толпились шашлычники и лоточники с надувными морскими матрацами, “газель” свернула с трассы и резво двинулась в горы. Минут через тридцать никчемные пейзажи сменились белыми сланцевыми громадами, а за окнами разлилось бездонное небо. Где-то внизу, метрах в ста пятидесяти под петляющей дорогой, серебрилась мелкая речка и копали гравий крошечные экскаваторы.

Подле серьезного, загорелого до черноты водителя сидел немного упитанный, средних лет человек в белой рубашке и с черным кожаным портфелем в руках, сосредоточенно смотревший в отсвечивающий сентябрьским солнцем экран коммуникатора. В салоне ехали интеллигентного вида пожилой мужчина с беззащитной улыбкой, краснощекая полная женщина с дочерью, скромно скрестившей на коленях натруженные руки, молодой человек в странных шароварах, сопровождавший молчаливую старуху, видимо, приходящуюся ему бабушкой, угрюмый и небритый бородач, две женщины – одна в очках и сереньком пиджаке, вторая – в роскошном платье для церемоний, а также бровастый пассажир в тюбетейке, молодая девушка с искусственными ресницами и крепкий рыжеволосый юноша в красной, нахально вздернутой кепке.

Они миновали вьющийся над живописной пропастью серпантин, раздольную, засеянную сизой капустой долину, крупное селение с опрятными, частично не достроенными домами, пестрыми продуктовыми лавочками, связками горской колбасы в витринах и стоящими вдоль трассы полицейскими в толстых бронежилетах. Потом снова пошли подъемы и спуски, дрожащие изгибы каменистых склонов и заправочные станции с молельными домиками и большими надписями “Алхамдуллилях”.

Женщина в платье для церемоний рассказывала соседке, как начальник ее супруга перед повышением публично отрекся от собственного сына, известного в лесу под кличкой Фантомас. Соседка поправляла очки и вздыхала, глядя на красные блики, игравшие в верхушках проносящихся мимо скал.

Минуя кладбище, водитель приглушил медоточивый шансон, и некоторые зашептали молитвы, омыли задранными ладонями лица. Через мгновенье музыка заиграла снова, и они въехали в попутное село.

– Чё ты, дай-да, э-э-э, – тянул рыжий, склоняясь к отворачивавшейся от него девушке с наращенными ресницами, – ни-чё же не станет…

– Зачем? Нету у меня номера.

– Дай-да, чё ты меня кружишь? Я же с тобой нормально разговариваю!

– Отстань от меня! – грубо отрезала девушка, оправляя модный, с низким вырезом топ.

Рыжий налился краской:

– Е, ты чё щас сказала? Ты чё обостряешь?

– Я не обостряю.

– Батрачишься ты! Вообще пробитая!

Краснощекая женщина обернулась к рыжему и выругалась на своем.

– Сиди в углу, не приставай к девочке! – добавила она, возмущенно оглядывая парочку – Я щас с ней местами поменяюсь.

– Вы сюда не влезете, тетя, – беззлобно засмеялся рыжий, допивая “Рычал-су” и швыряя пустую бутылку в окно “газели”.

Они подъезжали к базару Хаджал-махи, откуда уже слышались музыка, хохот торговок и сигналы автомобильных гудков. Мужчина, отличавшийся беззащитной улыбкой, высунул голову из окна и с сердечным любопытством рассматривал хлопочущих вдоль трассы сельчан и украшенные лентами машины какого-то свадебного кортежа.

Село было сравнительно молодым и насчитывало не более пяти веков существования. Когда края эти были разорены Тамерланом, овдовевшие и лишившиеся крова горянки были вынуждены ютиться с детьми в окрестных пещерах, до тех пор пока цудахарец по имени Хужа не выстроил отселок, который и дал начало Хаджал-махи. Во время Кавказской войны здесь появилось русское укрепление, и хаджалмахинцам пришлось все время метаться меж восставшими горцами и императорскими наместниками. Их жгли, истребляли и обирали попеременно царские войска и непокорные мюриды. А после того как плененный уже Шамиль остановился здесь на пути из Гуниба и совершил обеденный намаз в сохранившейся до сих пор мечети, война закончилась и хаджал-махинцы лишились многих личных и общественных земель, обросли податями и возроптали. Вспыхнуло восстание, длившееся четыре месяца, а после его подавления главные участники были повешены, а остальные сосланы на каторгу.

После 1917-го село разделилось на четыре группы. Одни поддерживали красных, другие – деникинцев, третьи – мусульманское движение Гоцинского, четвертые – подобравшихся сюда турок. Из-за этой неразберихи и пяти-шести провокаторов несколько красноармейцев из тех, кому разрешено было беспрепятственно пройти через село в сторону Гунибской крепости, были застрелены. Это побудило красных тут же устроить карательную акцию и перебить почти всех мужчин-хаджалма-хинцев, так что многие после этих событий эмигрировали за границу и больше не возвращались.

Восторжествовавшие Советы были щедры на посулы, поддерживали на первых порах шариатский суд и, страшась волнений, даже отстроили в Хаджал-махи новую мечеть. Но позже гайки были закручены, а муталимы и богословы репрессированы. На этом злоключения жителей бывшего вольного Дарго не закончились. В годы застоя хаджалмахинские старшеклассники, шутя, выкрасили голову гипсовому Ленину масляной краской. Приехали проверяющие с требованием выдать преступников. Хаджалмахинцы ушли в отказ. Но когда прозвучала угроза всех без исключения сельчан выслать в Сибирь, сход посовещался на годекане и уступил. Напроказивших юношей увели под конвоем.

“Газель” остановилась посреди села, прямо у лотков с осенними фруктами, а пассажиры высыпали наружу. На обочине томилось несколько таких же маршруток, выкрашенных в палевожелтый цвет. Водители их, стоявшие полукругом, немедленно поприветствовали новоприбывшего загорелого коллегу. Краснощекая с дочерью уже ходили меж пестрых рядов, а серенькая в очках рассказывала молодому человеку в шароварах о строительстве здешней старой соборной мечети:

– Вы представляете, камни привозили из Акуша на ослах. Чтобы выложить один ряд камней по периметру, у них уходил целый год!

Шароваристый кивал, глядя то в бирюзовое небо, то на свою старуху, щупавшую округлые медные дыни. Остальные сгинули в толчее и шуме Хаджал-махи. Бровастый в тюбетейке схватил пустую пластиковую бутыль и побежал к роднику, мужчина с кожаной папкой скрылся за строящимся домом, припадая ухом к коммуникатору и что-то быстро восклицая, а небритый бородач просто растворился в теплом воздухе. На крыше строящегося дома человек в рабочей рубахе и с железным забралом на лице склонился над брызжущим искрами, шипящим сварочным аппаратом. Где-то в доме громыхали металлические листы, а за базаром, в спускающихся к реке дворах, куда только что проследовал свадебный поезд, громко звучала лезгинка. Только рыжеволосый не выходил из “газели”, выглядывая из окна и склабясь на общую суету.

Спустя минут десять пассажиры начали возвращаться на свои сиденья и, забив под кресла пакеты со свежими фруктами, тронулись дальше. Водитель, освежившийся дешевой сигаретой, водой и шутками с коллегами, ковырялся в магнитофоне.

– До часу доедем? – спрашивал его мужчина с папкой.

– Конечно.

Он хмыкнул, вспомнив, как много пришлось отстегнуть постовому.

“Газель” двигалась в сторону поросшего хвоей Хуппинского перевала, за которым кончались даргинские села и начиналась высокогорная Авария. Пахло боярышником, зверобоем, чабрецом и полынью. Женщина в праздничном платье тихо пересчитывала деньги в своем кошельке, девушка, пересевшая на другое место, дремала, опустив приклеенные ресницы, старуха шептала что-то юноше в шароварах, а тот улыбался.

“Может, надо было самому отдать бумаги Халилбеку? – думал тот, что с папкой, прокручивая список контактов в своем коммуникаторе. – Нет, меня бы он с прошением не принял. Все правильно. Отдал через Хизриева, а Хизриев пускай сам разбирается, они родственники…”

Пожилой спрятал беззащитную улыбку, глядя задумчиво на наступающие с обочин сосны. Он представлял, как остановится в райцентре у своего кунака, разопьет с ним сухого вина, а на следующий день поедет в свое маленькое сельцо, к затаившемуся во влажной зелени дому на теневой стороне горы, откроет калитку из старой кроватной спинки, спустится в сад и там, под грецким орехом, сыграет с соседом в нарды.

Бородач прижимался лбом к пропыленному стеклу, пытаясь вырваться из мыслей-ловушек. “Отвезти лекарства, а потом вернуться и никому не говорить. Все равно узнают… Участковый начнет докапываться. Они Алишку инвалидом сделали и меня сделают… Нет, нужно передать лекарства, а потом самому тоже из дома убежать… Нет, нельзя. Сейчас к дяде Осману схожу, может, он знает, куда меня устроить… Или не идти? Дядя Осман просто так ничего не делает. И если пойду, тогда Абдулла скажет, это куфр…”

“На сватовство Айшаткиного сына подарок я взяла, Пате подарок взяла… Вая-я-я-я, нужно еще Заире соболезнование выразить, я же ее с тех пор не видела…” – крутилось в голове у женщины в платье для церемоний, а соседка ее думала: “Попрошу Русика сына отвести меня на башню. Сколько лет приезжаю, а на башне не была. Надо будет сфотографировать, показать Мураду Мурадовичу. Вдруг она и вправду из церковных камней сложена…”

Сузившаяся дорога пронзительно пахла озоном, шишками и растревоженным бабьим летом. Наперерез “газели” метнулся маленький заяц, где-то невнятно залопотала невидимая птица. Дочка краснощекой застенчиво улыбалась в кулак.

Вот-вот с преодоленной ими вершины должна была открыться изрезанная трещинами и пещерами, покрытая вздутиями, холмами и речушками гергебельская котловина. “Газель” повернула по серпантину, и ехавшие внезапно увидели, как прямо навстречу из-за скалистого гребня на них летит большой грузовик. Раздался женский визг, водитель вцепился в руль, уворачиваясь от столкновения, истошно загудели гудки. Девушка с ресницами упала лицом в колени, пассажир в тюбетейке громко воззвал к Аллаху, а “газель”, оторвавшись шинами от земли, как будто уже летела в бездну.

– Вахи, вахи, – зашептала старуха, ощущая, как тело ее лишается тяжести.

– А-а-а-а-а-а-а-а-а-а! – заныли нестройные голоса.

– Ты молодец! Валлах, молодец! – вдруг начал вскрикивать человек с папкой, хлопая побелевшего, несмотря на загар, водителя по плечу.

Девушка подняла раскрасневшееся лицо, переполняясь ужасом. Дорога была пуста. Грузовик пронесся мимо и счастливо исчез из виду.

– Мы разминулись! А я думала, уже в пропасть летим, – шептала серенькая, поправляя очки крупно дрожащими руками.

– Саул! Саул! Красавчик, – повторял рыжий в красной кепке.

Они теперь ехали неторопливо, как будто нащупывая путь в образовавшейся тусклости. Небо из бирюзового медленно превращалось в стальное, а котловину заволакивало туманом. Водитель, еще не оправившийся от случившегося, осторожно следил за змеящейся разметкой, готовился к спуску.

– Куда он смотрел! Этот абдал[2] в грузовике! И хоть бы остановился! Вабабай-вададай! – возмущалась краснощекая. – Проехал мимо, всех перепугал и за поворотом пропал…

– Я даже чувствовал, как мы в воздухе. Мы подпрыгнули, что ли? – недоумевал пожилой, вытирая платком холодную испарину.

Молодой человек в шароварах стыдил себя за испуг. “Учитель не одобрил бы это, – думал он про себя, – он меня наставлял покорять свой страх упражнением. Упражнением… Как же там начиналось? Какие там были слова?”

Женщина в платье рылась в сумке в поисках валидола:

– Вот хайваны! Ездят как сумасшедшие. Сейчас найду эту, как ее, эти капли, в воду себе накапаю. Чуть сердце мне не разорвали! Клянусь!

Ехали долго в молчании. Спуск никак не начинался, и даже наоборот. Дорога нескончаемо шла кверху.

– Когда конец перевала? – спросил встревоженно тот, что с папкой.

– Вот, мы уже должны были пройти его. Что-то дорога по-другому идет. Выше идет. Я здесь каждый день езжу, такого еще не бывало. Мы должны были уже в сторону этого ехать… – водитель неожиданно понял, что не может вспомнить, куда он едет, – ну, этого… уже к водохранилищу…

Он замялся и смолк. Человек в тюбетейке на всякий случай шептал про себя молитвы. Рыжий затих, снял красную кепку и печально глядел в окно.

– Погода портится, что ли?

– Там, внизу, дождь идет, а мы над тучей сейчас, – со знанием дела ответил ему пожилой. В голове у него шумело, мысли путались. Он почему-то никак не мог понять, зачем он сидит в этой маршрутке. В глазах подпрыгивали кубики от нардов, пульсировали точки.

– Мама, а мы участок посмотрели? – неожиданно спросила дочка краснощекой.

– Какой участок?

– Мы, кажется, участок ездили смотреть около Махачкалы.

Мать смолчала, потирая лоб костяшками пальцев. “Газели” больше никто не попадался, дорога была сера и пуста и вела их широкими петлями выше и выше. Бородач уронил голову на грудь и, видно, заснул.

– Сколько можно уже, – буркнул водитель, – когда этот подъем закончится? Что-то не то…

– Может, развилка была, не туда свернул? – поинтересовался пожилой.

– Да не было развилки, – чуть ли не заныл водитель. – Тот поворот же есть, где грузовик был, вот оттуда уже спуск начинался. Что за халам-балам! И радио не ловит…

Они продолжали подниматься. Съеденная туманом круча оказывалась то справа, то слева. В салоне маршрутки потемнело. Старуха глядела, как лица сидящих теряются в окутывающей дорогу зыби. Носы сливаются с щеками, глаза западают, губы растягиваются.

Человек в белой рубашке что-то с сопением искал в своей кожаной папке. “Здесь же была справка, что я ходил… Ходил я к кому-то там, в городе. Ее нельзя терять!” Он закрыл папку, беспокойно озираясь кругом. Туман, сосны, мутная дорога, плавающий горизонт и более ничего.

– Давайте остановимся, – предложила женщина в очках, – надо узнать, почему подъем не заканчивается…

Водитель не слушал и продолжал жать на педали. Ему стало абсолютно все равно, куда он едет и далеко ли. Вершина все никак не приближалась, перевал не прекращался, а черты его пассажиров расползались до неузнаваемости…

В это время на оставшемся позади повороте – там, где взвизгнул тормозами злополучный большегруз, – собиралось все больше народу. Проезжающие останавливались и предлагали помощь. Спасатели из добровольцев уже копошились внизу, на тяжелой скалистой выемке, за которую зацепилась падающая “газель”. Ждали полицию.

– Сколько погибших? – спрашивал некто, озабоченно вглядываясь в пропасть.

– Все, – отозвались снизу. – Тринадцать человек, как обычно в маршрутках.

Травелог – жанр заведомо неточный, и в этом его преимущество и недостаток. Недостаток – в известном приближении наблюдений, суть которого выражается пословицей “гляжу в книгу – вижу фигу”. Преимущество – в остранении, с каким, например, Наташа Ростова, ничего не понимая в том, что происходит на сцене театра, видела главное: бутафорскую луну, появление которой должно было определить ход дальнейшего развития романной вселенной, а именно – стать причиной того, что она ответит на ухаживания Курагина. Вот на такое детское восприятие действительности, которое позволит заглянуть в суть иного мира, только и может рассчитывать путешественник, отправляющийся в места, где все вывески на улицах и этикетки на товарах недоступны его восприятию.

Мой любимый пример таких странностей травелога – путешествие Льюиса Кэрролла по Европе и России. В этих заметках, кроме его особенной очарованности маленькими девочками (князь Голицын так и не понял, зачем английский писатель страстно возжелал обладать фотографией его дочери в полный рост), можно найти и примеры экспрессивной меткости. Кэрролл описывает посещение берлинской синагоги, и это читается, как описание полета на инопланетном корабле; среди прочего он принимает золотую вышивку на талите за филактерии. Но в то же время отмечает, что прогулки по Петербургу длиной меньше пятнадцати миль бессмысленны, ибо расстояния здесь огромны, и кажется, что идешь по городу, построенному великанами для великанов. Москва Кэрролла – лес колоколен и город белых и зеленых кровель, золоченых куполов и мостовых, исковерканных непреодолимыми ухабами; город извозчиков, требующих, чтобы им надбавили треть, “потому как сегодня императрица – именинница”. Не менее роскошно описание автором “Алисы” чудес Нижегородской ярмарки и принимавших в ней участие, помимо персов и китайцев, инопланетян с болезненным цветом лица в развевающихся пестрых одеждах; кто это был, мы никогда не узнаем, зато запомним сравнение вопля муэдзина в татарской мечети с криком феи-плакальщицы, пророчащей беду.

Благодаря необъятности и многослойное™ ландшафтно-исторического содержания Иерусалима, куда я направляюсь, любой оказавшийся в нем путешественник обречен на остранение, на принципиальное непопадание по клавишам при попытке извлечь из своей памяти задетые перемещением в пространстве грани. Однако Телониус Монк, клоунски игравший растопыренными негнущимися пальцами, добивался той виртуозной сбивчивости, той “экспрессивной импрессии”, которая порой оказывается точней любых миметических описаний классицизма. Впрочем, для этого надо быть Телониусом Монком.

Старая железнодорожная станция близ Яффо. Отсюда в 1907 году поезд доставил Агнона в Иерусалим. Пропитанные креозотом деревянные шпалы благоухают на солнце: запах детства; где нынче еще встретишь деревянные шпалы? Вдали виднеются белесое от зноя море, паруса яхт на нем запятыми, черно-белая громада корабля в дымке; в пристанционном дворике растет гигантский фикус, размером и роскошью кроны сравнимый с трехэтажным дворцом. Под ним располагаются столики ресторана, вдали вкрадчиво звучит какой-то восточный струнный инструмент…

На набережной толстяк украдкой шевелит джойстик радиоуправляемой машинки, и кажется, что она едет сама по себе, согласно темпу движения толпы и появления препятствий, как разумное огромное насекомое. Вся набережная, как палуба, застлана досками: дети на роликах и самокатах – не больно падать. Выражение лиц их родителей – невиданной витальности: хозяева жизни – в своей стране, в своем времени; ни грана самодовольства, полная расслабленность.

Свежий аромат моря и капельная взвесь разбитых о камни волн. Море ночью особенно первобытно. Многие сотни тысяч лет оно ничем не отличалось от того, что видим мы сейчас. То же видел и Иона, где-то рядом совсем, у берегов Яффо, на пути в китовое чрево.

Белые олеандры на разделительной полосе шоссе – предвестник белого камня города. Косые линии подпорных стенок на склонах. При подъеме закладывает уши.

Тысячелетия многие поколения стремились в Иерусалим. Мечта стала плотью.

Кладбище на уступах похоже на пчельник, каких полно в горах Армении; могилы-надгробья – нарядные улья.

Свет стекает с Иерусалима на исходе субботы. Густеет закат над холмами. Слышны голоса детей. Из синагоги доносится грозное величественное пение.

Ночью на улице пугаешься двух темных фигур под деревом. Два парня стоят и чуть раскачиваются, читая молитву перед луной, которая висит тонкой долькой невысоко над откосом.

Иерусалимский камень – лунный камень: в свете луны он призрачен; кажется, что всё вокруг как будто и не существует.

Я поселился в районе, где за окном английская речь звучит чаще иврита. С высоченного откоса видны Кнессет с развевающимся над ним флагом, белокаменная россыпь домов по холмам и много неба. Раньше на протяжении десятилетий здесь, на склоне, по верхнему ярусу которого проходит улица Усышкина, селилась артистическая публика – писатели, поэты, художники, это был своего рода Монмартр, но более респектабельный, без уклона в богемную цыганщину; здесь можно и сейчас встретить скромное кафе, владелец которого – писатель, – немыслимое для России дело. Но теперь всё иначе: в последние годы в этом районе покупают и отстраивают дома богатые американцы и часто оставляют их запертыми и пустыми, приезжая в Иерусалим только на осенние праздники. Сейчас как раз канун Рош а-Ша-на, и мальчишки на великах наперебой по-английски рассказывают друг другу сюжет нового выпуска “Пиратов Карибского моря”.

К Кирьят-Вольфсон, где я обитаю, примыкает квартал Реха-вия в стиле баухаус, спроектированный в 1922 году Рихардом Кауфманом. У него облик типичного иерусалимского предместья, где дома с круглыми балконами и узкими окнами окружены садами за чугунными решетками оград. Изначально Рехавию населяли выходцы из Германии, и в 1920-х годах она называлась “островом Пруссии в океане Востока”. Здесь жили и живали многие лидеры еврейского ишува (Артур Руппин, Дов Иосеф, Менахем Усышкин, Голда Меир) и – что главное для меня – Гершом Шо-лем. Обилие кофеен в Рехавии – также следствие того “прусского” наследия, немецкой традиции послеобеденного кофе. Выйдя из одной из них, хорошо пройтись по улочкам квартала, густо заросшим разнообразной растительностью, и присесть на скамейку у гробницы Ясона. Здесь, у усыпальницы богатого иерусалимца, возведенной во времена Хасмонеев, во втором веке до нашей эры, и раскопанной в 1956 году, разбит укромный сквер. В потемках посреди Иерусалима, у одного из срезов, открытых в его недра, пахнет хвоей…

Жил человек (так обычно начинаются исландские саги), который до визга полюбил эту страну еще тогда, когда его не выпускали дальше Бреста, и этот человек был мною. Положение, однако, не стало безвыходным, потому что лучшие достопримечательности Исландии – непереводимые стихи и непревзойденная проза. Первым я верю на слово, например таким:

Изощренные до невменяемости стихи и скальды были первым исландским экспортом, только потом пришел черед трески и блондинок.

Сагам повезло больше. Они гениальны на любом языке, но лучше всего – кинематографическом. Я об этом и раньше догадывался, но в этот раз мне открыл тайну главный саговед страны, которого я выловил в президентской библиотеке.

– Когда мой коллега приехал в Голливуд, – рассказал он мне старую историю, – его отвели в секретную комнату, где лежали все сорок исландских саг в английском переводе. Здесь, сказали ему, мы черпаем сюжеты, тон и характеры для наших вестернов, которые, как и саги, повествуют о рождении закона и борьбе с ним.

Меня, однако, больше занимает стиль саг, живо напоминающий хемингуэевский айсберг. Тут тоже весь драматизм ушел в подтекст.

Саги пользуются прозой так, будто ее нет.

Ее, впрочем, тогда действительно не было, и у нас ушла тысяча лет, чтобы вернуться к той же точке – забыть всё, чему научились, и писать, как в сагах, только нужное. Эта брутальная проза избегает любых украшений, всякого пафоса и выражает эмоции ироническими недомолвками – как Клинт Иствуд или Гуннар, сын Хаммуда и Раннвейг, который и в драке был так спокоен, “что его держал всего один человек”.

“– Я обещал, – говорит перед атакой Торгейер, – принести Хильдугинн твою голову, Гуннар!

– Едва ли это так важно для нее, – отвечает Гуннар, – тебе, во всяком случае, надо подойти поближе ко мне”.

Саги – главное сокровище Исландии. Недаром единственный полицейский, которого я встретил во всей стране, охранял пергаментный манускрипт лучшей из них – “Саги о Ньяле”. Прильнув к стеклу, я жадно глазел на невзрачную книжицу Бисерные буквы бежали по строчкам, как муравьи, если бы те смогли выжить в исландском климате. В соседнем стеллаже меня ждала “Старшая Эдда”, и я перестал дышать от благоговения. Шартр Севера, эта ветхая книга с объеденными временем полями, была тем великим монументом, что сохранил европейцам альтернативу олимпийской мифологии.

Самое поразительное, что исландцы до сих пор все это могут читать. Не как мы – “Слово о полку Игореве”, не как англичане – “Беовульфа”, а как дети – “Три мушкетера”: ради драк и удовольствия. Объявив свой язык живым ископаемым, власть запрещает пользоваться чужими корнями, а когда приходит нужда в новых словах, чиновники и поэты создают их из старых. Телефон называется “нитью”, телевизор составляют глаголы “видеть” и “забрасывать удочку”, компьютер объединяет слово “цифра” с пророчицей “вельвой”, что указывает на способность машины рассчитать будущее.

Поэтически язык, лишенный международных корней и сажающий в одно слово два th, невозможно выучить, во всяком случае – по пути. Но я все равно старался, ибо он встретил меня уже на трапе. Оказалось, что у каждого самолета Icelandair есть имя – как в России. Я сам летал на боинге “Аэрофлота”, который назывался “Достоевский” (хорошо, что не “Идиот”). Но исландцы крестят свои самолеты в честь вулканов. Мне достался как раз тот, благодаря которому я застрял на неделю в Париже, причем, напомню, в апреле. Это была самая счастливая катастрофа в моей жизни, и я никогда ее не забуду благодаря вулкану Эйяфьядлайекюдль. Хорошее имя для дочки, потому что назвать так кошку не позволит охрана животных. Оставив вулкан в покое, я углубился в разговорник. Три слова дались мне легко: takk, sex и vodka. Первое значит “спасибо”, остальные – забыл.

Вооружившись знаниями, я приготовился к долгожданным приключениям, ибо всегда мечтал увидать места, где сочинялись саги, посмотреть на людей, чьи предки натворили то, что в них описано, – и попробовать их еду, о которой я так много слышал, в основном чудовищного.

Все началось, как водится в нашем веке, 11 сентября.

– Террор, – объяснил мне Болдвин Ионсон, родоначальник гастрономического фестиваля, – целился в Америку, а досталось всем. Когда туристы перестали посещать даже наш безопасный остров, мы решили сделать Рейкьявик кулинарной столицей – и сделали. В Исландии, – начал мой хозяин парадную речь, – четыре тысячи триста фермеров, и я всех знаю в лицо.

– Потому что они фермеры?

– Потому что они исландцы, нас ведь всего триста тысяч. На каждой ферме, – продолжил он, – дюжина коров, три сотни овец, полсотни бродячих кур и лососевая речка. Парники освещает энергия гейзеров, вода течет с гор, людей мало, домов мало, дорог мало, железных нет вовсе, зато моря хоть отбавляй, особенно после того, как мы победили англичан в тресковой войне. Экологическая глушь, Исландия бесперебойно производит чистоту – как кармелитские монашки. Вот почему наша еда такая вкусная: рыба свежа, как поцелуй волны, мясо пахнет цветами, и водку зовут “черная смерть”.

Объявив Рейкьявик столицей самой модной сегодня скандинавской кухни, Исландия каждую зиму свозит к себе на состязание лучших поваров Европы и Америки. На этом празднике жизни мне отводилась завидная роль: жевать и надувать щеки.

Кроме того, я купил черную записную книжку “молескин”. Точно такую же выкладывали у тарелки настоящие эксперты, но, в отличие от них, мне не удавалось скрыть аппетита за маской суровой взыскательности, и повара меня полюбили.

С тремя из них я въехал в город. Молодые, бритоголовые, обильно татуированные, они походили на киллеров. Ревнивые, как тенора, повара держались вместе, зная, что другие не понимают их языка и страсти. “Мидии, – сказал мне один, – я припускаю в сыворотке”. – “А где вы ее берете?” – “Но она же всегда остается, когда делают рикотту”. – “А если я не делаю рикот-ту?” – “А что же вы тогда делаете?” Тут в нашу беседу вклинилась реплика об исландской баранине. О ней говорили, как об адюльтере, – с придыханием, опустив глаза и облизываясь, и я стал догадываться о том, что меня ждет.

Добравшись до Рейкьявика, мы разделились по интересам. Я отправился осматривать город, повара – его пробовать: воду и соль, белизну которой здесь берегут, как фату – невеста. Достаточно одной ржавой гранулы, и порыжеет весь урожай сушеной трески.

К обеду мы собрались за овальным столом. Первым на кусках лавы подали исландское масло. Оно обязано своей славой приморским коровам, которые заслуживают собственной саги. Лучшее молоко получается у тех коров, что пасутся на пляже, слизывая морскую соль с травы. Поэтому в Латвии – чудная сметана, в Эстонии – творог, а в Корнуэлле – двойные девонширские сливки, перед которыми не могут устоять эльфы. Хлебом был грубый каравай, выпеченный в горячем пепле, черным кольцом окружающем тот самый Гейзер, что дал имя всем своим родичам. Не уверен, что это сказалось на вкусе, но вулканический бутерброд поразил мое воображение.

Особенно когда я намазал его тресковой икрой, час назад протертой с исландской солью. Закуской служило почти сырое овечье сердце и рыбья печень, которую понимают в России, но не в Америке.

Наконец внесли сладковатое баранье плечо, устроившееся на копченом пюре из миниатюрной северной картошки.

Прежде чем есть, судьи нюхали и фотографировали каждое блюдо. Пробу они снимали на ощупь, слова цедили, хвалили редко, ругали охотно, и только мне все нравилось, кроме десерта.

– Прекрасный исландский шоколад, – объявил шеф, – требует, чтобы его подавали горьким.

– Но как, – спросил я себя, – как удвоить горечь?

Вопрос был риторическим, потому что повар уже знал ответ, ибо добавил хмель в шоколадное мороженое. Сладкое стало горьким, как хинин, что вызвало восторг жюри:

– Деконструкция десерта, – услышал я и понял, что судьба первой премии решена.

Элитная кухня – как фигурное катание. В обычной жизни ты не станешь передвигаться двойными тулупами или обедать семью блюдами, каждое – на треть укуса. Высокая кухня, как высокая мода, не бывает ни практичной, ни даже человечной: и та и другая – искусство в себе и для себя. “Вкусно, блин, можно и дома поесть”, – сказал мне знаменитый австрийский повар, который ел в жюри, готовил в Москве и от двух русских жен научился акать и бранить Путина.

Помимо людей Исландию населяют птицы, тролли, недомашние животные и эльфы. С последними никто не ссорится. Каждый раз, когда дорога делает неоправданный изгиб, это значит, что не хотели беспокоить семью эльфов, живущую под холмом. Конечно, современные исландцы не верят в потустороннюю чепуху. Они просто следуют примеру Нильса Бора, который прибил подкову на дверях лаборатории, ибо она приносит удачу и тем, кто в нее не верит. Из видимых существ важнее всех овцы, с которыми я познакомился за обедом. Надо признать, что исландский баран ведет завидный образ жизни и ни в чем себе не отказывает. Зимой его холят под крышей, летом он уходит в горы, где ест ягоды, обильно покрывающие подогретые горячими источниками склоны. Привыкнув к свободе, он независим и горд. Собаки в Исландии не кусаются, об овцах этого не скажешь, и я сам видал барана с четырьмя рогами. Даже шерсть у них кусачая – свитер получается власяницей, что не мешает исландцам вязать – за телевизором, на лыжах, в постели.

Одичав и расплодившись, исландская отара так разрослась, что потеснила остальное население.

– В нашей стране, – объяснили мне, – приходится по две овцы на каждого исландца.

– И обе с ним живут?

– Только зимой, – успокоил меня собеседник, и мы пошли закусывать высушенной на костре из овечьего помета бараниной. Ее ломкие лепестки торчали из экспортной шишки, которую привезли из краев, где есть настоящие деревья. Сейчас, правда, власти пытаются восстановить сведенный викингами лес, но не пошли дальше карликовых берез – чтобы не заблудиться, достаточно встать на ноги.

Познакомившись с исландскими овцами, исландских лошадей я решил познакомить с собой.

Коней, как и людей, в Исландию привезли тесные суда викингов. В дорогу отбирали самых мелких – коренастых и живучих, тех, в ком сосредоточилась эссенция породы. С тех пор их расовую чистоту блюли тысячу лет. Чужих сюда не пускали, а своим, уезжавшим, скажем, на скачки, не разрешали возвращаться. Исландская лошадь самобытна, словно йети: мохнатая, свирепая, невысокая, но назвать ее пони – все равно что сказать про Наполеона “метр с кепкой”.

До пяти лет лошади не знают узды и живут привольно, как ваганты. Свобода нужна, чтобы у каждой развился самостоятельный характер.

– Какой предпочитаете? – спросил меня грум.

– Medium rare, – ответил я наугад, стесняясь признаться, что, когда я в последний раз сидел на лошади, она была деревянной.

– Тогда Звездочку, в меру резва.

Мы молча посмотрели друг на друга, и я заметил белое пятно на лбу. Точно такое, некстати всплыло в памяти, было у же-ребца-убийцы из рассказа Конан Дойля “Серебряный”. Я вывел кобылу из стойла и тут же об этом пожалел. К дождю прибавился снег и острый, прямо-таки кинжальный ветер. С великим трудом я влез на спину мокрого животного и сказал takk за то, что оно не сбросило меня сразу.

Сверху открывалась свежая картина. Горы стали доступнее, дорога не имела значения, до земли было далеко и падать – больно. Отпустив поводья, я решил не вмешиваться в процесс. Кавалькада тронулась шагом, но путь вел к реке, и лошади не собирались сворачивать. Въехав в стремнину, Звездочка пустилась вскачь, не разбирая броду. Как настоящая исландка, она была счастливой мазохисткой и радовалась ледяной воде, словно черноморскому пляжу.

