Виктор Пронин пишет о героях, которые решают острые нравственные проблемы. В конфликтных ситуациях им приходится делать выбор между добром и злом, отстаивать свои убеждения или изменять им — тогда человек неизбежно теряет многое.
1.0
Квартира наша представляет собой одну большую комнату. Обстановка самая обычная: громадный гардероб, купленный в рассрочку лет десять назад, две кровати с деревянными спинками, в углу умывальник и газовая плита, между двумя окнами висит зеркало.
Прошу дальше — письменный столик, лампа с жестяным крашеным абажуром. Вот и все. Единственное, что отличает нашу комнату, — это обилие кукол. Большие и маленькие, тряпичные и пластмассовые, куклы, изображающие зверье, нечистую силу вроде гномов, леших, нетопырей, куклы в виде пионеров, школьниц, передовиков производства и так далее. Висят и те, которыми завалены прилавки магазинов, и те, которые там никогда не появятся, поскольку сделаны в количестве одной штуки. На гардеробе выстроились в дружный ряд бременские музыканты, на подоконнике уж который год кукарекает выгоревший на солнце петух, над моей кроватью раскинул перепончатые крылья ядовито-зеленый Змей Горыныч, с абажура свисает на хвосте пучеглазая обезьяна. Объяснение простое и будничное — я работаю конструктором на фабрике игрушек. Да, прошу любить и жаловать — Ворохобин Василий Тихонович. Тридцати пока нет, холост, образование высшее. Сплю спокойно, за злодейства тайные и явные совесть не мучает. Полагаю, что если человек решается на нехороший поступок, значит, не надеется на способности, не верит в свои силы. А не веря в себя, во что хорошее можно верить? Не знаю.
В этой полуподвальной комнате мы живем с матерью. Каждое утро она берет в коридоре метлу и осторожно выходит за дверь — идет мести улицу. Это ее работа. Доходя до нашего окна, она заглядывает в него и, если оказывается, что я еще сплю, колотит рукоятью в стекло. И идет дальше. Мерно, не торопясь, с таким сосредоточенным лицом, будто делает невесть какое важное дело.
Под затихающий скрежет метлы о мостовую незаметно засыпаю, а просыпаюсь второй раз от запаха яичницы и жареной колбасы. Этот запах действует на меня лучше всякой зарядки. От него сразу становлюсь свежим и голодным. Но вставать не спешу. Не хочется целое утро проводить наедине с матерью, отвечать на ее повторяющиеся годами вопросы, выслушивать повествования о дворовых происшествиях, тоже повторяющихся в точном соответствии с временами года: летом хулиганы бьют стекла, весной и осенью — натаптывают на площадках, зимой — не закрывают входную дверь. Дело даже не в том, что я не хочу говорить с ней, нет, мне просто тяжело это делать. Приходится совершать насилие над собой, изображать улыбку, играть голосом, выдавливая из себя участие и заинтересованность.
Готовя завтрак, мать изредка робко чем-то звякает — роняет нож, ставит тарелку на подоконник, передвигает сковородку. Знаю об этой ее хитрости: она надеется, что я встану пораньше и ей удастся до того, как я уйду, перекинуться со мной несколькими словами. Оставаться весь день одной, конечно, не очень весело, но почему жертвой должен быть я? Полный дом старушек, милых и донельзя разговорчивых, — беседуй на доброе здоровье о чем угодно: о событиях в Иране, летающих тарелках или о том, где достать новую метелку. Кстати, не такое уж простое дело — раздобыть приличную метлу. Затухающий вид народного промысла.
Чуть приоткрыв глаза, вижу мать, склоненную над плитой, ее торопливые движения, слышу негромкое бормотанье — она ругает плиту за медлительность и нерадивость. Острая спина с хребтом посредине. Узел седых волос. Полы замусоленного фартука. Опутанные венами руки с негнущимися пальцами. Сухая коричневая шея. Тонкие ноги в растянувшихся чулках. Моя мать… Наверняка она была когда-то иной, но я помню ее только в таком вот виде. Хотя на некоторых снимках, вставленных в одну большую темную раму, она совсем другая — веселая, молодая, с каким-то шалым взглядом. Снимок, видно, сделан в хорошую погоду, и у меня создалось такое чувство, будто молодость ее прошла при ясном солнце.
— Вася! — негромко зовет мать. — Вася, — она касается одеяла. — Колбаса остынет… Пора уж… Двадцать пять девятого… Вася!
— Ладно. Сейчас.
— Вот и хорошо. А я смотрю — жалко будить. Пусть, думаю, поспит.
Мать суетится, накрывая на стол, сметает несуществующие крошки, снова, который раз, протирает вилку, неосторожно отрезанный вечером кусок хлеба переворачивает подсохшей стороной вниз — может, не замечу…
Встаю, отдергиваю занавеску.
За окном мелькают ноги прохожих, палки стариков, собачьи хвосты, кошачьи морды, ботинки, сапоги, валенки… Даже подолы не удостаивают нас своим вниманием. Только ноги. Вот размеренно прошли туфли на рубчатой подошве. Сейчас должны показаться красные босоножки на высоких каблуках. Что же это они?! Запаздывают? Или робеют? Они обычно не отстают от рубчатых подошв больше чем на двадцать метров. Ага, вот и они. Через несколько минут соломенным дирижаблем проплывает брюхо кошелки. Потом рядом со стариковскими шлепанцами пропорхнут тапочки ребенка. Ни разу не видел его лица, даже не знаю, мальчик это или девочка…
Каждый день начинается с того, что на уровне моих глаз проходят ноги. Отлично понимаю — надо же людям иногда куда-нибудь плюнуть, но, если остаются грязными окна, я чувствую плевок на своем лице. Сколько живу в этой комнате, столько чувствую себя попранным, распростертым на земле. Иногда охватывает страх, что мне оттопчут уши, что каблуки пригвоздят меня к булыжникам и я навсегда останусь лежать раздавленным окурком. А привычное бредовое состояние при болезни — это я, беспомощный, беззвучный, лежу на дороге, а вокруг гулко и опасно падают тяжелые шаги.
Простите за бестактность — в зеркале вижу тощеватую фигуру в черных длинных трусах и майке с обтянутыми плечиками. Волосы всклокочены, выражение лица не назовешь ни приятным, ни приветливым… Нет, не нравлюсь я себе по утрам. Чужой какой-то, сам себе чужой. От себя утреннего стараюсь избавиться побыстрее, словно опасаясь, что кто-то, увидев меня в таком обличье, поймет, что и таким могу быть, и таким бываю. Поэтому первые движения зарядки — бокс. С наслаждением колочу по заспанной физиономии в тусклом зеркале, стараясь выбить из нее подозрительность и недовольство, придать какую-нибудь благопристойность, чтобы знать, что не осталось в твоих глазах ничего, вызывающего настороженность и насмешку. Валю себя наземь, пинаю ногами, с силой бью наотмашь, пока не появляется уверенность, что я расправляюсь со всеми своими… Хотя это неважно. Утром, молча, в тишине, я разделываюсь с ними, чтобы днем быть вполне добродушным, если хотите. Чтобы днем мог искренне пожать руку, наградить теплой улыбкой, от всей души пожелать здоровья, счастья, успехов в общественной и личной жизни, больших производственных достижений и так далее.
Завтрак.
Мать протяжно вздыхает и садится напротив. Она всегда спешит с уборкой двора, чтобы успеть посмотреть, как я ем. Не понимаю. Сидеть и, скорбно уставясь в рот, молчать. Ну и манера! Но сегодня мать не молчит. Она что-то хочет попросить и от волнения становится разговорчивой. Терплю. А что делать? Не сумел пролежать в постели лишних пять минут — терпи.
— Не понимаю я молодежь нынешнюю, — говорит, глядя в стену, но в верном направлении — там за сыроватой лестничной площадкой, за овощным киоском и пунктом по приему стеклотары находится злополучный сквер, который обеспечивает мать зарплатой и пищей для размышления.
— Что же в ней такого непонятного? В молодежи-то?
— Ну как же — песни поют, за девушками ухаживают, можно сказать, чувства у них нежные, святость в душе… А уйдут — все загажено, заплевано, вытоптано, битые бутылки, окурки… Почему так получается, а, Вася? Вот ты человек образованный, скажи — почему? Думаю, не любовь у них, что-то другое… Любовь пробуждает в человеке… красоту какую-никакую, уважительность… Душа в небо рвется, в простор голубой… А эти — будто из берлоги их подняли! То-то в газете пишут, что за год у нас мильен разводов. А прикинуть — это два мильена разведенных, а прибавь к ним детишков, да матерей, да отцов — вот те и пять мильенов несчастных! Это за год-то, Вася! Вчера один облапил ее сзади, повис на девке, как вещмешок. Только ногами перебирает. Влюбленный, надо понимать! А она, бедная, покряхтывает, но молчит. Ох, и долго же ей покряхтывать придется! Этот мешок так просто не отвалится…
— Не надо, — говорю. — Не переживай. Она из того же племени. У них так принято. И потом, почему ты думаешь, что любовь обязательно должна нежные чувства пробуждать?