Освежив нас купанием, Звездочка пустилась во все тяжкие. Забыв про меня, она флиртовала с жеребцами и дралась с подругами. На крутом склоне ей нравилось менять галсы, в долине – внезапно останавливаться в надежде на то, что я вылечу из седла и рассмешу товарок. Я ей не мешал, потому что не знал, как это делается. Когда Звездочке надоел скучный наездник, она отправилась домой – галопом. Раньше я не знал, что это значит, теперь – боюсь вспоминать. Окрестности уносились вдаль, и мне казалось, что навсегда. Добравшись до конюшни, она насмешливо фыркнула и стряхнула меня в сено.

– Takk, – вежливо сказал я ей, но про себя твердо решил поужинать кониной.

Если с самолета Нью-Йорк кажется листком под микроскопом, то Исландия – смятой подушкой с такой же белой пуговицей на месте Рейкьявика.

– Какой прогноз? – спросил я у шофера, но он пожал плечами.

– Дождь? Да. Снег? Обязательно. Солнце? Не без этого.

– Землетрясение? – съязвил я, но он опять махнул головой, и я замолчал, обиженный.

К концу дня, однако, сменилось три времени года, а ночью тряхнуло отель. Шкала Рихтера показала 4,3 балла, и я решил не беспокоиться, узнав, что в среднем на каждые сутки приходится по двадцать землетрясений. Хуже, что началась пурга, и местные пересели на велосипеды, чтобы не торчать в пробках. Я не жаловался, но гид меня все равно успокоил:

– Если вам не нравится погода, подождите пятнадцать минут.

– Станет лучше?

– Хуже.

Смирившись, я отправился гулять, следуя не карте, а “Эдде”. За улицей Фрейи шел проспект Бальдера, на котором стоял кабачок коварного Локи неподалеку от мстителя Тора. Несмотря на божественную топонимику, архитектура казалась скромной и пользовалась рифленым железом: уже не бараки, еще не дома. Церкви напоминали Бергмана: ничего лишнего, да и обязательного немного. Памятники состояли из камней и изображали их. Но все равно Рейкьявик был неотразим, потому что все его улицы доверчиво утыкались в свободное от льдов море. На другой стороне залива высилась трапеция ледяной горы Эсьи. Она играла со столицей в прятки, то и дело скрываясь в безоглядном тумане.

– Англичане, – пристал я к местным, – всегда говорят о погоде, потому что она такая изменчивая. Но по сравнению с исландской британская погода устойчива, как пирамида Хеопса. Почему же вы о ней не говорите?

– Стоит только начать, и ни на что другое не останется времени, поэтому никто не жалуется. Климат зависит от интерпретации. Мороз считается бодрящим, туман – завораживающим, землетрясение – будоражащим, извержение – незабываемым, и купаться можно круглый год. Температура воды всегда одинаковая – плюс десять градусов. Младенцев у нас в любую погоду проветривают на балконе, но только дома, потому что за границей за это сажают.

Живя на краю света, особенно зимой, когда его так мало, исландцы не преобразовали природу и оставили ее как есть: пейзаж, непригодный для жизни. Так, встреченный мною город Гриндавик исчерпывался ледниковым озером и каменной пирамидкой с геральдическим львом. Никто другой не выжил бы на лавовых полях. Они выглядели так, будто землю засадили колючей проволокой, а выросли острые кочки. Ходить по ним нельзя, разве что астронавтам, которые здесь тренировались перед высадкой на Луну.

И правда, похоже! Это неумышленная пустота Луны, а не искусственная – заповедника. Пустыня Исландии не подлежит ни освоению, ни охране. Она не казалась вызовом, как Сибирь, или угрозой, как Сахара. Она была сама собой, и человек лепился к ней, словно мох, который сушат и едят – раньше от голода, теперь от пресыщенности.

Небо над холодной пустошью вытворяло что-то фантастическое и напоминало Солярис. Ему вторил гейзер, пускающий пар и струю.

– Оргазм природы, – сказал мой спутник, но сравнение показалось натянутым, потому что к любви эта земля не имеет отношения. Туман и снег, белый пар, черная лава, бурая трава – все это придает пейзажу абстрактный вид и экзистенциальный характер. Здесь хорошо ставить Беккета. Будто зная о театре абсурда, на снегу свернулась черная кошка. Судя по ошейнику, ее звали Африка.

Исландия – размером с Кубу, но живут здесь лучше, дольше и дальше друг от друга, о чем никто не забывает.

– Исландцы, – начал я на банкете давно задуманный тост, – маленький народ…

– Редкий, – вежливо, но твердо поправил меня распорядитель торжеств, – мы лучше всех на душу населения.

Так и есть. Когда делишь триста тысяч на число симфонических оркестров, шахматных гроссмейстеров или королев красоты, исландцы всегда оказываются на первом месте. Даже нобелевских лауреатов по литературе у них столько же, сколько в Китае: один, Халлдор Лакснесс. (Он первым взял себе фамилию. Другие обходятся отчеством. В телефонной книге столько тезок, что она вынуждена описывать абонента с помощью его профессии.) К тому же в Исландии лучший оперный театр – и на душу населения, и просто так. Дивной, космической красоты здание называется Арфой и представляет собой неведомую никому, кроме придумавшего ее математика, геометрическую фигуру. Убранная цветным стеклом, она оправдывает авангардное зодчество в глазах его многочисленных жертв.

Зная, что театр построили в разгар экономического кризиса, я спросил у капельдинера, сколько стоит это чудо.

– Не дороже, чем Нотр-Дам, – ответил он, не скрывая надменности, и я не решился настаивать, помня, чем кончаются распри в сагах.

Сегодня, впрочем, исландцы стали мирными, и убийства случаются так редко, что, когда одно, в девяностом, все-таки произошло, непривычной полиции пришлось выписывать детектива из Гамбурга. Характерно, что осужденный убийца написал популярную книгу о ловле лосося, который изображен на всех монетах.

Большая часть исландцев исповедует христианство, полторы тысячи – по-прежнему язычники, есть три коммуниста, включая смотрителя маяка Олли, который держит на стенке портрет Сталина, несколько буддистов и вегетарианцев, одна палестинка в парламенте и, для равновесия, бухарская еврейка, она же – первая леди. Среди пришельцев – пятьсот русских. Одного я встретил в термальном бассейне. Он был единственным, кто не улыбался.

Здесь это редкость. Жизнерадостность – валюта Севера, ибо в таком климате немудрено спиться. Исландцы знают меру и считаются – по научным опросам – самым счастливым народом в мире, даже теперь, когда деньги кончились, а власть под судом.

– То ли было, – говорят мне, – не зря мы едим протухших акул.

Их мясо держат в отдельном холодильнике и только в гараже из-за того, что оно пахнет аммиаком, как в вокзальном сортире. Акулу едят для укрепления воли, чтобы не расслабляться, подобно остальным скандинавам, забывшим общих предков – берсерков.

Убедившись, что все северяне – родичи, я спросил, кого исландцы не любят больше всего.

– Шведов.

– Но ведь колонизаторами были датчане?

– Так это когда было, а шведы всё еще тут: длинные, бледноглазые, белобрысые.

– А исландцы?

– Высокие, синеокие, огневолосые.

– Викинги?

– Не совсем. Викинг – это глагол, не национальность, а хобби, позволяющее, когда нет дел дома, путешествовать в дальние края, знакомиться с местными жителями и убивать их.

Один такой, рыжий и могучий, сидел со мной за обедом. По профессии Эггерт Иохансон был скорняком. Кроме того, он играл на гитаре в клубе “О-блади, о-блада”, искал Грааль в центре острова, подозревал в исландцах потерянное колено Израиля и объезжал коней из собственных конюшен, но только весной, потому что зимой представлял на миланском дефиле придуманные им платья из лососевой кожи. Ярый защитник природы, Эггерт умел ею пользоваться и шил из тюленьих шкур непромокаемые сапожки.

– И ради этого, – ужаснулась соседка-американка, – вы убиваете тюленей?

– Нет, мэм, – вежливо ответил викинг, – я делаю это из удовольствия.

К Америке исландцы относятся покровительственно. Ведь Лейф Эрикссон ее не только открыл, но и привез в Новый Свет демократию, родившуюся на первом в Европе парламенте-тинге.

Впрочем, как сказал Черчилль, “у исландцев хватило ума забыть, что они открыли Америку”. Зато, когда во время войны Америка открыла – и оккупировала – Исландию, это не прошло для острова даром. Разбогатев на военных поставках, вся страна купила телевизоры и вместе с оккупантами смотрела американские сериалы задолго до того, как они добрались до континента. Поэтому по-английски исландцы говорят лучше всех в Европе.

Расположившись, как я, посередине между Америкой и Европой, Исландия со всеми дружит. Я убедился в этом на приеме у президента, с которым повара запросто обсуждали кулинарные перспективы, не вынимая рук из карманов.

Меня, однако, мучил другой вопрос. Изучив старинный особняк, я нашел много интересного. Рог нарвала, палехскую шкатулку, портрет Путина, когда он был президентом, портрет Путина, когда он президентом уже и еще не был, фото Обамы, меч викинга с рунами на лезвии. Чего в доме не было, так это охраны. Не выдержав, я пробился к президенту, который угощал нас кониной, и задал прямой вопрос:

– Мистер президент, где вы их прячете?

– А зачем нам охранники? – сказал он, будто цитируя саги. – Я присмотрю за вами, вы – за мной.

– Завидно живете.

– Приезжайте еще, адрес простой: 66°.

Осенью того года я развелся.

Разрыв с женой был следствием личного кризиса. Мне удобнее жить от кризиса до кризиса; иногда хочется все разрушить, к чертовой матери, и на пустом месте начать нечто новое; не знаю, как другие, а ваш покорный слуга обожает такие штуки.

Уехал из Москвы, снял квартиру в Электростали.

Жил довольно бестолково, но, разумеется, не праздно и даже вполне нравственно, если не брать в расчет регулярное курение марихуаны.

Электростальские люди не интересовали. Электростальские дороги, обильные ямами, бесили. Электростальские цены вызывали улыбку.

Нет, я не был высокомерным снобом, не разговаривал с людьми через губу. Живи я в Майами или в Гонконге – испытывал бы те же самые эмоции.

В любом случае, чтобы мир не перевозбуждал мужчину, нужна женщина. Перевозбуждение есть одно из худших состояний, мне известных. Перевозбужденный, я не знал, что делать вечерами. Иногда напивался. Иногда приходил к друзьям, но быстро уставал и уходил, а друзья беззлобно обижались вслед; они не были перевозбуждены.

Иногда, устроившись на кухне, нагишом, костлявой задницей на краю табурета, сильно изогнув спину и шею, лихорадочно сочинял что-то сложное, с обилием деепричастных оборотов; спустя время выбрасывал, грубо сминая бумагу; так продолжалось несколько месяцев.

В конце концов решил, что нужна постоянная подруга – нормальная, приличная, чтоб я ее уважал, а она меня подстраховывала, если занесет на повороте.

Познакомился плебейским способом: ехал на машине, девушка ждала автобуса; ловкий соискатель надавил на тормоз и предложил подвезти.

Любви не искал, нет.

Выбирайте друзей, которые умеют копать быстро. Реагировать быстро и притом не отрежут вам уши или, чего доброго, руки по локти. Для начала вкратце расскажу о технике. Закапывать следует от ног к голове, яма не должна быть больше метра глубиной. Тело обматывают в лист неплотного полиэтилена и засыпают землей. Через трубку можно дышать и подавать сигналы. Если взять самого себя за плечи, образовав на груди крест, дышать очень даже можно. Обязательным условием является нахождение поблизости человека, который будет следить за твоим дыханием и сигналами. По сигналу “раскапывать” действовать необходимо четко и незамедлительно.

Таких экспериментов с собственным сознанием Гриша проделал два, и оба теперь уже ни за что повторять не будет. Первое, что ощущаешь, – что даже от небольшого слоя земли становится практически невозможно двигаться. Пошевелить можно только пальцами ног и рук, и посещает мысль, что сам уже отсюда не выберешься, как ни вертись. Сначала это тебя раздражает, но скоро перестаешь ощущать собственное тело. Затем появляется ощущение близкого конца, будто тонешь в вязкой смоле. Реальный мир становится далеким, да и вообще теряет свою реальность, и чем дольше ты лежишь, тем дальше он становится от тебя. Затем наступает момент дезориентации, и ты ощущаешь себя плавающим и даже кувыркающимся в этой смоле, будто в невесомости или материнской утробе. И вот тогда наступает ощущение, что ты умер. С ним приходит животный страх, что то, что ты умер, – сущая правда, и одновременно – что это вовсе не правда, но ты сошел с ума. Затем понимаешь, что теперь одно из двух: либо ты окончательно тронешься, либо на самом деле сдохнешь, и вот тогда тянешь трубку, подавая сигнал “раскапывать”. Когда тебя откапывают и свет режет глаза, понимаешь, что только что ты избежал чего-то страшного, и просишь сигарету, только затем, чтобы впустить в себя мир живой.

Но это если всё идет гладко. Эксперимент с самовольным самоутрупнением придумали не сегодня и не вчера. Самопогребение – славянский ритуал посвящения в воины, разновидность медитации и способ узнать собственные границы. В условиях сенсорной депривации и экстремальной ситуации твое сознание должно очиститься. Если же что-то идет не так – то, что ты хочешь очистить, может вконец разрушиться.

Гришу всегда удивляло, как дети умудряются выживать и вырастать во взрослых и самодовольных людей, вытворяя каждый день сотни подобных глупостей. Вот и в то далекое утро, два десятка лет назад, он присел немногим более тридцати раз – сбился со счета около двадцати и на всякий случай сделал еще пятнадцать, чтоб уж наверняка. Потом глубоко вдохнул, задержал дыхание и прижался спиной к деревянному столбу, на котором соседи обычно вешали пыльные ковры, чтобы их хорошенько выхлопать. Боря стоял наготове, сцепив руки замком, и, когда Гриша закрыл от страха глаза – потому что как тут не закрыть, все-таки первый раз, – с силой стал жать ему на солнечное сплетение. Сначала Гриша почувствовал в своих ушах звенящую тишину, и на внутренней стороне закрытых век завертелись красные и оранжевые круги. Потом желтые и, может, даже немного зеленых, но с точностью нельзя было сказать, какого они были цвета, да и были ли вообще. Он почувствовал, что Боря давит на грудь сильно. Но сознание никак не уходило, наверное, всё же недостаточно сильно Боря давил, ну, или Гриша не был подвержен всем этим вещам, или его обманули, но как же так, он сам видел, как ребята из двора закатывали глаза и теряли сознание на пять секунд, не больше, а им казалось, что на полчаса, и зрачки при этом у них были белые, а потом они шли домой, потому что начинала болеть голова. Однако тут Боря все-таки давил недостаточно сильно или что-то там еще, но через мгновение все-таки появилось ощущение наркоза, ваты в ногах, словно хоть иголки в них тыкай, все равно ничего не почувствуешь, и так же, как не поймаешь вечером момент, когда сон настигает тебя, вот точно так же, в доли секунды, вдруг, он услышал стук колес и открыл глаза.

Стояла вязкая темнота, разбавленная неяркой дежурной лампой, что чуть подсвечивала купе. Он лежал на верхней полке поезда и никак не мог понять, как очутился здесь и куда этот поезд ехал. Только стучали колеса, нечасто, потому что рельсы, очевидно, были длиннее обычных: “тук” – и только секунды через четыре ответное “тук-тук”. Он осмотрел собственные руки – они были покрыты волосами. Это были мужские руки, руки взрослого человека. Он наконец стал взрослым, как ему хотелось, и, наверное, уже брился, но что он делает здесь – силился представить.

Приподнялся. В багажном отсеке лежали три сумки. Которыми были его вещи, какая сумка могла принадлежать ему?

С кушетки напротив свисала нежная миниатюрная рука, это спала девочка лет двенадцати-тринадцати, на нижних – еще одна девочка, помладше, и женщина, отвернувшаяся к стене. Он открыл одну из сумок, по виду мужскую, в ней лежали пакеты, одежда. Он помнил, кто он, даже знал. Просто секунду назад он был пацаном, десятилетним Гришкой, а теперь ехал куда-то в поезде. Что он пропустил?

Девочка с нижней кушетки, та, что помладше, открыла глаза и начала следить за его движениями. Он почувствовал неловкость, но она, кажется, ничуть не смущалась, она изучала его лицо. Через несколько серий вопросов-ответов вагонных колес друг другу она обратилась к Грише:

– Папа, я хочу писить.

Он обомлел. Повинуясь какому-то инстинкту, он знал, что должен делать. Они слезли со своих кушеток, тихо отворили дверь купе и вышли друг за другом. Его дочь шла сама, он должен был просто сопроводить ее, защитить, подстраховать. Когда она зашла в туалет, он остался снаружи. Поезд ничуть не качало, за окном бежала темнота. Он поймал свое отражение в стекле, его борода казалась одного с луной цвета.

Конечно, она могла быть его дочерью, почему нет? Что он за идиот, если эта ночь могла выгнать собственную дочь из его головы. Может быть, она даже была красивой, нужно посмотреть внимательнее, когда выйдет. Кем тогда были остальные? Он чувствовал невероятную тяжесть везде, по всему телу, чувствовал себя больным, гнилым изнутри, но ему хотелось страдать физически, лишь бы не так, как страдал он. Может быть, ему предстоит еще многое о себе узнать. Он ли, бородатый мужик, приснился мальчику Гришке в знойный летний день, в собственном дворе, и сон этот длится не больше пяти секунд, или это Гришка приснился мучающемуся совестью ему, посреди лесного ничто, и только оно, это ничто, и есть, и всегда было, и ничего кроме и не было никогда? Он боялся, что сейчас вернется в купе, и на него снова будут смотреть глаза темноты, и он останется в одиночестве, как в собственной могиле, в яме своих мыслей.

Металлическая ручка повернулась, дверь отворилась, и девочка вышла из туалета.

– Я все.

– Давай постоим здесь немного.

Только она могла хоть как-то помочь ему. Постепенно память возвращалась к нему, вместе с тем, как уходил сон.

– Пап, тебе плохо?

– Нет, милая, все хорошо. Просто жарковато, чуть постоим и пойдем.

– А тут тебе лучше?

– Да, тут очень хорошо.

– Ты расстроился из-за похорон?

– Да, милая, немножко.

Эмоциональная память говорила ему о том, что с младшей дочерью они находили общий язык проще, чем с остальными. В окне, за бесконечным зеленым забором, огораживающим лес от железнодорожного полотна и поражающим воображение муравьиным усердием людей, его устанавливающих, плясали деревья. Они были похожи на вкопанных по пояс женщин с торчащими к небу ногами. Целый лес вкопанных по пояс молчаливых женщин, сказочный лес, в котором страшновато было бы остановиться, но все-таки хорошо нестись мимо со скоростью, превращающей пейзаж из реального в словно увиденный по телевизору. Почему слово “дерево” не женского рода, ведь оно должно было бы? И в испанском, и в итальянском, и во французском языках – не женского. Только в португальском – женского. Arvore. Женского рода, как слово “боль”.

– А эта тетенька, ты ее хорошо знал?

– Нет, милая, совсем чуть-чуть.

– Она была хорошая?

У этой “тетеньки”, у Маши, хватало проблем со здоровьем. Прежде всего у нее болели суставы, на протяжении всей ее жизни они ныли, их тянуло и выкручивало: сначала от того, что они росли, потом – от сезонных изменений и, в конце концов, от того, что старели. Иногда она просыпалась по ночам и плакала. Обострения случались зимой, в самые лютые морозы, и в ноябре – когда влажность становилась промозглой. Иногда страдания приходили и в июле, но никогда – весной. Дома в Питере бабушка приносила ей в постель вязаные носки и рукавицы, обматывала пуховым шарфом и свитером спину и ноги и растирала мышцы, тянула заунывные песни, чтобы хоть как-то облегчить ночные боли. Во времена студенчества русская осень выкручивала суставы особым, коловратным методом. Кроме этого, у этой Маши была психическая, ментальная и социопатически мотивированная особенность – она не могла широко раскрыть рта. В буквальном смысле: ее челюсти не разжимались, едва раскрывались, ровно настолько, чтобы можно было просунуть большой палец, и словно их заклинивало, а скулы застывали цементом, немели железом. Это было с ней всегда, сколько она себя помнила, и говорила она через едва заметную щель между челюстями, отчего река ее речи изобиловала журчанием гласных, которые миновали камни согласных, не цепляясь за них, а чуть поглаживая, и приходилось слушать интуитивно и домысливать многие слова. Родственники и друзья давно привыкли к этому, но людям со стороны иногда приходилось переспрашивать, особенно если во время реплики собеседник по какой-либо причине отворачивался в сторону. Понять, что Маша говорила, становилось возможным, лишь стоя с ней лицом к лицу. Ела она точно так же: откусывала маленькие кусочки пищи и долго пережевывала, ей приходилось всегда резать яблоко ножом перед тем, как сунуть в рот. На приеме у стоматолога врач разжимал ее челюсти специальными щипцами и вставлял подпорку, чтобы они не закрылись и можно было какое-то время работать. Со всем этим Маша ходила по поликлиникам в надежде, что ей помогут хоть чем-то. В регистратуре ей дали направление к мануальному терапевту – и так они встретились. Да, так они встретились, – Гриша приходил в сознание, память вырисовывала детали, и по этим деталям он вытаскивал картину целиком. Никто до него не касался ее тела. Своими прикосновениями он словно создавал его, вдыхал в него жизнь. Никто не задавал ей таких искренних и чувственных вопросов о ней самой. О том, что она чувствует, о ее боли и нежности. Никто не разговаривал именно с ней, с самим ее “я”, с женским существом внутри нее, про которое она и сама забыла. Он записал ее к себе на учет, у них завязалось даже нечто вроде дружбы, если это было возможно с такой замкнутой натурой, и потом Гриша поделился с ней о том, что существуют совсем другие, внемедицинские способы помочь ее недугам.

Ее глаза казались задумчивыми, даже если в тот момент она совсем ни о чем не думала. В эти глаза можно было бы влюбиться – ясные, светлые, тяжелые. Какой-то свет, который всегда исходил от ее лица, был вшит в кожу. Одна итальянская поговорка учит, если передать дословно: кто влюблен в волосы и зубы – не влюблен ни во что. Но что-то в них все же было, однако ни тогда, ни теперь, когда глаза навсегда остались закрытыми – там, под плотным слоем земли, – в них невозможно было что-нибудь разглядеть, и Гриша так и не понял, чем именно было это “что-то”.

Когда падали первые капли дождя, Гриша не мог и представить, какими могут быть последствия. Какими нечеловеческими, глупыми. И то ли земля намокла, то ли влага попала в трубку, но сигнала “откапывать” снизу все не поступало. Гриша понимал, что прерывать самопогребение ни в коем случае нельзя, что это сложная разновидность медитации, но страх за человеческое существо взял верх. Земля лепилась, как пластилин, он рыл и выбрасывал крупные комья земли наружу. Маша не двигалась, не подавала никаких признаков жизни. Он вытащил ее за руки. Она была мертва. Чертова Блаватская летела в трубу, Кастанеда горел в печи, трансерфинг реальности гнил в помойном ведре, регрессия прошлых жизней, конфабуляции, смесь засохшего Роберта Монро и Лобсанга Рампа – весь этот винегрет забродил и изрыгнул самого себя. Реальному миру ничего не стоит уничтожить мир эзотерический. Сознание вернулось к своему владельцу. Где оно блуждало все эти годы – между моментом, когда Борька усыпил его возле столба, и вот этим вот самым мгновением?

– Мама сказала, что ты такой, потому что это из-за той тети. И что тебе нужно отдохнуть.

– Да, малышка. Мама права.

– Но когда ты отдохнешь, то будешь снова, как раньше?

– Как раньше?

– Будешь веселый?

– Конечно. Обязательно буду, как раньше.

– Ты не расстраивайся, когда мы приедем, я обязательно придумаю, как тебя развеселить.

Девочка поежилась, ей стало прохладно в одной майке, он подтолкнул ее за плечо, и они вернулись в купе. Там он помог ей улечься, взобрался на свою полку и стал неподвижен, руки по швам.

– Папа, давай, когда мы приедем к бабушке, тоже будем иногда просыпаться ночью, чтобы поговорить?

– Хорошо.

– Но только ты и я.

– Да.

– Обещаешь?

Он пообещал. Потом сделал глубокий глоток воздуха и задержал дыхание, как тогда, у столба, потому что хотел попробовать кое-что. Первые секунды лежать без дыхания было очень даже приятно, будто вырос в груди упругий воздушный шар, и он не сдувался, его можно было перекатывать справа налево и обратно, и всё тело повиновалось ему, потом к вискам стало подступать давление, будто теребил их кто-то снаружи пальцами.

“Ну нет, это не похоже на смерть, это ночь, просто она такая длинная”. Темная кушетка, ограниченная стенами, только при усилии воображения позволила представить самого себя захороненным. “Вот так лежала она, скрестив руки на груди: сначала – по своей воле, теперь – против воли. Вот так и лежала”. Он постарался не двигаться, будто умер.

Все живое растет ночью, нужно это понимать. Растения и звери, реки и моря, человек, моя дочь, что лежит на нижней полке. Когда спят, отдыхают: на кроватях, в своих комнатах, в норах сада, на ветвях деревьев, в полной темноте. Когда скрыты от глаз, спрятаны, когда отсутствие света создает таинство, превращается в исповедальню, в плацентарную Галактику. Отвори драповую дверь ночи, храм ночи, услышь ее хрусталь, но не спугни это хрупкое создание, лежащее на поверхности и прикованное к якорю дня, сохрани ее бесцветное дыхание на мажущейся копировальной бумаге.

Через несколько секунд завораживающих гипнотических скрежетов рабочего металла ему показалось, что мозг взорвался и распался на независимые друг от друга части черноты, что его не существовало в данной точке пространства и времени, помноженный на самого себя, он беспорядочно валялся везде и всюду. Он пытался фиксировать время своим сознанием, но уже не был уверен, существуют ли они: минуты, секунды, его сознание и в какой связи они должны находиться друг с другом. Он принялся с остервенением кусать свои губы и язык, чтобы почувствовать хотя бы немного боли, но быстро устал. “Вот сейчас, если я есть, то я перестану быть”. Его тела не стало, вместо него остался прозрачный страх, через который любое чувство, любое ощущение проходило насквозь. Страх пережил телесность, осталось узнать, переживет ли он сознание. В следующий момент он мог оказаться где угодно, в любом месте собственной жизни или за ее пределами.

Тогда он дернул за трубку, отдавая сигнал “раскапывать”, но в ответ не услышал никакого движения. Лишь чуть погодя железо, скрепляющее вагоны, вывело китайскую пентатонику, а поезд бежал и бежал, пробирался всё дальше в лес.

Если кому-то еще не расхотелось узнать, что такое любовь, то я сейчас скажу Любовь – это мафиозный сговор: двое против всех. Такая маленькая сдвоенная крепость, кровосмесительный заговор двух тел и душ против остального мира. Почти все другие варианты любовных отношений – только попытки имитации, суррогатные альянсы, в которые вступают, чтобы спастись от одиночества, утолить похоть, корысть или какую-нибудь практическую нужду. Ну, или потому, что “так принято” среди людей.

Меня зовут Филиппа Рольф. Мне было тридцать шесть лет в том январе, когда я, слишком, пожалуй, заинтригованная и взволнованная будущей встречей, отправилась на юг Франции, в Ниццу, ради светского чаепития и короткого знакомства с этой странной парочкой – с Боровом и его женой.

Сразу поясню, чтобы не было недоразумений. Это я сама за глаза, мысленно окрестила его Боровом. А потом и в глаза называла, но тоже мысленно, про себя.

Лет пять назад Боров опубликовал сенсационный роман о любви одного ублюдка к своей несовершеннолетней падчерице, после чего быстро стал мировой знаменитостью, пикантным лакомством для фоторепортеров и газетчиков из разных стран. Пресса теперь кокетливо именовала его мистером Малышкой. Предсказуемо заразный ажиотаж со скандальным липким запашком докатился и до моего северного захолустья.

У меня набралась эфемерная стопочка газетных вырезок, которые могли пригодиться самое большее для того, чтобы до-порхнуть почтовым путем до автора – потешить его тщеславие и замарать ему пальцы типографским свинцом. Я так и поступила: нашла без больших усилий адрес и отправила Борову эти никчемные вырезки, сопроводив лаконичным письмом от лица хорошо осведомленной, заинтересованной читательницы.

На ответ я не рассчитывала и не особо нуждалась в нем.

Как раз в те дни у меня произошел разрыв с моей сумасшедшей Хильдой. Она забрасывала меня слезными посланиями в стиле брошенной любовницы, а я отвечала: “Прекрати свои бабские истерики. Не веди себя так, будто имеешь дело с очередным самцом”. Заодно мы лениво доругивались в письмах с мамочкой-аристократкой, которая давно усматривала во мне один сплошной порок или чью-то тяжелую медицинскую ошибку.

Вот на таком неприглядном фоне почта вдруг одарила меня старомодной рождественской открыткой с французской маркой и бегущим, но разборчивым почерком. Я начала читать с конца: “…Если окажетесь на Ривьере, будем рады видеть у нас в гостях”.

Ну, конечно же, писал не сам Боров, писала его дражайшая вторая половина (любопытно, как она выглядит?): “Мой муж сердечно благодарит за подборку публикаций о нем…” Обратный адрес: дом 57 по Английской набережной. Надо же, какой щедрый сюрприз.

Я не исключала, что это могло быть всего лишь формой любезности, но сразу твердо решила поехать к ним в январе.

До поездки мы успели обменяться еще парой писем. С оглушительной заботливостью моя корреспондентка задавалась вопросом, где я смогу остановиться, так что мне даже пришлось одернуть ее: “Надеюсь, вам понятно, что я совершенно самостоятельный человек и никого не прошу меня опекать”.

Семейка педантов назначила мне аудиенцию на субботний вечер 14 января. Я приехала накануне, 13-го, и поселилась в одном из самых дешевых мест. Отель находился далековато от нужного адреса, но для меня это не имело значения.

Переоделась после дороги и ушла гулять. Там было на что полюбоваться. Город сиял полукруглым ожерельем, окаймляющим залив Ангелов. Мне чудились радостные обещания в том, как трепетали под ветром цветные парусиновые маркизы и лохматились головы пальм.

Я знала, что эта странная, очень закрытая парочка притягательна для очень многих людей. И слишком многие хотели бы оказаться на моем месте: получить такое же приглашение, чтобы проникнуть в эту неприступную семейную крепость, увидеть ее изнутри. Однако я не позволила себе выказать нетерпеливость и набрала их номер только на следующий день.

Мне ответил неожиданно молодой женский голос: “Когда вы приехали? Еще вчера?! Вы же полдня потеряли! Тогда ждем вас через час”.

Дом 57 нашелся в двух шагах от гостиницы “Негреско”. Это была желтая обшарпанная вилла викторианской эпохи с большими окнами и нарядным выходом к морю. Вот, значит, что выбрали наши затворники-эмигранты. Зимнее убежище на Лазурном Берегу.

Я пришла к ним ровно в четыре часа пополудни. Дверь мне открыл сам Боров. Он выглядел точно таким, как я себе его и представляла: слегка моложе своего законного шестидесяти одного; в глаза бросались безупречная холеность, идеальная выбритость щек, уже начинающих отвисать, менторский блеск залысин. Врожденную барственность манер и патрицианскую брезгливость он маскировал чуть наигранной, озорной непринужденностью, которая в любую минуту могла быть сброшена без малейшего сочувствия к неудачливому, неугодному визави.

Ведя меня в просторную гостиную и усаживая в кресло, он заговорил так, будто мы уже закадычные собеседники, которые могут наконец вернуться к ненадолго прерванной болтовне:

– Что-то я хотел вас спросить…

В гостиной было солнечно и прохладно.

– Желаете выпить? Что же я такое хотел спросить… Да, вот, кстати. Вам известен секрет голубого вина? Откуда эта голубизна, что за фокус?

Я еще не успела найти в ответ ни одного слова, когда прямо передо мной, на обманчиво-безопасной дистанции, удвоенной старинным зеркалом и косым прямоугольником зимнего солнца, появилась очень худая, высокая женщина редкостной красоты. Мне даже увиделось в первый момент вокруг ее головы что-то вроде свечения. Но и после того, как я разглядела ослепительную седину над гладким девчоночьим лбом, световой эффект не исчез – эта женщина вся светилась. Она сказала: “Как поживаете?”, и я только сумела потрясенно улыбнуться и кивнуть.

С появлением супруги Боров не перестал теребить меня расспросами.

Так что мы знаем про голубое вино?

Известно ли мне, что его жена еврейка?

Догадываюсь ли я, что все буквы и цифры имеют цвет?

Ведь правда “А” радикально черная и блестит, как черный лак?

Ну да, теперь я должна доказать, что я не совсем олигофрен. Вероятно, для Борова эти вопросы – как сигнальные пароли, вроде набора отмычек к чужой душе.

Вино голубое за счет можжевеловых ягод.

Что еврейка – не знала, нет. А это категорически важно?

И какой может быть лаково-черный, если “А” краснеет, как фуксия, уходя в неоновый стыдный подбой?

Он вздергивал брови и польщенно покашливал в кулак. Кажется, можно было на время расслабиться. Я сумела пройти первый тур.

Но мне стоило некоторых усилий, чтобы сдержаться и не сказать: “Ах, какой роскошный экзамен, меня сейчас стошнит! Если тебе так нравится играть в вопросы и ответы, то лучше скажи, мать твою, по какому долбаному праву ты заставил маленькую девочку служить игрушкой для похотливого ублюдка? Это ведь по твоей милости целая армия таких же уродов теперь пускает слюни, заглядываясь на детскую наготу”.

Боров, скорее всего, поскучнел бы, напрягся и ответил с многотонным юридическим пафосом: “Жаль, что вы не заметили, как меня печалит трудная судьба бедной девочки, усугубленная преступными позывами главного героя. Совершенно безнравственный, растленный тип, который сам же себя и наказал”.

И после такого светского диалога меня бы с треском выставили вон.

Вместо этого я спросила: “Что вы сейчас пишете?” – и выслушала жеманный спич о том, как сильно проза нуждается в поэзии, и потому он сейчас начал сочинять поэму (точно не помню, кажется, прозвучало название “Палевый огонь”). И, если я пробуду в Ницце достаточно долго (не меньше двух недель? замечательно!), он кое-что успеет мне прочесть.

– Там есть недурные куски. Правда, Вера?

Вера не преминула подтвердить.

Я тогда подумала: “Если ты жена Борова, значит, такая твоя участь – всю жизнь подтверждать и восхищаться”. Впрочем, я недооценила ее. Просто еще не осознала, кого я встретила в тот день.

У одного умного англичанина я прочла: “Единственный способ познать человека – безнадежно его полюбить”. Вот именно это скоро со мной и случится.

Мне доверительно пожаловались, что заболела кухарка, а значит, надо придумать, куда пойти ужинать, и от этого будет зависеть, что можно надеть.

Очень хотелось съязвить по поводу тех несчастных, чьи жизненные планы и внешний вид зависят от здоровья кухарки. Но я сказала:

– Жаль, что у меня сейчас нет возможности вас куда-нибудь пригласить.

Вера вдруг ответила:

– О, не беспокойтесь! Для подобных случаев у нас есть мужчина.

Это было сильное заявление, и мне понравился такой расклад: не они вдвоем, не парочка супругов-заговорщиков плюс гостья, приглашенная из милости, а мы с ней – две женщины плюс мужчина, полезный в некоторых случаях.

Мужчина был послан одеваться для ресторана, потом вернулся в темном костюме и ярко-желтых ботинках, но, услышав один только возмущенный окрик: “Володя!” (с властным нажимом на букву “л” – “Воллодя”), потащился назад переобуваться в черные.

Вера завернулась в меховую накидку, которая очень ей шла, и выглядела бы еще лучше, если бы не комментарий: “Это подарил муж”.

Ресторан в отеле “Негреско” мне показался неприлично помпезным, как и сам отель. За ужином Боров развеселился. Он, видно, совсем уже принимал меня за свою, если считал нужным сообщить, например, что ненавидит любые морепродукты, кроме рыбы. Кому в мире это интересно, мать твою! Потом он начал растроганно вспоминать, как, будучи совсем маленьким мальчиком, в пять или шесть лет бегал по этому отелю, под его светлым куполом и хрустальной люстрой в вестибюле, по мрамору и коврам. Вера терпеливо дослушала этот мемуар и сказала очень членораздельно: “Воллодя. К сожалению. Насколько я знаю. Когда ты был маленьким мальчиком, отеля “Негреско” не существовало. Он появился немного позже”.

За эти слова я готова была ее расцеловать.

На обратном пути нам встретился какой-то потрепанный, убогий персонаж, похожий на облезлого дикобраза. При виде Борова он кинулся его тискать, приобнимать и выспрашивать обо всей жизни, так что нам с Верой пришлось ожидать в сторонке, пока закончится рандеву. Выяснилось, что фигуранты учились вместе, в одной школе в Петербурге лет сто пятьдесят назад.

Потисканный и приобнятый, Боров заметно скис и, кажется, готов был в срочном порядке сбежать из Ниццы. Вера ответила: “Подумаешь, несчастье. Ну, столкнетесь еще раз-другой”.

Мы вернулись в их временный дом, на желтую виллу, где при вечернем свете анонимные портреты в тяжелых тусклых рамах и мебель, претендующая на сожительство с кем-то из Людовиков, имели особенно безнадежный вид.

Раза два я намекнула, что готова откланяться, но хозяева и не думали меня спроваживать, их почему-то остро интересовало все, что касается меня и моего будущего. Собираюсь ли я, допустим, оставаться жить в Швеции или хотела бы сменить страну? Если я всерьез пишу и публикую стихи, то не стоит ли мне переехать в Америку? Там намного больше читателей, а значит, и писательских перспектив. Все это звучало как-то наивно, я молчала и вежливо пила чай с лимоном, который заварила Вера. Их обоих увлекла идея моего переезда за океан для поступления в Гарвард или Колумбийский университет. Они хоть сейчас готовы написать рекомендацию и ходатайствовать за меня.

Уже за полночь мои новые опекуны встрепенулись и кинулись провожать, несмотря на возражение: “Я уже достаточно взрослая, чтобы добраться самостоятельно”. – “Не имеет значения, сколько вам лет, – сказала Вера. – Важно то, на сколько вы сейчас выглядите”.

Пока мы шли по ночным улицам, меня продолжали воспитывать и наставлять. По их мнению, я должна завтра же выбрать отель поближе и получше. Вот хотя бы эту гостиницу “Марина” – просто замечательная! “Вера, откуда такая уверенность, вы жили здесь?” – “Нет, мы не жили. Но посмотрите сами, какие пальмочки расставлены у входа, ну прямо куколки!” Будь на ее месте кто-нибудь другой, я бы тут же обсмеяла и эти пальмы-куколки, и сладенький девичий восторг. Но она так ослепительно улыбалась и так заглядывала мне в глаза, что я ощущала в себе одну только радость.

Казалось, не было такой темы, которую супруги не могли бы досконально при мне обсудить. “Представьте себе, Стэнли Кубрик, когда снимал постельную сцену с Гумбертом и Шарлоттой, совершенно пренебрег Володиным сценарием. Ужасно! Сын Дмитрий жалуется из Милана, что у него болит горло и он не может петь. Кухарка выздоровеет неизвестно когда. Еще бы не ужасно. Английскую набережную модернизировали до полного безобразия. Тоже кошмар. Нам, кстати, так нравятся автомобильчики “альфа-ромео”, почему бы не назвать их “альфа-Ромео-и-Джульетта”? А Володя, представляете, так и не научился водить”.

Возможно, все это выбалтывалось искренне, от чистого сердца, не знаю. Но меня не покидало впечатление, что это рисовка, слаженная игра на зрителя, то есть на меня.

Забегая вперед, сознаюсь, что с какого-то момента мне станет смертельно важно все, что Вера думает или говорит за моей спиной. Каждое ее слово. Только этим и объясняется тот факт, что в один прекрасный вечер я вскрыла и прочитала письмо, которое предназначалось не мне.

Нет, я ничего не украла, все получилось намного легче. После нашей очередной прогулки втроем Вера спохватилась – не успела отправить письма, в том числе срочные, и я сама предложила: “Давайте отправлю на обратном пути”. Она была так благодарна, что два раза назвала меня “милой”.

Милая так милая, не буду возражать. В моих руках оказались три письма для издателей и одно личное, адресованное, как я потом поняла, родственнице. Вот это четвертое письмо я ненадолго арестовала, оставила на вечер у себя.

Обойдусь без технических подробностей о том, как вскрывают, не повреждая, запечатанные конверты. Мне пригодились пар из кипящего чайника и старая бритвочка “Жиллетт”.

После обязательных донесений о текущих делах (“Володя захвачен новым романом, пишет запойно, бодрый как никогда; погода солнечная; постоянной кухарки так и нет”) бегущий почерк Веры наконец вознаградил меня коротким абзацем, ради которого я и пошла на преступление.

Вот что я узнала о себе.

“Красавица-шведка из хорошей семьи, но рано потеряла отца и порвала отношения с матерью. Судя по всему, блестящая умница, поэтесса, владеет чуть ли не десятком языков. При этом неравнодушна к женщинам, лесбиянка с совершенно “достоев-ским” темпераментом. При этом настолько напряжена изнутри, до такой степени наэлектризована, что иногда просто невозможно с ней рядом стоять. Мужской склад ума и слишком, пожалуй, мужественная внешность, но ей это идет. Володе нравится тоже”.

Не буду скромничать: перлюстрация письма не единственное мое преступление за эти две недели. Следующим героическим злодейством был приход в гости в самое неурочное время, без договоренности и без звонка. Я уже знала, что по утрам, до завтрака, Боров обычно пишет, а Вера наводит дамский марафет. Лучший способ застать их обоих врасплох, с голыми, беззащитными лицами – явиться в гости ни свет ни заря.

Я не исключала, что этим утром даже не буду впущена в дом и потом навсегда попаду в немилость. Но Боров молча выслушал скорострельные извинения, обмерил меня каким-то сквозным, судебно-медицинским взглядом и, прежде чем уйти назад к своим бесценным рукописям, довел до кресла в гостиной, видимо, уверенный, что здесь я терпеливо дождусь, пока хозяева ко мне снизойдут.

Вместо этого, оставшись одна, я углубилась в интерьерные закоулки, не предназначенные для гостей. Ну да, я пошла в правильную сторону. Почти сразу передо мной приоткрылась дверь, и в ослепляющей близости, нос к носу, Вера крикнула: “Володя, кто пришел?..” Букет извинений был уже наготове, а заминаемую сообща и наспех неловкость в одну минуту затмило то, что я рискнула увидеть. Она смутилась не как хозяйка, застигнутая гостьей неглиже, а как девушка, случайно оголившаяся перед кавалером, который ей небезразличен. И там была одна подробность, которая вызвала у меня тихое бешенство и, можно сказать, слегка повредила ум. Пусть это кого-нибудь насмешит, но я имею в виду мелькнувшие под незапахнутым халатом короткие цветные штанишки из шелка. В такие наряжают маленьких девочек или инфантильных девиц, но это уж точно не дамское белье.

Короче говоря, у меня больше не осталось никаких сомнений по поводу их так называемого брака. Он неплохо устроился, твердила я себе, воспитал из жены суррогатную Лолиту, превратил взрослую прекрасную женщину в покорную травести.

Я так и думала бы, что сумела проникнуть в стыдную семейную тайну изобретателя и дрессировщика нимфеток, если бы не тот случай в кинотеатре – о нем я еще расскажу.

Вера не переставала меня поражать. Зашел разговор о том, что в марте ей нужно съездить в Милан, присутствовать на выступлении сына. Но она беспокоилась из-за того, что для перелета в Милан, оттуда в Мантую, потом назад в Милан и в Ниццу потребуется не меньше трех суток:

– Я же не могу так надолго оставить Володю одного!

Когда однажды я пришла к ним в подавленном настроении и не смогла это скрыть (меня выбило из колеи кричащее, истеричное письмо от Хильды), Вера не задала ни одного лишнего вопроса, а принесла из кухни яблоко, почистила и протянула мне половинку. Периодически она осведомлялась, все ли удобно в моей гостинице и не надо ли погладить что-нибудь из моих вещей.

В день, когда я нагрянула без предупреждения в непозволительно раннее время, они вели себя холоднее, сдержанней обычного, но потом все как-то немного распогодилось. Борову прислали типографские гранки для авторской правки, он с наслаждением принюхивался к свежеотпечатанным листкам, косил в мою сторону смешливым хитрым глазом и предлагал понюхать мне. Я подумала: а когда ему в руки попадает уже вышедшая собственная книжка, он, наверно, не только нюхает, но и пробует ее на зуб? Может, к этим ритуалам и сводится его главное писательское удовольствие?

Говоря уж совсем откровенно, после того как я сочла, что короткие детские штанишки на взрослой женщине – достаточно выразительная улика, у меня возникла потребность отомстить. Тогда казалось, я могла и убить его, если б только увидела согласие Веры или хотя бы намек на согласие.

Один-единственный раз мы остались наедине, просто сбежали ненадолго погулять, и я сейчас понимаю, что эти полтора часа стали самыми счастливыми в моей жизни. Мы засиделись на скамье, глядя на залив Ангелов, который искрился на солнце так, что было больно глазам. Вот там я и задала свой жестокий вопрос. Набрала в легкие побольше воздуха и спросила: “Случись вдруг такое несчастье, твой муж внезапно умер, оставил тебя одну, что будет на следующий день после похорон? Как ты станешь жить?”

Она молчала целую минуту, потом сказала:

– Никак. Найму аэроплан и разобьюсь.

Я сказала:

– Ой, да ладно.

Она ответила очень мягко:

– Только лучше без цинизма.

И даже не разозлилась ничуть. Не отстранилась, когда я, мысленно прося прощения за грубость, ладонью накрыла ее бедро, горячую тонкую косточку под черным платьем. Стерпела интимное требовательное касание. Даже если за этим скрывалось безоговорочное равнодушие ко мне, ее природная ласковость оказалась сильней.

Рядом со мной, отдельно от Борова она была не пятидесятивосьмилетней супругой пожилого, избалованного славой романиста, а совершенно самостоятельным чудесным существом гораздо моложе и нежнее, чем я.

Почему я упомянула про возраст?

С самого детства, глядя на людей старше меня, я почти машинально думала: вот этому человеку осталось жить меньше, чем мне. Вот он (или она) умрет раньше, а я еще буду жива. И только подобная мысль о Вере впервые вызвала у меня настоящую нестерпимую боль.

А вместе они выглядели то солидной супружеской четой, то идеально скоординированной парочкой сообщников. Посреди самого невинного разговора они вдруг спаривались, как бабочки, которые пользуются каждым удобным кустом, и разъединялись так быстро, что невозможно было ничего углядеть.

Я поинтересовалась, в каком году они стали мужем и женой. Боров в шутливых тонах ответил, что случилось это примерно в том же году, когда я родилась. Тут я злорадно подумала, что такая давность как минимум гарантирует отсутствие взаимной страсти и свежести чувств. Но уже послезавтра они с легкостью, сами того не желая, докажут мне, насколько я была глупа.

Послезавтра придумали сходить в кинотеатр.

Сели так: она справа, он слева, я посередине. Когда на экране замелькала кинохроника о бое быков, Вера по-хулигански засунула два пальца в рот и попробовала свистнуть, но ей это не удалось. Тогда она вынула изо рта пальцы и сказала громко, на весь зал: “3ачем нужно показывать эту гадость?”

Потом начался фильм – я не запомнила, какой. Напрасно я села между ними, это было ошибкой. С тем же успехом я могла замкнуть своим телом оголенные высоковольтные провода.

Меня било током с обеих сторон, трепало и трясло, как подстреленную ворону или рваную тряпичную куклу А эти двое прекрасно существовали в своем обычном режиме. Вера вынула конфету из сумки и в темноте протянула мужу, едва не касаясь моих колен. Он взял конфету, но руку не убрал. И она не убрала тоже.

Вряд ли им было заметно, что я смотрю вниз, не на экран. Скорей всего, их это вообще не волновало. А волновало совсем другое. Точное название того, что они совершали впотьмах с помощью рук, мне неизвестно. Если в природе возможно совокупление руками, то это было именно оно: бесшумный бешеный секс. Причем та сторона, которая предложила конфету, вовсе не была пассивно-страдательной.

Собственно, я могла бы ничего не говорить о том, что увидела, кроме одной вещи: эти люди, прожившие вместе, почти не разлучаясь, тридцать с лишним лет, сходили с ума друг от друга не меньше, чем насмерть влюбленные подростки, прячущиеся в кинозале ради голых слепых прикосновений и вороватого трения тел.

После кино у Борова было роскошное настроение, что не помешало ему за ресторанным столиком учинить устный геноцид братьям-писателям. Он начал с ничтожного Хемингуэя, который якобы стал неудачной заменой Майн Риду, поскольку Майн Рид все-таки сочинял заметно лучше. Бездарность Камю и Сартра настолько очевидна, что может стимулировать желудочные спазмы. Стендаль и Томас Манн вполне сгодятся как сильнодействующие снотворные. Вольтеру спасибо хотя бы за то, что писал не очень длинно. Больше всех досталось на орехи “Доктору Живаго” Пастернака, лирическому размазне с эпохально-беспомощной амбицией.

Я забыла спросить, чем все эти авторы ему так насолили.

Вообще, Боров мог сойти за отъявленного модерниста, если бы не выглядел иногда адски консервативным. Когда между прочим речь зашла об искусственных спутниках Земли и советских успехах в космосе, он заявил, что все это политическая пропаганда, мыльные пузыри для фанатиков и дураков. Зато он готов был часами рассказывать о каком-то бельгийском маньяке, об аномальных сдвигах во времени и таинственных исчезновениях морских судов.

Вечером я вернулась в комнату, которую снимала, свалилась на кровать и, стыдно признаться, проплакала почти до утра.

Раз уж на то пошло, сказала я себе, если твоя любовь невзаимная, запретная, бесцензурная, неправильная, это еще не значит, что ее нет!

В сущности, я просто оплакивала бедные остатки моих иллюзий. Их и так-то было ничтожно мало, раз-два и обчелся. Но еще какое-то время они будут вылезать на свет, как бестолковая новорожденная трава из-под брусчатки.

Например, когда я уже перебралась в Соединенные Штаты, и моя бесприютная Хильда приехала туда ко мне, и мы решили жить в Кембридже вместе, по-семейному, я посчитала нужным написать об этом Вере. Ответом был самый немилосердный разнос. Она, видите ли, безоговорочно осуждает меня. Потому что наша с Хильдой связь непристойна и неразумна. И у Володи точно такая же точка зрения.

Как же я в тот день ликовала: она ревнует! Конечно, ревнует. А на Володино мнение ссылается лишь для того, чтобы скрыть, как она лично уязвлена. Я ответила: “О такой актрисе, как вы, любой режиссер может только мечтать!” Вера смолчала, прикусила язык. Но лучше бы я тогда не ликовала, а кое-чему научилась у своего красноглазого горя.

Я покинула Ниццу в пятницу, 27 января. Перед самым моим отъездом Боров так расщедрился, что подарил мне сразу несколько собственных изданий с автографами. Хотя обычно, по словам Веры, он не надписывает книги никому.

Довольно скоро, между прочим, я прекратила мысленно обзывать его Боровом. И не только потому, что эти две недели он был со мной изысканно-галантен и добр, а чуть позже поставил свою подпись под рекомендательными письмами в Гарвард и Корнелл. Любая другая на моем месте расценила бы это как одолжение, как высокую милость. А я никак не могла справиться с догадкой, что от меня хотят отделаться, потому и отправляют подальше, в безопасную ссылку, к черту на рога.

Что еще? Я попросила разрешения написать откровенный рассказ о нашем знакомстве, о них двоих. Мне дали великодушное согласие, сопровождаемое стерильными улыбками.

При всей готовности к неравным позиционным боям и дуэлям я себя заставила обращаться к обоим супругам одинаково приветливо, по именам. Но позднее, когда конфликт вскроется, как созревший фурункул, и отношения воспалятся аж до степени юридических вмешательств, я буду внятно предупреждена, что никто не позволял мне называть их так запросто, как принято между близкими людьми.

Тот рассказ о нашей январской встрече я писала очень медленно, с самой отчаянной скрупулезностью, на какую только способна, будто пыталась гравировать на хрусткой ледяной корочке единственные слова, настигавшие меня во сне или в моих одиноких бдениях над исчерканным листком. За несколько лет я написала шесть разных вариантов, не смея забыть, что главные персонажи первыми все это получат и прочтут.

Печальное наблюдение за природой вещей: все они имеют способность портиться. Самые необходимые портятся быстрее других. До какой же степени порчи должны были дойти наши драгоценные отношения, чтобы на вторую версию моего рассказа Вера ответила просьбой о двух маленьких поправках, а на шестую – высокомерным извещением: “Мой муж слишком занят и не в состоянии уследить за всеми переделками в вашем тексте…”

Теперь каждый новый успех Володи и любое хвалебное упоминание его имени в прессе вызывали у меня тихую ожесточенную ревность. (Может, так проявляются первые признаки безумия?) Но в то же время я чувствовала решимость перегрызть горло всякому, кто взялся бы небрежно, походя критиковать Володю или его книги.

Я знаю, что на многих людей он производит впечатление холодного светского сноба. Не хочу никого переубеждать. Но у меня перед глазами встает Вера, которая, давясь от смеха, изображает в лицах незабываемые встречи с голливудской элитой. Володя при этом смущенно подхохатывает.

Их приглашают на коктейльную вечеринку в дом какого-то могущественного продюсера, где среди гостей присутствует Джон Уэйн, король вестерна, суровый мускулистый ковбой: его рекламные портреты, на коне и с винчестером, красовались тогда на афишах в полнебоскреба по всей Америке.

Вежливый Володя не находит ничего лучше, чем подойти к Уэйну и осведомиться: “А вы чем занимаетесь?” Звезда экрана смиренно отвечает: “Да я киношник”.

На другом голливудском приеме Володя встречает миловидную брюнетку с подозрительно знакомым лицом. Здесь он тоже старается изо всех сил вести себя вежливо и по-светски: “Вы, случайно, не француженка?” Брюнетка смотрит круглыми глазами и говорит: “Вообще-то я Джина Лоллобриджида”.

Когда Мэрилин Монро позвала этих странных супругов продолжить вечеринку у нее дома, они тут же посмотрели на часы: “Ох, извините, уже поздновато, нам пора!” Такая вот светскость. Несмотря на дистанцию размером с океан (а может, благодаря такой дальности), в моих письмах к Вере наконец прорезались голые слова – я больше не скрывала своих чувств. И всякий раз она умудрялась эти признания как бы не замечать. В ответ меня пичкали текущей информацией о чем попало. Володины занятия на теннисном корте. Взятый напрокат “пежо” с механической коробкой передач. Отельные апартаменты в швейцарском Монтре. Атласный блеск Женевского озера. Даже прикормленная стайка воробьев, которые, осмелев, суетятся прямо у Вериных ног, – подробность, достаточная для того, чтобы я сама вдруг почувствовала себя прирученным и вконец обнаглевшим воробьем.

Апрель 63-го накрыл меня таким жестоким нервным срывом, что возможность одним взмахом распрощаться абсолютно со всеми и со всем, включая себя и собственную жизнь, казалась мне самой сладкой перспективой. Я предпочитала, чтобы о моей смерти Вера узнала не от посторонних, а от меня самой.

Поэтому я написала ей:

“Прощайте! Вы единственная, кого я любила за всю свою жизнь”.

Пусть кто-нибудь попробует угадать, что она мне ответила.

Есть варианты? предположения?

Она не ответила ничего.

Будем считать, что фигура умолчания – самая громкая.

– Здесь у меня такое странное ощущение…

– Какое?

– Я не могу сказать. Я не понимаю, как это выразить. Я опускаю глаза и внимательно смотрю на свои руки, лежащие на деревянном столе. Они загорелые, с бледно-розовым маникюром. На левом мизинце – кольцо с надписью LOVE. Я поспешно прячу руку под стол, морщась от вспышки мгновенной боли, и вдруг вспоминаю. “Когда маленький испуганный человек ищет пристанища в незнакомом городе, уверенность в невозможности ирреального внезапно покидает его”.

Так начинается рассказ Теннесси Уильямса “Проклятье”. Перевод с английского сделан мной семнадцать лет назад, на вступительном экзамене в институт. Он был неожиданно засчитан – слова сочли неуклюжими, но смысл – точным. В том рассказе была еще кошка по имени Nichevo и пьяница, считавший себя богом. Рассказ “Проклятье” я за семнадцать лет ни разу не перечитала и уж точно никогда не вспоминала свои юношеские переводческие потуги. Никогда, вплоть до нежного апрельского воскресенья 2009 года, которое на моей холодной родине принято называть Вербным, у латинян – Dominica in Palmis de Passione Domini, а в стране Черногории – “Цветы”. В середине апреля цветов здесь действительно уже много – белые, желтые и фиолетовые звездочки, словно пайетки, нашиты на зеленую ткань травы. На лимонном дереве висят золотые плоды, золотое солнце согревает серые камни, черепичную терракоту и заставляет сиять бесконечную гладь голубого озера, опоясанного горами. Голубые вода и воздух, прошитые золотыми нитями солнца, со всех сторон света и тьмы окружают остров и монастырь – один из самых древних на Балканах. Строго говоря, сохранился лишь храм – церковь Успения Пресвятой Богородицы XV века. В полу церкви – могильные камни, надгробия Црноевичей – династии, основавшей Черногорию. Между розетками и крестами стершиеся кириллические буквы “Сия плита деспота Степана… госпожи Мары”. На стенах фрески на тему Успения – изумительной красоты и сохранности. В алтарной стене, над окошком – Богородица, похожая на северные русские иконы. Тот же темный лик и темный взгляд застывших глаз, словно поднявшихся из тайных вод жизни и смерти. То ли от Ее взгляда, то ли от холода становится неуютно, и я выбираюсь из церкви на солнышко – к каменной колокольне, кельям и трапезной – веранде с длинным деревянным столом. Вокруг по-прежнему ни звука – кроме плеска уток и жужжания осы. Тишина сливается со временем или скорее с его отсутствием. Я не знаю, сколько мне предстоит просидеть здесь – пока обитатели монастыря не вернутся. Я не знаю, как они меня встретят. Я чувствую себя как девочка из сказки, которая без спроса взяла лодку и переплыла на тот берег, где стоял белый домик с красной крышей, и там с любопытной девочкой сделали много чего.

– Так что же ты чувствуешь?.. – продолжает прерванный час назад разговор мой спутник.

– Ничего, – вру я и осторожно беру на руки тяжелого черного зверя, неправдоподобных размеров котяру с нагретой солнцем шерстью и зелеными, как бутылочное стекло, глазами. Глаза смотрят на меня с величайшим безразличием.

– Ничего, – тихо повторяю я, грея ладони о теплую меховую спину. – Nichevo.

Извините… Что вы сказали?

Рыжеволосая женщина медленно повернулась от окна. Ее синие глаза смотрели сквозь официантку. – Тяй, – повторила та, поклонилась и поставила на стол поднос с заварочным чайником и чашкой. Было видно, как рыжая делает усилие над собой, чтобы сосредоточиться. Наконец она переключилась и уставилась на белоснежный рукав официантки. Там, совсем рядом с манжетой, где забрана в складки тонкая ткань, было пятно. Небольшой коричневый овал. Наверное, от соевого соуса. Лицо официантки зарозовело на скулах, она быстро убрала руки, поклонилась и, не поднимая головы, заторопилась на кухню.

Женщина опять отвернулась к окну. Никакого пятна на рукаве она не заметила.

Она видела, что в городе зацвела сакура. Дымка цветов сияла и над рекой, и в маленьких садах у частных домиков, и на крышах отелей, и в небольших городских скверах. Это делало город нежнее – будто большую толпу военных в зеленой униформе и клерков в серых с искрой костюмах разбавили юными девушками в розовых крепдешиновых платьях с легкими юбками.

Не так давно встало солнце и через паутину утра пыталось согреть остывшую землю. Завтрак на последнем этаже отеля “Гранд Принц” в ресторане “Голубая лагуна” заканчивался. Но женщина никуда не торопилась – уже начали убирать, а она все сидела, глядя на эстакады с бесконечным потоком машин, что переплетались друг с другом клубком разноцветных змей. А когда ей принесли счет, она подписала его, не читая, а потом опять отвернулась к окну, будто была где-то там, далеко в городе…

Так она просидела, пока не наступил полдень, и никто не посмел ей сказать, что завтрак давно закончен, просто стали появляться посетители на обед, и вновь загремела посуда и потекли разговоры. К ней было пошел круглолицый менеджер с меню, но вдруг вспомнил, что она не уходила, развернулся на каблуках и удалился, удивляясь необычному цвету ее волос.

Отель находился в районе Акасака в центральном Токио. Узкая его башня была окружена садом, который спускался до самой реки.

Нарифуми работал в торговом центре отеля, на минус первом этаже, в салоне для новобрачных. Салон скорее напоминал бюро ритуальных услуг, весь в искусственных цветах, составленных в букеты, европейских по стилю с легким влиянием традиционной икебаны, и занимал довольно большую территорию. В нем было три просторные комнаты. Одна для приема посетителей со столом посередине, на котором лежали буклеты, каталоги и фотографии. Вторая – переговорная, разделенная на три зоны ширмами, в каждой стол и стулья вокруг. Третья заполнена витринами, там выставлены посуда, скатерти, салфетки для праздничного стола, всевозможные палочки-хаси для молодоженов, а также обручальные подарки и безделушки для гостей. Тут же свой небольшой стенд имело ателье по пошиву свадебных платьев и традиционных кимоно.

Полы и стены во всем торговом центре были из белого мрамора, и поэтому весь этаж носил название Мраморный, в нем слышны были шаги каждого гостя, зашедшего сюда из чистого любопытства или по давно уже решенным делам. Здесь отсутствовало ощущение теплоты и уюта – во всем была эта каменная холодность, яркий свет и прозрачный кондиционированный воздух. Ледяной рай. Без аромата. Без жизни.

Нарифуми больше всего любил живые растения. Любил запах парников, мульчи и компоста. Когда-нибудь надеялся накопить денег и купить домик с садиком, и даже сейчас в маленькой студии с ним жили белый фикус, жестколистный жасмин и два горшка антуриума с глянцевыми алыми цветами.

Вход в салон охраняла пара манекенов в костюмах жениха и невесты. Растерянно глядя куда-то поверх голов, они стояли, чуть касаясь друг друга пальцами, будто не решались наконец соединить свои жизни и крепко взяться за руки. У жениха были густые ресницы, а невеста была с совершенно белым лицом и безо всяких ресниц. На ней было кремовое платье, расшитое таким же чуть желтоватым жемчугом по лифу, широкая юбка, собранная объемными складками, которые сзади причудливым образом образовывали огромный шлейф. Фаты на ней не было, а волосы, собранные в балетный пучок, были одного цвета и материала с лицом.

В салоне всегда играла традиционная музыка – лирические песни под струнный перелив сямисэн. Это успокаивало в такой важный момент, когда заключалось соглашение если даже и не на всю жизнь, то уж точно на продолжительное время.

Сегодня посетителей еще не было – и Нарифуми решил пройтись по ценам, чтобы не открывать альбом каждый раз, когда у клиентов возникали вопросы.

Только он перевернул первую ламинированную страницу с расценками, как позвонили и попросили занести рекламные открытки салона на регистрационную стойку – так как лежащие там уже разобрали. Всем было известно, что эти рекламные открытки в большинстве своем уносили любопытные туристы на сувениры, но все равно толк от них был, так как у салона нет своей витрины на улице и это единственная возможность сообщить о том, что они существуют.

Нарифуми достал из ящика стола последнюю стопку, побежал по круглой лестнице вокруг манекенной пары – наверх, кивнул консьержам, поклонился какому-то господину в черном костюме, за которым катили тележку с дорогими кожаными чемоданами, поздоровался с менеджерами отеля, стоящими у дверей в служебные помещения, и подошел к тому дежурному на приемной стойке, который ему звонил. Передал открытки, перебросился формальными вопросами о жизни и тут, когда можно было уже возвращаться, услышал голос. Необыкновенный – низкий, с какой-то такой новой мелодикой, которой он никогда раньше не слышал и которая наполнила душу блаженным ощущением радости. Он обернулся.

Слева от него, совсем недалеко, стояла женщина – протягивала через стойку карту и распечатку расписания пригородных поездов. Нарифуми замер: волосы у женщины были волшебного цвета и завивались по всей своей немалой длине – блестящими кольцами. Он никогда в жизни такого не видел. Солнце освещало ее так, что золото волос сияло вокруг лица божественным нимбом.

Женщина почувствовала взгляд, посмотрела на него, и сердце Нарифуми отчаянно заметалось. Такими же золотыми были у нее ресницы и брови. Брызги неярких веснушек на скулах и плечах и ярко-синие глаза. Наверное, такими бывают ангелы.

Дежурный дернул Нарифуми за рукав – женщина улыбнулась.

И сделала это совершенно необидно, будто хотела дать понять, что ей это скорее удивительно и приятно, чем наоборот.

Нарифуми поклонился, стараясь загладить свою неловкость, и она поклонилась в ответ. Потом прошла к лифту, а оттуда махнула ему рукой. Нарифуми смутился и побежал вниз, в свое мраморное царство.

Шкр-ов, человек, очнулся, услышав по-вдовьи печальный голос: “…Волоконовка, четвертой платформы, восьмого пути”, и покатил сумку, обросшую аэропортовскими багажными липучками, мимо кассовых очередей, где выделялись женщины в похоронных косынках, от всех ожидавшие почему-то особого отношения, морщился, и щерился, и осуждающе качал головой: не ездил сто лет, и чтоб еще – а ну вас на хрен – лучше нанять, и по трассе “Дон” (с холодильником, и повышенной вместимости, и музыку врубить): грязь, помойка, не туалет, а параша, еще и за деньги?!! как сюда пускают бомжей?! – как вот все вот эти вот могут вот здесь жрать, и жрать то, что они жрут; даже воздух, тут даже дышать… а: все как всегда и повсюду! Любой, кто одет почище, особо – беловолосые девки с загорелыми бедрами, поймите, как случаен Шкр-ов здесь, вынужден – нестерпимо! – над платформой летали мыльные пузыри, и мрачные люди предлагали наборы инструментов за полцены, отъезжающие докуривали, и – окурки под стальные колеса – происходило безболезненное железнодорожное расставание. Подали волоконовский задом наперед, запалив гражданскую войну на платформе: все, кто стоял в голове состава, двинулись в хвост, те, кто караулил последние вагоны, побежали навстречу: друг против друга.