— А как же, Вася! Какие же чувства, если…
— Злость. Желание быть сильнее других, лучше, богаче! Может любовь вызвать стремление прыгнуть выше головы? Может. Обойти ближнего? Убрать соперника? Да это же первейшее желание! Закон природы.
— Нет, Вася, ты не прав. Не могу сказать в чем, но только знаю, что ежели ты полюбил человека…
— Одного, мать! Одного человека полюбил! И к нему у меня может быть нечто… Но ко всем остальным — настороженность. Готовность к схватке! Поэтому влюбленный человек опасен. Он обидчив, подозрителен. Ты, мать, на мир смотришь из-за своей метлы, а из-за нее немного чего увидишь. Мусор, пустые бутылки, жеваные сигареты и прочие отходы любовных воздыханий.
— Нет, Вася, из-за метлы можно и побольше твоего увидеть. Они ведь меня не замечают, за метлой-то. Я для них, как скамейка, урна, дерево какое… Думаешь, доказывают друг дружке, кто умнее, сильнее, красивее, как ты говоришь? Ох, Вася, нет! Доказывают, кто хуже. Кто пакость кому какую сделал, кто больше денег выклянчил — вот чем хвастают.
— Правильно. Суть не в том, где и как выклянчил, главное — сколько. Велика ли доблесть прыгнуть выше других? А ты прыгни! И тут же тебе медаль на шею, билет в заморские страны, чтоб и там знали, как наши сигать научились…
— Лег ты вчера поздновато… Неужто столько дел?
— Столько.
— Может, бог с ней, с работой-то, поберег бы себя?
— Поберегу, придет время. Мне еще кой-чего причитается от родной конторы.
— А что, — она не решается даже продолжить вопрос, такая невероятная надежда появляется у нее в голосе, в глазах, — могут дать?
— Куда они денутся? Дадут. Правда, на поведение еще посмотрят, на семейное положение, как на собраниях себя ведешь…
— А что на собраниях? Чтоб не шалил? Так ты уж сдержись как-нибудь, помолчи…
— Нет, мать, нельзя молчать. В том-то все и дело, что говорить надо. Много. Громко. Чтоб всем было слышно. И чтоб всем нравилось.
Мать некоторое время смотрит на меня встревоженно, что-то думает там про себя, соображает.
— Я вот что тебе, Вася, скажу… Смотри, чтоб товарищи уважали. Начальство — бог с ним, у него свое, нам не дотянуться. Главное — чтоб товарищи. У начальства интересы высокие, не всегда время есть и на человека в упор посмотреть, что болит, спросить…
— Учту, мать, учту.
— Только, Вася, ты уж того… как и сказать-то, не знаю… Не оставляй меня, старую, здесь, когда квартиру получишь, а?
— Посмотрю на поведение!
Она улыбается, я улыбаюсь, но мы оба понимаем, что шуткой здесь и не пахнет.
— Жалко будет уходить отсюда, — говорит. Оглядывается по сторонам, любовно смотрит на стены, на фотографии, на окно. — Уж не знаю, смогу ли уйти… Прямо не знаю… Столько лет…
— А зачем тебе уходить?
Она странно так смотрит и ничего не отвечает. Не люблю, когда на меня так смотрят. Как на голого. Где-то глубоко в ней — понимание, усмешка. Но боязнь, что увижу эту ее усмешку. Да, она так боится, что готова показаться глупее, чем есть на самом деле, лишь бы сохранить мир и добрые отношения. Пусть так, я тоже простоват. Поиграем, пока есть охота.
— Вася, я хочу у тебя… попросить, если есть, конечно… Понимаешь, меня пригласили на новоселье… Денег… Степаныч-то наш квартиру получил.
— Какой Степаныч?
— Как же, дядька твой! У него нынче такой праздник, столько радости… Дети уже поженились, где-то в Сибири в своих квартирах живут, а он только получил. Не хотели поначалу давать. Все равно, говорят, через месяц на пенсию пойдешь, пусть лучше молодые получают, поживут хоть. Ну, Степаныча ты знаешь, взбеленился весь, а после видит, что это их не дюже испугало, — тобой пригрозил. У меня, говорит, знаете, кто племянник? Без пяти минут директор! А они спрашивают, с интересом так спрашивают: директор чего? А Степаныч тоже не простак — директор фабрики, говорит. Вот! А какой фабрики — молчит. Понимает, что если скажет — не тот разговор пойдет… Посмеялись, конечно, но пакостить не стали.
Не поднимаясь со стула, беру из-под стола портфель, медленно открываю его, щелкая пряжками, и, вынув небольшие
пластмассовые фигурки козла, медведя, обезьяны, осла, расставляю их на столе между сковородкой и тарелкой с хлебом. Здесь, вне фабрики, без запаха красителей, вони жженой резины, грохота и шипения прессов, они смотрятся вполне прилично. Конечно, я вижу и грубоватость швов, и не совсем удачную раскраску с явным преобладанием ядовитых тонов, да и выражения лиц у крыловских героев туповатые, но знаю и то, что человек новый, тем более в магазинной толчее этого не заметит. А детишкам, для которых наша продукция и предназначена, режущие глаз тона будут даже приятны…
— Господи! Что это?! — всплескивает мать ладонями.
— Осел, козел, мартышка и косолапый мишка, — отвечаю, стараясь говорить бесстрастнее. В конце концов, для меня это только продукция, а уж никак не повод для умиления.
— Как хорошо! — вздыхает мать, и я вижу, что она не лукавит.
— Полугодовой план фабрики, — говорю. — Вчера утвердили.
— И это все ты сделал?!
— Ну, как… Эскизы набросал один… художник… Некий Нагаев… А разработка пресс-форм, расчеты, чертежи — это мое.
Мать осторожно берет каждую фигурку, осматривает со всех сторон и аккуратно ставит на прежнее место с какой-то застывшей блаженной улыбкой. Потом поворачивается и смотрит на меня, чуть склонив голову набок.
— Ты чего? — спрашиваю.
— Большой ты человек, Вася! Не было у нас в роду таких… Степаныч уж куда как мастеровой, а такого не сможет… Это что же, и в магазинах будут продавать?
— Для того и делаем.
— Сколько радости детишкам будет! Большой ты человек, Вася, — повторяет она растроганно.
И тут я совершенно неприлично, потеряв всякое достоинство, бросаюсь к окну, чтобы увидеть человека, который звонит по телефону, — на стене нашего дома, как раз у самого окна, висит телефон-автомат. Диву даешься, сколько у людей хлопот, недоразумений, желаний — при распахнутой форточке можно слышать очень любопытные вещи. Мать хотела было просить перевесить телефон, но я запретил, пусть висит. Он напоминает о том, что моя жизнь не так уж и плоха, бывает похуже.
А к окну я бросаюсь, когда… В общем, звонит иногда по нашему телефону… Не могу ничего сказать, кроме этих обесчещенных и обесцененных слов — красивая девушка. Маша. Я уже знаю номер ее телефона, однажды она кому-то давала его, знаю, как зовут ее подругу, где живет и… И все. Не хватает духу подойти, скажем так.
Наверно, это неприлично, но, прижавшись щекой к холодной стене, изогнувшись всем телом, мне удается рассмотреть только ее подол и ноги. О ногах тоже не хочу ничего говорить, кроме того, что они… Никогда таких не видел. Маша потолковала с подругой, посмеялась над чем-то, мне недоступным, и повесила трубку. Промелькнул голубой подол мимо моего лица, я даже ощутил легкий ветерок и… Снова улица, чужие люди и какая-то опустошенность в душе, как если бы расстался с близким, хорошим, важным для тебя человеком.
— Вася, а как же со Степанычем? Надо бы ему гостинец какой-никакой, а? — напоминает мать.
— Да, действительно… Придется самое дорогое отдать, по такому случаю не жалко, — устанавливаю посреди комнаты стул, залезаю на него и снимаю с абажура подзапылившуюся обезьяну с ощеренной мордой. Встряхнув ее несколько раз, и пыль стряхиваю, и взбадриваю эту тряпичную образину, возвращаю ее члены на предназначенное им место. — Вот подари Степанычу. Сама говоришь, что человек я большой, будет и он знать, чем занимается любимый племяш.
— А ну как он меня этой обезьяной да по морде?
— Уворачивайся, мать, уворачивайся! Я всю жизнь только этим и занимаюсь!
— Да уж вижу, — неосторожно роняет она и тут же спохватывается, берет обезьяну, расправляет ей патлы, в глаза пуговичные заглядывает.
Мать все еще сомневается, но тут раздается вкрадчивый стук в окно. А еще через минуту точно такой же стук слышится от двери. Даже удивительно, что в нашу разболтанную, рыхловатую дверь можно постучаться столь изысканно. Да, это Зина. Подчеркнуто бодрая, а глаза у нее так блестят, будто она собралась не на работу, a на Багамские острова. Или на Азорские. А может, на Канарские? Говоря о ней, хочется употреблять благозвучные иностранные слова. Шарм, шанель, пардон, круиз… какие там еще за рубежом слова имеются?