Проводнице, грузной, со словно сросшимися грудями, жидковолосой, с обугленными тушью веками и гримасой скорбного безразличия, закрепленной косметикой, Шкр-ов брезгливо сказал: даже СВ у вас нет, она ответила в сторону: у нас в купе ездить некому, занимайте любое, часика через пол можно будет попить чайку.

В вагоне узнаваемо пахло гарью, в туалетной двери сквозила высокая щель, удобная для определения “занято” или “свободно”; вагон прибыл из прошлого Шкр-ова, выходит, там, в прошлом, что-то еще от Шкр-ова осталось. Пни от яблонь, нависавших над его детством. Его еще теплые следы и соседские воспоминания о воспоминаниях. Шкр-ов глянул в оставленную в купе русско-украинскую макулатуру: “секрети догляду за бджолами и квитами”, в заголовке вместо “Благоухания сада” прочел “Благоухание сала”. Прилетела муха, деликатно кружила и приземлялась, указывая Шкр-ову, куда ему еще себя шлепнуть, да побольней, – все как-то становилось хуже, а он подорвался ехать, чтобы достигать – предъявить волоконовским что-то типа “ну, поняли, кто я?” – так туда и надо гнуть, хуже нет (про себя Шкр-ов часто так говорил, ему бы слушателей с пониманием, вот в Волоконовке племянники…), когда у кого-то что-то по жизни не так, – а они вот так вот руки на коленоч-ки и сидят чего-то, ждут, трут чего-то, ноют… А надо просто подняться, пойти и дать денег – по-любому! – он даже и с матерью так: только чувствовал, что она собирается вот это вот гнилое: сынок, найди для меня минутку, можешь меня послушать, долго я готовилась к этому разговору, ночами подбирала слова, болит душа за тебя – мать еще не начала, а он уже – хоп! – давал денег! – и она запиналась, благодарила и отступала, и подготовленное ею неведомое неприятное как бы переставало существовать. Он переложил мелочь в карман и отправился обозначиться проводнице:

– Я сам с Волоконовки, – она не удивилась (просто не знает, сколько стоят его часы, да она столько за год не!..), – жили на Ворошилова, там, где магазин “У Лысака”, – проводница не откликалась на пароль, хотя только очень-очень свой знал, что деревянная будка на два входа, снесенная двадцать лет назад, называлась “У Лысака”, хотя сам Лысак ушел с немцами и много позже потом засылал проведать улицу немку-жену, и кто-то с ней говорил, а бабка Шкр-ова даже не вышла из хаты, не про-стя: по доносу Лысака расстреляли Андрея Калашникова. – Сам давно в Москве, мотаюсь по миру, родня – Курепины – осталась на Зацепе и на Казацкой, где детская стоматология. – Проводница не знала Курепиных, равнодушно смотрела, как в плацкарт заселялись, шаркая тапками, наработавшиеся, пустоглазые хохлы – лопоухие, одинаково минимально подстриженные с редким чубчиком, разделенным на острые прядки, похожие на расчесочные зубья, они ходили строем, молчали, все время что-то пили, в них чувствовалась не угроза, а – ничто. Масса. Лавина, которой безразлично, куда сойти.

– Думаю, дай построюсь на родине, – он говорил с неестественной выразительностью, подкатывая глаза к небу, проводница, скорее всего, думает, что Шкр-ов пьян. – Купил участок. На Интернациональной. У Ткаченко, инвалида, что мясо коптил.

– А жена его амурской горбушей торговала в поездах, – припомнила проводница и крикнула подруге, охранявшей соседний вагон: – Не зевай, не соблазняй на сон! – И вгляделась наконец в Шкр-ова. – Так там вроде тридцать соток. Участок, конечно, чудо… Черешни, абрикос. Таких в городе больше и не осталось. Да там и домишко был неплохой из шлакоблоков, газ; подделать и жить или жильцов пускать. Не брешут – три миллиона отдали?

– Ну, – Шкр-ов обрадованно кивнул, теряя управление над собой, соврал: – Побольше…

– А я все ахала: та-ак дорого… Думаю: а потом что с домом. А утром иду на работу – дома того нет. За ночь снесли и самосвалами вывезли. Сказали: москвич купил, место ему так понравилось, самое центровое, нужен ему тот домишко… По телефону руководит. – Проводница почему-то говорила будто не о Шкр-ове, а о другом, подлинном владельце участка на Интернациональной, не присутствующем здесь, возле волоконовского пятьдесят девятого, скорого, не замечая его самодовольной радости, засверкавшей заметности и доброты: спрашивайте, что интересно, отвечу: обалдеть, да? – а вдруг вместе купались на дамбе, тыкали щетки в один зубной порошок и ночью слушали в транзисторах хриплых “эмигрантов” на попиленных дубках под забором баптистов Орищенковых? – он приглашал:

– В немецком стиле построю, под черепицей, четыреста квадратов, природный камень вот так по цоколю, камины…

– У нас просто строят: так – кухонька, так – спальня… Чего ж, если вот это есть, – проводница похлопала на боку воображаемый кошелек. – Чего ж не построить… – не понимала она, да как и все, что возможности не приходят вот так вот сами, побегать пришлось, посидеть на “булка хлеба и чай”, он может ей растолковать:

– А потому, что вовремя спрыгнул с этой темы, с Волоко-новки свалил, а то и посейчас бы кружил. – Он рассмеялся и передразнил первоначальные свои, оставленные в Волоконовке страдания: – На сахаре подскочил – на семечке потерял. На масле поднялся – на винограде упал. Умывался тем виноградом! Ногами давил!! – покивал “да, да, вот так и было! – а ведь не скажешь по мне?”. – Где бы, что бы я, кем бы я – если б остался?! Сейчас разве б смог? Где те, мои дружки, что остались? Вон Олег Махортов – хотел высоко подняться…

– А теперь с цыганями проволоку собирает, – подсказала проводница.

– А помню, заходишь: у него деньги – мешками лежали! А Худолий Витя?

– Сожгли в хате вместе с матерью.

– А Шкарпеткин?

– Потонул в Осколе вместе со своим джипом. Говорят – сам.

– Сам! – едко посмеялся Шкр-ов. – И руки себе связал – сам! И Леху Безземельного утопили, когда всплыл – вот так вот в руке! – держал ключи от машины и от дома. Он им все предлагал! – лишь бы жить оставили! А Костя, я не знаю, как его фамилия, по-уличному – Костя Крашеный, высокое у него в Во-локоновке достижение?

– Встречаю по выходным на базаре: ездит на коляске с моторчиком.

– И речь не восстановилась? А всего-то – менты разок допросили! Не знаю только, как там Аладин, что с оптовкой под мостом мутил, – барахтается?

– Похоронили. В ноябре будет два года, – с неодобрением: как такое не знать? – Застрелили.

– Ни хрена себе. За что?

Проводница пожала плечами “не знаю”, но пояснила:

– Что-то с лесом. Зять его попросил с фермером с Новоез-доцкой разобраться – что-то с лесом. А фермер как-то устал от всего этого. Те только калитку открыли, он, – проводница прицелилась, закрыв глаз, и нажала, – Аладину дробина в сердце, а зять в штаны наложил, – и хмыкнула – в Волоконовке, видимо, эту подробность любили пересказывать.

– И такая ж моя была судьба! – Шкр-ов трижды ощупыва-юще перекрестил себя. – Не вырвался бы, самое лучшее – тренькал на гитаре, как Женя Михайленко, по кабакам… Чо он там, все по свадьбам?

– И по свадьбам. Куда позовут.

– Жалко пацанов, – гримасой он дал понять, что нельзя их винить, не каждому дано. – Всех с тобой перебрали, – с какого перепуга он зарядил “ты”? – до отправления десять минут, пассажиры подтягивались, уже по-быстрому шевеля ногами. – Был такой еще Геша на Сортировке, боксер, что сидел. Дразнили Сахарком.

– Да не сидел он – брехал! Это он через сестру породнился с каким-то воронежским бандюком…

– И?

– Бандюк – так и в Воронеже, генеральный директор торгового комплекса “Злато-серебро”, я не знаю: хозяин не хозяин, но, говорят, ходит в костюме. А Геша сахзавод у ростовчан выкупил с каким-то московским судьей, универмаг тоже его… Маслозавод – семечку давит, но это уже давно. Квартал за клубом железнодорожников – все, что было, посносил на ухнарь. Говорят, дома будет строить. – Достаточно! Остановись! Нет, проводница продолжала, мимо ее глаз маршировал какой-то смотр, и она докладывала, кто поравнялся с трибуной. – Больничка, где алкашей… Кинотеатр… Кафе чи ресторан, во то что “У кринички”… Знали такое? “Армагидон” называется. Птицефабрика… Но не один, с дочкой губернатора… Вкладывает. А чего не вкладывать, когда… – она опять похлопала бок.

– Да ты что? – Шкр-ов неприязненно ухмылялся: ему-то, человеку из Москвы, бесполезно втирать, он-то знает все эти во-локоновские понты, это все только кажется, на самом-то деле все-все-все там по-другому, мало ли кто что про себя, рулят там совсем другие… Чуть только уступил, сдаваясь, поднял указательный палец: – Один человек такой, верно?

– Да, такой один. Геша. Да еще Тарасенков. Знали такого?

– Было время: каждый пирожок пополам делили.

– Только Тарасенков покруче. Сыну “порш” какой-то взял необыкновенный, в Германии с выставки забрал, в единственном числе такой… Там еще все удивлялись, что за Волоконовка такая?! Дочь на белом “хаммере” ездит…

– Так на контрабанде же поднялись! – у Шкр-ова от огорчения и обиды за Россию вдруг защипало в глазах с такой силой, словно это не он тырил из вагонов фляги с растительным маслом и выкупил у колхоза ‘'Рассветы Ильича” новый “Беларусь” по цене металлолома, не пилил субсидии на горюче-смазочные… И те шкурки нутрии… И якобы отборные семена якобы английской пшеницы… – С Украины десять тарелок не провезешь!

– А им – “зеленая улица”. Гонят по проселочным по сорок фур каждую ночь… Провожающие, все вышли?

– Но разве жизнь? Это – вечная кабала! Тягают и попадаются.

– И опять тягают. И прут на Москву, – заключила проводница. – А Москва все сожрет. Так, заходим. Мужчина, не маячьте на проходе! – Шкр-ов почуял, что не вырос, даже умалился в подзадолбавшее вечное препятствие вроде клеенчатой сумки с бураками, банкой томата и подсолнухом сверху с приколотой бумажкой “Заберет Лена в Солатях”. Лязгая, проводница запирала дверь, не мог же он остаться вот таким, ну-ка, пусть его расколдуют обратно!

– А Посохов, тот, что бегал за мной как кутенок, полы у меня мыл… Зерно ведрами воровал…

– Тю-ю, его давно не видать. Он в области, в Америку с Медведевым летал, уже проплатил – осенью губернатором будет! Да пройдите наконец на свое место – во прилип!

Поезд тронулся, пошел, с мрачной плавностью вперевалку двинулись по обочинам древесной космы – Шкр-ов поднял глаза на оставшиеся неподвижными, но все-таки одновременно стеснительно поплывшие, еще едва заметные звезды, словно двигались они только тогда, когда их никто не видит.

Из купе в проход покойницки торчали пятки, набегавшиеся по Москве ступни отдыхающе пошевеливали пальцами, Шкр-ов запоздало сыграл в купейную орлянку “с кем попадешь”, раз – в его купе, колени в стороны, пузо вперед, развалились наглые и молодые, наряженные американцами, девка, крашенная в оранжевый, губы облеплены железом, как у рыбины, не раз рвавшей леску, он – бритый, в цепях и с татуированной шеей, не разнимая рук, участники сообщества “любители друг друга поглаживать”, уроженцы какого-нибудь Спасо-Цепляево, не видного ни с какой асфальтированной дороги, громко, словно одни:

– Ты заметила, солнышко, они в колбасу кладут какие-то специи – до сих пор запах во рту!

– Хочу на джипе ездить, на легковухе – никогда!

Шкр-ов, чтобы заткнуть и приземлить, значительно вытащил айфон – а вот такая есть штука… Молодые в мгновение прекратили жевать резинки и достали – каждый – по айфону! Шкр-ов, чуть не порвав молнию на сумке, вытянул – айпад!

И они – папаша, напомнил! – порылись и достали айпад – только айпад-второй; и отыскали и бухнули на стол еще и “кэ-нон” с длинным объективом за восемь штук! Он не выдержал всей этой быдлятины и, как только молодые, пожалев двадцатку на чай, повалились спать, отказавшись платить за постельное белье, пересел в соседнее – но туда заселилась женщина с дошкольником, там качался чай с лимонным солнышком, и к нему добавилось пластиковое корытце с жареной курицей, придавленной в мусульманский поклон, – пожило золотились растопыренные куриные крыла, в Ожерелье еще подсел мужик: вы ложитесь, когда удобно, я спать не буду, я храплю, особенно когда выпью пива, мужик, не останавливаясь, говорил: там у него где-то имелись внуки, но довольно вялый зять. Или не желающая работать невестка. Короче, “они” мужика не удовлетворяли трудовым рвением и доходами, но внукам требовали материальные блага. Через каждые пять минут мужик повторял:

– А с другой стороны, как их, маленьких-то, не любить? – и с отчетливым, но осторожным чувством поглаживал дошкольнику коленку, Шкр-ов читал газету, на самом деле увязнув в первом же заголовке – “Смерть Мубарака – это всего лишь вопрос времени”, – херня какая-то – “Смерть Мубарака – это всего лишь вопрос времени” – мужик выдул банку пива, покраснел, всосал вторую, залез на вторую полку, “просто полежу”, снял рубаху, перевернулся на спину и захрапел, Шкр-ов перебрался в следующее купе, все больше чувствуя себя болящим, пожираемым “все напрасно”, не задалось, в следующем с любовью и осторожностью застилал простынку подземно бледный мужчина – с встряхнутой простынки на колено Шкр-ову перелетело кудряшкой сизое перо; кто вот он? – разглядывал Шкр-ов горестно тонкие губы, неприятно притягивающее, словно только что лишенное бороды лицо, – флорист? Другое насекомое?

– Я преподаватель политологии. По-старому: логика, диалектический материализм и марксистско-ленинская философия, – преподаватель уселся напротив, на дряблой шее его болталась сумочка для авиабилетов.

…Помните, как в старых шпионских фильмах какой-нибудь бедолага мечется в поисках телефонной будки? Еще о мобильниках и слуху не было. Или как в лентах психологических экран то и дело оку-.тывается сигаретным дымком? Еще курение было желательно – во всяком случае в интересах черно-белого кадра. Доисторические времена, архаика!

…Это было недавно, это было давно…

Сейчас, когда Интернет, Великий и Ужасный, сделал фильмы общедоступными, а общение всемирным, представить степень нашей тогдашней советской обделенности всем несоветским, “чуждым”, “буржуазным”, в том числе кино, – трудно, почти невозможно. Меж тем от нашего поколения войны ждать советской невинности было бы смешно. Даже те, кто не входил, по слову Бродского, “в чужие столицы”, успел после похорон Вождя, кратко оплаканного терроризированной страной – или, как тогда выражались, “после XX съезда партии”, – выглянуть в щель “железного занавеса”. Каждое время выбирает для себя главный язык культуры. И было трудно не заметить, что универсальным языком, на котором мир, еще недавно разделенный линиями военных фронтов, пытался преодолеть свою расколо-тость, стал после войны язык кино. Национальные кинематографии, прежде скромные, складывали мощные волны – “неореалистическая” итальянская; “черная” польская; “новая” французская; шведская, японская…

В те годы кино было “ньюсмейкером”. Шапки на первых полосах газет, которые теперь отданы футболу, занимали европейские кинофестивали – Каннский, Венецианский. Не только “звезды” – имена кинорежиссеров – Федерико Феллини или Ингмар Бергман, Акира Куросава или Анджей Вайда – были у всех на слуху, как теперь имена бомбардиров: Пеле, Марадона или Месси. Фильмы-призеры сразу входили в историю.

Кино в те годы было больше, чем кино.

…Красивое иностранное слово “автодидакт” подарил мне начинающий немецкий режиссер Вернер Херцог. Однажды ему для какого-то задания вручили камеру, он ее больше не отдал (“украл!”) и стал самосильно учиться снимать кино.

Мы – уже дипломированные, отчасти даже остепененные – в ту пору тоже оказались “автодидактами”, учились смотреть и понимать язык кино.

Когда я говорю “мы”, то имею в виду узкий круг выпускников гуманитарных факультетов – университетских филфаков, театральных институтов (я, кстати, отучилась в обоих), – не имевших в анамнезе киномании, но оказавшихся вдруг в своей профессии перед грубым фактом, который еще недавно представлялся навязшей цитатой: важнейшим из искусств для нас является кино. Но познакомиться на свой страх и риск с этим – самым молодым из языков культуры было практически негде.

Для театра были виденные за жизнь спектакли и замечательная Театралка на Пушкинской (Б. Дмитровка). Для литературы – студенческий зал во дворе Ленинки, который теперь, после ремонта старого Румянцевского дома, стал парадным, а тогда – на хорах – был замызган, но безотказен. Там мне выдавали старинные фолианты Шекспира, которые сами были овеществленной историей культуры (недавно в Кембридже, в библиотеке Тринити-колледжа я полистала один из таких фолиантов – в открытом хранении! – честно, я испугалась за него). Даже для изобразительного искусства Запада, сильно урезанного после войны в экспозициях, была память о прежних музеях и экспозициях, а на худой конец хотя бы репродукции.

Но фильмы?

Увы, в кино мы были оставлены на милость проката; ведь даже громоздкие видеомагнитофоны с кассетами были еще за горизонтом.

Спасибо, операция “трофейный фильм” (отдельный сюжет советской “большой халявы”) дала нам хоть какое-то представление о мировых залежах кинематографа. Но они были доступны разве что студентам ВГИКа. Для племени “автодидактов” история (да и текущая практика) мирового кино была невидимкой.

Правда, на вылупившемся недавно ТВ Авенариус профессор ВГИКа и, что важнее, зав. иностранным отделом Госфильмо-фонда вел передачу по зарубежному кино и показывал фрагменты из фильмов. Но лично я не была ему благодарна. Во-первых, экран тогдашнего ТВ, даже в присутствии лупы с дистиллированной водой, был мизерабелен. А во-вторых, смотреть отрывки было все равно, что знакомиться с Шекспиром по монологу Гамлета и диалогу Петручио и Катарины или полагать, что ты читал Пушкина по двум страницам из ‘"Капитанской дочки” и “Памятнику”. Посторонних до сокровищ хранилища не допускали: ГФФ был режимным объектом.

Lange Rede, kurze Sinn[10]: когда Авенариус умер и нас – “посторонних” – впервые впустили за проходную Госфильмофонда (на панихиду, наверное), – мы повели себя хуже некуда.

Я ничего не помню о панихиде. Зато хорошо помню лето, непуганые грибы, собранные здесь же, на територии ГФФ, и danse macabre[11], который мы стихийно устроили на поляне вокруг какой-то бывшей клумбы, можно сказать, у гроба.

Ни тогда, ни теперь я в этом не раскаивалась. Авенариуса (мир праху его!) я, помимо экрана, не видела; возможно, он был отличным профессором для своих студентов и рачительным хранителем архива. Но для нас, “понаехавших” в кинокритику и киноведение, он был кем-то вроде дракона Фафнера, олицетворяя повсеместное “тащить и не пущать”.

Этот яркий день и наши дикие половецкие пляски были истинным праздником непослушания. (“Ноль за поведение” назывался фильм Жана Виго, нашей будущей киноиконы, имени которого мы тогда и не слыхивали.)

…Шел, однако, 1958 год, уже состоялся памятный Фестиваль молодежи и студентов, на несколько дней сделавший Москву городом веселья, искусства и встреч. “Оттепель” была в ранней поре.

После Авенариуса руководить иностранным отделом ГФФ был назначен Александр Иванович Александров (сын актера Камерного театра, прославившегося в спектакле О’Нила “Негр”), человек пьющий, но с просветительским размахом; с его приходом наступила для нас долгожданная “коту масленица”. Мы стали в Белых Столбах равноправными “пользователями”, участниками перманентной процедуры: заказать (в очередь с киносъемочными группами) один из двух наличных просмотровых залов (с 9 до 6 с перерывом на обед); составить программу и выписать фильмы; собраться в семь утра на Павелецком вокзале – дорога на электричке до Белых Столбов занимала час с чем-то – подняться от платформы на взгорок и топать до ГФФ, если не подвернется попутный местный автобус. Проходная была серьезная – как-никак “объект”; зальчики – в деревянной избушке, на отлете, маленькие. Слава богу, если все заказанные фильмы оказывались на месте. В час дня заслонка с грохотом падала на “полукадре”, и мы доставали термосы и бутерброды, потому что подходящего буфета в ГФФ, разумеется, не было. Зимой мы приезжали и уезжали затемно; летом, конечно, дорога (два с лишним часа туда и столько же обратно) казалась веселей.

Не жалейте нас, читатель! И не только потому, что сотрудники отделов ГФФ совершали этот путь ежедневно (в Германии таких бедолаг зовут “пендлеры”, т. е. “маятники”); что просмотровые дни доставались нам не часто; что фильмы могли быть заняты, копии некомплектны, а киномеханики из местных нас, “научников”, заведомо не уважали.

Мы были счастливчики, удачники, баловни судьбы. Это теперь, к столетию седьмого искусства, его теоретики и практики гадают, выживет ли оно, не растворится ли в прочих быстрорастущих СМИ, а тогда… Нас допустили в заветную страну Кино, и это было приключение!

Когда я говорю “мы”, то имею в виду (в первой, “учебной” фазе этого путешествия) Инну Соловьеву, Веру Шитову и себя. “Нас мало, нас, нас может быть трое”… Но чаще всего к нам кто-нибудь да присоединялся.

Это мог быть кто-то из наших однокашников по ГИТИСу, уже ставших киношниками, – Нея Зоркая или Юра Ханютин.

Или кто-нибудь из въедливых вгиковцев, например Олег Осетинский; а с ним его экзотический приятель, шпана и “звездный мальчик”, как будто вывалившийся в наш неприветливый климат из южных пьес Теннесси Уильямса, Сережа Чудаков. Ему Андрей Тарковский предназначал роль юного колокольного мастера в “Рублеве”, но к запуску фильма он из нее вырос. А Бродский проводил его восхитительными стихами “На смерть друга”: “…Имяреку тебе, сыну вдовой кондукторши от / то ли Духа Святого, то ль поднятой пыли дворовой, / похитителю книг, сочинителю лучшей из од / на паденье А.С. в кружева и к ногам Гончаровой…” Впрочем, Сережа и на этот раз обманул ожидания. Как выяснилось впоследствии, он тогда еще не умер, а лишь временно сгинул…

Нашим спутником мог стать и кто-то из “страновиков” – например, Леана Яхнина, переводившая французскую или шведскую книгу и заинтересованная в соответствующих фильмах. Кстати, ее мама, родная сестра главного меньшевика Мартова и настоящая красавица, подвизалась когда-то у истоков отечественного кино, в обществе “Русь” у Алейникова. Еще и колыбель кино не успели вынести на чердак; во всяком случае, кино было не старше бабушкиного буфета, старожила любой квартиры, и мы могли бы еще прикоснуться к обоим концам полувековой истории…

Таким образом, состав наш – основной и переменный – раз от раза варьировался; неизменным оставалось само путешествие. Это не были разрозненные поездки, а именно путешествие, длящееся если не в пространстве, то во времени.

Нам повезло – основной поток “лендлеров” переполнял встречные электрички: утром из Подмосковья в город, на работу, вечером обратно. Но все равно – надо было вбежать в вагон, занять места. Вагоны были потрепанные, но довольно чистые; курить можно было в тамбуре. Еще ходили по поездам с шапкой инвалиды недавней войны; кто по старинке пел “Шумел-гремел пожар московский”, а когда можно было услышать и куплеты, сочиненные студентами, вроде “Ходит Гамлет с пистолетом” или “Отелло, мавр венецианский”. Кто-то усаживался играть в домино или в карты, а кто читать, подкрепляться или выпивать. Поезд жил своей передвижной жизнью, но я не знаю, слышали ли аудитории наших почтенных институтов такие “лекции”, столь пристрастные обсуждения и дискуссии о кино, какие мы вели под грохот электрички или в обеденный перерыв, за “трапезой” (другим словом не могу назвать “изыски”, в которых мы ухищрялись, компенсируя убожество тогдашних залов, холодных зимой и неуютных летом).

Была одна особенность в наших тогдашних “ланкастерских взаимных обучениях”. Мы действительно были автодидактами (самоучками), не только в том смысле, что за нами не было ВГИКа (как у Ильфа и Петрова – он гимназиев не кончал, он окончил

Пажеский корпус). Но не сложился еще тот критический “Макдоналдс” – та всемирная система аннотаций, расфасованных, как гамбургеры, которые теперь предшествуют личному зрительскому опыту.

Ведь еще и само кино было в прыжке, в спурте, в поисках своего языка, смысла и зрителя. Как солнце в годы активности, оно выбрасывало мощные протуберанцы. Я сама себе завидую, ведь при нас выходили на экран (отчасти даже на наш, фестивальный) фильмы – солнечные удары: “Земляничная поляна” Бергмана, “Расемон” Куросавы, “Дорога” Феллини, “Эроика” Мунка и “Пепел и алмаз” Вайды, “На последнем дыхании” Годара, не говоря об “Ивановом детстве” Тарковского. А сколько еще!

Помнят ли их нынешние? Или и они отплыли вместе со всем непочтенным континентом культуры, который теперь называется прошлым веком?

В Белых Столбах нам удавалось нырнуть в глубину, в историю кино, к истокам. При этом калибровать впечатления тоже приходилось самим. Увидели “Расемон” и выписали японское кино, в т. ч. другие картины Куросавы с их фирменными дождями, с их непривычно открытым добром, с эксцентричным темпераментом “дикого” Тосиро Мифуне. Кстати, из всех экранизаций “Идиота” (Мифуне – Рогожин) я и до сих пор не назову ничего равного Куросаве. Разве что финскую экранизацию “Преступления и наказания” Аки Каурисмяки. Иностранцы более свободны в своих отношениях с Достоевским и, может быть, поэтому более удачливы.

Фильмы в ГФФ мы получали в оригинале, так что возникали проблемы с языками. Однажды нам повезло заполучить даже япониста. Он был в эйфории и радостно комментировал все передвижения персонажей. На вопрос, о чем они при этом говорят, он ответил, что титры ему доступны, а устная речь – нет. “Заткнись!” – сказали мы ему мстительно – глядеть мы уже научились.

Кстати, просмотры “без языка” неожиданно оказались отличной школой кинематографии: помимо текста видишь фильм намного полнее и подробнее. Помню, как мы смотрели “Виридиану” Бунюэля и долго и аргументированно спорили об одном эпизоде с покойницей и свечой, предлагая возможные трактовки. Потом, правда, оказалось, что это обряд, которого мы просто не знали, – но сколько гипотез, какое изощрение кинозрения и гимнастика смыслов!

Властителем дум был, конечно, неореализм, но для сердца были еще и французы. Секс-бомба ББ – Брижит Бардо – была на всех блюдечках. Но Жана Габена мы увидели впервые без штормового предупреждения в довольно проходной для него ленте “У стен Малапаги” и ударились в историю французского кино – от протестного авангардного “Золотого века” Бунюэля с бритвой, режущей глаз пополам, до озорного похоронного кортежа Ренэ Клера, которым одолжится у него Александров для “Веселых ребят”. На Габена не жалели лимита – от самого раннего, у раннего же Карне по Преверу в “Набережной туманов” или у Дювивье в “Пепе Ле Мокко” (довоенный алжирский сюжет хранил еще отблески колониального романа Пьера Бенуа и Мак-Орлана) – далее везде.

Мешковатый и безгубый Габен с младых ногтей не был ни красавцем, ни бодибилдером, но было в нем некое собственно-кинематографическое свойство – я бы назвала его присутствием на экране. Оно не годится в синонимы ни таланту, ни мастерству, ни сексапильности, о которой так печется нынешнее время. Это некая природная суверенность, “киногеничность”; или, как назвал свою книгу Бела Балаш, “Видимый человек” на экране.

Так стал “видим” еще не уверенный Шон Коннери – Бонд в потоке условного “шпионского” жанра; он, можно сказать, воплотился, положив начало киномифу. “Видимым человеком” молодого американского кино стал несовместимый Джеймс Дин, а за ним Марлон Брандо – раненый Аполлон Голливуда. Чтобы вернуться из Америки к родным широтам, напомню нашего бессменного Николая Крючкова или Павла Луспекаева.

…Там же, в залах ГФФ, мы обрели наконец свою кинематографическую гавань под названием “Аталанта”…

Знает ли кто из нынешних молодых “понаехавших” в кино, кто такая “Аталанта”? Я не вспомню, входила ли она когда-нибудь в “топ” (ю лучших всех времен и народов). Но для наших поколений – для всей новой волны европейского кино, как и для выходцев из страны Автаркии, – в диапазоне от Феллини до Тарковского – она стала фильмом-иконой, паролем и просто любимой картиной. Старая лента 1934 г. рано умершего Жана Виго; мятежника Виго (ноль за поведение!), оставившего минимум наследия и максимум не влияния, скорее излучения…

С точки зрения теории можно говорить о поисках киноязыка на рубеже шестидесятых, о преимуществах внутрикадрового монтажа и упоминать еще недооткрытого по-русски Базена. Но в нашем “тренажерном” кинозале мы открывали для себя простейшие мотивы седьмого искусства – неустанное движение воды, а с нею и баржи по имени “Аталанта”, плавающей по нешироким каналам Франции; любовь: женщина и мужчины, любовный треугольник; круглосуточная служба людей на барже и порыв за грань повседневности; простая и важная проза существования и шутка, игра ума, дуновение фантазии – все, растворенное в бликах и игре света и тени – этой первостихии “иллюзиона”: вода, ветер, любовь. Если бы нам сказали тогда: “кино”? Мы бы ответили: “Аталанта”.

Когда я говорю “мы”, то имею в данном случае в виду как снимающих кино, так и пишущих о нем. Притом по-разному. Задним числом можно сказать, что критика так же подвержена поискам жанра, как литература. И в этом месте “мы” распадается на “авторов”.

Автору “И. Соловьева и В. Шитова” наше общее и отдельное путешествие в ГФФ дало материал для двух монографий – “Жан Габен” и “Неореализм”, а Вере еще и для “Висконти”. У Веры было острое чувство “модерного”, интуиция. Инна – стайер. У нее необыкновенно долгое дыхание, подробная художественная память, темперамент романиста.

Я предпочитаю короткий метр, конкретную загадку. Хотя мне и приходилось писать монографии, но больше всего мне подходит неопределенный и свободный жанр русского эссе. Не важно, что для решения задачки приходится иногда перевернуть центнеры материала и потратить годы. Когда я раскусила для себя орешек, превращать его зернышко в роман у меня не хватает терпения. Или желания. Или пороха. Или романного темперамента. И с этим я перехожу к моему собственному кино – “приключению”, начавшемуся там же, в Белых Столбах.

Однажды Александр Иванович позвонил мне: “Пришли два фильма из Италии, как будто специально для вас. Приезжайте, я уже и зал заказал. Режиссер Микеланджело Антониони”. Чутье его не обмануло. Я разыскала все, что можно было найти на тот момент и в архиве, и в инокинопрессе, и предложила журналу “Искусство кино” вводную статью о “неизвестном” итальянском кинорежиссере. Людмила Погожева, редактор “И. к.”, была женщина партийная, но лихая; она дала “добро” моему сомнительному персонажу

Написав эту фразу, я поняла, что одни и те же слова в разные времена имеют неодинаковое содержание и требуют комментария. Хотя бы слово “критика”.

Надо знать, что в советские времена в одном и том же пространстве-времени сосуществовали две параллельные критики – партийная (Ролан Барт мог бы назвать ее язык “транзитивным”, как язык лесоруба, т. е. переходящим в оргвыводы) и наша, непартийная, или профессиональная, критика. С точки зрения официоза ее главной функцией было “отставание от жизни” (оборот “критика отстает” был таким же устойчивым, как “происки империализма”). Ее внутренней задачей – после ненастной осени, после холодной зимы позднего сталинизма – была выработка языка, не партийного, но и не цехового: “против и мимо власти”, к читателю. Она была частью литературного, театрального или кинодела. Заповедником такой критики стал “Новый мир” Твардовского, к авторам которого мы все и принадлежали. “Отраслевым” журналам, как “Театр” или “Искусство кино”, было легче маневрировать в кильватере Твардовского, чем “толстым”. При либеральной погоде они могли позволить себе “финт ушами” в сторону таких двусмысленных персонажей, как бывший неореалист, ныне бытописатель и аналитик обеспеченной праздности Антониони.

Меж тем в Италии наступило похмелье после бедного, но полного надежд праздника единения; уже выступили из многофигурного неореалистического фона мощные персоны “красного герцога” и эстета Лукино Висконти и народного, карнавального скептика Федерико Феллини. Антониони не был похож ни на того, ни на другого; еще меньше – на прочих неореалистических “родственников”. И даже на итальянский экран вообще. С ним в тезаурусе кино утвердились слова – “экзистенциалисты”: “некоммуникабельность”, “дедраматизация”, “отчуждение”.

На фестивале 1960 года в Венеции, где “Приключение” встретилось с такими знаменательными манифестами шестидесятых, как фреска “Сладкой жизни” Феллини и кинороман “Рокко и его братья” Висконти, его вообще мало заметили. Картина вышла из тени и вернулась на родину из Европы с почетным призом жюри Каннского фестиваля в статусе опять-таки манифеста.

Как ни странно, у меня было меньше проблем с очевидной “литературностью” Антониони, чем у моих коллег на Западе. Я смотрела его фильмы через чеховские очки и даже предпослала каждой главке моего “эссе” чеховский эпиграф. Киногения Антониони укладывалась в прокрустово ложе литературы естественно и непротиворечиво. Начальство, для которого это кино вскоре станет “упадочным”, статью, к счастью, не заметило.

…Как-то мне позвонили из Союза кино и попросили явиться за посылкой, которая пришла на мое имя из Италии. В секретариате мне вручили очень заграничный, с какими-то пряжками кожаный мешок – в нем оказалась небольшого формата толстенькая итальянская книжка, посвященная Антониони, где среди прочих была опубликована моя статья – ив ней конверт с запиской от самого Мэтра! И это в те, невыездные времена! К сожалению, письма этого у меня нет под рукой, оно в Москве, но смысл был в признании автора, что его поняли в далекой России. Разумеется, я была очень польщена, все прочие удивлены, потому что режиссеры – тем более иностранные – критиков – тем более незнакомых – благодарностями не баловали. Надо бы послать – хотя бы через тот же союз – ответную благодарность, но я, честно говоря, постеснялась. Глупо и невежливо.

Сейчас, из отдаления полувека, я полагаю, что Мэтру, в свою очередь, польстила моя попытка открыть его кинематограф чеховским ключом. При всей дерзости тогдашнего экрана литературная муза была старше самозваной музы кино и по стажу, и по званию. А чеховский авторитет на Западе был высокой пробы.

…На следующем витке сюжета уже признанный Антониони, уже сделав “Красную пустыню”, уже получив за нее главный приз в Венеции, появился на Московском кинофестивале. В его сжатом расписании даже выделили время и на встречу с критиками; мы все где-то посидели (где, уже не помню) – наконец я могла познакомиться с Мэтром, и мы с ним пошли гулять по Москве.

Сдержанный в жестах и словах, Микеланджело Антониони, которому как нельзя лучше подходила строчка Блока “не стар, не молод”, оказался очень похож на свои картины и мало похож на тот экспансивный образ итальянца, который мы вынесли с экрана неореализма. Сегодня я, наверное, и не обратила бы внимания, что он был в светлых вельветовых штанах, рубашке с открытым воротом и куртке в песочной гамме, но представить в те поры его приблизительных ровесников – от Арнштама до Ромма или кого другого – помимо темного пиджачного костюма с галстуком, было невозможно. Где теперь режиссеры в модных галстуках или дирижеры во фраке с “бабочкой”?! Но тогда привычный дресс-код с треском ломался, на горизонте восходили blue jeans, и элегантная небрежность итальянского режиссера не могла не броситься в глаза (кстати, небрежность, притом элегантная, так и осталась другой стороной Луны для нынешней российской элиты, даже богатой). Седина – перец с солью – не то чтобы старила, но опять же нейтрализовала его “южность” (ну да, я же писала, что он из Феррары, с севера юга Европы). Его сухое, изборожденное лицо почему-то напомнило мне лишенные пафоса и прикрас римские бюсты; хотя оно вполне смотрелось бы под каской кондотьера или под головным убором какого-нибудь прелата на портретах Возрождения. Лица ведь тоже принадлежат времени и не чужды кода; но лицо Антониони показалось мне безвременным, может быть, потому, что я познакомилась с ним вне естественного окружения, в Москве.

Режиссер считался одним из самых скрупулезных, даже педантичных киношников (говорили, он даже подкрашивал натуру), и я расспрашивала, из чего складывается его работа. А заодно передала ему восторги прекрасного оператора Яши Харона, который, вернувшись из Венеции, говорил взахлеб про “Красную пустыню”, в особенности про любовную сцену, которую Моника Витти играет практически одна и только ножками. Мы картину еще не видели, и у меня, конечно, слюнки текли. И тогда не слишком улыбчивый Антониони рассмеялся: “Хотите, расскажу, как снималась эта сцена, – и вы поймете, что такое профессия режиссера”.

Оказывается, британский актер Ричард Харрис, приглашенный на роль иностранного инженера Коррадо, нечаянного возлюбленного Джулианы (Моника Витти), сразу предупредил М. А., что у него богатый контракт с американцами на съемки в Африке, в фильме по евангельским мотивам, на роль, кажется, Иуды, с такого-то числа. М. А. это не встревожило – у него был жесткий график съемок, который без надрыва укладывался в указанные сроки. Но с началом работы начались и затруднения; сроки поплыли, сдвинулись, и, когда картина была отснята примерно на три четверти, но впереди еще маячила главная эротическая сцена и весь “некоммуникабельный” эпилог, Харрис напомнил, что время его истекло, извинился и улетел. М. А. остался с недоснятым материалом и с вечной проблемой: быть или не быть картине и как быть. Переснимать все заново не было ни смысла, ни возможности, надо было выходить из положения наличными средствами. Теперь Монике Витти предстояло сыграть мотив одиночества вдвоем – парадоксальным образом – в одиночку. Так появилась знаменитая, почти сольная, “постельная” сцена, которая поразила не только Харона, но и жюри Венеции. Вместо долгого прощания с отплывающим Коррадо в конце концов было снято одинокое странствие Джулианы в дебрях порта, попытка исповедаться случайному иностранному матросу, не понимающему языка, и его призыв “/ love уои\ не понятый, в свою очередь, Джулианой и звучащий как позывные одиночества… “Так даже лучше”, – заметит режиссер.

“Когда все летит вверх тормашками и к черту, тогда и начинается настоящая режиссура” – в этих примерно словах (в вольном переводе с английского) объяснил мне “секрет профессии” прославленный своим перфекционизмом Микеланджело Антониони. Это был очень сущностный для меня разговор, ведь критика, по делу и без, привыкла употреблять слово “замысел”. Однако режиссура в кино, даже самая грамотная, подчинена всеобщему закону “ненадежности житейских обстоятельств”, сформулированному Брехтом в “Трехгрошовой опере”. Перед лицом безвыходки замысел и план передают полномочия подсознанию и интуиции – они-то и есть собственно “художник” в режиссере. Разумеется, в дорогущих нынешних блокбастерах его куда меньше, чем в тогдашнем небогатом авторском кино.

По мотивам статьи “Красная пустыня эротизма” супер моей книжки “Да и нет” украсится впоследствии дубль-портретом Моники Витти: прямым и перевернутым, цветным и черно-белым, позитивным и негативным.

Меж тем, по абсурдной советской логике, Антониони, уже признанный и награжденный, оказался персоной куда менее “grata”, чем прежде, в относительной неизвестности. Накануне следующего МКФ тогдашний замминистра Баскаков предложил мне “по собственному желанию” (!) снять из номера “И. к.” (!!) эту самую статью о последнем фильме Антониони, фактически закрывающем тему некоммуникабельности. Отношения с моим будущим директором Института кино порядочно испортились, зато я действительно угадала тогда наступающую смену оптики и темы Мэтра.

От публикации “Красной пустыни эротизма” советская власть не рухнула – для этого понадобится еще четверть века и вмешательство Политбюро в лице Горбачева. Но больше слово “Антониони” никто от меня слышать не хотел. Проедет мимо “Забрисски пойнт”, сделанный в США. Режиссер посвятил его текущему бунту молодых против буржуазности, но мне кажется, это был шок пространства, пережитый выходцем из тесной Европы на американских просторах.

Гораздо обиднее было пропустить “Фотоувеличение”.

Между тем в фильме “Blow up”, снятом в Англии, на английском языке и с английскими актерами, Антониони, для которого камера была тончайшим инструментом познания, как бы “ос-транил” и придал универсальность экзистенциальному мотиву тайны, непознаваемости, которая всегда пульсировала в сердце-вине его итальянских картин. Он подверг сомнению самую возможность последней разгадки того иррационального, может быть, даже темного, что брезжит под поверхностью бытия. Как и Чехов, Антониони – художник вопросов, а не ответов. Как и Чехов, он поставил диагноз наличному бытию: в эпилоге картины его фотограф, дошедший до предела разрешимости кадра, нечаянно запечатленного его камерой, а затем и разгадки изображения, поднимает воображаемый теннисный мяч и тем включается в иллюзорную игру без мяча, которую разыгрывают мимы на его пути из парка.

Игра без мяча у Антониони; “если бы знать, если бы знать” у Чехова.

В память об этой критической “травме” я дала одной из своих последних книг подзаголовок “Blow up”.

Когда началась перестройка и меня наконец выпустили на фестиваль в Турин, ко мне пришли два элегантных итальянца, осведомились о моей фамилии, вручили изданное ими двухтомное собрание статей о Микеланджело Антониони и сказали, что они рады меня встретить, поскольку, поискав на фестивалях, стали думать, что на самом деле я не существую, что это чей-то хитрый псевдоним (тоже в некотором роде идея “иллюзиона”, игры без мяча). Мы посмеялись. Не объяснять же им, что в Венецию предпочитала ездить “номенклатура”.

Мэтр был еще жив, но уже тяжело и неизлечимо болен.

…Начну не с начала, а с конца; с книжки Михаила Ильича Ромма “Беседы о кино”, которую он подарил мне с надписью: “Майе Туровской на добрую (а вдруг недобрую? – не может быть) память о фашизме режиссера и его диктаторских замашках”. Наш общий фильм “Обыкновенный фашизм” был позади, позади была и снятая с производства совместная книжка о нем. Текущая работа не ладилась ни у Ромма, ни у нас с соавтором, и шутка получилась не очень веселой. Но М. И. помнил. Как жаль мне было отдать идею первоначального варианта сценария, соединяющего хронику с кадрами немого немецкого кино. Мысль эта была детищем все тех же Белых Столбов.

Началось все, впрочем, не с кино, а с книжки. Однажды кто-то из иностранных коллег привез мне “From Caligary to Hitler” (“От Калигари до Гитлера”) Зигфрида Кракауэра, и эта история закрутилась. Книжка произвела на меня такое впечатление, что я подала заявку в издательство “Искусство” на монографию о немом немецком кино и стала ездить в Белые Столбы, насматривать фильмы. На этот раз мы часто оказывались соседями по залу с Юрой Ханютиным, тоже однокашником по ГИТИСу, который смотрел хронику военных лет для своей диссертации.

Но о том, как в этих зальчиках у нас родилась идея мичурински скрестить хронику времен нацизма со страхами обывателя, запечатленными (по Кракауэру) немым экраном, и попробовать понять, как обычный человек становится пособником тоталитарной власти, мне пришлось писать уже не раз и по разным поводам. Сначала вместе с Юрой, при жизни Ромма, потом каждые десять-пятнадцать лет; и совсем недавно, когда удалось наконец после сорокалетнего инкубационного периода мемориально издать книжку “Обыкновенный фашизм”, сделанную по следам фильма всеми нами вместе. Ни Ромма, ни Юры уже не было.

Разумеется, нас с Юрой побудила к сочинению этого сценария не столько чужая история на несовершенном экране ГФФ, сколь собственный опыт жизни; зато немецкий материал был тогда в СССР незнаком и поражал воображение. Он не только давал возможности для “Эзопа”, но “остранял” наши отечественные проблемы и обострял возможное развитие темы переводом на иностранный – чужой и броский изобразительный язык.

В избушке на курьих ножках в Белых Столбах, не считая пригородных электричек, мы выдумали и записали будущий фильм, дали ему название “Обыкновенный фашизм”, которое укоренится в языке, и после долгих прикидок выбрали киностудию “Мосфильм”, а в качестве режиссера – Михаила Ильича Ромма (без особых, впрочем, надежд).

Не раз и не два я пыталась восстановить в статьях пунктир случайностей и совпадений, которые сделали возможным появление картины, постучавшейся, хоть и с черного хода, в самосознание общества. Видно, время ее пришло, и случайности исправно цеплялись друг за друга. В частности, Михаил Ильич: а) произнес несанкционированную речь об антисемитизме и стал персоной non grata, б) американцы некстати хотели пригласить его в совместный фильм, в) у него не получался сценарий “Ночь размышлений”, аванс за который был уже проеден. По всем этим обстоятельствам М. И. согласился потратить месяца три на документальный монтажный фильм – на него, впрочем, уйдет два года бесперебойных трудов.

Соглашаясь, Ромм сердобольно предупредил нас (цитирую по своей давнишней статье): “Понимаете ли вы, что если фильм не получится, то виноваты будете вы, критики, втянувшие Ромма в авантюру, а если получится, то это будет фильм Ромма, а вы останетесь ни при чем?” Мы поняли. Согласились, но, как показало дальнейшее, не осознали. В нас продолжало бушевать самосознание критической вольницы и паритетности авторских прав. Меж тем диктатура режиссера в советском кино была тем больше, чем меньше он был свободен от опеки свыше.

К счастью, всё пошло по второму сценарию, и мы с Юрой и по сей день “ни при чем”, даже без патента на “резонансное” название. Зато успех фильма, ставшего главным в биографии режиссера, превзошел ожидания.

Сценарий мы вместе с Роммом переделали, и от моих любимых монстров немецкого экрана пришлось отказаться в пользу безразмерной хроники.

Но на этот раз я хочу вспомнить не о фильме, а о Госфильмофонде, который послужил ему роддомом, колыбелью, “закрытым распределителем”, базой данных и еще бог знает чем, без чего он просто не мог бы состояться.

Здесь надо напомнить, что залежи Wochenschau[12] и прочих сокровищ, которые нам предстояло взрыхлить, были оборотной стороной той же самой автаркии, которая отрезала нас от мирового кино. Страна вела существование “вне закона” (об авторских правах). Переводили, кого хотели, платили, кому желали. Только в 1976 году СССР вступит в Женевскую конвенцию и эта лафа кончится. Впрочем, киноархив министерства Геббельса, который хранился тогда в Белых Столбах, еще мог считаться военным трофеем (позже его вернут в ГДР).

Кроме обычной порции еженедельных выпусков хроники и ежегодных “Эхо родины”, наша группа просматривала весь корпус “док.”, хранившийся в архиве, плюс “обочина”: например, так называемые культурфильмы, что соответствовало нашей “научпопе”, и даже срезки с хроники, педантично сохраненные фильмотекой. Всё это надо было выискивать по описям архива и выписывать, так что мне приходилось периодически выступать в роли чрезвычайного и полномочного посла съемочной группы при державе Белых Столбов. У Юры была на руках диссертация, а я была безработная плюс могла худо-бедно ориентироваться в материале. Наташа Егорова, которая вдоль и поперек знала игровой фонд, помогала мне советами, а вместе с Валей мы гадали на кофейной гуще скупо аннотированного каталога культурфильмов, перебирая названия: “Вечный лес”? “Необходимость моторизации”? “Книга немцев”? Иногда попадались “изюминки” – например, цензурные срезки с хроники оккупации Украины: солдаты на отдыхе гоняются за курами или лепят бабу из песка. Или целый фильм: изготовление уникального экземпляра “Mein Kampf[13]. Или кривляния Муссолини на экране. Все эти кадры украсят фильм.

Наверное, по призванию я архивная крыса, потому что мне всегда доставляло удовольствие рыться в описях, копаться в увядших бумагах или проглядывать жухлые кадры в ожидании сюрприза. По этой же, наверное, причине, а также чтобы держать в узде лавину материала, я завела картотеку: расписывала и хронометрировала сюжеты киножурналов и культурфильмы. Отправляясь в ГФФ, я всегда клала ее в сумку и тащила с собой. Однажды в местном сельмаге, по дороге на станцию, я отоварилась десятком яиц…

…Сегодняшнему человеку – даже мне самой – трудно представить, что покупали мы не тогда, не там и не то, что надо, а то, что удастся. Шмотками кинематографисты обзаводились в Болшево, а продуктами – где повезет. В сельмаге яйца оказались без очереди, как же было их не “схватить”?

…Но, спускаясь с обледенелого взгорка к платформе, я грохнулась – можно представить, во что превратилась моя драгоценная картотека в яичнице из десятка яиц! Сколько я ни пыталась разлепить карточки и высушить – все было втуне. Я долго не могла выбросить дорогого “покойника”, и засохшая картотека хранилась у меня в ящике секретера, как урна с любимым прахом. Возобновить ее было невозможно, а продолжать бессмысленно.

Мы просмотрели в общей сложности примерно 2 ооо ооо метров пленки и отобрали для Михаила Ильича 6о ооо метров – с этим уже можно было работать. Он, в свою очередь, попросил сохранить их для всех будущих режиссеров, но на “Мосфильме” их смыли. С тех пор (особенно в перестройку) я всегда видела в телепередачах о нацизме куски из “О. ф.” в монтаже Ромма, что чаще всего противоречило их смыслу, не говоря об этике.

Здесь, в Германии, я по-прежнему не пропускаю “новых” кадров этого проклятого времени, которые иногда показывает ТВ. Чаще всего это чьи-то любительские, домашние съемки, в отличном качестве и даже в цвете – не забудем, Германия была развитой, технически оснащенной, небедной страной. Нам и раньше попадались “сцены частной жизни”, но, честно, уровень их информации не превышал 5 % света в “лампочке Ильича”, чем сильно отставал от моих любимых немых “ужастиков” обыденности. Ромм сочувствовал моей потере, и я не оставляю надежду, что кто-нибудь с талантом и вдохновением, равным роммовскому, когда-нибудь соединит воедино хронику и монстров немого немецкого кино.

Ощущается некоторое волнение.

Хотя, собственно, чего волноваться-то. Сесть в поезд, поехать, доехать, приехать. Обычное дело. Чего волноваться-то.

И тем не менее.

Все-таки 146 часов – это довольно много. Не вообще 146 часов, а в поезде, 146 часов подряд, сплошняком.

Все-таки 9288 километров – это довольно много.

Ну ничего, ничего. Ничего.

Как-нибудь.

Люди ведь как-то ездят, и ничего.

Ладно, посмотрим.

На маршрутке до “Выхино”, на метро до “Комсомольской”, Ярославский вокзал, фирменный поезд № 2 “Россия” Москва – Владивосток, вагон 12, место 21, отправление в 21:25, до отправления поезда номер два Москва – Владивосток остается пять минут, просим пассажиров занять свои места, провожающих выйти из вагонов.

Поехали.

Москва III, Маленковская, Яуза, Северянин, Лосиноостровская, Лось, родные московские станции и платформы, после Мытищ поезд уходит на Монинскую ветку, Подлипки-Дачные, Щелково, Монино, Фрязево и далее на восток.

Непосредственные соседи – супружеская пара среднего возраста с уклоном в старший возраст.

Килька в томате и плавленый сырок у соседей. Рассуждение соседа о картошечке “Роллтон”.

Разрезание соседкой плавленого сырка на ломтики. Кусочек хлеба типа “рижского”.

Обсуждение соседями вопросов еды. Сейчас поешь сыр, а картошечку завтра.

Обсуждение другими соседями особенностей прохождения пограничного контроля на украинской границе (станция Казачья Лопань).

Обсуждение другими соседями вопросов трудовой эмиграции в Италию.

В таком возрасте, говорит один из других соседей, надо сидеть дома и вязать носки.

Обсуждение другими соседями Януковича и экономической ситуации в Донбассе.

Обсуждение другими соседями достоинств и недостатков российских городов. Для одного из участников разговора единственный критерий оценки города – ведется ли там масштабное строительство. Воронеж – хороший город, большое там строительство ведется. А Уфа – никакая. Никакого там строительства.

Этот же пассажир рассказывает о своих высокопоставленных родственниках советских времен. Секретари обкомов, директора, генералы, секретари горкомов.

Леса Московской области, если так можно выразиться, тонут в вечернем тумане.

Сломался вакуумный биотуалет. Потому что в него что-то бросили. В биотуалет не должно попадать ничего, кроме мочи и испражнений. В туалет попало что-то постороннее, чуждое туалету, и теперь туалет чинят.

Межвагонные двери открываются путем нажимания кнопочки.

“Собаки!” – тихо говорит один из других соседей неизвестно о ком.

Туалет починили. Теперь он снова готов к приему мочи и испражнений.

Подъезжание к Владимиру. Высокие современные дома на возвышенности.

Ярко освещенный белый храм на возвышенности.

Что-то белое и круглое, непонятно что, ярко освещенное, на возвышенности.

Ярко освещенные Успенский и Дмитриевский соборы, на возвышенности.

Подъезжание к платформе станции Владимир.

На платформе стоит кучка жизнерадостных монголоидов.

Стояние поезда на станции Владимир.

В вагон вошла пожилая пассажирка. Теперь, значит, пожилая пассажирка поедет из Владимира в какой-то другой город. В Пермь, или в Екатеринбург, или в Омск, или в Усолье-Сибирское, или в Биробиджан, или в Уссурийск, или, допустим, во Владивосток.

На параллельном пути остановился пассажирский поезд.

Три молодых человека и девушка вышли на платформу и перебрасываются тарелкой-фрисби. Движения перебрасывающихся тарелкой-фрисби молодых людей и девушки отточены, они, похоже, виртуозы этой игры, может быть, они и вовсе профессионалы и зарабатывают перебрасыванием тарелки-фрисби колоссальные деньги.

Мимо тарелочников-фрисбистов проходит группа жизнерадостных монголоидов, и тарелка-фрисби едва не попадает в голову одного из жизнерадостных монголоидов.

После чего тарелочники-фрисбисты покидают платформу.

Вокзал станции Владимир огромный, современный, белокаменный.

Отъезжание от станции Владимир.

Небольшой состав, составленный из цистерн, взобрался на сортировочную горку и приготовился скатиться вниз.

Проезжание в Боголюбово. В темноте проносятся слабо освещенные церковные строения.

Храпение соседа, похрапывание соседки, дружный коллективный сон пассажиров вагона.

Подъезжание к Нижнему Новгороду. Промышленные окраины Нижнего Новгорода. Гигантские емкости с какими-то, наверное, горючими веществами.

Небо впереди, по ходу движения поезда, ощутимо краснеет.

На параллельном пути стоят две пожарные цистерны.

Стояние поезда на станции Нижний Новгород.

На путях тихо дремлют неподвижные электрички.

В вагон вошел парень с чемоданом. И снова тишина, вернее, не тишина, а грохот коллективного храпа.

Трогание поезда, набирание скорости, мост, Волга, храп.

Пробуждение, выглядывание в окно – там Арматурный завод. Обычные среднерусские леса, изредка перемежаемые обычными среднерусскими полями. Промелькнули серая деревенька и небольшая станция с корявыми коричневыми товарными вагонами на путях.

Пробуждение соседей и других соседей. Обсуждение другими соседями обстоятельств гибели самолета Боинг-737 авиакомпании “Аэрофлот-Норд” в Перми. Говорят, что террористы. Может, и террористы, кто знает. А повесили все на пилота. У нас всегда стрелочник виноват.

Прибытие на станцию Киров. Вагон покинуло некоторое количество людей. В вагон вошел парень с огромным мешком.

За время стоянки на станции Киров за окном не происходит ничего интересного.

Отправление со станции Киров. Город Киров быстро заканчивается, начинаются пригороды, они тоже быстро заканчиваются.

Несколько распаханных коричневых полей. Одно из полей расположено на довольно крутом склоне. Сосед говорит, что сильные дожди могут смыть весь урожай.

Другие соседи обсуждают взаимоотношения детей, родителей, тещ, тестей, свекровей, невесток и так далее.

Диковинная водонапорная башня, форма которой не поддается словесному описанию.

В жизни самое главное – здоровье, говорит другой сосед.

В окне проплывает большая река, возможно, это Вятка.

Посреди крошечной пристанционной деревеньки стоит небольшой сталинский дом.

На краю леса стоят три отдельных фрагмента железобетонного забора, на одном из них написано “За КПРФ”.

На краю сельского кладбища стоит похоронный автобус ПАЗ. Кто-то умер, и его хоронят.

В основном наблюдается лес.

Станция Балезино. На платформе бурлит стихийная торговля. Два мужика продают пушистые пуховые платки. Для привлечения внимания потенциальных покупателей они потряхивают пушистыми серыми и белыми платками, словно некими флагами или транспарантами. Мужик толкает перед собой гигантскую тележку, наполненную плетеными изделиями из бересты. Женщина держит в руках связку разноцветных мочалок.

Мимо проехал поезд Красноярск – Москва. Мимо проехал поезд Владивосток – Москва.

Отправление. Поля, потом лес. Пассажиры молчаливы. Поешь картошечки. Да, да. И опять молчание.

Один из соседей, полковник в отставке, устроил при помощи маленького DVD-плеера просмотр фильма об истории военно-морского флота.

Меньше чем за шесть часов испанские корабли были уничтожены.

Америка вступила в клуб избранных.

Страна, не обладающая современным военно-морским флотом, обречена.

Полковник в отставке засыпает, заряд DVD-плеера заканчивается на вступлении в круг мировых держав объединенной кайзеровской Германии.

Полковник в отставке просыпается, убирает DVD-плеер и рассказывает соседкам о том, что у него пенсия двадцать пять тысяч и еще зарплата триста тысяч. Соседки ахают, одна из соседок говорит: я бы такого мужчину никуда от себя не отпустила. Другая соседка спрашивает, где же платят такие зарплаты. Полковник в отставке отвечает: на мукомольном производстве.

Время передвинулось на час вперед.

Скоро Пермь. Местность ощутимо всхолмилась. Наверное, это намек на приближение Урала.

Переезжание с одного берега Камы на другой по длинному мосту. С моста Пермь выглядит мрачновато. Заводские корпуса, дома, элеватор, серая река, серое небо.

Поезд проезжает мимо гигантского гаражного комплекса. Гаражи убоги, грязны, омерзительны.

Зато Пермь теперь – крупный культурный центр общероссийского значения.

Прибытие поезда на станцию Пермь. Маленький трактор “Владимирец” тащит по платформе почти бесконечное количество пустых багажных тележек. Многие пассажиры вышли, и никто, кажется, не вошел. Отправление поезда со станции Пермь.

Еще один гаражный комплекс, заросший деревьями, убогий, омерзительный. Около одного из гаражей расположилась компания бомжей или людей, похожих на бомжей.

Еще гаражи, и еще. Серые многоэтажные дома брежневских времен. Хаотично растущие деревья. Вообще, много хаоса.

Справедливости ради надо сказать, что из окна поезда практически любой российский город выглядит хаотичным и безобразным.

Недостроенный и брошенный гаражный комплекс, размалеванный отвратительными граффити.

И еще один заброшенный гаражный комплекс, кажется, сгоревший.

Стадо унылых коричневых товарных вагонов.

После Перми стало ощутимо больше населенных пунктов.

Поезд проезжает станцию Кунгур. Окрестности Кунгура радуют глаз – река, холмы, невысокие горы, россыпь домиков, небольшая красивая церковь.

Река, горы, скалы, сосны. Домики около реки. Чья-то баня топится настолько интенсивно, что дымом заволакивает всю округу.

Трудности с описанием захватывающих видов природы. Гораздо легче и приятнее писать об убогих гаражах и унылых коричневых товарных вагонах.

В общем, горы, сосны, долины, красота.

Незапланированная остановка на какой-то небольшой станции. В противоположном направлении проносится поезд, состоящий только из багажных вагонов. Стояние на неизвестной станции продолжается.

Стояние на неизвестной станции что-то слишком затянулось.

Вдруг – раз! – и поехали.

Через короткий промежуток времени – снова незапланированная остановка. Какой-то резкий рывок, стук – и опять тихо.

И опять движение возобновилось.

Прибытие в Екатеринбург с часовым опозданием – из-за незапланированного стояния на неизвестных станциях. Многие пассажиры покидают вагон, в том числе непосредственные соседи, а также полковник в отставке с большой пенсией и огромной зарплатой и его собеседницы. Зато появляется новый непосредственный пассажир. Новый непосредственный пассажир располагается на противоположной нижней полке и говорит, что в Екатеринбурге кругом ОМОН, кого-то, наверное, ловят или еще что-нибудь в том же духе.

Пассажиров мало, коллективный храп практически отсутствует.

Урал кончился, началась Западная Сибирь.

Один сильно пьяный пассажир упал с нижней боковой полки в проход и спит в проходе. Приходится через него перешагивать. Правда, пока еще практически все пассажиры спят, поэтому перешагивают через пьяного пассажира редко.

За окном преобладает смешанный лес.

Прибытие на станцию Тюмень с часовым опозданием. Дождь, серые постройки тюменского вокзала. На соседнем пути стоит поезд Абакан – Москва.

Сильно пьяный пассажир нашел в себе силы подняться с пола и лечь на нижнюю боковую полку, и теперь не нужно через него перешагивать.

К пассажирам вагона прибавились два парня с баулами.

Отправление от станции Тюмень.

На сером гараже граффитическая надпись: “Пыть-Ях Тюмень”.

Красивые новостройки Тюмени. Красивый торговый центр.

На автостоянке стоит расчлененный трактор “Беларусь”: передняя часть трактора отделена от задней.

Многоэтажный серый дом с веселенькими розовыми балконами. Четырехэтажный серый дом с уродливой серой пристройкой.

Открытое пространство, утыканное реденькими, почти голыми сосенками. Похоже на картинки про падение Тунгусского метеорита.

А потом опять обычный смешанный лес.

Но не только лес, много и открытых пространств. Их трудно назвать полями, это не поля, а просто пустые болотистые куски поверхности Земли.

А вот уже не смешанный лес, а березовый. Березки кривень-кие, небольшие.

Потом опять пустые пространства, потом смешанный лес, потом опять кривенькие березки.

Довольно унылая местность. Наверное, это из-за пасмурной погоды.

Посреди огромного пустого места – огромное железобетонное сооружение, заброшенное, полуразрушенное, серо-черное, чудовищное. Чуть поодаль – еще несколько железобетонных сооружений, тоже заброшенных и чудовищных. А потом опять смешанный лес.

Поезд очень быстро едет по плоской равнине Западной Сибири и триумфально прибывает на станцию Ишим, ликвидировав опоздание.

На одном из путей станции Ишим стоит грузовой состав с циклопической дорожной техникой на платформах.

Покидание поездом станции Ишим.

На одном из путей стоит ржавый остов пассажирского вагона, а рядом с ним – ржавый остов товарного вагона.

Гигантские емкости с, может быть, горюче-смазочными материалами, горы угля. Справа по ходу поезда – скопление дачных домиков.

И опять – плоская равнина, смешанный лес.

Немногочисленные пассажиры проснулись, совершили гигиенические действия и сидят тихонечко.

Непосредственный сосед читает сочинение В. Пикуля “Нечистая сила”.

Время передвинулось еще на час вперед.

По мосту через не очень широкий Иртыш. Вдали громоздятся портовые краны. Въезд в Омск, прибытие на станцию Омск.

Бело-зеленый вокзал станции Омск красив и огромен.

Ряды пассажиров вагона пополнились женщиной в розовом тренировочном костюме.

Полковник в отставке-то, оказывается, не вышел в Екатеринбурге, а продолжает ехать на восток. Просто он как-то притих, затих, и показалось, что его нет, а он есть, есть.

Отправление от станции Омск.

Современные, но не слишком красивые жилые дома Омска. Недостроенное и брошенное железобетонное промышленное здание. Недостроенное и брошенное кирпичное промышленное здание. Домики частного сектора. Бесконечная сортировочная станция.

Все как везде.

Бесконечная сортировочная станция все же заканчивается, и начинается, вернее возобновляется, смешанный лес.

Полковник в отставке смотрит Z) VD-фильм про Гитлера.

На данный момент путешествие нельзя назвать чрезмерно захватывающим.

Проведение некоторого количества часов во сне. Приятно лежать с закрытыми глазами и ощущать, как поезд стремительно преодолевает большие расстояния.

Пробуждение. Пейзаж за окном за время сна не претерпел никаких изменений.

Одинокий сарайчик в чистом поле.

Бедные селенья, скудная природа.

Деревенька, среди домов затесался совсем крошечный домик, прямо лилипутский, и это именно дом, а не сарай и не баня.

Прибытие на станцию Барабинск. Большое локомотивное депо. Рядом с вокзалом на пьедестале стоит зеленый электровоз чехословацкого производства ЧС2. Довольно странно видеть на пьедестале локомотив, находящийся в массовой эксплуатации. Такие же электровозы в изобилии стоят на путях локомотивного депо Барабинск. Обычно для этих целей используют старые, заслуженные черные паровозы, а тут – обычный, хотя уже не слишком современный зеленый электровоз. Это примерно то же самое, что поставить на пьедестал рядом с аэропортом самолет Боинг-737.