— Доброе утро! — говорит Зина, и ее тонкие ноздри выдают волнение от радости встречи. — Здравствуйте, Елена Степановна! Здравствуй, Вася! Ты уже готов? Выходим? Елена Степановна, что вы рассматриваете эту обезьяну?
— Вот Вася предлагает дядьке на новоселье подарить… Как ты смотришь?
— Да? — о, как она произнесла это слово, сколько в него втиснулось холода и оскорбленности! — Ну, что ж… Я, правда, подарила ее Васе на день рождения… Сойдет и на новоселье.
— Неси, мать, не робей. Уж коли Зина пожертвовала мне директорский подарок, почему бы и мне…
Смущение красит молодую женщину. И в прямом и в переносном смысле. Она становится румяной, а румянец — признак молодости, свежести чувств, чистоты помыслов и кожи.
— Откуда ты знаешь, что мне ее директор подарил?
— Ха! Я сам как-то вручил ему эту обезьяну… Не то на Первое мая, не то на День артиллерии… Так что эта тварь вышла на следующий круг. Посмотрим, сколько ей понадобится времени, чтобы снова вернуться ко мне. А пока все счастливы, все с подарками, все прекрасного мнения друг о друге. Директор жмет мне руку и спрашивает о здоровье, я смущаюсь и лепечу что-то очень почтительное. А ты, взяв у него эту кикимору африканскую, расчувствованно приседаешь и тут же тащишь ко мне. Я беру ее дрожащими руками и чувствую себя должником… Пусть теперь Степаныч в должниках походит.
— Не опоздаете? — спрашивает мать.
— Нет, — отвечаю со всей возможной убежденностью. — Я уже опоздал везде, где только можно. Опоздал родиться, жениться, в люди выйти. Хоть на работу вовремя приду. Все утешение. Ты можешь ничего не делать, но, если приходишь вовремя, ты неуязвим. Тебя не могут уволить, наказать, даже пожурить никто не осмелится. Более того, будут ставить в пример. А если еще научишься и уходить с работы когда положено, то вообще станешь большим человеком. Тогда ты просто обречен на повышение. Пока, мать. Передай дядьке мои самые искренние поздравления, скажи, что я всегда помню о нем и стараюсь во всем брать с него пример. Это должно ему понравиться. Развелось страшное количество людей, которые жаждут только одного — чтобы хоть кто-нибудь с них брал пример.
Поворачиваем с Зиной за угол и оказываемся на улице, доверху наполненной солнцем. Да, это утро влетело кому-то в копеечку! Начищенные до голубого блеска небеса, воздух, в который ночью вспрыснуто тысячи тонн озона, отполированная река… А во что обошлась роса на тысячах гектаров парков, площадей, крыш!
По широким ступенькам, окантованным металлическими угольниками, спускаемся в парк. На влажном после утренней поливки асфальте сверкают небольшие прозрачные лужицы. Как маленькие, распластанные на земле солнца. Лужи соперничают с солнцем. Как это трогательно! Кончается соперничество тем, что бедные лужи высыхают за полчаса. И — только мокрое место. Вокруг снова царствует серый асфальт, пригретый солнцем. А вот лужа в тени отражает немного и вид у нее далеко не блестящ, но она протянет до вечера, дождется своего времени — утра и опять наполнится влагой. Тень — залог долголетия. Чем не мысль? А то ли еще будет! — как поет нынешний кумир джинсовых мальчиков и озабоченных девочек с лезвиями на шеях.
Остается пересечь небольшую площадь с фонтаном, украшенным железобетонными юношами, которые от многократной покраски превратились в тяжеловесов, выйти из парка, и ровно в девять мы на месте. Все рассчитано до минуты.
Останавливаюсь. Появилось ощущение, будто что-то должно случиться. Может быть, даже сегодня. Откуда это? События. Всегда чувствую их приближение. Словно в воде ненароком касаешься холодных водорослей. Мягкие, шелковистые, они живут где-то там, в глубине, а иногда отрываются от дна, поднимаются к поверхности, колышутся на воде и рвутся при одном прикосновении.
События требуют решений и действий. А это как раз то, что мне дается труднее всего. Каждый шаг должен незаметно и неизбежно вытекать из предыдущих. Решения можно принимать, а можно доживать до них — ждать момента, когда останется единственный ход, одна тропинка. Это, правда, делает жизнь несколько однообразной, но зато всегда есть уверенность, что тебя не поджидают волчьи ямы.
Директор? Директор… Щуплый такой человечек. Суетливые движения. Заискивающий смех. Мечущиеся ладошки. И железная хватка бульдога. Взгляд — тысячи маленьких щекочущих иголочек в лицо, глаза, мысли. Но тут все нормально. Несколько раз мне даже удавалось улавливать теплые волны, которые он излучает в моем направлении. Это верный знак. Всегда чувствую, какие волны излучает человек.
Вот Гусятников — это холодноволновый передатчик. Правда-матка. Кулаком по столу. Искренность, доходящая до хамства. Единственный человек на фабрике, которого побаивается директор. Гусятников совершенно не признает сложности и многозначности явлений. Они имеют для него единственный смысл, очищенный от шелухи самолюбия, взаимоотношений чинов и авторитетов. Если меня прежде всего интересуют последствия, то Гусятников даже не задумывается о них. Мощно и неприступно сидит он в кабинете главного механика, и о его покатые плечи и широкий лоб разбиваются все нестройные, но отчаянные атаки художников, снабженцев, производственников, пытающихся свои промахи свалить на механиков, на старое оборудование, оснастку.
Кто еще? Кто еще представляет собой реальную силу? Да, чуть не забыл — мой начальник Бабич. Мой наивный, очкастый и сверх всякой меры справедливый Бабич. Ну, уж с ним-то мы справимся, этот не опасен. Скорее, ему нужно меня бояться.
Зина… Зинаида. Наш скульптор, если можно так выразиться. Крокодилов ваяет, пупсиков, как-то даже бабу-ягу изобразила в гипсе, правда, в производство она не пошла — уж больно отвратной оказалась. Зине тридцать с гаком. Холостая. А отсюда — постоянная готовность к прыжку. Чтобы далеко пойти, зайдет как угодно далеко. Впрочем… далеко зашли мы с ней оба. Это дало ей основание смотреть на меня серьезно. Ну что ж, четвертый десяток на все заставляет смотреть серьезно. Пока я не подписал приказ об ее отставке, она не сделает мне ничего плохого. Но такой приказ будет. Это неизбежно. В конце концов, мне двадцать семь.
Два человека с совершенно разными судьбами возникают передо мной, когда я думаю о себе, два разных меня. В сорок лет у меня не будет выбора — я буду одним из них.
Но каким?
Один живет в собственном особняке, второй — в однокомнатной квартире общего дома. Один разъезжает на машине, второй добирается трамваем. Но странно иногда видеть — машина на полной скорости и неторопливо шагающий человек движутся рядом и приближаются ко мне одновременно. Первый немногословен, видно, что он не привык просить или повторять дважды. Его зовут просто и почтительно — Василий Тихонович, а заглазно подчиненные называют еще проще и почтительней — В. Т. Он нравится мне больше, чем второй — разговорчивый, чтобы не сказать болтливый, в замызганных зеленоватых штанах и в пиджаке, который висит на нем, как на гвозде — с вертикальными складками. Когда-то его, очевидно, звали «товарищем Ворохобиным», но со временем имя сократилось до «Тов. Ворох». Эту кличку обычно пишут размашисто и пренебрежительно, с обязательным указанием того, что надлежит сделать: подготовить, проследить, обеспечить. Он живет во мне тихо и неприметно, живет, не повышая голоса. Уже не помню случая, когда бы послушался его, и он все реже беспокоит меня. Но слова его не забываются. Они сжимаются, прячутся где-то глубоко во мне и только ждут удобного момента, чтобы предстать во всей своей рыцарской красе. Ах-ах! Как мы горды и благородны! Как мы неподкупны и бескорыстны Кушать вот только хочется.
И вот мы идем. Вчетвером. Чудно, да? Иду я, идет В Т., между нами Зина, в полной уверенности, что мы с ней наедине, а сзади, сунув руки в карманы, поддавая камешки, невинно и злонамеренно вышагивает Тов. Ворох, почти не вмешиваясь в разговор, но на все имея свое мнение. Есть в нем какая-то шалость, готовность рискнуть всем ради того, чтобы кого-то поставить на место. Дай ему волю, о! Что тогда будет! А между тем случится только одно — люди узнают, каков я есть на самом деле. Более того, узнают, что я совсем даже неплохой человек. Но положение хорошего человека опасно. Оно ко многому обязывает. Например, к постоянной готовности жертвовать ради ближних. И хотя я не настолько состоятельный человек, чтобы разориться на жертвах, рисковать мне все-таки есть чем — собственной судьбой. Сколько прекраснодушных людей бродят по белу свету, тщетно пытаясь что-то доказать, пытаясь упросить кого-то выслушать себя. А добиваются только того, что у них на лбу, как родимое фиолетовое пятно, сама по себе возникает печать с четкими буквами — «неудачник». О, какое страшное, необратимое слово! А неудачниками они становятся не потому, что бездарны, нет, они слишком часто позволяли себе быть искренними, слишком радовались своей правоте, слишком часто выхватывали шашку, грозя покарать порок и возвеличить добродетель. Ослепленные праведным гневом, они не замечали, что добродетель стыдливо прячется от их защиты, поскольку уверена — выжить она может только за спиной порока, в его тени.