На путях локомотивного депо Барабинск много современных красивых тепловозов и электровозов российского производства. В Европейской России такие локомотивы встречаются крайне редко.

Покидание поездом станции Барабинск. Справа по ходу поезда – нечто серое, похожее на цементный завод. Но, может быть, это завод не цементный, а какой-нибудь другой или вовсе не завод.

Домики частного сектора, на одном из домиков висит спутниковая тарелка, закрывающая собой половину домика.

Перелески, болота, ровная земная поверхность.

В небольшом убогом населенном пункте – живописные руины какого-то промышленного объекта.

На небольшой станции – живописная водонапорная башня с кирпичным основанием и деревянным верхом.

Водонапорная башня на станции Чик в стиле модерн. Она великолепна. У нее тоже кирпичное основание и деревянный верх.

Смешанный лес и пустые открытые пространства.

Наступает вечер. Теперь местность выглядит еще более уныло. Скоро Новосибирск.

Вот и Новосибирск. С берега Оби открывается панорама Новосибирска с несколькими выделяющимися высотными зданиями, хотя назвать их небоскребами все же затруднительно.

Посередине Оби стоит несколько больших барж.

Поезд переезжает Обь и крадучись, со скоростью примерно пять километров в час, подбирается к станции Новосибирск. Подбирается, подбирается, и наконец подбирается.

На станции Новосибирск население вагона резко увеличивается. Соседние боковые места занимают мужчина в белой футболке с надписью Russia и женщина в розовой футболке с надписью Russia.

Отправление поезда от станции Новосибирск.

Широкие улицы и высокие дома Новосибирска. В темноте сияет зеленая неоновая вывеска “Зеленые купола”.

Наступает ночь, за окном практически ничего не видно.

Прибытие поезда на станцию Тайга. Здесь располагается большое локомотивное депо. На железных дорогах Сибири повсюду встречаются грузовые электровозы ВЛ-ю с надписями “Тайга” на бортах. Эти электровозы приписаны к локомотивному депо Тайга.

На постаменте установлен внушительный старый зеленый паровоз. Старый паровоз на постаменте – это нормально, не то что нестарый, пусть и несколько устаревший электровоз.

На соседнем пути, вплотную, стоит почтово-багажный поезд, и не видно ничего, кроме глухой серой стены багажного вагона.

Покидание поездом станции Тайга.

Приехали на станцию Мариинск, постояли, уехали.

Два нетрезвых парня в соседнем отсеке пьют пиво. Один говорит: я пить уже больше не могу.

Уже почти светло.

Прибытие на станцию Боготол.

Один из двух нетрезвых парней говорит: возьмем такси, а там по дороге решим, куда ехать – к Нинке или к Людке.

На соседнем пути стоят платформы с новыми военными машинами “Урал”.

Постояли две минуты и поехали дальше.

Два промышленных здания, кирпичное и железобетонное, в равной степени ужасающие.

Некрасивые, неряшливые домики частного сектора.

Природа уже немного не такая, как сутки назад в районе Тюмени. Лес погуще, местность попересеченнее, нет того тюменского ощущения ровной бесконечной плоскости до горизонта. Здесь природа выглядит примерно как в средней полосе.

Скоро Западная Сибирь закончится, за Енисеем начнется Сибирь Восточная, там должно быть как-то по-другому.

На некоторых поворотах можно увидеть головную часть поезда “Россия” – красно-белый электровоз и вереницу вагонов, выкрашенных в цвета Государственного флага РФ.

Недалеко от небольшого сельского населенного пункта пасется небольшая группа не очень тучного, но крупного рогатого скота.

На распаханном поле два огромных трактора К-701 “Кировец” с прицепленными к ним сельскохозяйственными орудиями производят сельскохозяйственные работы.

Время переползло еще на час вперед.

Впереди завиднелся город Ачинск. Широкая река, обрывистый противоположный берег, многочисленные дома и домики Ачинска в некотором смысле радуют глаз, особенно по сравнению со многими другими населенными пунктами на этой великой дороге.

Поезд прибыл на станцию Ачинск и практически тут же убыл. Мужчина и женщина в футболках с надписью Russia едва успели покинуть вагон.

Полковник в отставке роется в клетчатой “челночной” сумке среди каких-то неопрятных кульков. Потом нарезает помидор дольками, освобождает яйцо от скорлупы и завтракает. Возникают некоторые сомнения в том, что он зарабатывает в мукомольном производстве триста тысяч рублей. Впрочем, эти сомнения возникли с самого начала.

Остановочный пункт Ибрюль. Рядом – несколько домиков.

Остановочный пункт Юбилейный. Рядом – несколько домиков.

Остановочный пункт ж.-д. поселок. Рядом – почему-то только один домик.

Пригорки, овраги, холмы, деревеньки. Здесь гораздо более красиво, чем на юге Тюменской области, где ехали вчера.

Остановочный пункт Постройка. Рядом – ни одной постройки, если не считать крошечной будки около радиомачты. С другой стороны, почему не считать. Будка – тоже постройка. Наверное, остановочный пункт назвали в честь будки.

Часа за полтора до Красноярска начинаются горы, правда, невысокие. Буквально на глазах местность из довольно унылой превращается в умеренно поражающую воображение.

Горы, сопки, низины, деревни, большие деревни, и вот уже начинается Красноярск.

Начинается Красноярск, в общем-то, обычно – промзоны, новостройки, частный сектор в малых дозах, пути со стоящими и ездящими по ним электричками, локомотивами и вагонами.

Поезд медленно приползает на станцию Красноярск.

На соседнем пути стоит поезд “Россия” Владивосток – Москва. Он стоит несколько минут и отправляется в сторону Москвы.

А поезд “Россия” Москва – Владивосток отправляется в сторону Владивостока.

Пассажиров в вагоне стало больше на одну единицу (парень с большой сумкой). В целом их по-прежнему мало.

Из пассажиров, стартовавших в Москве, в строю остался только полковник в отставке, не считая еще одного пассажира.

Енисей!

Он широк. На другом берегу – горы.

Как любит писать в своих произведениях писатель Е. Попов, “город К. на великой сибирской реке Е.”.

Вот он, другой берег. Красноярск еще продолжается.

На бетонном заборе граффитическая надпись: “Чистая живая вода, чистый воздух”.

Окраинные жилые районы Красноярска. Районы, кварталы, жилые массивы, как поется в одной отвратительной песне.

Полковник в отставке говорит, что у него аэрофобия. Он летал на самолете один раз в жизни в состоянии сильного алкогольного опьянения.

До Магадана на поезде не доедешь, говорит полковник в отставке. С ним трудно не согласиться.

Четыре высокие заводские трубы, огромный заводской корпус. Промышленные окраины Красноярска.

Цементный завод. ОАО “Тайга”. Котлы отопительные.

Недостроенный заброшенный заводской корпус. На высокой заводской трубе надпись “1995”.

С Красноярском та же история, что и со всеми крупными городами России, – из окна поезда его толком не разглядишь.

Пока была Западная Сибирь, погода все время была пасмурная. Как только началась Восточная Сибирь, стало солнечно.

Опять трудности с описанием нереально прекрасной природы. Лесистые горы, а у их подножия течет хрустальный ручей. Да, вот прямо так. Что тут сказать. Даже как-то неловко.

Слева проплывает зеленая гора правильной конической формы.

Другая гора, неправильной, но красивой формы, покрыта травой и деревьями.

Промелькнул еще один хрустальный ручей.

Хочется умолкнуть и немотствовать. Наверное, так и надо сделать до появления облезлых коричневых товарных вагонов, заброшенных железобетонных заводских корпусов или других объектов, подлежащих сколько-нибудь внятному описанию.

Остановочный пункт Шушун. Горы, сосны, симпатичный дачный поселок. Прямо Альпы какие-то.

И еще дачный поселок, и еще много симпатичных дачных поселков. И – да, горы.

А еще, как уже было сказано, солнце, и плюс ко всему еще и какие-то совершенно открыточные белые облака.

Да. В общем. Что тут сказать.

Через какое-то время природа несколько поумерила свою невыразимую прекрасность, стала как-то ровнее. Можно перевести дух.

Непосредственный сосед, соседство с которым началось еще в Екатеринбурге, деликатен и малоразговорчив.

Остановочный пункт Косогор. Избушки на косогоре, их стены невертикальны.

Скопление тоненьких березок с обрубленными ветвями. Или отсохшими. Наверное, березки чем-то заболели и умерли.

Остановочный пункт Наливная. Справа по ходу поезда – два гигантских резервуара для веществ и скопление железнодорожных цистерн. Там наливают.

На станции Уяр стоит очень старая, но действующая электричка ЭР9П. У пристанционных домиков ощутимые проблемы с вертикальностью, они все куда-то сползают.

Почти сплошные березовые леса. Гор как таковых нет. Есть высокие холмы, овраги, низины.

Вдруг – огромные распаханные поля, на много километров. И опять березы.

Остается только написать что-нибудь о местной фауне. Дневник наблюдений за природой.

Переезд, дощатый бело-синий сарай с фирменным логотипом РЖД.

Стадо коров жрет траву у станции Заозерная.

Поезд постоял на станции Заозерная две минуты да и поехал дальше.

Проведение нескольких часов во сне.

Около станции Решоты стоит одинокий короткий фрагмент так и не построенного железобетонного моста.

Перемещение времени еще на час вперед. Осталось еще два таких перемещения.

В лучах вечернего солнца здесь все выглядит идиллически. В том числе тихая станция Ключи, несмотря на некоторую перекошенность окружающих ее домиков.

Крупная станция Тайшет в идиллических лучах вечернего солнца. Старое кирпичное депо, поросшее деревцами. Старый деревянный вокзал с элементами модерна.

Еще из детства, из семидесятых годов засело в голове словосочетание “Абакан – Тайшет”. Строили тогда такую железную дорогу.

Прибытие, стоянка две минуты, отправление.

На одном из путей стоит очень старая, но действующая электричка ЭР-22. В Москве они были выведены из эксплуатации еще в восьмидесятые годы. На борту электрички крупными буквами написано: “Изыскатель Константин Аристидович Стофато”.

Локомотивное депо изобилует новыми красивыми локомотивами российского производства, невиданными в нашей средней полосе.

Наблюдение: в Европейской России электрички посовременнее, а локомотивы постарее, в Сибири наоборот.

Тайшет – важный железнодорожный узел, здесь происходит величественное смыкание линий.

Заброшенная лесопилка, горы беспорядочно наваленных досок и других деревяшек. От длительного воздействия дождей и ветров деревяшки приобрели стальной оттенок.

Еще несколько лесопилок, незаброшенных. Здесь много леса. Лес пилят – щепки летят.

Показались скалистые горы (в данном случае это – не собственное имя). И, почти одновременно, рядом со станцией Ал-замай показались руины промышленного предприятия, отчасти даже живописные в своей невообразимой уродливости.

Полковник в отставке продолжает практически непрерывно общаться со своими непосредственными соседями – женщиной средних лет (она едет в Читу) и мужичком монголоидной внешности Сережей (он едет неизвестно куда, он всю дорогу либо пьян, либо пребывает в похмелье; это он лежал позапрошлой ночью в проходе). Из то и дело доносящихся реплик полковника складывается впечатление, что он неплохой человек.

Прекрасная ажурная водонапорная башня на станции Замзор.

Из земли торчит невысокая кирпичная заводская труба. Рядом нет вообще ничего – ни заводского корпуса, ни его развалин, – ровным счетом ничего, только трава, вдали горы, и всё. Заводская труба просто торчит из земли.

Стал слышен стук колес. Раньше рельсы были сварные (кажется, это так называется), и поезд шел практически бесшумно, а теперь слышен стук колес. Трудно сказать, когда это началось, – может, в Тайшете или в Красноярске.

Колеса стучат, и кажется, что на каждом четвертом ударе поезд тихо вздыхает.

Изящная водонапорная башня с элементами чуть ли не готики на станции Ук.

Справа по ходу поезда, на горизонте, – былинные, эпические горы. Можно, конечно, назвать их сопками, но все же это горы, горы.

Горы!

И слева по ходу поезда появились горы.

Огромное новое, с иголочки, промышленное предприятие неизвестной направленности на подъезде к станции Нижне-удинск.

Прибытие на станцию Нижнеудинск. Здесь функцию мемориального локомотива выполняет грузовой электровоз ВЛ-ю. Довольно странный выбор, как и ЧС-2 на станции Барабинск. Электровозы ВЛ-ю по сей день массово используются в грузовых перевозках.

Вагон покидает один из его ветеранов, монголоидный Сережа. Он взвалил на плечи два баула и, похмельный, ушел в восточно-сибирскую неизвестность.

Соседнее нижнее боковое место занимает полная женщина, типаж – владелица сети ларьков, но скорее в хорошем смысле.

Отправление со станции Нижнеудинск.

Длинный грузовой состав, на платформах – новенькие камуфлированные БТРы.

Мост через широкую реку Уда. Здесь все реки, даже неширокие, кажутся широкими.

Небо все никак не потемнеет, но, кроме неба, уже практически ничего не видно, и можно считать, что этот странно длинный и объемный день закончился.

Прибытие на станцию Тулун.

Роль мемориала здесь, как и в Нижнеудинске, выполняет ВЛ-ю. Наверное, не каждая станция может себе позволить старый заслуженный паровоз. Заслуженных паровозов на всех не хватает.

На платформе указатель в виде двух стрелочек – “На Запад” и “На Восток”.

В соседнем отсеке появляются новые пассажиры – женщина с грудным младенцем. Это поможет в неусыпаемом ночном бдении.

Отправление со станции Тулун.

По мосту через широкую реку. Наверное, она тоже называется Тулун.

Прибытие поезда на станцию Зима, получасовое стояние.

Аномально большое количество работающих ларьков с пивом и другими средствами увеселения на привокзальной площади станции Зима.

В вагон бесшумно впорхнула девушка в кожаной куртке, и за полчаса больше не произошло ни одного события. Стояла полная тишина, не было слышно ни коллективного, ни индивидуального храпа. Даже грудной младенец воздерживался от издава-ния звуков. По станционному громкоговорителю негромко сказали, что со второго пути отправляется скорый поезд номер два сообщением Москва – Владивосток, и поезд Москва – Владивосток отправился. Почти сразу вякнул младенец, пьяно забубнили в дальнем конце вагона, и полная тишина оказалась нарушена, но все равно в вагоне было тихо, очень тихо.

Некоторое время потрачено на сон.

Поезд постепенно приближается к Байкалу.

Прибытие в Ангарск, трехминутное стояние, убытие.

Слева по ходу поезда на фоне утренней зари неподвижно замер железнодорожный состав из цистерн и крытых вагонов, раньше такие называли теплушками.

Слева по ходу поезда наблюдаются утренняя заря и утренний туман. Где-то там, слева по ходу поезда, находится река Ангара.

Начались окраины Иркутска. Но их толком не видно, они заслонены громадьем сортировочной станции.

Поезд прибывает на станцию Иркутск-Сортировочный. Многие покидают вагон, в том числе полная женщина, похожая на владелицу сети ларьков.

При более внимательном рассмотрении выясняется, что младенец не грудной, а побольше. В частности, он уже приступил к освоению русского разговорного языка. Хотя, может быть, одно другому не мешает, можно, наверное, уже приступить к освоению языка и при этом сохранять статус грудного младенца, трудно сказать.

Грудной или негрудной младенец раз пятьдесят произносит неприятное слово “мамка”.

Поезд покидает станцию Иркутск-Сортировочный, но Иркутск на этом не заканчивается, вернее, он только начинается.

На всем протяжении от Иркутска-Сортировочного до Ир-кутска-Пассажирского Иркутск предстает в виде малоинтересных, невыразительных промзон.

Поезд прибывает на станцию Иркутск-Пассажирский.

Красивый вокзал, построенный на рубеже прошлого и позапрошлого веков, желто-бело-зеленый, аккуратный, отреставрированный.

Кое-кто пополнил население вагона, но ненамного.

Отправление поезда от станции Иркутск-Пассажирский.

Поезд идет по берегу Ангары, но Ангары не видно, на ее месте море тумана.

Поезд покидает невидимую Ангару, едет через современные районы Иркутска. Рядом с рынком возвышается недостроенное безобразное краснокирпичное здание с арочными окнами, помпезным балконом и толстой башенкой. Такие любили строить новые русские первого призыва.

Иркутск заканчивается, и начинаются горы. Через горы поезд доберется до станции Слюдянка, и начнется Байкал.

Раньше ездили не так, раньше ездили по-другому. Изначально, при постройке Транссибирской магистрали, трасса дороги шла от Иркутска по левому берегу Ангары до поселка Байкал, потом по западному берегу Байкала по так называемой Кругобайкальской железной дороге до станции Слюдянка (это южная оконечность озера), а дальше вдоль восточного берега Байкала, по нынешнему маршруту. Кругобайкальская дорога проходила (и, собственно, проходит) по очень трудному участку, она изобилует туннелями и эстакадами. С отвесных скал на дорогу то и дело валились многотонные камешки. Однажды камешек длиной примерно тридцать метров упал на поезд, погибли люди, движение было прервано на несколько дней. В конце сороковых построили ныне действующую дорогу через горы Иркутск —

Слюдянка, а Кругобайкальская дорога пришла в запустение. Участок Иркутск – Байкал затоплен, по маршруту Байкал – Слюдянка, кажется, периодически ползает поезд из одного вагона. Еще там курсируют туристические дрезины. Группа туристов может арендовать туристическую дрезину и наслаждаться видами Байкала и падением многотонных камешков.

Поезд держит курс на Слюдянку.

Опять горы, опять сосны, опять красота.

Горы и туман. Горные вершины укутаны туманом, вот оно как.

И солнце. Ясное солнечное утро.

И дачные поселочки.

Мимо проехали четыре или пять сцепленных друг с другом электровозов ВЛ-8о, без вагонов.

Дорога петляет между гор, а вдоль дороги, извините за выражение, несет свои струи прозрачная горная речка.

Рядом с остановочным пунктом Трудный кое-где на земле лежит снег.

И еще снег. Температура за бортом – плюс четыре. Пятнадцатое июня.

Поезд забирается все выше в горы. После очередного поворота открывается вид на далекие горы с заснеженными вершинами.

А далеко внизу появляется Байкал. Мелькнул – и пропал.

Накатывает волна эйфории. Потому что это действительно очень красиво. И невозможно уже иронизировать над “описаниями природы”.

И хочется, чтобы подольше длился этот прекрасный участок Иркутск – Слюдянка.

Но он уже заканчивается. Опять показался Байкал, теперь уже надолго.

Поезд петляет по серпантину, проходит туннель. Внизу – поселок Слюдянка. Если бы весь этот поселок, как он есть, перенести куда-нибудь в другое место, он бы выглядел довольно убого. А здесь он прекрасен.

Эйфория эйфорией, а наше описание следует продолжить. Поезд прибывает на станцию Слюдянка.

Приобретение на станции Слюдянка рыбы омуль. Употребление в пищу рыбы омуль. Рыба омуль вкусна.

Поезд идет по берегу Байкала. На противоположном берегу горы.

Полковник в отставке, оказывается, тоже едет до Владивостока.

На Байкале полный штиль.

Противоположный берег постепенно отдаляется.

Парень, страдающий похмельем, попросил у соседа кофе. О, спасибо. Хорошо похмеляться пивом и кофе, говорит парень и уходит похмеляться.

В Байкал то и дело впадают речки и ручьи.

Между железной дорогой и Байкалом появился лес. Байкал не видно, но он рядом.

Похмельный парень пришел и попросил нож.

Справа по ходу поезда видны заснеженные вершины.

На третий день непосредственного соседства выяснилось, что непосредственного соседа зовут Андрей.

На ровном зеркале Байкала виднеется рыбацкий челн.

Похмельный парень выпил кофе и похмеляется пивом.

И опять Байкал не виден за деревьями.

Полковник в отставке рассказывает о развитии мукомольной промышленности в разных регионах России.

Поезд опять вышел к Байкалу и долго идет по самому берегу.

То и дело мелькают небольшие прибрежные поселочки. Рядом с некоторыми домами – огородики. Что, интересно, здесь выращивают?

Кое-где вдоль берега в воду уложены бетонные или каменные блоки для защиты берега от размывания. Блоки сильно обтесаны волнами. Вода камень точит.

Штиль теперь сменился волнением. Волны, волны. Озеро волнуется раз.

Скоро Байкал закончится, и дорога уйдет на восток, к Улан-

Удэ.

На берегу Байкала пасутся три коровы.

Байкал закончился. Он еще некоторое время виднелся за деревьями, а потом перестал виднеться.

Горы справа по ходу движения тоже практически сошли на нет.

Отступила невероятная, подавляющая красота. Теперь можно продолжить повествование, вернее описание, в прежнем ключе.

Впереди Бурятия, Улан-Удэ. Вокруг – трава, деревья, ничего особенного.

Слева по ходу поезда параллельно железной дороге идет автомобильная. Пейзаж слева чем-то напоминает тюменский двухдневной давности.

Справа – невысокие лесистые горы. Сильно дымит какой-то завод.

Подъездные пути к дымящему заводу, на путях – зеленые товарные вагоны.

Вдали – деревня, возделанные поля.

Очередные промруины.

Дачный поселок с гротескно крошечными домиками.

И еще руины с торчащими в небо мертвыми заводскими трубами.

Многоэтажный кирпичный жилой дом, “украшенный” декоративными крепостными башнями. Наш дом – наша крепость.

Огромный, бесконечный поселок. Он все тянется и тянется. И он бесконечно уныл.

Небо посерело.

Местность как-то резко поблекла, поскучнела.

Остановочный пункт Мандрик.

Возможно, дальше не будет ничего интересного, хотя ехать еще очень долго. По крайней мере, ничего, подобного Байкалу или горам на участке между Иркутском и Слюдянкой. Наверняка. А может, и будет. Но это, в общем-то, и не важно. Главное, что впереди – расстояние, километры. Это самое главное. Надо просто преодолеть задуманное количество километров, беспристрастно наблюдая окружающее, а к “интересному” и “красивому” относиться как к приятному, но необязательному бонусу, и тогда путешествие будет оправданным и благословенным.

Слева появились горы и река Селенга. По мосту через Селенгу, широкую, мутную и быструю, потом по берегу Селенги. Горы отступают, Улан-Удэ наступает. Улан-Удэ начинается гаражами и резервуарами для хранения ГСМ, продолжается новыми, но не очень красивыми жилыми домами.

Поезд прибывает на станцию Улан-Удэ.

На платформе стоит группа корейцев в костюмах с кимирсе-новскими (или кимченировскими) значками. Их, наверное, интересует вагон беспересадочного сообщения Москва – Пхеньян, следующий в составе поезда Москва – Владивосток.

У вагона беспересадочного сообщения Москва – Пхеньян курят двое корейцев, один молодой и робкий, другой лет сорока, с лицом пахана.

На соседнем пути стоит поезд Владивосток – Пенза.

Женщина, торгующая мороженым, выкрикивает: морожено! морожено!

Поезд отправляется от станции Улан-Удэ.

Некоторые дома частного сектора Улан-Удэ вызывают ассоциации с фавелами. На берегу Селенги (кажется, что в центре города) – огромная лесопилка. Брежневские многоэтажки за Селенгой навевают уныние. В целом вид на Улан-Удэ со стороны железной дороги словно подтверждает правильность предположения, что дальше не будет ничего интересного.

Переползание времени на час вперед.

Поезд все время идет по узкой полосе между отвесной скалистой стеной и неширокой рекой. Сначала это Селенга, потом, кажется, другая река. Берега практически не возвышаются над уровнем воды. Вдали тянется гряда сопок (можно назвать их низкими горами). Получается, что железная дорога проходит по краю долины. Населенные пункты (деревни и маленькие поселки) редки, их вид наводит на мысль, что большинство жителей поселились здесь не по своей воле. Станции Петровский завод и Хилок, о которых нельзя сказать ничего определенного.

Довольно длительный сон, отчасти компенсирующий почти постоянное бодрствование в предыдущие три дня.

Поезд прибывает на станцию Чита.

Непосредственный сосед Андрей покидает вагон. Соседние боковые места занимают худощавый парень и полная девушка.

Некоторые пассажиры, в том числе полковник в отставке, выходят что-нибудь купить, потому что запасы продуктов иссякли, диктор объявляет, что поезд номер два сообщением Моек-ва – Владивосток отправляется с первого пути, и пассажиры бегут к вагону с пакетами, полными еды.

Поезд покидает станцию Чита.

Далее – полтора часа езды в практически полной темноте, и вот – приближается станция Карымская.

Несколько двухэтажных жилых домов с облупленной штукатуркой.

Тепловоз стоит с включенными фарами, кабина светится уютным светом.

Большое трехэтажное здание какого-то учреждения.

Повалившийся дощатый забор.

Магазин “Лилия”. Дверь с надписью “Пакгауз”. Магазин “Минутка”.

Поезд останавливается на станции Карымская.

К пассажирам вагона присоединяется семья: мама, маленькая девочка и большой мальчик.

Полковник в отставке со своим соседом-цыганом смотрят при помощи DVD-плеера бои без правил.

Трудно сказать, когда в вагоне появился пассажир-цыган со своей пассажиркой-цыганкой. Не было, не было, и вот – есть.

Пассажир-цыган солиден, бородат, речь правильная, на груди золотой крест. Пассажирка-цыганка стара, молчалива.

Маленькая девочка, только что появившаяся в вагоне вместе с мамой и братом, громко произносит: “Ни фига себе”, и поезд отправляется.

Уже почти все можно разглядеть, и, как поется в китайской патриотической песне, алеет восток. Значит, уже день.

Поезд подъезжает к станции Шилка.

Слева высятся огромные заводские корпуса, это не руины, корпуса более или менее в порядке, но, кажется, они пустуют.

Мимо проехали два сцепленных между собой электровоза ВЛ-8о.

На отдаленном пути стоят три красивых сине-голубых пассажирских вагона.

Домики на склоне сопки.

Поезд остановился.

В вагон вошли два голоса, мужской и женский. Голоса спрашивают, где их места. Вот и вот, отвечает голос-проводник. Голоса устраиваются поудобнее.

И отправление.

Слева сопки, справа сопки, между ними зеленая долина.

Еще двое суток. Целых двое суток. Ну ничего, ничего. Надо потерпеть, подождать. Вот скоро будет станция Чернышевск, потом Могоча, еще небольшое время спустя – Ерофей Павлович, а там и до Биробиджана недалеко. Развлечение.

На склоне сопки на фоне рассветного неба – покосившийся дощатый забор. Кажется, что он не огораживает ничего, кроме неба.

Одинокий деревенский дом вне какого-либо населенного пункта, просто одинокий дом на склоне сопки. Рядом с домом – огород.

Крошечный служебный домик у подножия сопки, рядом с железной дорогой, белый кубик со стороной примерно два метра, с двускатной крышей и одним оконцем. Служебный домик, судя по всему, обслуживает стоящий рядом светофор.

Ужасающий двухэтажный деревянный барак с двумя нелепыми крылечками на станции Приисковая.

На вершине сопки стоит человек и машет рукой.

Хорошее солнечное утро.

Станция Чернышевск-Забайкальский. Поезд останавливается здесь.

Промышленное предприятие, заводская труба. Много хрущевских пятиэтажек. Здание школы или, может быть, ПТУ. У входа в школу или ПТУ толпятся юные люди, уже около восьми, юным людям пора идти в школу или ПТУ, и они сейчас пойдут.

Крупный населенный пункт, большая станция.

Поезд прибывает на станцию Чернышевск-Забайкальский.

У полной девушки на соседней боковой полке звонит телефон. Полная девушка отдает по телефону указания насчет мяса. Пусть все по накладным сдаст, проверь обязательно, если что, звони.

На станцию Чернышевск-Забайкальский приполз грузовой поезд с легковыми машинами и военной техникой.

По платформе идут молодые люди криминального вида в кепках.

Никто не вышел, никто не вошел, состав пассажиров вагона не изменился.

Поезд отправляется со станции Чернышевск-Забайкальский.

На станции Могоча встречаются два поезда – Москва – Владивосток и Владивосток – Москва. Когда поезд Москва – Владивосток прибывает на станцию Могоча, на соседнем пути уже стоит поезд Владивосток – Москва. Поезд Владивосток – Москва почти сразу отправляется в сторону Москвы, а поезд Москва – Владивосток минут через пятнадцать отправляется в сторону Владивостока.

Населенный пункт Могоча расположен в широкой пойме порожистой реки. А вдали – сопки.

Недалеко от станции Амазар обнаружился остов маленького зеленого автомобиля. Такие выпускали в Советском Союзе специально для инвалидов. В народе их называли “инвалидками”. Они оснащались мотоциклетными двигателями.

Интенсивность грузового движения на Транссибирской магистрали поражает воображение. Товарные составы здесь ходят гораздо чаще, чем поезда нью-йоркского метро ночью.

Низенькое служебное железнодорожное здание с надписью “ПЧ-11, з околоток”.

На отдельном пути станции Ерофей Павлович стоит аккуратная, чистенькая цистерна с надписью “тренажер”.

Окружающая природа изменилась: сопки теперь покрыты густым лесом.

Полковник в отставке с цыганом играют в карты. Цыган организовал прослушивание современной цыганской русскоязычной песни при помощи мобильного телефона Nokia. В частности, прозвучала песня “Давай лавэ”.

На станции Мадалан обнаружилась уникальная водонапорная башня: ее верхняя часть не шире нижней, как обычно, а чуть уже.

Прибытие на станцию Тыгда. Население вагона заметно выросло. Станция Тыгда подарила вагону десять-двенадцать мужчин, занимающихся тяжелым физическим трудом. Некоторые из них (большинство) пьяны, в том числе один из трех новых непосредственных соседей. Новые непосредственные соседи моментально легли на свои полки и уснули. Наверное, они сильно устали на своих тяжелых физических работах.

Один из новых пассажиров примерно на третьей минуте своего пребывания в вагоне разбил стеклянную дверь, ведущую в предбанник перед туалетами.

Наголо бритый наглый парень спрашивает у проводницы, сколько стоит услуга застилания постельного белья. А то я не умею, я в армии не служил. Если ты такой беспомощный, я тебе бесплатно застелю, говорит проводница.

Некоторые из мужчин, занимающихся тяжелым физическим трудом, пытались пить водку, но быстро уснули. Вагон погрузился в тишину, нарушаемую разве что точечным индивидуальным храпом.

Проводница сказала, что теперь состав пассажиров будет постоянно меняться, чем ближе к Владивостоку, тем поезд все больше будет напоминать трамвай.

Вспомнилась идиллическая полупустота вагона, когда пробирались через горы к Байкалу и ехали байкальским берегом.

Отправление поезда от станции Тыгда.

Сопки практически сошли на нет. Природа снова, как и перед Красноярском, напоминает природу средней полосы.

Прибытие поезда на станцию Свободный. Состав пассажиров вагона пополнился пареньком с сумкой и мужичком без сумки. Отправление поезда со станции Свободный.

По мосту через широкую и даже отчасти величественную реку Зея.

Храп одного из непосредственных соседей.

Непосредственные соседи, соседство с которыми началось на станции Тыгда, должны выйти на станции Бурея, совсем скоро. А там, глядишь, появятся новые непосредственные соседи. Остается надеяться, что это будут порядочные, совестливые, высоконравственные, тактичные, деликатные, а главное – малоразговорчивые (можно немые) люди.

По мосту через широкую, но в этом месте пока еще не очень величественную реку Томь.

Прибытие поезда на станцию Белогорск. В соседний отсек заселяется группа военнослужащих срочной службы, демобилизовавшихся из Российских вооруженных сил.

Окончание путешествия обещает стать интересным, ярким, насыщенным событиями.

Ох, ох.

Отправление поезда со станции Белогорск.

Станция Завитая не принесла никого и ничего нового, хорошо, очень хорошо.

Дембеля куда-то ушли, но, кажется, не насовсем.

Непосредственные соседи покидают вагон на станции Бурея, как и предполагалось. На их месте пока никто не появился.

Природа за окном поражает своей среднерусской обычностью, особенно по сравнению с тем, что было вчера и позавчера.

Сейчас уже можно говорить со всей определенностью: от того измененного состояния сознания (извините за выражение), которое имело место на третьи и четвертые сутки пути, не осталось и следа. Это была своего рода экстатическая, хотя при этом ровная, спокойная радость от самого факта нахождения в таком непривычно дальнем путешествии, от того, что уже пройдено несколько тысяч километров и еще больше предстоит пройти. В этом состоянии все объекты кажутся в равной степени интересными и даже прекрасными, будь то заснеженные горные вершины, воды Байкала, электровозы ВЛ-ю и ВЛ-8о, нелепые серые гаражи или руины промышленных зданий.

О причинах возникновения этого состояния остается только догадываться. Есть некоторые основания предполагать, что дело именно в расстоянии, в пройденных километрах. Возможно, сыграли некоторую роль проносящиеся мимо пейзажи (некоторые из них были, мягко говоря, необычны). А может, это просто так получилось. В конце концов, человек способен иногда впасть в необычное состояние где угодно – на собственной кухне, на лекции по основам бухгалтерского учета или в книжном магазине “Москва”.

Еще вчера ощущались слабые отголоски этого состояния, а сегодня уже ничего такого нет. Теперь надо просто доехать до места назначения, спокойно и без происшествий, и кратко запротоколировать увиденное. Надо довести дело до конца, раз уж было затеяно это описание.