Честно говорю — я хороший человек. Добросовестно отношусь к работе, плачу долги, живу только на те деньги, которые зарабатываю. Хочу ли я жить лучше? Да, есть у меня такая маленькая слабость. Правда, я не выхватываю шашку, завидев на горизонте танковую атаку противника. Что делать, кавалерийские времена прошли.
Так вот, идем мы, идем, я уже радуюсь близкому окончанию нашей прогулки, потому что и В. Т., и Тов. Ворох вели себя достаточно сдержанно, как вдруг опасность сваливается с неожиданной стороны: Зина, оборвав себя на полуслове, заходит вперед и останавливается передо мной, глядя в глаза требовательно и несчастно:
— Вася, ты уйдешь от меня?
— Ого! Знаешь, я не готов к таким вопросам! Ты уж как-нибудь иначе, не с бухты-барахты…
— Значит, все-таки уйдешь?
— Не знаю. Ну как я могу знать, что будет… что будет через полчаса? И кто может знать? У жизни свои законы, свои капризы… Давай подождем, что она скажет…
— Тебе со мной плохо?
— Не в этом дело, Зина! И вообще… Ты так говоришь, будто я тебе надоел! Не надо! Не надо ломать то, что есть. Оно и без наших усилий сломается, когда придет срок. Не будем выяснять отношений, ладно? Они от этого только портятся. Ну, правда, Зина!
Она устало проводит рукой по лицу. Вздыхает. Поправляет волосы. Краем глаза вижу ее стройные худые ноги, острые, суховатые коленки. Морщины на шее продуманно прикрыты высоким воротником, рукава длинные — она знает, что у нее тяжеловатые руки. Скульптор!
— Вася, и тебя ничто не остановит? — спрашивает как-то жестковато, будто уже смирилась с разрывом. Или наоборот — приготовилась к решительным действиям.
Молчу. Разговор тяготит. Ничем хорошим он не кончится. Но Зина, кажется, уже намерена прекратить истязание. Хотя нет, сейчас что-то ляпнет…
— Вася, я люблю тебя. Это тебя не остановит?
Ну вот, так и знал. Только этого не хватало…
«Никогда не поздно попросту не поздороваться с ней, — говорит В. Т. и, видя мою растерянность, добавляет: — Ты же на пять лет моложе. Она должна понимать это. Будь смелее. Или тебе страшно?»
«Нет», — отвечаю.
«Хм, — он усмехается, не разжимая губ. — Через это надо пройти. Все через это проходят. И там, по ту сторону поступка, находят нечто… Неожиданное».
«Что же там находят?»
«Иную жизнь. Иного себя. Случаются весьма удивительные находки. Часто даже не подозреваешь, каков ты там…»
«По ту сторону подлости?» — почему бы иногда не назвать вещи своими именами.
«Слова-то какие», — В. Т. смотрит на меня несколько разочарованно. И исчезает. Будто и не было его рядом. Может, и в самом деле не было?
«Но ведь она любит тебя! — кричит сзади Тов. Ворох. — Скажи ей что-нибудь. После таких слов нельзя молчать!»
«Катись, — говорю я ему. — Разберемся».
Возмущенный, Тов. Ворох чуть не плачет от досады. Почти с наслаждением я наблюдаю, как он тает в воздухе. Дольше всего держатся глаза. Его самого уже не видно, только в воздухе, на уровне человеческого роста, плавают глаза. Мои собственные глаза, между прочим. А потом и они исчезают.
Ручка двери — длинная и отполированная, как поручень у старого трамвая. Откидываюсь всем корпусом, тяну ее на себя и, прежде чем тяжелая дверь успевает с грохотом захлопнуться, быстро проскальзываю в просвет. Молча здороваюсь с вахтером, после солнечного света ничего не видя, почти на ощупь прохожу через вертушку и оказываюсь во дворе фабрики. Фабрика! Несколько одноэтажных зданий, в которых расположились цехи, и двухэтажное управление, где под одной крышей с кабинетами начальства втиснулось и конструкторское бюро из четырех человек — меня, Бабича и двух девчушек, занятых шитьем пробных нарядов для наших кукол.
Прохожу полутемный коридор с тусклым и щербатым рядом лампочек. Пестрая и невыразимо унылая витрина с нашей продукцией напоминает улицу после праздника. Поскольку эти детские мордашки, львиные пасти, гномики в разное время сработаны Зиной, все они чем-то неуловимо похожи друг на друга. Если бы у нас с ней появился ребенок, то и он был бы похож на них.
— Здравствуйте, Нонна Антоновна! — почтительно приветствую секретаршу.
— Здравствуйте, Василий Тихонович! — она улыбается широко и золотозубо.
Подхожу к амбарной книге и напротив своей фамилии ставлю подпись. Теперь никто не сможет утверждать, что в этот день я не был на работе или опоздал — книга убирается в пять минут десятого.
— Ты слышал?! — орет Бабич, едва вхожу в отдел.
— Нет, не слышал, — говорю. И чувствую — заволновался.
— Это произвол!
— Да, разумеется, это произвол.
Очки на длинном носу Бабича подпрыгивают, как неумелый всадник на необъезженном скакуне. Они могут сорваться каждую минуту и обнажить до невозможности наивные и беспомощные глаза. Это было бы нечестно с их стороны: Бабич стесняется показываться без очков, как некоторые стесняются, даже на пляже, показаться в одних трусах.
Входит Гусятников. Он мощно проносит в дверь массу своего торса и садится.
— Ну? — бросается к нему Бабич. — Ну что? Узнал?
— Спокойно, Бабич, — говорит Гусятников. — Протрите свои очки и успокойтесь. Дети ждут игрушку века. Надо беречь силы. Вы думаете об игрушке, которая пережила бы века и обессмертила ваше имя? Если думаете, то мало, товарищ Бабич. Почему бы вам не создать игрушку, которая могла бы соперничать с Ванькой-встанькой? Проходят тысячелетия, а Ванька-встанька остается несбыточной мечтой каждого ребенка. А вы, Бабич, даже в план не вставляете милого моему сердцу Ваньку. Это плохо.
— Если ты не скажешь, я сам пойду, все узнаю и все ему выскажу!
— Не надо, не ходи, сделай милость. Сам все выложу как на духу! Устраивает?
— Ну? Ну? — стонет Бабич.
— Так вот, приказа такого нет. Понял? Нет приказа, в котором так и было бы сказано: уволить. Но намерение есть.
— Бухгалтера?
— Его самого. Александра Александровича.
— А мотивы? Какие у него мотивы? С месткомом он согласовал? С коллективом посоветовался? Это произвол! Если не знаете, так я вам скажу — это самый настоящий произвол!
— Откуда же нам знать, — улыбается Гусятников. — Но стулья все равно ломать не надо. Не ново, и опять же инвентарь, пользу приносят. В данном случае восемь часов ежедневно поддерживают твой небогатый круп. А с месткомом он еще посоветуется. Сегодня. Если ты не возражаешь.
— Ты со своими шуточками, знаешь! — Бабич хищно обнажает зубы. — Смазываешь проблему! Кадры! Кадры! Это все! Понятно?!
— Да, это верно, — покорно соглашается Гусятников. — Я действительно смазываю проблему. Есть за мной такая нехорошая привычка. Каюсь.
Лицо Бабича красноречиво говорит о том, как трудно разочаровываться в друзьях. Он поворачивается ко мне и скорбно произносит:
— Директор решил уволить старшего бухгалтера.
— Интересно, — говорю.
— Так какие все-таки мотивы? — хмуро спрашивает Бабич у Гусятникова.
— А мотивы такие: стар наш бухгалтер, беспорядок у него в хозяйстве, не соблюдает чего-то там в финансовой дисциплине… Да хватит, наверно. Как тебе это нравится? — поворачивается он ко мне.
— Александр Александрович знает?
— Нет. Он с утра в банке.
— Жаль, — говорю. — Ему год до пенсии остался.
— Вот как! Я и не знал. Что ты предлагаешь? — снова спрашивает Гусятников.
Вот они, события. По спине, едва коснувшись, скользнули холодные водоросли. Я зябко поежился. Началось. Бабич, конечно, составляет планы сопротивления директору. Гусятников его поддержит, даже если не во всем будет согласен. Да и не только он… А директор это давно готовил. Бух ему мешал. Не знаю, в чем именно, но что мешал — точно. И полетят перья. Выплывает на первый план местком. А я — зам председателя. Председатель — Бабич. У него полная тумбочка профсоюзных справочников, ответов рабочим и служащим на юридические вопросы, своды каких-то постановлений и прочие орудия борьбы с произволом администрации. А если победит директор? Вот так-так! Бабич будет драться до последней капли крови и с радостью сложит свою голову во имя торжества справедливости. Своей ему не жалко… А у меня диплом не конструктора и не художника, у меня диплом преподавателя. Птичьи права…
— Ветерана игрушечного производства! — вдруг отчаянно вопит Бабич. Он оправился от шока, у него прошла обида на Гусятникова, и он обрел способность выражать свое мнение. Облегченно вздыхаю: теперь полчаса можно собираться с мыслями. — Думаете, не знаю, почему он увольняет бухгалтера! Старик оказался у него на дороге! Он не может из-за него проворачивать свои делишки! В конце концов, все упирается в бухгалтера. А Александр Александрович — честный работник, который всегда и во всем болеет за общие интересы! Они для него не пустой звук. Как для некоторых… — Бабич подозрительно оглядывает нас. — Надо сейчас же всем собраться! Немедленно! — Бабич частыми ударами ладони, как капусту, крошит окружающий воздух, а под конец делает резкий с потягом удар и вдруг смущается — Ах, да! Рабочее время…
Рабочее время для Бабича свято. Он на секунду сникает, но потом снова оживляется:
— Тогда после работы. И сегодня же надо написать письмо в газету. И в прокуратуру. Вася, в какую, по твоему мнению, газету нужно послать письмо? — вдруг обращается он ко мне.
— Не знаю, — говорю. — Не до этого сейчас. — Мне надоели его вопли. Ах-ах, как он радеет за права членов профсоюза! Как же! председатель месткома! Буха он спасает! Как бы не так! Тут еще надо разобраться. Поднял крик на всю фабрику…
— Ты что? Одобряешь? Ну, знаешь, такого от тебя не ожидал! Я всегда считал тебя современным, передовым парнем. Ну, извини! Произвол приобрел нового сторонника. Как говорится, ура! Дожили! — Бабич некоторое время сидит, уставившись куда-то сквозь стену, сквозь время и расстояния, потом впивается в чертеж.
С сожалением смотрю на его перекошенные очки, на тельняшку, старательно выставленную из-под клетчатой рубахи (когда-то он служил на флоте и до сих пор очень гордится этим), смотрю на извивающийся в смуглых пальцах школьный карандаш, напоминающий долгоносика, и примирительно так говорю:
— Не надо сейчас проектировать. Ты напроектируешь… Дети будут визжать от страха. Тебе сейчас только пещеру ужасов рисовать, людоедов, нетопырей, василисков…
— От василиска слышу!
Гусятников понимающе кивает мне.
— Бабич, — говорит он, — не надо рвать тельняшки. И пупки царапать тоже не надо. Ну зачем ты человека обижаешь? «Сторонник произвола»… Василиском обзываешь… Это же змей, из петушьего яйца высиженный… Нехорошо. Наш Вася совсем не похож на змея, и от петуха у него ничего нет… Ну что он, по-твоему, должен делать?
Глаза Бабича горят таким нестерпимым огнем, что кажется, будто очки ему только для того и нужны, чтобы предохранить окружающих от ожогов. Ну и ну! Сама непримиримость. Ух, как страшно! А ведь он не шутит, он и в самом деле затевает что-то серьезное. По-моему, он даже рад происшедшему, теперь у него появилась возможность всем доказать, что он готов лечь костьми во имя справедливости.
— Беззащитного человека в шею выгоняют с работы, а вы предаетесь благодушию! — чеканит Бабич.
— У меня вопрос, — говорит Гусятников — Какому благодушию мы предаемся, порочному?
Бабич не слушает. Белыми ноздрями жадно хватает воздух и тут же выталкивает его обратно. Кажется, вот-вот бумаги со стола разлетятся в разные стороны, как от сквозняка.
Гусятников глубоко, протяжно вздыхает, трет ладонью широкий красный лоб, на котором, как приклеенный, лежит солнечный зайчик, и негромко говорит:
— Ну, не обижайся… Ведь не выгнали еще Александра Александровича, тем более в шею. У него еще две недели в запасе. И у нас не меньше. Поговорим с директором, донесем до него мнение коллектива…
— Если бы это мнение было единым!
— А ты хочешь единого мнения? — говорю. И уже когда вырвались эти слова, понимаю, что произнес их не я, их произнес В. Т., зная наперед весь разговор.
— Да! — запальчиво отвечает Бабич.
— И ты конечно же хочешь, чтобы единое мнение совпадало с твоим? — опять произношу чужие слова. А впрочем, какие они чужие, это мои слова, просто я не всегда решаюсь их произносить.
— Да! — опять отвечает Бабич.
— Почему? Ты уверен, что твое мнение лучше других? Чем?
— Оно справедливо!
— Кто сказал? — спрашиваю.
— Я… — в его ответе уже нет былой уверенности. — И потом… оно очевидно.
— Для кого? — В. Т. наносит заключительные удары.
— Для меня! — Бабич отвечает, понимая, что отступать некуда.
— И этого достаточно, чтобы все тут же согласились с тобой, тут же бросились вслед за тобой без страха и сомнения?
Нанести последний удар мне мешает Гусятников.
— Вот видишь, Бабич, — говорит он, — тебя подвели к открытию величайшего нравственного закона: оказывается, не всем нужна общая справедливость. Оказывается, ты сам не прочь попользоваться своей маленькой, карманной справедливостью, а? Она удобна, всегда при себе, ее легко пустить в ход, а, Бабич? Признавайся!
— Словами тешитесь? — ощерился Бабич. — Нашли время!
— Ладно, не переживай, — успокаивает его Гусятников. — Еще нет приказа, все впереди. Соберем местком, потолкуем, обсудим, выслушаем стороны — и все это без паники, без криков «Полундра! Наших бьют!». Ты же сам председатель месткома и прекрасно знаешь, как это делается. Ни один директор не вправе без месткома принимать такие решения. Вот увидишь — все обойдется.
— Ты думаешь? — настороженно спрашивает Бабич.
— Конечно. Выполним сегодняшний план, изготовим для юного потребителя положенное количество бегемотов, обормотов… Пообедаем, пораскинем умишком…
— Понимаешь, не могу я, не могу спокойно видеть несправедливость, — Бабич смущенно улыбается. — Сатанею.
— Тогда понятно, — говорит Гусятников. — Тогда простительно. Как, Вася, простим его? А? Думаю, надо простить.
— Га-га-га! — презрительно смеется Бабич, но вижу, что ему нужно наше прощение, оно приятно ему. Он довольно трет ладошками друг о дружку, очки его сверкают светлыми и безопасными бликами, а к чертежу наклоняется с доброй и всепрощающей улыбкой.
И тут слово подает Тов. Ворох, неизвестно откуда появившийся в комнате. Невидимый, неслышимый для других, он пристроился у моего стола, некоторое время внимательно прислушивается к разговору, а потом вдруг выпаливает:
— Обыкновенное чувство порядочности заставляет нас вступиться за Александра Александровича.
— Правильно! — визжит Бабич и, сорвавшись с места, жмет мне руку, смотрит в глаза радостно и виновато.
— Порядочность — это не такое уж обыкновенное чувство, — говорит Гусятников. — Человек, обладающий им, постоянно подвергает себя опасности. Поэтому будет правильнее сказать, что человек не столько обладает порядочностью, сколько страдает ею. Вася, как человек, чувствующий несправедливость и готовый вступиться за обиженного, скажи, я прав? — Гусятников испытующе смотрит на меня. Он не очень поверил выплеску Тов. Вороха и теперь торопиться записать меня в ударную группу по спасению буха. Мне ничего не остается, как предоставить слово В. Т. Тот охотно отвечает Гусятникову, может быть, жестковато, но зато сразу все ставит на свои места:
— Любой поступок можно назвать порядочным, поскольку всегда найдется человек, которого ты поддерживаешь своими действиями. А стремиться угодить всем и заслужить всеобщую похвалу — уже непорядочно. Поэтому каждый сам решает для себя, что есть порядочность, а что — подлость.
— Я так и думал! — Гусятников улыбается, как улыбаются собаки в жару. Расслабленно и благодушно. Будто уяснил для себя нечто важное.
Моя идея проста и убедительна — выпустить набор кукол, изображающих людей основных профессий нашего города. Поскольку город большой, промышленность развита, то я предложил художественному совету фабрики, а если уж точнее, директору, набор из семи кукол. При этом плясал не от количества обнаруженных мною основных профессий, просто понравилась сама цифра. Хотя она и не круглая, но в ней есть сказочные отголоски — семь богатырей, семь нянек и так далее.
Правда, бесспорных семь профессий не набиралось, поэтому металлурга пришлось раздвоить — я внес в список и доменщика, и мартеновца, тем более что у них есть отличительные черты: у доменщика — широкополая войлочная шляпа, у мартеновца — каска с плотными синими очками. Поначалу я и хлебороба изобразил в соломенной шляпе, спасающей его от жарких лучей солнца, но, когда дело дошло до изготовления гипсовых образцов, оказалось, что соломенная шляпа ничем не отличается от войлочного убора доменщика. Хлебороба пришлось изготовить в кепочке. Машиностроителю не удалось найти характерной особенности в одежде, поэтому я сунул ему в руку гаечный ключ. С шахтером вышло совсем хорошо — отбойный молоток и фонарь на каске.