Время еще раз передвинулось на час вперед, в последний раз в этой поездке.

Среднерусская равнинность опять сменилась сопками, и поезд петляет между ними.

Проехали два туннеля – поменьше и большой.

По вагону трудно ходить – его все время мотает из стороны в сторону на поворотах, когда поезд объезжает сопки.

Еще туннель, совсем короткий. И почти сразу еще один.

В облике станции Облучье есть что-то курортное: розовобелое здание вокзала и спускающаяся к платформе парадная лестница с синими перилами и белыми балясинами.

Поселок Облучье расположился между двух сопок. С высоты открывается красота.

Сопки мало-помалу обретают масштаб гор.

Белый служебный железнодорожный домик, рядом, подбо-ченясь, стоит суровый дядька с топором.

Поезд въехал в Еврейскую автономную область, постоял минуту на станции Бира.

В Еврейской автономной области природа снова становится плоской. Только где-то далеко, на горизонте виднеются сопки.

Пыльные, унылые окраины Биробиджана. Серые советские дома и промышленные объекты.

В Биробиджане долгое время жил один из двух нынешних главных раввинов России Адольф Шаевич. Он работал в Биробиджане инженером, кажется, в строительстве. В какой-то момент он понял, что еще год-два в атмосфере советской стройки, и он окончательно сопьется. Тогда он поехал в Москву, пытался там устроиться на работу, как-то прибился к синагоге (будучи обычным советским атеистом), по случаю попал на раввинские курсы в Венгрию, постепенно уверовал во все, во что положено веровать раввинам, и со временем стал главным раввином России. Необычный случай биробиджанского еврейского счастья.

Амур широк, мост через него длинен (больше двух километров). Поезд едет по Хабаровску, стоит на станции Хабаровск, потом еще долго едет по Хабаровску.

Покосившийся частный сектор Хабаровска; маленький домик сползает в овраг, если не принять мер, он скоро туда окончательно сползет.

Двухэтажные деревянные дома барачного типа, мрачные, рассохшиеся.

Новые дома Хабаровска, обычные.

Очень большой город, поезд все едет и едет по нему.

И вот наконец он заканчивается.

В Хабаровске были обретены новые непосредственные соседи – молодая семья (прапорщик, его жена, их сын Арсений лет трех) и пожилая дама.

А на соседних боковых местах тоже появились люди – мужчина и женщина.

Утренние дембеля так пока и не появились.

Поезд выходит на финишную прямую.

Отвратительно, когда взрослый человек заговаривает и заигрывает с чужими детьми в духе ути-пути, хочешь конфетку Сейчас этому идиотскому занятию предается взрослый человек из соседнего отсека.

Взрослый человек из соседнего отсека говорит ребенку Арсению: скажи “рыба”, ребенок Арсений говорит: “ыба”.

Полковник в отставке говорит кому-то по мобильному телефону: все, уходи из дома.

Поезд переезжает по мосту широкую реку Хор и менее широкую реку Подхоренок.

Поезд прибывает на станцию Вяземская и, постояв, убывает.

Непоздний вечер, ехать осталось чуть больше десяти часов. В контексте этой поездки десять часов – мизерный, исчезающе малый временной интервал, но вообще-то это много, ни один поезд Москва – Петербург не идет так долго.

Вагон полон, как и в самом начале пути. Все хотят добраться до Дальнереченска, Спасска-Дальнего, Уссурийска, Владивостока.

Странно сейчас вспоминать, как поезд отправлялся с Ярославского вокзала, проезжал мимо Яузы, Северянина, Лосиноостровской, Мытищ, как сломался вакуумный биотуалет, как непосредственные соседи, самые первые, говорили о плавленом сырке и картошечке “Роллтон”, как полковник в отставке рассказывал о своей огромной зарплате, как три парня и девушка перебрасывались тарелкой-фрисби во Владимире. Сейчас это все воспринимается как эпизоды какого-то малохудожественного фильма.

Слева по ходу движения поезда, вдали, – сопки. Вокруг много деревьев.

Слева проплывает одинокая сопка, по форме напоминающая Фудзияму.

Станция и населенный пункт Бикин. Вышка-штырь на высокой сопке. Старые дощатые двухэтажные дома. Более новые кирпичные дома.

На станции Бикин к поезду подошли родственники то ли прапорщика, то ли его жены, и ребенок Арсений остался в Би-кине с родителями то ли прапорщика, то ли его жены.

Бикин – широкая река. Поезд переезжает ее по мосту.

Это последняя станция, относящаяся к Хабаровскому краю. Дальше будет Приморский край.

Станция Лучегорск, Приморский край.

Уже темно, за окном ничего не видно.

В вагоне спокойно, даже как-то уютно. Прапорщик и его жена читают что-то на верхних полках. Пожилая дама дремлет. Полковник в отставке играет с цыганом в карты. Дембелей что-то не видно.

Надо, наверное, лечь спать. А завтра рано утром посидеть у окна, когда поезд будет идти по берегу Амурского залива, и приехать во Владивосток.

Сон, пробуждение. Уссурийск.

Прапорщик с женой вышли, вышло большинство пассажиров вагона, и вагон снова полуопустел, как в районе Байкала.

Скоро пять утра, а за окном все еще ночь, ничего не видно. В Москве в это время уже совсем светло. Приморье все-таки гораздо южнее Москвы.

Вдруг выяснилось, что дембеля, погрузившиеся в Белогорске, все это время ехали в вагоне, и их было не слышно не видно.

Полшестого, по-прежнему темно.

Переезд, длинный двухэтажный дом. Светофоры, огни. Маневровый тепловоз и три товарных вагона.

Все-таки немного светлеет.

Два электровоза тащат дикое количество вагонов.

Станция Угольная, последняя перед Владивостоком.

На соседнем пути стоит пассажирский поезд Владивосток – Иркутск. Огромный новый красный электровоз ЭП1 дает свисток и утягивает свой состав в сторону Иркутска. А поезд Москва – Владивосток отправляется в сторону Владивостока.

Поезд идет по берегу Амурского залива. Амурский залив в тумане.

Идет сто сорок шестой час поездки.

Постепенно светлеет, значит, это уже день.

Вдали на Амурском заливе маячит какой-то темный объект – островок, сооружение или, может быть, судно.

Небольшой, кривенький, жалкий пирс.

Вереница старых двухэтажных розовых жилых домов. Автосервис “Субару”.

Огоньки какого-то судна на Амурском заливе.

Пирс, облепленный множеством катеров.

Катера, катера, катера. Их очень много.

Высокие жилые дома на сопках.

Квартал новых разноцветных трехэтажных домов не особенно красивых. Наверное, это элитный жилой комплекс. Маленькая новая церковь.

Несколько старых ветхих домов, на одном из них вывеска ^с Автоматика”.

Поезд прибывает на станцию Владивосток. Теперь его следует покинуть. Как говорится, поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны.

146 часов закончились.

Дальше не особо интересно. Блуждание по Владивостоку, поездка на остров Русский, опоздание на самолет в Москву, знакомство с Василием, Николаем и Андреем, все же вылет в Москву, девять часов монотонного полета, прилет в “Домодедово”, автобус № 308 до Домодедовской, на такси домой по Кольцевой дороге. Отсутствие сопок, отсутствие заснеженных горных вершин, отсутствие быстрых прозрачных горных речек.

Ну и хорошо.

Весь этот текст, кроме двух последних абзацев, был написан в поезде № 2 “Россия” Москва – Владивосток при помощи коммуникатора НТС Р4350, которому автор выражает искреннюю благодарность.

Громада аэропорта: просверк дробящихся граней + вертикальная симфония стали + белое безмолвие купола. На куполе: снег + вороны + закат.

Зима. Конец января. -16 °C.

Аэропорт: бомжи вовне + пассажиры внутри. Двери строгого стекла. Привратники в зеленом, с автоматами:

– Пачпорт?

Моя голограмма в их руках. Меня увидели:

– Здравствуйте, Николай Семенович.

– И вам не хворать.

Вхожу в сверкающее тепло.

Оно пахнет лучше, чем холод снаружи. Там: бомжи + собаки + моча тех и других. Здесь: свежесть пластикстеклостали + мммм… запах эдакий… как бы сказать… дачный какой-то… прямо как у нас с мамой в Крекшино… яблочками в саду августовском попахивает.

Атмосферный дизайн.

Приятственно и успокоительно.

И все для пассажира обустроено.

Мне, холостяку, в этой громадине найдется уютное местечко. Нынче встал засветло. Не по будильнику, а сам по себе: тревога внутренняя. Как обычно перед полетом. Редко летать приходится, признаюсь. Работа сидячая, а курьерская служба в Палате знатная. В общем – волнуюсь каждый раз. Было не до завтрака: керосинка + чайник + хлебмасловаренье? Долго + обременительно = невозможно.

Ранние рейсы: особенное беспокойство + суетливость + раздражительность. И ложные страхи, ложные страхи…

– Сударыня, где здесь можно принять душ и побриться?

– Третий подвальный этаж, сударь.

Прекрасно… Можно: помыться + побриться + позавтракать = расслабиться. Но надобно оглядеться: в новом аэропорту был год назад, промельком: опаздывали с Коровиным. Даже толком тогда не осмотрелся: глупость оного + моя доверчивость + идиотизм департамента.

Задрал голову: размах + недюжинное художественное усилие.

Впечатляет.

Купол светел и огромен.

Уникальный акустический эффект: каждый голос, отразившись от него, возвращается к источнику усиленным.

– А?

– А-а-а-а-а-а!

Воплощенный принцип государственности: каждый подданный да услышан будет.

По купольному окоему – верные сыны России: цари, святые, космонавты, большевики, великомученики, духовидцы, ученые, герои.

Курчатов + Грозный + Радонежский + Буслай + Калашников + Кутузов + Муромец + Матросов + Столыпин + Сталин + Невский + Кронштадтский + Ленин + Колчак + Петр I + Гагарин + et cetera. Сияют лица радужным разноцветьем.

Красиво. Амбициозно. Государственно.

Парят в воздухе светящиеся строки гимна:

Голова кружится. Моя шея, в отличие от поясницы, гибкостью никогда не отличалась. Ежели кланяюсь я, то всегда в пояс. До кивка тупеем мне еще годиков семь по монечке пальцами тереть. А уж потом я так кивну, что: содрогнутся + затрепещут = зауважают.

Пассажиров не так много. Все издают звуки под куполом. Проба гражданского голоса. И возвращается к ним государственное эхо…

Вообще, признать надо, мало соотечественники нынче зимой в отпуск летают. Причин на то много. И в основном – экономические. Но нет правил без исключений. Мне в Палате дали отпуск. Столоначальник решил так. А я не держусь за сентябрь. Я пластичный во многих смыслах. Надобно уметь: жить легко + служить легко.

Из Египта вернусь аккурат к Масленице. Надобно: блинов у “Петровича” наесться + выпить водочки + послушать балалайку = ощутить праздник.

Но – мыться пора.

Время терпит, можно не спешить: вышел загодя. Как говорит обновленный столоначальник наш: не надобно торопиться, но требуется поспешать. Философ.

Сдаю нехитрый багаж свой. Отправляюсь вниз.

Здесь все просто и доступно: пятьдесят копеек помывка в душе, ванну принять – рубль. Баня – тоже рубль. Отдаю казен-най талон на помыв, прохожу в душевую. Не я один помыться здесь решил: в душевой пар + рыла-тела мужеския. И это понятно: горячая вода зимой токмо у первоклассников. А я человек класса третьего. Так что для нас: баня по субботам + помыв в общественных местах по талонам. Экономия государственная, обойебиеё…

Ничего не попишешь, г-н третьеклассник.

А все-таки, мать вашу, хороша водичка горячая с утра! Плешь свою подставишь под нее – и все тревоги тяжкия + страхи ложныя + попечения ничтожныя утекают винтом в дыру половую. Сила стихии. Aqua vitae… Так бы и стоял вечно, плоть водой буравя + обструивая. Но – мыться надобно. Необходимость! Хотя, признаться, я бы с удовольствием не мылся, а просто стоял бы под душем и стоял. Десятилетиями.

Говорят, что человек первым у себя то моет, чем силен. Я сперва лицо мочалом тру, потом – плешь, затем – огузье, а опосля – муде. Такова моя телесная иерархия. Вообще же, тело мое рыхло. В мамашу. Папаша покойный жилистым был, а мамаша: дебела + белотела + сварлива + слезлива + скупа + пуглива + обстоятельна + добросердна.

О-мо-ве-ни-е те-ле-со-в моиииииииих зе-ло слааааааадооо-оостраааастнооооооо.

Помывшись, в простынь заворачиваю тело чистое и следую в цирюльню. А места все заняты! Не я один такой умный. Сидят в зале пятьдесят рыл перед пятьюдесятью зеркалами и бреются пятьюдесятью бритвами стальными. Картина истинно Данта достойна!

И это понятно. Электрический ток – государственное дело. Течь ему не везде положено: госучреждения + первоклассники. Керосиновая лампа в доме – не прихоть. Занимаю очередь. Достоявшись, сажусь: помазок + мыло + бритва + ловкость рук. Хорошо после душа горячего лезвиё щетину режет.

Побрившись, прыскаю на физию свою одеколоном из неприлично огромного пульверизатора. Лицо мое: округлость + серьезность + приветливость + ответственность. Не зубоскалом уродился, не шалопутом. Но и не молчуном сумрачным. Как говорит столоначальник:

– Ты, Савушкин, служить легко умеешь.

Такая похвала у нас в Палате дорогого стоит.

И вот закон телесности моей: как побреюсь, так сразу по-большому сходить хочется. Хотя, признаться, вчера поужинал совсем неплотно, по-холостяцки: свеколка вареная + вчерашняя картошка + огурчик соленый + кусочек мамашиной ветчинки + кусочек селедочки балтийской + конфетка “Стратосфера” + чаек-маек.

Удивительна сила привычки…

Отхожее место здесь (без иронии) превосходно: просторно + светло + дизайн + атмосферный дизайн + музыка + смыв водоструйный.

Почти как в Палате.

Дома, признаться, облегчаться не очень удобно: сухая труба + второй этаж + запахундрия злоебучая, ползущая соответственно из выгребной ямы в подвале. Сливать каждый раз – воды не напасешься. А за водой на колонку не находишься. Посему паллиативчик: трубу затыкаю тряпицей.

Вот поэтому бриться я стараюсь в Палате. Прихожу пораньше. Там туалеты просторныя: кафель + зеркала + сушилка для рук + отличная, мягчайше-деликатнейшая подтирочная бумага европейского производства.

Облегчившись, одеваюсь, следую наверх.

Прекрасно!

Едешь по эскалатору чистый, побритый, облегченный. Готовый к отпуску.

Теперь не грех и позавтракать.

Здесь три закусочные имеются: китайская + арабская + русская. Так сказать, пища родных миров. Ежели я в отпуске, по-церковному – путешествующий, приравненный к больному, стало быть, могу себе позволить отступление от национальной кухни. И не токмо.

Иду в арабскую харчевню.

Усаживаюсь.

И тут же вспоминаю: арабы не пьют.

Черт! Все-таки с утра голова не очень хорошо работает.

Слава богу, что вспомнил вовремя.

Встаю с извинениями перед девицей черноглазобровой, подошедшей уже со стаканом знакомого напитка: кефир + зелень. Нет! Не для того Николай Савушкин в отпуск отправляется, чтобы по-тверезому жевать. Рахмат, магометане!

Выхожу. Направляюсь к китайцам, а потом передумываю: у китайцев завтракать смысла нет. Великая китайская кухня для полноценного обеда предназначена.

Иду в наш трактир. Быстро заказ делаю: 150 г ржаной + огурец соленай + блинцы пашаничныя + икра чавычовая + смета-нушка + оладьи + мед + чаек китайскай.

Выпиваю, закусываю, поправляюсь.

Готовят здесь порядочно.

…А в мае 1980 года случилось так, что она поехала из Москвы в Пермь.

Школьная закадычная подруга Настя Авдюкова, геолог, три года назад попавшая на Урал по распределению, выходила замуж за инженера-пермяка. Годовалая Таня оставалась на дневное попечение старой соседки Макаровны и вечернее Володи, благо ехала Лена всего на день, плюс два дня в дороге.

Она едва не опоздала, рассчитывала быть раньше, до Ярославского вокзала прямиком, но электричка неожиданно встала на сорок минут после платформы Лось. Володя не провожал – с работы сразу к дочке.

Лена ворвалась в купе, бросила сумку и села, смутно что-либо видя из-за мчащего в ней кровотока, но краем порозовевшего, как и вся она, уха засекла: грохнули двери, лязгнули составы, поезд тронулся.

Она глубоко вобрала душноватый воздух и медленно выдохнула. Напротив нее, на вешалке, между полкой и дверью, висел военный китель, золотилась звезда на погоне. За столиком сидели двое: один молодой, в голубой майке, другой старше, в белой.

– Здрасте, – она растерянно засмеялась, натягивая на колени сбившееся сиреневое платье.

Поезд неловко шел, позвякивая и пошатываясь, как будто учился ходьбе.

– Евгений, – румяный парень в голубой майке поднялся, сделал шаг, вагон дрогнул, и он схватился за верхние полки, показав небольшие миловидные мышцы. – Женя.

Поезд, словно добравшись до более взрослых земель, пошел бойчее.

– Лена.

– А мы, кажется, знакомы, – ровный голос второго пассажира прозвучал четко, даже сквозь нараставший перестук, и она сразу же его узнала: часто встречала в Минобороны, когда работала в службе тыла. – Вадим, – человек коротко кивнул темной, с легкой залысиной головой.

– Вам далеко, Лена? – у Жени была наивная улыбка и гостеприимная расщелина между зубами.

– До конца.

– Не, мне раньше, – вздохнул и заморгал.

Зеркальная дверь отъехала, пропуская сухую проводницу в синей форме и с синими подглазьями. Все протянули билеты. Зазвенели монеты за белье. Тупой стук закрывшейся двери подхватил перестук колес, ставший громче. Поезд бежал.

Лена придвинулась к Жене ближе, а значит, ближе к окну. Поезд с резвой насмешкой бежал в обратную сторону мимо станций, которые она недавно проехала на электричке. Знакомая березовая роща, свалка с ржавым остовом “жигулей”, мелькнул их вишневый дом, где муж, возможно, уже был с дочкой, через секунду – зеленый дом Макаровны: может, Танечка еще у нее.

– Белье надо взять, – Лена встала.

– Этточно, – сказав в одно слово, взмыл Вадим и бросил Жене: – Посторожишь пока, ладно?

В коридоре они попали в маленькую очередь. Вадим обернулся, Лена оказалась с ним лицом к лицу. У него были серые глаза под черными вразлет бровями.

– Красивое платье, – сказал тоном заговорщика. – Ситец?

– Штапель.

– А я вас давно заметил. В столовке вместе стояли… Было? Еще на лестнице каблуками цокали… Цокала… Можно на ты? Каблуками… А я курил и хотел… – Сильная волна толкнула Лену ему на грудь, Вадим придержал ее, одновременно приобняв. – Хотел подойти… Ты где сейчас?

Они посторонились, пропуская людей с бельем, сунулись к безмолвной размашистой проводнице. Когда они понесли свои волглые, пахнущие тестом пачки, солнечная вспышка озарила коридор, и у обоих блеснули кольца.

Женя пошел за порцией белья, Вадим с Леной снова остались вдвоем, стали застилать: она – верхнюю полку, он – нижнюю, спинами друг к другу, тихо толкаясь локтями и нежно ударяясь попами. Вокруг обильно летали пылинки с матрасов, мерцая на свету, как драгоценные. Вадим справился быстрее, сел поверх одеяла за столик, Лена, по-свойски охлопав подушку, посмотрела в окно, и вдруг это вялое кружение светлой пыли, обычно неприятное и душное, отозвалось в ней сладким замиранием, предчувствием какого-то волшебства.

– Так ты где теперь?

– Недалеко, тоже в центре. Там график полегче. Тема все та же: котельные, ЦТП…

– Жалко, что от нас ушла.

– Почему?

– Я бы с тобой познакомился, – сказал он убежденно.

Вскоре Вадим достал из чемоданчика бутылку коньяка “Двин”, Женя палку колбасы из прозрачного пакета, откуда торчал еще букет колбас, Лена выложила плитку шоколада “Салют” и принесла всем чай от проводницы. Вадим поднял стакан с коньяком “за нашу спутницу и за ее большое счастье, человеческое и женское, и чтоб больше было приятных минут”. “Я обычно вино пью”, – Лена пригубила. Женя рассказал, что едет в отпуск к родителям в пригород Кирова, ему двадцать пять, барабанщик в Москве в оркестре при ДК “Железнодорожник”. Вадим сказал, что он до Глазова – инспектировать воинскую часть.

– Сейчас в Москве дурдом начнется, – он возюкал пальцем коньячную каплю.

– В июне, – сообразила Лена. – У меня муж говорит, радуйся: в Подмосковье сидим. Хоть спокойно все, без приключений.

– Чудаки! – Женя развел руками, оправдываясь перед кем-то невидимым. – Олимпиада! У нас – Олимпиада! Это же раз в жизни такое… Когда еще будет? В другой жизни, наверно… Я бы мечтал на Олимпиаду попасть! А так, вы знаете, я Москву что-то не очень… Дома тишина тишиной, рыжики зеленые, цвета иголок, вкус еловый, таких нигде нет… Обидно: отпуск кончится, они только пойдут. На Вятке жизнь особая… – Он мягко растянул губы навстречу своим словам.

– Не скучно? – спросила Лена.

– Мне скучно не бывает, – перевел на нее улыбку: – Давно замужем?

– Три года.

– Этсрок! – Вадим поднял стакан. – За исполнение всех желаний, лишь бы всё понравилось!

– Не, я не женат… – Женя, влив в себя коньяк, мгновенно прибавил в румянце. Лена смочила губы, стала разламывать на обертке шоколад. – Есть одна… в Кирове… вроде как невеста… Правда, старше меня и с ребенком. Да мне какая разница… Лишь бы хорошая была. У вас есть дети?

– Дочка.

– Сын, дочь, – Вадим звякнул кольцом по подстаканнику. – Взрослые почти. Я-то уже матерый, тридцать шесть. Но по мне: все только начинается! Или старый я дед, а? Твой какой приговор? – он обращался к Лене, шевеля крутой приподнятой бровью.

– Молодой, конечно, – сказала она, прожевывая шоколад.

Пронеслась очередная платформа с туманными, как в пене, направленными на поезд лицами, среди которых Женя, кажется, углядел что-то, заставившее его заморгать:

– Едем, рай кругом, природа, солнце… Выйдешь – быстро огребешь. У нас в Кирове тишина, и то – бывало, гуляешь по городу, тут к тебе мелюзган: “Ты с какого района?” – “Тебе какое дело!”, а за ним повыше подходят. Прическа у меня, – он встряхнул светло-русым каре. – От Москвы отъедешь – сразу огребешь.

– Часто огребал? – спросил Вадим поощрительно.

– Не, я карате занимаюсь. В Москве, в Сокольниках. Говорят, скоро его запретят. Карате страшнее пистолета. Сейчас по Союзу много случаев, когда приемами на тот свет отправляют.

– А ты знаешь приемы? – Лена подалась к нему с интересом.

– А покажешь? – перебил Вадим, как бы поддразнивая.

– Лучше не надо…

– Ладно, не пугай. Я пуганый.

Выпили третий раз и увлеченно заговорили о драках, видимо, чтобы при бабе не говорить о бабах.

Они сыпали историями, соревнуясь, будто бы угодив в азартную игру, и все время посматривали на нее, то ли как на судью, то ли как на приз. Она тоже стала пить, уже не понарошку, глотками, смеясь звонко, все звонче и звонче, втягиваясь в игру, крутя темной головой (вчера постриглась, челочка прореженная, сквозная, с ветерком, в купе душно, но челка с ветерком), даря блестящие темные глаза одному и второму

– Мой знакомый по Ленинграду шел, – задорно сообщил Женя. – Прохожего просит: “Дай прикурить!” Тот ему в морду хрясь: “А пожалуйста?” Вроде ужасно, но вежливость тоже нужна.

Вадим усмешкой подавил зевок:

– Я бы его этими сигаретами накормил. Я когда служил, один боец посылки у нас в каптерке крысил: сахар, колбасу… Курево внаглую воровал. Мы его поймали – папиросы жевать заставили.

Лена кокетливо повела головой:

– Он так умереть мог…

– Не всю пачку. Две, три цигарки он у нас съел.

– Жестоко! А я про цигарки вспомнил! – Женя сделал одинокий глоток. – У меня приятель Леха, глаз косой, каша во рту, зато на трубе молодцом играет. Идет он по улице у себя в Костроме, видит: цыган толстый курит. Леха к нему: “Цигаркой угостишь?” Тот не понял и на него – упал прямо, обхватил и душит… Ручищи здоровенные, как два удава. Хорошо, люди оттащили.

– И я не поняла.

– И я, – Вадим затарахтел кашлем и присосался к чаю.

– Цыгану послышалось. Вместо цигарки – цыганка. Я говорю: Леха, сходи к логопеду, твоя непонятная речь чуть к трагедии не привела!

– Что-то все время твоих приятелей колотят… – Вадим нахмурился с ироничной тревогой, Лена залилась женским звонким хохотком, и, решив не отставать, малодушно зазвенели подстаканники.

– Тебя что, никогда не били? – Женя заполз на стол румяными, как его щеки, локтями. – Повезло…

– Бабуся в детстве крапивой стегала.

– А в армии?

Они дрались, решила Лена. Они дрались за ее внимание, стремились оба ее поразить и одолеть один другого. Химическая формула страсти: алкоголь, двое мужчин, одна женщина, замкнутое пространство, и, может быть, тряска, и духота, и май…

– В армии нормально было, – сказал Вадим значительно. – В армии вообще нормально. Мелочи бывали… В армии все на пользу… Я в Туве служил, мотострелковая дивизия. Вот кругом – да, было лихо. Если вдруг война – тувинцы первые к американцам перебегут. Я всегда с ними дрался, когда в увольнение ходил. Однажды ко мне трое пристали, пьяные: “Давай деньги!”, я говорю: “Даю!”, двоих столкнул лбами, аж треск пошел, третий побежал, а я его догнал – камнем. Поднял камень с дороги, швырнул и попал ему точно в копчик. Он аж согнулся, на землю лег и пополз от меня. По-пластунски. С ними только так… Мне на днях из Кызыла письмо прислали: первого мая там кошмар был. Шесть трупов. Может, больше. – Уже не сдерживаясь, он основательно закашлялся в гладкий, похожий на снежок кулак.

– Да ладно… – Лена смотрела на его кулак с теплотой, словно желала растопить.

– Парк в Кызыле, танцплощадка крошечная, – махнул рукой, так и быть: расскажу. – Народ танцевал, русские, в городе почти все русские, кто-то на площадку дымовую шашку бросил.

И со всех сторон налетели. С ножами на площадку, и резали. Площадка огороженная, наши в ней прыгали, как звери в клетке. Выбегали, защищались чем могли. Против ножей-то. У скамеек ножки были вырваны, по всему парку трава кровавая… Есть информация, – он понизил голос, – это латыши тувинцев настроили.

– Латыши? – переспросила Лена завороженно, как будто маленькой слушает страшную сказку.

– Латыши нас не любят, они в Туву часто ездят, “Волги” перекупать подешевле, а сами воду мутят. Погоди, почему я про Туву? – Он покосился в окно, где темнел еловый, вечно усталый лес, и обличительно зыркнул на Женю. – Ты об армии спросил! Как ты спросил: били? Правильно говорят: без армии не мужик. Поэтому я дальше пошел по военной линии. Нравится мужиком быть. Один летчик так говорит, мой товарищ, он серьезный военный, Руцкой фамилия: “В армии если поставил себя как камень, тогда вырастешь до скалы”. Красиво сказано? У нас в сушилке бушлаты висели. Я в наряд пошел дрова рубить и перепутал – чужой бушлат взял. Поработал, значит, вернулся, локти грязью испачканы. Меня этот самый встречает, старослужащий: “На хрена тебе мой бушлат?” – “Извини, – говорю, – можешь мой поносить”. – “Стирай. Ты испачкал, ты стирай!” – “Не буду”. – “Ты чего это?” – “Ничего это”. Я молчу, он молчит. Он крепкий бычок, я зачуханный салага. Он говорит: “Тебя научат”, мол, другие дружки его поддержат, я говорю: “Сначала ты научи!” и дальше молчу. И вокруг молчат. Чувствую: давлю его своим молчанием. Я его даже пальцем не тронул. Я его молчком победил. Я его молчанием в котлету превратил. И никто не вмешался. С тех пор все меня признавали. – Вадим замолчал, Лена замедленно хлопнула ресницами, он поймал этот аплодисмент, довольно потянулся, уничтожающе спросил: – А ты служил?

Они как будто боролись все это время на руках, и если бы они сейчас начали бороться на липком столике – это было бы уместно. Просто слишком трясло, нормально не поборешься.

– Служил, куда денусь. В оркестре. В Северном Казахстане, в железнодорожных войсках, – отбарабанил Женя. – Выпьем еще?

От нового прилива коньяка его лицо стало цвета морса. Лена отметила это с беспокойством, которое немедленно сменилось любопытством, ведь он пообещал: “Нет, а я расскажу про настоящую битву!”

– Я в последнем классе учился и на каникулах полетел в Красноярск, к своему дяде Юре. Ну, и в первый же вечер танцы пошел искать. А он меня еще отговаривал: не ходи никуда. Нашел я какую-то школу с дискотекой. Смелый был, меры не знал. Немножко потанцевал, вижу: отдельно на стуле парень сидит, нога на ногу, и по годам давно не школьник. Танцую, рядом девчонка. Приятная, как я в полутьме увидел. Я порядок понимал, кричу ей: “Ты с кем?” Она кричит: “Ни с кем!” Я ближе, вроде вместе танцуем, за руку взял. Слышу: парень со стула чего-то кричит, кого-то зовет. Гляжу: к нему подбегают двое, он им на меня показывает. Я девчонке: “Ты его девушка?” – “Не его! – кричит. – Но он здесь главный!” Тут эти двое налетели и давай меня к выходу тащить. Вывели на лестницу, в грудь пихают. “Тебе что здесь надо?” – “Потанцевать хотел”. – “У нас Егор все решает. Он решает, кто с кем танцует. Иди отсюда. Это он решил. Он велел тебе рожу разбить, беги давай, у тебя десять секунд”. Стал я по лестнице скорей подниматься и вдруг, не знаю, что на меня нашло, развернулся и с разбега обратно туда, откуда вывели, оттолкнул их и в темноту, под музыку. Парень все сидит, нога на ногу, я налетел и кулаком в лобешник. Он как сидел нога на ногу, так и упал.

А я ему ногой в рожу. Кто кому разобьет? Получай! Музыка громкая, но я услышал или показалось: нос у него хрустнул. Дальше сзади чем-то оглушили, бутылкой, наверно. Обрывками помню: лежу и бьют, лежу и бьют. Очнулся на улице, нога не идет, хорошо, дядя рядом жил. Так на одной ноге, под собачье гавканье, я к нему допрыгал. Ночь уже была. Добрался. К счастью, не перелом, вывих, лицо и тело в синяках. Не так уж и сильно били. Побоялись убивать. Может, они в душе благодарны мне были. Я же их хозяина и опрокинул, и потоптал… Хотя я их всех умыл! Это им за их несправедливость!

– Тебя умыли! – раздраженно возразил Вадим.

Лена подумала: какие похожие истории они рассказали. Оба не побоялись того, кто намного сильнее и не один, с ватагой сподручных. Она вдруг поняла, что враг, которого каждый победил в рассказе, – это сидящий напротив: Вадим – Женю, Женя – Вадима. Но Женина история задела ее глубже: он пострадал, и его было жалко.

– Молодец! – выдохнула порывисто. – А если бы они руку тебе повредили? Ты бы никогда не смог барабанить…

– На танцы идешь, будь готов: попляши, – рубанул Вадим, точно иностранец, путано воспроизведший какую-то русскую народную мудрость.

Лена подумала: весь их разговор – самцовские пляски, и хотя она сидела сбоку, на самом деле была в самом центре. Среди этого возбуждающего ее боевого трепа она была – слабая, безнадежно отставшая от них, не знающая настоящей жизни, риска и ярости, физических побед, боли, спелой тяжести мышц, счастья наносить удары – просто самка. Оба рассказчика очаровали ее и смутили, но втайне она выбрала из двоих ровесника Женю. Почему – она сама не знала. Возможно, в рассказе Вадима было нечто напомнившее ей заполошные грубости мужа, а Женин по-вятски квакающий, восторженный рассказец был веселее, мягче и как будто сулил ей заботливую ласку

– Танцы – дело такое, – Женя опять широко улыбнулся, показывая расщелину, в которой застряла чаинка. – В деревне в клубе летом было… Я у бабушки гостил… Ребята вместо танцев стенка на стенку пошли.

– Из-за девушки? – спросила Лена.

– Девушки все поделены. Симпатичные заняты, их ягодками называют, остальные в стороне пасутся. Из-за музыки! Один заорал: музыка не нравится, ставь другую. Половина поддержала. Половина не согласные. В итоге магнитофон сломали. Потом полгода музыки не было. Да, с такими негодяями сложно коммунизм построить… – Он длинно вздохнул. – Партийный?