После этого работа несколько застопорилась: нужны были еще две профессии, причем такие, чтобы ни у кого рука не поднялась вычеркнуть их из списка. В конце концов, семь гонораров несколько больше одного. Так появился строитель. Чтобы не спутать со сталеваром, поскольку каски одинаковые, пришлось ему на пояс прикрепить страховочную цепь. Но тут выяснилось, что мои строитель выглядит закованным. Это никак не вязалось с его широкой счастливой улыбкой, но исправлять я не стал умышленно. Знал: на обсуждении все только и будут говорить об этой цепи, она примет на себя основной удар, а другие огрехи останутся в тени, их и не заметят.
Когда я рассказал о своей работе Бабичу, он несколько минут смотрел на меня так, будто я заговорил на китайском языке.
— Ты это… ну… всерьез? — спросил он.
— Вполне. А что?
— Да нет, ничего… Идея сама по себе вполне… Только для кого это все? Кто будет играть доменщиком? И как можно играть шахтером? Я понимаю: если мы изготовляем Карабаса-Барабаса, то он должен преследовать Буратино. У него есть роль, и ребенок знает эту роль. Скажи мне, что будет делать ребенок, у которого в одной руке хлебороб, а в другой…
— Шахтер, — вставил Гусятников и начал сипеть, выпуская из себя воздух, что, видимо, должно было изображать веселый смех.
— Так вот, что будет делать ребенок, у которого в одной руке хлебороб, а в другой шахтер? А перед ним еще ждет какого-то к себе отношения сталевар и мается с гаечным ключом машиностроитель, не представляя, куда этот ключ можно ткнуть… А?
Во мне начало что-то напрягаться, тело охватила покалывающая легкость, а уши будто заложило, — я видел, как шевелил губами Гусятников, как он ухмылялся и разводил руками, как участливо, будто обращался к безнадежно больному, говорил что-то Бабич… Я их не слышал. Волна глухой, неповоротливой злости нахлынула и затопила все мое существо.
— Так что — режешь? — спросил я каким-то чужим, неподчиняющимся голосом, непривычно тонким, непривычно громким. — Машу-растеряшу будем гнать до конца пятилетки, да?
— Ну, зачем так, — протянул Бабич. — Если хочешь, обсудим на худсовете, послушаем людей, выскажешь свои соображения… Подготовь заявку, объясни в ней суть идеи…
— Мать честная! — простонал Гусятников. — Как жить дальше, во что верить?
Гусятников мог говорить обо мне все что угодно. Для меня он обладает дипломатической неприкосновенностью. Даже если плюнет в глаза, скажу — божья роса. И это не слабость, это, скорее, сила. Железное, непоколебимое благожелательство. Дело в том, что Гусятников в моем списке людей, от которых зависит судьба набора, моя судьба, он — третий. Список возглавляет директор. За ним идет Бабич, потому что Бабич заведует художественно-конструкторским бюро. Потом Гусятников, его слово часто оказывается решающим — он всегда может сослаться на бессловесное оборудование. На последнем месте в списке стою я сам. От меня меньше всего зависит, пойдет ли мое детище, мое изобретение или нет. А почему бы действительно мои семь кукол не назвать изобретением, каким-никаким, а все-таки художественным открытием?
Есть в списке и Нонна Антоновна, и Зина, которая худо-бедно, а изготовила гипсовые образцы «великолепной семерки» — этим я надеюсь поставить худсовет перед фактом. Есть в списке и завхоз, и многие другие, с которыми я неизменно поддерживаю настолько дружеские отношения, насколько у меня хватает духу. О каждом время от времени говорю что-то хорошее, ласкающее слух и самолюбие. Это несложно. От самой неуклюжей похвалы люди глупеют прямо на глазах и с трудом сдерживаются, чтобы не погладить тебя по головке, не почесать за ухом. Обычно я не возражаю. Пусть гладят, чешут, если им хочется. Они тем самым связывают себя, им потом труднее будет напакостить мне, даже если это входит в их прямые служебные обязанности.
Четвертым в списке стоит Нагаев — наш классик. Хотя Нагаев официально не имеет к фабрике никакого отношения, но с некоторых пор, пытаясь подстелить соломку на случай неожиданного падения, директор возжелал обсуждать наш план среди местных художников. Вот, дескать, на каком уровне продукцию выпускаем — с художниками советуемся! Блажь, конечно, но директор к Нагаеву прислушивается. Почему — не знаю. Очевидно, есть какие-то неведомые мне точки соприкосновения. Но если уж на то пошло, эти точки давно перестали быть неведомыми. Наш директор тоже не прочь иногда побаловаться сочинением игрушек, а на его эскизах грамотный человек без труда увидит руку Нагаева. Плавная, толстая, жирная линия — это Нагаев.
Я воспользовался советом Бабича и написал заявку на свою семерку. Название придумал жизнеутверждающее — «Наша гордость». В нем есть нечто такое, что заставит с уважением отнестись к самой затее, в нем веяние времени, поиски своего места в жизни, серия явно имеет воспитательное значение, расширяет кругозор наших юных друзей, заставляет их полюбить мужественные и суровые профессии. А почему бы и нет?
Все это я и написал в заявке, почти дословно. Нас постоянно ругают за отсутствие современной продукции, за излишнее увлечение сказочными формами и жанрами. Впрочем, когда ругают, то называют это не увлечением, а штампом. Слово достаточно резкое и в меру оскорбительное. Дескать, и мыслите вы штампами, и живете штампами, и все вы какие-то заштампованные. И на это обстоятельство я мимоходом намекнул в своей заявке, придав ей некоторую наступательность. Мол, попробуйте отказать. «Серия найдет свое место и дома, на детской полке, ее с удовольствием примут в детских садах, школах, она позволит нашим ребятам разыгрывать интересные сцены из производственной жизни, поможет им приобщиться к большим задачам, стоящим перед обществом».
Каково?!
Бабич схватился за голову, когда прочитал. И Гусятникову дал посмотреть, тот частенько околачивается в нашем бюро — видно, ощущает в душе художественные позывы. Главный механик сел за стол, разложил мои листки и навис над ними всей массой, углубился, надо понимать. Поначалу я думал, что он будет куражиться и гоготать на все правление. Но нет. Когда Гусятников поднял голову и посмотрел на меня, его глаза были печальны, в них даже была какая-то обреченность, он тоже почувствовал, что никуда ему не деться от моих богатырей. Сомнут. Затопчут.
— Надо же — как бывает! — медленно проговорил Гусятников. — До чего жизнь богата в своих проявлениях!
Гусятников… С ним мы друзья. Он несколько раз здорово помог мне, когда я нахомутал в чертежах. А по рекомендации Бабича я оказался на фабрике. Но что-то подсказывает мне — мы люди разной веры. Не знаю, их это вина или моя, и вообще, можно ли здесь говорить о чей-то вине… Важно другое: если поверженным буду я, то именно Нагаев, да и директор тоже поднимут меня, оботрут и поставят на ноги. Важно только доказать им, что я того стою. А я того стою. Это точно.
Пришел посетитель.
Тот самый кукольник, которым так восхищается Бабич. Парень как парень. Конечно, в джинсах, достаточно потертых, если не потрепанных. Но джинсы у него настоящие, не портки с пузырями на коленях и вислым задом. И рубашка настоящая, простого, грубоватого полотна, тоже синяя, застиранная — как положено быть у нынешнего молодца. Но он как бы не замечал своего сверхмодного наряда, а даже противоречил ему — был курнос, с прямыми светлыми волосенками, с глазами, переполненными восторгом и смущением. Как же — святая святых! Фабрика детской игрушки! Так и на вывеске значится, будто есть где-то фабрика взрослой игрушки… А там — как знать!
Оказывается, он геолог. Все понятно. Ему наплевать, как к нему отнесется Нагаев, какое настроение будет у директора. Он человек независимый, а потому может позволить себе быть простым и даже простоватым. Его не убудет. У парня увлечение — делать игрушки, поделки, потешки. Такой человек. Самородок. Необыкновенно живой ум и свежее воображение, как выразился Бабич.
Когда хвалят кого-либо, мне всегда это кажется намеком, что меня-то, собственно, хвалить не за что и весь разговор затеян только для того, чтобы показать мне это. Ткнуть носом. Уличить в бездарности. Но я вместе со всеми улыбаюсь, поддакиваю, иногда даже ловлю себя на том, что согласно киваю головой, хотя в этом нет никакой надобности.
— Как же это вы при вашем кочевом житье еще умудряетесь забавляться куклами? — спрашиваю геолога.
— А я ими не забавляюсь, — отвечает, лупая круглыми голубыми глазками. — Я их делаю. Когда хочется. Иногда возникает желание рукам волю дать.
— Опасное желание! — успеваю вставить.
— Смотря что иметь в виду, — геолог улыбается. Он уверен в моей благорасположенности. Напрасно. — Если руки поработать хотят — пусть. Не надо им мешать.
— Га-га-га! — да, это Бабич. Не штукатурка свалилась, не дверь с петель сорвалась, просто Бабичу понравилось, что неплохо иногда рукам волю давать.