– А как же.

– А славно на поезде… Если глаза закрыть, как на санках. Правда?

– Я лететь хотел. Ты чего, самолета боишься?

– Я ничего не боюсь. Мне близко.

Вадим разлил всем коньяк и резко отстранил стакан от протянутых стаканов:

– Не чокаясь. За погибших.

– Много погибло? – спросила Лена недоверчиво.

– Слыхала про Афганистан?

– Ты там был? – уточнил Женя с вызовом.

– Друзья были…

Женя вскочил и крутанул радио:

Вадим, деревянно пританцовывая, пересел к Лене, так что теперь они все сидели втроем на одной полке.

– Паскудная, в сущности, штука жизнь, – он говорил задушевно и заученно, – пока не повстречается какой-нибудь дорогой человечек… И все летит к черту, все прошлое в щепки, на осколки, и ничего не страшно. – Взял ее за левую руку, его рука была холодной и цепкой.

– Лишь бы какой подлец не обманул. – Женя легонько, почти невесомо погладил ее по правой руке. – Лена, у вас глаза… Смотреть бы в них и ехать… Ехать и смотреть. Сколько угодно суток!

– Никак нет. Тебе, друг мой, вечером сходить. А мне еще ехать. С этой красавицей. Завидуй!

Коньяк был допит. Лена посмеивалась, ощущая себя податливой и зависимой, каждое новое приятное слово мяло ее и меняло. Она никогда не изменяла Володе и сейчас даже в мыслях не держала это кислое слово “измена”. Слева и справа было внимание – то, чего ей так не хватало с мужем. Чье же внимание ей подходило больше? Вадим симпатичный, осанистый, просто красивый, но женат и сильно старше, с ним ничего не светит. Женя, хотя и похож на свинопаса, но добрый. Сказал: невеста у него с ребенком, возможно, и Лене есть что ловить, если она надумает разводиться. Однако он сходит, остается Вадим – нет, конечно, тоже мужчина интересный.

Ей стало тесно и душно между двумя кавалерами. Может, они не кавалеры и она себя накрутила? Лена колыхнула челкой:

– Пусти. Я умоюсь.

Вадим рывком открыл дверь:

– Я тоже выйду. Покурю.

– Я с вами! – заявил Женя.

– Нет, ты сиди, – приказал Вадим.

– С чего это?

– Вещи сторожи.

– Ну-ну.

– Сходите вы, я подожду, – Лена поднялась, пропуская Женю.

– Куда сходить? Ты разве куришь? – взорвался Вадим, рассматривая попутчика зорко и неприязненно.

– Балуюсь. Пойдем вместе покурим!

– Как хочешь, баловник, – угрожающий кивок.

– Детский сад развели. Я вас жду! – Лена отвернулась к окну, где увидела рыжее стадо коров, выстроившееся в ряд вдоль насыпи, словно пародируя вагоны (может быть, ржавого товарняка).

В тамбуре Женя заговорил сразу. Решительным голосом, ритмичным и отрывистым, как барабанная дробь, как стук колес по рельсам:

– Не лезь ты к ней, у нее муж и ребенок.

Его голос, казалось, рассеивал скопившийся дым. Вадим закурил, выплюнул свежий дымный клок в малиновое лицо:

– Ты и не лезь.

– Ты же майор. У нее семья! У тебя семья! Жена, дети. Совесть имей! Связист… Вижу я, по каким ты связям мастер.

– Не смеши мои тапочки! – он глянул себе под ноги, которые действительно были в домашних тапочках. – Да ты сам к ней лезешь…

– Я? Я ее успокаиваю. Я вижу: она о чем-то переживает. Я к ней без грязи.

– Святоша. А чего ты сам нес? Мордобитие расписывал.

– Я расписывал, но с моралью. Понял ты? А ты не лезь к ней, не смей! Понял?

– Слышь ты, сосунок. Рот закрой.

Женя что-то прошептал, потянулся к Вадиму с быстрым и как бы дружеским жестом, дернул его за руку, стремительно разворачивая, и в следующее мгновение майор-связист, потеряв сигарету, стоял к нему спиной, сгорбившись, теменем упираясь в железную стену, с высоко заломленной рукой.

– Вот тебе прием карате. Каучица-сан.

– Пусти, – простонал Вадим.

– А волшебное слово?

– Пусти…

– Ты коммунист?

– Да.

– А чего ведешь себя как гнида?

– Я не веду.

– Отстанешь от нее!

– А-а-а…

– Даешь слово коммуниста?

– Угу.

– Смотри, я проверю, найду тебя, если обманешь. – Женя разжал хватку и отступил к замазанному белилами окну.

– Уголовник! – Вадим в углу раскачивал перед собой освобожденную руку, как новорожденного. – Посадить тебя надо.

– Еще милицию позови! Позорься! Не, ты не дури. Ты мне обещал. – Женя замигал. – Ты человек, я вижу, толковый, жизнь видел, но ты женщин не обижай. Никаких, никогда!

– Ты мне не указ…

– Не указ, а при ней тебя на колени поставлю, и ты слезами будешь обливаться крокодиловыми. Знаешь, Вадим, откроюсь: кроме шуток, я болен. По мне особо не скажешь, но факт: мало мне осталось, опухоль нашли одну дурацкую. Ты не смотри, что я румяный. Это тоже признак болезни. Я, Вадим, о совести думаю. Я себе поклялся: буду жить как коммунист и следить, чтобы все вокруг по совести поступали. Пока силы есть…

– Я вот тоже кашляю, – сказал Вадим жалобно и в подтверждение сотрясся глухим усердным лаем.

– Ерунда! Тебе жить да жить!

Когда они вернулись в купе, Лена встретила их недоуменно:

– Вы что, там пили?

Оба были с красными сырыми лицами и пошатывались.

Ехали молча. Она ждала, что они заговорят, но они все молчали, и она тоже не заговаривала, надув губы и ощущая себя пустой. Вадим открыл чемоданчик, достал “Красную звезду”, аккуратно зашуршал. Женя откинулся, зажмурившись, иногда он поворачивался к Лене и странно утешительно ей мигал, повторяя:

– Лена, у вас глаза… – вздыхал и погружался в окно. Садилось солнце, небо над лесами было цвета его лица, отражавшегося в стекле.

– Ой, я умыться хотела, – вспомнила Лена, выскользнула в коридор.

В туалете она нажала на педаль, стальная крышечка в унитазе поднялась, и показалась летящая земля. Лена в который раз подумала, что так же пролетает ее молодость. Что такое двадцать пять? Много. Почти старость. Она всматривалась в зеркало, ополаскивала лицо водой и снова всматривалась, словно вода ее омолодит. Оттянула вырез платья, зачем-то вытащила сосок из лифчика, показала себе язык. Заскрежетали тормоза. Ручку двери несколько раз дернули, но Лена не хотела выходить, в ней, как стая чаинок в растрясенном стакане, поднималась обида, и обида, и обида. Что-то случилось с ее спутниками. Она бы многое дала – узнать, что там было между ними в тамбуре. Какая разница… Впереди – чужая свадьба в чужой Перми, возвращение к работе, мужу, дочке.

В дверь застучали с настойчивым гневом. Лена провела по лицу полотенцем, открыла.

– Выходи! – проводница стояла на пороге, синяя, как туча. – Стоим!

Лена прошла в купе:

– А где Женя?

– Один сошел, другой поехал дальше… Естественный отбор. – Вадим нервно усмехался, обмахиваясь газетой, сложенной в трубочку.

– Схожу подышу…

Быстро встал, удержал за рукав платья:

– Не надо. Прошу тебя. Не надо туда ходить. Посиди. После вместе погуляем…

Наконец поезд тронулся, погружаясь в сумерки. Чем дальше они отъезжали от Кирова, тем непринужденнее делался связист. Он достал новую бутылку коньяка, кусок копченого сыра, доели оставшиеся кружки Жениной колбасы. “Хороший парень этот Женя!” – сказала Лена. – “Чего хорошего? – зло заиграли желваки. – Псих. Ты разве не поняла, что он псих?” Вечер незаметно втянулся в ночь, полную пролетающей первобытной темени и огоньков, похожих на рассыпанную желтую смородину. На каком-то полустанке гуляли пять минут во тьме, рука об руку, прижавшись. Залезли обратно, Вадим травил анекдоты, смеялись, хмелели, вспоминали общих знакомых из Минобороны – военных, девчонок, теток. Лена совсем не противилась, когда он ее ненароком поцеловал. Сначала легонько, сухо, затем глубоко, мокро, тягуче. “А твоя жена? – выпалила она, храбрясь, а потому неестественно, развязно. – Ты ее любишь? Любишь ее?” – “Давно любовь была. Сейчас уважаю”. Он не стал в ответ спрашивать о муже, и Лена была ему за это благодарна.

Он сомкнул занавески, несколько раз подергал, стараясь сомкнуть плотнее, словно кто-то может подсмотреть.

Они опять целовались, поцелуи стали объятиями, объятия – раздеванием. Он оказался безволосым и без запаха, лишь скорбный пучок на лобке. “Ты такой… ровный”. – “Бабушка якутка”, – только тут она уловила что-то лукавое в разрезе офицерских глаз. Лена ни разу не изменяла – побеждая себя, она сорвала платье через голову, бросила на подушку, он нагнул ее, головой в стену, и внезапно зачем-то заломил руку за спину, больно и высоко, как крыло.

Так и держал. Так и держал. Так и держал.

Туки-туки-туки-туки-тук… Ветеран жизни в Советском Союзе и Российской Федерации писатель Гдов никак не может заснуть в поезде Москва – Санкт-Петербург по случаю депрессии, регрессии или профессии.

Около пятидесяти лет назад, когда мне было шестнадцать лет и я учился в 9 “Б” классе школы № ю города К., стоящего на великой сибирской реке Е., впадающей в Ледовитый океан, я решил съездить на Запад, которым был всегда для всей России Ленинград, потому что другая Прибалтика – это уже не Россия.

В Скандинавию тогда могли попасть только выдающиеся из общих рядов строителей социализма люди, Таллин, Ригу и Вильнюс подарил в 1939 году Сталину его коллега Гитлер, Кенигсберг после Второй мировой войны забрали у немцев за долги, и лишь доступный Питер задолго до безобразного XX века построили сами многонациональные российские мужики под руководством пьющего русского царя, прошедшего стажировку в Голландии, да и в той же Германии, где его научили танцевать, курить табак, бриться и воевать.

Ой ты, поезд, поезд мой, летишь ты туда и обратно домой. Итальянцы построили в XV веке Кремль, и вот уже много лет он стал новому старому президенту питерскому подполковнику КГБ Шмутину родным домой теперь. Сквозь топи блат Петр Первый Питерград потом воздвиг, и если едешь, то там теперь окажешься вмиг.

А что касается “славы трудовой”, то я, как только получил паспорт, тут же в конце мая завербовался рабочим в геологическую экспедицию, за что мне в начале июля выдали огромную сумму в но руб. 36 коп., и я тут же поехал в Ленинград, а паспорт у меня перед этим украли на галечном пляже реки Е., где тогда уже построили плотину ГЭС, но еще можно было купаться. Вернее, украли самострочные, но очень красивые брезентовые джинсы цвета хаки, а вместе с ними и паспорт. Его мне потом ближе к зиме подкинули – ведь тогда в России еще не было “нового мышления”, демократии и Путина, а был лишь сплошной СССР, и чужие паспорта нужны были только шпионам и диверсантам, а не честной советской шпане, промышлявшей малым. Так что ехал я уже всего-навсего со свидетельством о рождении, то есть практически без документов.

А был я тогда очень важным и умным, не то, что сейчас, когда я окончательно опростился, опустился и одурел вследствие перманентных реалий развитого социализма, плавно пришедшего ему на смену суверенного капитализма с человеческой харей, а также по причине длительного общения с русской литературой, ее представителями и продуктами. У меня тогда напечатали один короткий рассказик в газете “К.-ский комсомолец”, я был заместителем главного редактора самиздатского журнала “Свежесть”, к осени разоблаченного местными властями за безыдейность, буржуазный формализм и публикацию перерисованного с фотографии портрета Бориса Пастернака, разоблаченного четырьмя годами раньше, но, как нам ошибочно показалось, уже прощенного.

Вследствие чего всех организаторов журнала, в том числе и меня, зимой 1962/1963 исключили из комсомола, в котором я отродясь не состоял – ни до, ни после. Чего, очевидно, исключавшим в голову прийти не могло – чтобы кто-то моего возраста, умеющий не только читать, но и писать не был приписан к их коммунистическому югенду. Поэтому я заслуженную кару принял хладнокровно, хотя и получил на следующий год в качестве дополнительной награды волчью характеристику из школы, не позволившую мне поступить в какой-нибудь престижный филологический вуз страны, вследствие чего я до сей поры имею сильные пробелы в образовании, в частности, не умею читать по-древнегречески, а также до 36 лет сильно пил много водки, пива, вина, один раз болел желтухой, три раза женился.

Красивый старик, ленинградский чудак, зимои и летом он ходил в сером плаще до пят.

Каждый день он вставал точно посередине Троицкого моста и смотрел точно на северо-запад. Пушка Петропавловки стреляла вхолостую: вот и полдень. Каждый вечер без пяти полночь его видели на вокзале. Он стоял на платформе и притопывал рваной кроссовкой в такт музыке Рейнгольда Глиэра. Он выглядел бедно и гордо. Он явно знал, что это из балета “Медный всадник”, а не просто советская песенка.

Под Глиэра в 23.55 ^в Москву отходила “Красная стрела”. Старик неторопливо шел обратно в метро.

Однажды я решился его догнать. Имени так и не спросил, но услышал историю. Никаких загадок, впрочем: физик, профессор, на пенсии. И на вопрос, зачем он провожает поезда, старик сказал:

– Просто в жизни должен быть порядок.

Самая первая “Красная стрела” выехала из Ленинграда 9 июня 1931 года, в полвторого ночи. Машиниста искали полгода. Лучшие паровозные бригады Ленинградского узла спорили, у кого опыта больше и происхождение правильней.

Первый рейс предварили сухой заметкой в “Гудке”. “Расстояние между Ленинградом и Москвой экспресс покроет за 9 ч. 45 мин. Средняя скорость экспресса 70 км в час. На отдельных перегонах скорость дойдет до юо км в час”.

Это был не показушный рекорд для передовицы. Это был научный эксперимент по укрощению пространства и времени.

Семь жестких, три мягких, один багажный, один спальный и еще один – динамометрический. В свой первый путь “Красная стрела” вышла с лишним, тринадцатым вагоном. В нем замеряли скорость. По дороге в Москву состав недотянул до сотки. На обратном пути загорелся подшипник, поврежденный вагон отцепили, потерю времени восполнили, разогнавшись до ста пяти.

Газеты писали об этом со сдержанным энтузиазмом.

Время рекордов только начиналось. Еще пару лет, и за цифрами погонятся все: Чкалов – за километрами, Стаханов – за тоннами. Но первый рекорд поставила “Красная стрела”: самый скорый и точный поезд Советского Союза. Девять с половиной часов от Ленинграда до Москвы. И ни минутой дольше – обратно.

Время в пути год от года немного сокращалось, время отправления оставалось неизменным: 23.55. Про эту цифру есть красивая легенда. Будто сам нарком Лазарь Каганович – настолько важный человек, что даже метрополитен назвали в его, а не в Сталина честь, – будто сам Каганович сдвинул стрелки с полуночи, чтобы командированные получили лишние суточные за лишние пять минут. Все правильно, только фамилию наркома перепутали, это был Моисей Рухимович.

Один приятель-предприниматель (по мелочи, купи-продай, заработал на дом в Петербурге и трешку в Москве) катался туда-сюда только поездом.

В Петербурге у него была жена, две дочки и собака, в Москве – любовница, а у любовницы рыбки.

Он мог летать хоть самолетом, хоть вертолетом, мог трястись по раздолбанной федеральной трассе в своем гигантском джипе, но отчего-то предпочитал “Красную стрелу”.

Причем раз десять в месяц. Он мог на эти деньги купить второй джип, целую деревню в Псковской области и целый океанариум для любовницы. Но нет, в 23.55 его видели на вокзале. Возможно, он даже слушал Глиэра вместе с тем загадочным стариком.

Он объяснялся с трудом, прерывисто, как делают люди, которым с цифрами легче, чем с буквами.

– Понимаешь… Вот я в купе… Красиво всё… Сажусь… Приятно… Газетка лежит… Читаю газетку… Или не читаю… Хочу читаю, хочу не читаю… Хозяин своей жизни, понимаешь?.. Ужин приносят… Нормальный ужин… Никто ничего не требует… Музыка… Нормальная музыка… Или душ вот… Хороший, горячий… Мне роскоши-то не надо, мне плевать на роскошь… Главное, никто никаких отношений не выясняет… Понимаешь… Я только в дороге чувствую себя как дома.

Сто километров в час – это в общем-то немного. Даже царские паровозы выдавали больше. “Красная стрела” поражала не темпом ради темпа. Она сочетала будущее с прошлым, рекорды с роскошью.

За будущее отвечал “Иосиф Сталин”, самый мощный паровоз в мире. За прошлое – царские вагоны первого класса. Четырехместное купе превратили в двухместное: сняли верхние полки, повесили лампы и зеркала, и вышел первый в новейшей истории спальный вагон – СВ.

Остальные вагоны тоже были хороши, но спальный потрясал.

Миллионы людей, как при царе, жили в избах и бараках, спали на досках и мылись снегом. Но в каждом двухместном купе “Красной стрелы” на каждой кровати лежало белейшее постельное белье. В каждом вагоне выдавали книги и шахматы.

Вагон-ресторан еще не придумали, но уже работало купе-буфет, и проводница в опрятном переднике подавала ужин: вкусный, как в “Метрополе”.

Было еще почтовое купе, где везли самые важные, правительственные сообщения. Там, собственно, и в наши дни почту возят.

А еще в “Красной стреле” действовал переговорный пункт. На долгой стоянке в Бологом к поезду подключали провод, и можно было поговорить по телефону с любой точкой Советского Союза, неспешно помешивая ложечкой горячий чай.

Треть населения в те годы вовсе не видела телефона, даже обычного, домашнего. Но “Красной стрелой” каталась не эта треть. Это был поезд элиты. Звездный час его настал в январе 1934 года. XVII съезд Компартии прозвали “съездом победителей”. Со всех концов страны в Москву съезжались люди: отчитаться о победах и решить, куда дальше. Особенно много было ленинградцев, в том числе самый главный ленинградец – Сергей Киров, предположительный преемник Сталина.

Железнодорожник Вольдемар Виролайнен (с тринадцати лет помощник машиниста, потом на разных важных должностях) вспоминал свою короткую встречу с Кировым. В тот день “Красная стрела” прибыла на семь минут раньше, и начальник поезда похвастался этим важному пассажиру. А Киров ответил в своей обычной манере: “Насколько я разбираюсь в транспорте, поезда должны ходить точно по расписанию”.

Я видел их в Москве и Петербурге. Слушал их голоса, всматривался в морщины. Смотрел их семейные фото.

И вот что странно: в России некрасиво стареют, но эти люди до сих пор выглядят просто отлично. Как будто в молодости их специально отбирали за славный облик и внутренний стержень. Да так и было, впрочем. Простому проводнику попасть в “Красную стрелу” – как солдату в Кремлевский полк. Необходима была чистая биография. Никаких нарушений. Рост выше среднего. Пунктуальность. Опыт. И внешность, конечно.

Впрочем, Валентина Прохорова (двадцать восемь лет в проводниках) говорит, что работа была как работа, ничего особенного. “На самом деле туда никто не рвался, потому что было тяжело. У нас в вагоне ездили артисты и была печка, которая топилась углем. Чтобы натопить вагон, нужно было спуститься в такую специальную нишу. Топили мы сами. Также убирать надо было, готовить или стирать, если нужно. Да, тяжелая работа была…”

До самых шестидесятых углем топили не только печки. “Красную стрелу” водили паровозы, и от Ленинграда до станции Бологое надо было перекидать из тендера в топку двенадцать тонн угля. Вручную. Лопатой. Кочегарами часто были женщины.

Чтобы кто-то дремал в первом классе, кто-то должен потеть у топки. Так и сейчас повсюду, так было и в стране, где – лишь на словах, увы, – победило равенство.

Всем этим людям, проводникам и кочегарам, машинистам и начальникам поездов, я хочу сказать спасибо: за истории, которые они сохранили, за уголь, который они сожгли, и за чай, который они терпеливо разносили даже самым вздорным пассажирам.

Очередная “Красная стрела” прибыла из Москвы в Ленинград точно по расписанию, 22 июня 1941 года, пять с половиной часов спустя после начала войны.

18 августа немцы разбомбили мост через Волхов. 21 августа заняли Чудово. 25 августа – Любань. Все эти дни вглубь страны уходили эшелоны. 29 августа 1941 года последний поезд с техникой и людьми проскочил Мгу. Ловушка захлопнулась. Московский вокзал опустел. Как в стихах блокадного поэта Юрия Воронова:

В самом начале войны “Красную стрелу” разделили пополам. Половину вагонов спрятали в депо у Московского вокзала. Вторую половину отправили на станцию Цирульский (в некоторых источниках – Цирульск). На картах этой станции не найти, и никто о ней не знает.

Железнодорожник Сергей Сабуров рассказывает, что не было на самом деле никакого Цирульска, а “Красная стрела” ходила всю войну, но в пригород.

– Мама моя Анастасия Ивановна начала работать проводницей на “Красной стреле” еще в то время, когда финская граница была ближе к Петербургу. Когда началась война, на “Красной стреле” из Петербурга эвакуировали людей к Ладоге, на ней же возили военнослужащих, а позже – раненых. “Красная стрела” – единственный поезд, который ездил по единственной действующей во время блокады ветке Ленинград-Ладога. А после прорыва ее отправили в Шлиссельбург. Там как раз начали строить деревянный мост для переправы…

Так или иначе, когда в освобожденный Ленинград вернулась жизнь, вернулись и поезда, ю марта 1944 года к “Красной стреле” снова прицепили лишний вагон: бронированную платформу с зенитными пулеметами. Машинист Волосюк, помощник Петров, кочегар Глазовская заняли места.

“Если бы не пулемет на товарном вагоне, трудно было бы и подумать, что война продолжается, – писал журналист Матвей Фролов. – Что идут бои на Днестре. Все оборудование поезда довоенное. Когда 22 июня 1941 года «Красная стрела» пришла в Ленинград в последний раз, железнодорожники не только надежно укрыли составы, но и бережно спрятали все оборудование: белье, одеяла, ковры, хрустальные графины – пригодятся! «Стрела» не ходила больше тысячи дней. Все хозяйство сберегли, и оно действительно пригодилось”.

По глухим закоулкам, в объезд разбомбленных путей, мимо мертвых деревень “Красная стрела” шла из Ленинграда в Москву шестнадцать часов.

В начале тридцатых на “Красной стреле” написали по-английски: Red Arrow Express. Сталинская Россия дружила с Америкой, а рузвельтовская Америка приглядывалась к советским достижениям. Тогда мечтали скрестить рынок с плановой экономикой, чтобы не было больше кризисов, чтобы дети не голодали и брокеры Уолл-стрит не выбрасывались из окон.

Но после войны противоречия стали неразрешимы.

5 марта 1946 года в городке Фултон, штат Миссури, выступал Уинстон Черчилль, бывший премьер-министр последней империи мира. Именно эта речь – неофициальная и почти случайная – обозначила начало холодной войны. Черчилль был как всегда красноречив, и журналисты подхватили самый эффектный образ: “железный занавес”.

В начале 1948 года латинские буквы с “Красной стрелы” сняли. Точная дата неизвестна, делали это втихую, железный занавес упал без лишнего звона.

Но редкие, избранные иностранцы по-прежнему попадали в СССР, и ездили они исключительно “Красной стрелой”. В конце 1956 года Ив Монтан и Симона Синьоре, кумиры миллионов и члены французской компартии, выступали в “Лужниках”: пятнадцать тысяч зрителей аплодировали стоя. Ночь перед концертом Монтан и Синьоре провели в “Красной стреле”.

Всю холодную войну западные гости катались по России с западным комфортом. Александр Егоров, пятнадцать лет работавший начальником поезда, вспоминает единственный случай, когда покой пассажиров был нарушен. “Помню, ехали в Москву и в районе Вышнего Волочка встретили товарный поезд, у которого была неисправна одна из дверей. Она отвалилась и врезалась в наш состав. На восьми вагонах оторвала поручни, разбила стекла. Как раз в одном из этих вагонов ехал прокурор из Нью-Йорка. Когда я пришел к ним в купе, вижу – жена прокурора плачет, а сам он забрался под диван. Он думал, что гангстеры или бандиты напали. Пришлось объяснять…”

Была у меня подруга, молодая петербургская актриса: пробивная, как паровоз, горячая, как уголь в топке, и твердая, как подшипник. Трижды поступала в актрисы, на четвертый поступила, отучилась, но играла сплошь “кушать подано”. Судьба не складывалась: парни были дураки, пьесы – дрянь, режиссеры – похотливые козлы. Выпив дешевого пива, подруга плакала о первых морщинах – актерский век недолог, – но однажды случилось чудо, и она получила роль в Москве, в кино.

Мы подарили ей билет на “Красную стрелу”, в мягкий вагон. В знак начала новой, счастливой жизни. Билет стоил, как ее месячная зарплата в муниципальном театре. Собрали в складчину, купили еще коробку конфет в дорогу, махали с платформы платочком.

И она уехала. И все действительно сложилось хорошо. Позже она вспоминала, что это “хорошо” началось на четвертой платформе Московского вокзала. “Знаешь, я понимала, что это не те же самые, довоенные вагоны. И что проводники не те же самые. И за окном совсем другая страна. Но я зашла в купе, и у меня возникло чувство, что вокруг то ли тридцатые, то ли шестидесятые, что во всякой царапине – история. Как давным-давно на Кипре, когда мама водила меня по каким-то греческим развалинам. Этот поезд столько пережил, и столько в нем разными людьми пережито. Тысячи уезжали на нем в новую жизнь. Неужели у меня что-то может не получиться?”

Страна зализывала раны, страна развивалась, и с нею – “Красная стрела”.

1957 год. Ленинградский завод выпустил мягкий вагон первого класса взамен состарившихся царских. В нем было что-то совсем уж невероятное: ванная комнатка с душем между двумя купе.

1960 год. Вагоны стали цельнометаллическими. Сейчас это обычное дело и на обычных поездах. Никто и не вспомнит, что когда-то ездили в деревянных.

1961 год. “Красную стрелу” перекрасили наконец в правильный, винно-красный цвет. До революции вагоны третьего класса были зеленые, второго – желтые, а первого – синие, потому и “Красная стрела” была синей.

1962 год. Паровозы полностью заменили тепловозами. Топлива теперь хватало на всю дорогу, остановку в Бологом сократили, а поезд всю дорогу вела одна бригада.

1967 год. На Московском вокзале стали играть Глиэра.

1976 год. Между двумя столицами пустили вторую “Красную стрелу” – четырьмя минутами позже. Шутка брежневских времен: какой проспект в Ленинграде самый короткий? Проспект “Красных стрел”. Имели в виду четвертую платформу Московского вокзала, с которой отправлялись оба поезда. Сейчас вторая “Стрела” называется “Экспресс” (поезд № 3/4).

Восьмидесятые. По стране, еще не ведающей о своем скором конце, понеслись фирменные поезда. Дети “Красной стрелы” – по ее образцу, но беднее и проще. Имена, впрочем, тоже были красивые: “Нева”, “Юность”, “Полярный”, “Арктика”…

Тем временем роскошь “Красной стрелы” стала доступнее: двенадцать рублей в купейном вагоне, пятнадцать – в спальном. Но катались по-прежнему люди непростые.

“Вагон мой отапливался печкой, а не электричеством. Никогда не замерзали люди, – вспоминает проводница Анастасия Дергунова. – Ездили министры и артисты, иногда иностранцы, с которыми запрещали связи иметь. Если проводник брал подарки, то больше на этом поезде не работал. Помню, часто ездила у нас Пугачева. Артисты очень простые были. Очень хорошие артисты. Однажды ехал Михалков с гастролей. Думаю, как же я не напросилась к нему на фильм. Но он не один ехал. А Скляр постоянно ездил без билета: он с собой женщину возил, ей билет давал, а сам ходил по вагонам и искал знакомых”.

Афины, София, Бухарест, Кишинев – и дальше по Советскому Союзу, с юга на север, в Москву. Так несли олимпийский огонь, чтобы зажечь в “Лужниках” 20 июля 1980 года.

Ленинград не по пути. Казалось бы, при чем тут “Красная стрела”?

А вот при чем: хотя Олимпиада-80 и прозвана московской, она была всесоюзной. Парусная регата прошла в Таллине, соревнования стрелков – в Мытищах, футбольные четвертьфиналы – в Киеве, Минске и Ленинграде, на стадионе имени того самого Кирова.

Именно туда, в Ленинград, в ночь на 19 июля отправили частицу олимпийского огня.

В спальный вагон вошел огромный, огромнейший человек – трехкратный чемпион мира по греко-римской борьбе Анатолий Рощин. За ним – женщина нормального размера, но с мощными плечами и широченной улыбкой: Людмила Пинаева, семикратная чемпионка мира по гребле на байдарках. В соседних купе устроилась охрана, вида совершенно блеклого, как и положено хорошей охране.

Рощин умер совсем недавно, в январе. Пинаева жива. И жива никому не известная Нина Плотникова – рекордные тридцать семь лет провела она в “Красной стреле”, и именно она встречала олимпийский огонь. “Это был специальный вагон, он стоял первым. Мы работали в нем вдвоем, с коллегой. В тот раз в поезде ехали только бывшие олимпийские спортсмены и военная охрана. Огонь, который внесли Пинаева и Рощин, был в двух таких специальных лампадках. Их подвешивали одну над другой и устанавливали на стол. К нему запрещалось подходить, но у меня с собой была книжка «Ледяной дом» Лажечникова, и мне разрешили поджечь кончик страницы от огня. Эта книжка до сих пор у меня хранится, в ней же у меня есть несколько автографов олимпийцев…”

В XXI веке “Красная стрела” не поражает роскошью: в эпоху золоченых унитазов ее интерьеры – солидное, уверенное ретро. Не поражает она и скоростью: “Сапсаны” в два раза быстрее. А “Красная стрела”, хоть и зовется экспрессом, специально сдерживает ход. С новыми вагонами она могла бы разогнаться до полутораста в час, но она идет плавно.

Зачем? Чтобы те, кто любит спать, выспались. А те, кто любит разговоры, наговорились. Для того нам и дана железная дорога: для сладкой дремы и для легкой болтовни.

Проводники рассказывают многое, и не всегда им стоит верить. Но эту байку рассказали мне четверо сразу. Значит, это уже не байка, а притча.

Московская и петербургская “Красные стрелы” отправляются в одинаковое время. У них зеркальный маршрут и расписание. Сейчас они ходят без остановок, но до 2002 года ровно посередине, в Бологом, останавливались почти одновременно. На этой станции уже не подключают правительственный телефон и не загружают уголь. Люди просто выходят на перрон покурить или размяться.

Рассказывают, один пассажир “Красной стрелы” уехал прочь от семейных забот. Он взял билет в один конец и на короткой остановке в Бологом засмотрелся на небо. Дело было летом, ночь была теплая и густая, а звезды – огромные. Начинался августовский звездопад. Пассажир так увлекся, что перепутал поезд и сел в другую “Красную стрелу” – обратную. Он сел в купе – такое же, как его купе. Приехал в город – похожий на его родной город. Пошел по улице – похожей. Зашел в дом – похожий. Ключ чудом подошел к двери. И в этом доме пассажир встретил женщину, очень похожую на свою любимую женщину. Он стал с ней жить, как муж с женой, и был совершенно счастлив.

Только скучал иногда по прежней жизни и думал, не взять ли билет обратно, на 23:55.

Евгений Бабушкин – писатель и журналист. Автор книги “Библия бедных” и ряда пьес. Лауреат премий “Дебют”, “Звездный билет” и премии журнала “Октябрь” за короткую прозу. Очерк “Стрела в сердце” был впервые опубликован в журнале “Сноб” в апреле 2016 года.

Муниципальное кладбище (um.).

Дурак (авар.).

Толстый еврей! Калека! Калека! (англ.)

Успокойся! Я сказала, успокойся! (англ.)

Филиппа Рольф умрет в 1978 году от скоротечного рака почки. Вера Набокова переживет ее на 13 лет.

делает вашу жизнь (англ.).

Сильнейший дождь

Глухие мокрые цветы на продажу

Услышит ли хоть кто-нибудь? (англ.)

Будда завоевал

Возможность рая избежать

Для рая. (англ.)

Короче говоря (нем.).

Пляска смерти (um.).

Немецкий пропагандистский киножурнал “Die Deutsche Wochenschau” (“Немецкое еженедельное обозрение”).

“Моя борьба” (нем.).

Советская песня в исполнении Георга Отса, эстонского оперного и эстрадного певца, народного артиста СССР, лауреата двух Сталинских и Государственной премий СССР, члена ВКП(б) с 1946 года.

Постсоветская песня в исполнении Шнура, им же и сочиненная.