— Бывает непогода, — геолог продолжает отвечать на мой вопрос. — Бывает ожидание катеров, пароходов… А непогода там, на Сахалине, на Курилах, — это не то, что здесь, в большом городе. Случается, при ясном солнце и полном безветрии недели ждешь, пока отчалит теплоход. Оказывается, где-то за сотни километров, с той стороны Японии, а то и Филиппин, прет какой-нибудь тайфун с нежным именем…
— Почему с нежным? — спрашиваю.
— Такие имена дают тайфунам, — улыбается геолог. — Я приехал бы сюда на две недели раньше, если бы не прихватила меня Эмма на Шикотане…
И дальше выясняется совершенно невероятная история. Оказывается, геолог не просто мастер-самородок, он еще по совместительству посланник какой-то не то камчатской, не то курильской артели меховых изделий. И деятели из той самой артели подыскивают фабрику игрушек, которой бы они могли сбывать свои отходы. Жалко, дескать, выбрасывать красивый мех. Но обрезки слишком малы, чтобы из них можно было что-то сделать. Разве что игрушку. Вот он и проболтался где-то там, что есть в его родном городе такая фабрика. Те упросили его заскочить к нам, пару вопросов задать. Ну, вопросы — ладно, пусть бы их, вопросы. Голубоглазый кукольник проявил инициативу и там же, на Шикотане, пережидая нашествие нежной Эммы, дал волю рукам — сработал каких-то диковинных зверюшек из местной фауны и теперь расставляет их перед Бабичем в неком камчадальском хороводе.
— Га-га-га! — так Бабич встречает появление каждой новой куколки из переметной брезентовой сумы. — Потрясающе! — орет Бабич, напрочь забыв о бедах нашего буха. — Невероятно! Неужели это все ты сделал? — Явное недержание восторга. — Слушай! Ты шлешь телеграмму и на острова не возвращаешься. У нас есть должность заместителя главного художника… Если точнее — художника-конструктора… В общем, будешь моим замом. А? — спохватываясь, Бабич бросает на меня опасливый взгляд. Ага! Понимает, что предлагать при мне должность зама какому-то заблудшему геологу — хамство. Это моя должность. Я в данный момент являюсь исполняющим обязанности зама. — Ну как? По рукам? — Бабич только на секунду замялся, встретившись со мной взглядом, и тут же отбросил всякие сомнения. А мне стало легче. Ничто не сковывает, нет боязни недоразумений — все предельно ясно. И у тебя развязаны руки, и ты можешь дать им полную волю, как выражается один мой знакомый самородок
— Нет, ребята, — отвечает геолог в полной уверенности, что предложение стать замом — наша общая мольба. — Что вы… Засохну. Н-е-е! Я на Курилы. Я все это живое там вижу, — он кивает на зверюшек, заполнивших стол Бабича. — О, Курилы! Ребята, не поверите — сердце ноет. Отпуск большой, несколько месяцев на материке побудешь — ноет. А какие снятся сны! Фиолетовые сопки, розовое море, солнечные зайчики до самой Японии, и все это притом, что там чаще туман, нежели солнце… Нет, ребята, нет. Твердо. Что вы?! Каждый день через проходную, во двор, огороженный забором, вот в эти стены… Не обижайтесь, ребята, отвык я от заборов, от стен, от вахтеров… Не смогу. Вы не представляете, что такое снегопад на Сахалине, на Курилах… Это невероятно! А вечерние сопки, одна переходит в другую, в следующую, и все это тебя притягивает, ты не можешь противиться… А цунами!
— Цунами? — спрашиваю. — А что это такое?
В это время распахивается жиденькая, как телефонная мембрана, дверь, и в комнату входит масса Гусятникова.
— Вы и есть тот самый геолог? — поворачивается Гусятников к парню. — Я так и понял. Очень приятно. Гусятников. А это ваши изделия? Прекрасные изделия. И что мне в них нравится — простота изготовления. Иголка, нитка, тряпье, ну и всякая бижутерия для глазок, носиков, ротиков… Я правильно понимаю?
— Вполне! — расцветает геолог.
— Отличные игрушки! Подаришь одну?
— Выбирайте, — геолог делает царский жест.
— Что ты? — Бабич бьет Гусятникова по руке. — Это же образцы! Мы будем их выпускать!
— Прямо после обеда? — уточняю я.
Все трое посмотрели на меня и промолчали. Очень хорошо. Позиции определились.
— Так что такое цунами? — спрашиваю.
— Цунами? А… Океанская волна.
— Надо же… Девятый вал?
— Нет, у цунами иная природа… На Дальнем Востоке часто случаются подводные землетрясения, сдвиги дна, извержения вулканов… И вот тогда над местом события и образуется большая волна, цунами…
— И что же?
— Ничего. Прет она себе на берег, не встречая никакого сопротивления. Тут в чем опасность — извержение произошло где-то там, в океане, под водой, его не видно и не слышно, предсказать почти невозможно, а волна в полной тишине, при отличной погоде прет как… как не знаю что.
— Вроде прилива? — уточняю.
— Нет, прилив — это так… Детские игрушки. А здесь прямо на глазах вода начинает отступать, обнажается дно океана на сотни метров, а где-то через полчаса — ее величество. Представляете, высота волны тридцать метров, скорость — не всякий самолет угонится, восемьсот километров в час… У вас тут курят?
— Кури, — разрешает Бабич. — Но спастись-то от нее можно?
— Когда как… Бывает, удается, — геолог улыбается, трет ладонью подбородок. — Мне везло. А рядом шла партия… С рацией у них там что-то случилось, не успели предупредить. Обычно предупреждают, все-таки служба налажена, с японцами в этом деле контакт есть, а этих вот не сумели. Послали вертолет, ну а где их ночью найдешь… Спят. Это в фильмах геологи по ночам костры жгут да песни поют.
— И что же, погибли?
— Да, смыло.
— Мать твою за ногу! — восторженно орет Бабич. — Если бы кто-нибудь взял у меня десяток годков, пошел бы я с тобой хоть за тридевять земель. Ей-богу, пошел бы! А то, представляешь, одно разорение: пять пар брюк, все почти новые, а хоть выбрасывай — на заднице светятся. Протерты.
— А чего, пошли! Штаны брезентовые выдадут.
— Га-га-га!
— Вот творца нашего возьми с собой, — Гусятников тычет в меня подбородком. — Испытывает позывы к созиданию, но опыта, впечатлений — как у комнатного пса.
— Впечатления обещаю, — чему-то радуется геолог, — рабочее место — тоже. Мне дают должность начальника партии, поехали! Найдем на Камчатке место, где твоя нога ступит первой. Там таких мест хоть отбавляй. Одни медвежьи лапы на снегу, на песке…
— Хоть медведя живого увидишь! — не унимается Гусятников.
— А что, я не против, — говорю, — только вот решим судьбу моего набора… Тогда можно. Тогда хоть отсюда на вокзал.
— В аэропорт, — поправляет геолог.
— Тогда хоть сию минуту отсюда в аэропорт, — соглашаюсь и смотрю на Бабича. — Не зря народ сказал: сделал дело — гуляй смело. Я не прочь погулять. Но и о деле нужно подумать, а? — говорить все легче, я уже переступил грань неловкости, сломал в себе преграду из смущения, порядочности, стыда, достоинства и прочей фигни.
Сбоку чувствую неловкие, громоздкие телодвижения Гусятникова, в них ощущается недовольство, враждебность. Это хорошо. Так мне проще. Бабич тоже ерзает. Ерзай-ерзай, еще одни штанишки засветятся. Тогда тебе точно ничего не останется, как на Камчатку мотать… посылая прощальные световые сигналы интересными местами.
Холодные водоросли полосонули меня по груди, и я понял — валят события. Где-то произошел сдвиг — подготовлен приказ об увольнении буха. Еще тишина, но цунами уже прет. А Бабича нужно додавить сию минуту. Пусть скажет свое веское слово. В конце концов, я работаю здесь, работаю художником-конструктором, забочусь о продукции фабрики, она не безразлична мне. А это положено поощрять. Такова наша мораль — производственная, общественная, человеческая. Может быть, мой набор не всем здесь нравится, ну и что? Следующий будет лучше.
Гусятников молчит. Сопит. Дышит. И Бабич дышит. Ноздри у него стали тоньше, изгиб изящнее, цвет тоже изменился в лучшую сторону — они стали бледнее и напряглись, как у хорошего скакуна. Не знаю, как напрягаются ноздри у хорошего скакуна, но думаю, так можно сказать. Благодаря тонким белым ноздрям в облике моего начальника появилось даже нечто одухотворенное. Несмотря на тельняшку.
Спокойно улыбаюсь. В самом деле спокойно. Уже прошли те мгновения, когда Бабич мог ответить и так и этак. Теперь даже молчание однозначно. Бабич решил меня зарезать.
— Видишь ли, Вася, — говорит Гусятников, опустив голову и глядя на собственное изображение в настольном стекле. — Как бы это тебе доступнее объяснить… Дело обстоит так… План освоения новой продукции на следующий год, — Гусятников говорит медленно, слова подбирает сухие, как бы этим уже снимая с себя возможные обвинения в предвзятости. — Так вот план позволяет нам внедрить либо твоих передовиков производства, либо меховые игрушки вот этих моделей. Насколько я знаю, этот товарищ имел предварительную беседу с директором, тому идея понравилась.
— Ему что угодно понравится! — снова срываюсь я.
— Ну зачем же так, — Гусятников улыбается. — О личных качествах нашего директора можно говорить разное, но как специалист он неплох, — на меня сыпались не слова, а булыжники из самосвала. — Мы пока не будем обсуждать директора. Это у нас впереди, верно, Бабич? А внедрение меховых игрушек мне кажется более целесообразным. Объясню. Первое. Меховая игрушка — новый вид изделия для нашего рынка, и мы можем надеяться на отличный сбыт. Второе. У нас нередко простаивает цех мягконабивной игрушки — теперь мы можем его загрузить. Третье. Предлагаемые изделия не требуют сложной технологической оснастки, что всегда для нас является больным местом. Согласен? Четвертое. Твои ударники должны быть пластмассовыми. А цех пластмассовых игрушек и так перегружен. Отказываться от налаженного производства рискованно. Многие наши показатели полетят к чертовой матери.
— Неужели и пятое найдется? — спрашиваю, не совсем владея губами.
— Есть и пятое. Выпуск твоих… этих, шахтеров, потребовал бы резкого увеличения закупок сырья. А это невозможно. Даже то, что мы получаем, дается с большим трудом, в великих муках. Спроси у Каневского, он тебе расскажет о слезах своих, о том, на каких порогах остаются клочья кожи его.
— На пороге вытрезвителя, — отвечаю.
— Что делать! Выпивает старик лишнего… Бывает. Речь не о нем.
— А ты уверен, что меховое сырье достанется легче?
— Мы связались с сахалинцами по телефону, и они заверили, что их обрезков хватит нам на год работы, а то и на два. Производственная мощность цеха мягконабивной игрушки невелика, десять женщин, которым нужен только один инструмент — игла.
Бабич снимает очки, смотрит на меня, беспомощно моргает, снова надевает свои круглые очки, и глаза его сразу становятся острыми и неприступными.
— Ты меня, Вася, извини, но я согласен с Гусятниковым. Придется твое детище пока отодвинуть… на год… Там будет видно. Может, это и к лучшему… Поработаешь, подчистишь… А? Если откровенно, твоя затея тяжеловесна… Ну, представь — семь производственников. В этом есть что-то назидательное, нет выдумки, легкости. Я могу вообразить, как ребенок будет засыпать с этой вот меховушкой. Но чтобы он заснул с шахтером в руке…
— Ну, спасибо, — говорю еле слышно. И вдруг кто-то начинает визжать из меня: — Спасибо! Большущее вам спасибо! Много доволен! — Как-то я оказываюсь в проходе между столами и ловлю себя на том, что кланяюсь Гусятникову, потом Бабичу, кланяюсь, пробираясь задом к выходу. — Спасибо! И тебе спасибо! Уважили! Но это еще не последний наш разговор! Не последний! Поняли?! Все только начинается! Спасибо! — продолжаю кланяться и почему-то очень ясно, увеличенно вижу и гвозди в полу, и щели, и окурок, закатившийся под стол. Мусор лезет в глаза и запоминается, врезается в память, боюсь, навсегда. А изнутри словно какое-то проснувшееся озлобленное существо дергает меня за губы, стягивает веки, орет из меня, пользуясь моей глоткой. Орет противно, тонко, вызывая оцепенение. «Хватит, хватит! — молю я. — Хватит, больше не могу!» Но оно продолжает визжать, и кажется, этому не будет конца. Мой лоб покрывается испариной, а лицо становится каким-то неуправляемым, его словно сводит судорогой.
И вдруг во мне наступает тишина. Нерезко, словно из-под воды, светлым расплывчатым пятном вижу окно, растерянные лица геолога и Бабича, надменное — Гусятникова, пол слегка покачивается подо мной, как плот на тихой воде. Выскакиваю в коридор. За спиной — пыльный стук упавшей штукатурки. И тишина.
Улица ослепляет солнечным светом. Движение машин, пешеходов вначале вызывает легкую растерянность, беспомощность, но я беру себя в руки. Не видя никого перед собой, иду вперед с раскрытыми слепыми глазами, зная наверняка, что с каждым шагом мне будет все легче.
Утро кончилось. Солнце подсушило ночную влагу, и на город тяжелой прозрачной тучей навалилась жара. У меня жар. Это со мной всегда бывает после хорошей нервотрепки. Чувствую озноб, пересохшие губы, ощущаю собственное горячее дыхание. Разминаю ладонью скрюченные, сжатые, изуродованные недавней вспышкой губы, щеки, морщины. Чтобы придать лицу нормальное выражение, усиленно гримасничаю, отвернувшись к афише. Так иногда приходится делать на сильном морозе. Судорога постепенно отпускает, и я с облегчением перевожу дыхание — губы снова подчиняются мне…
Только что сделана страшная глупость. Раскололся, как последний. До конца. До корня. Такое ощущение, словно кто-то вывернул меня наизнанку и показывает на площади мое нутро, а я стою тут же. Толпа ухмыляется, видя нечто настолько постыдное, греховное, низкое, что даже рассмеяться ни у кого не хватает духу. И еще эти рвущиеся водоросли. Они опутали меня всего, набились в ноздри, в рот, в карманы. Соскабливаю их с себя, обрываю, но все более запутываюсь. Водоросли оплели ноги, повисли на плечах, клочьями развеваются на ветру. Они высохли от жары и шелестят сухо, скрежещуще, как осенний камыш…
Жара. Она бесшумно ворвалась в город, растеклась по улицам, проникла во дворы, просочилась в дома, обволокла людей. Жалобно дребезжат красные трамваи, пыхтят, отдуваясь, автобусы. Над политым асфальтом, как над утренней рекой, поднимается пар, и машины скользят в нем водяными жуками.
На перекрестке вспыхивает красный свет.
Сзади кто-то трогает меня за рукав. Оглядываюсь. Тов. Ворох.
«Я понимаю, — пристраивается он рядом, — я понимаю. Тебе неважно. А ты плюнь. Пойди на пляж. Поваляйся на песке, отдохни. Купайся, смотри в небо и ни о чем не думай. А вечерком по прохладе придешь домой и все обмозгуешь. Скажешь, что заболел».
Это мне нравится. В конце концов, почему бы его и не послушать? Какими бы ни были наши отношения, ведь он — это я, тот я, от которого безуспешно убегаю который год. Бег на месте. Все мои потуги, все прыжки в сторону заканчиваются там, где я когда-то начал… И появляется какая-то истоптанность в душе…
«А Бабич подтвердит, что тебе в самом деле стало плохо».
«Да, он может это сделать», — говорю.
«Точно сделает! — радуется мой задрипанный двойник. — Он сам жалеет, что все так нехорошо вышло. Этот случай его тоже из колеи выбил… Такой человек — наивный, бесхитростный, в чем-то даже беззащитный… Его пыл не опасен, его жажда справедливости останется неудовлетворенной…»
«А Гусятников?»
«Что Гусятников? Он же правду сказал — игрушки того парня лучше твоих. Да ты и сам это знаешь… Что делать, у него материал, новизна, необычность… И тебя можно понять: главное — выпустить первый набор, потом будет легче. Потом можно и поработать. Чтобы сделать уже настоящее, свое. Правда, у Нагаева так не получилось. У него каждая следующая игрушка все хуже… Но ты ведь не думаешь, что у тебя будет так же? Ты уверен в себе?»
«Уверен-то уверен…»
«Вот и чудесно! Вот и хорошо! Если начало — полдела, то уверенность — это уже семьдесят пять процентов».
«Да, да… Конечно. Это здорово — семьдесят пять процентов…»
«Вот видишь! А завтра все сгладится, забудется… С кем не случается… Каждый может сорваться. Нервы. А знаешь, лучше всего — плюнуть и на этот набор. Ведь он в самом деле тяжеловесный. То, что хорошо в плакате, в игрушке выглядит грубовато. А плохой набор — это опасно, особенно если он первый, он может оказаться последним. — Тов. Ворох вздыхает, настороженно смотрит на меня. — Работать ты научился. Нагаев тебе в подметки не годится. Ни один игрушечный президиум без него не обходится, а работает он хуже тебя. Знаешь, езжай куда-нибудь. Сколько увидишь, узнаешь, поймешь! Ты же за всю свою жизнь ничего, кроме этого города, и не видел!»
В самом деле… До осени еще далеко. Завтра подаю заявление и… ту-ту! Это будет удар! Вот вам всем! Съели?! План в этом году напряженный, но Бабич меня отпустит. Он поймет. Конечно, отпустит. Здорово! Через всю страну, через треть земного шара, через все климаты — к Тихому океану! Подводные землетрясения, охота на котиков, ловля кальмаров, цунами… Да, еще цунами! Восемьсот километров в час! Отстают самолеты, ветер не срывает гребней волн, он тоже отстал и, хрипло дыша, тащится где-то сзади. Ветер запыхался! Это ему не в переулках над людьми куражиться. Океан словно обожжен ударом гигантского кнута. Этот кнут — цунами. Киты барахтаются, как спички в бурном ручье. А киты есть на Дальнем Востоке? А, неважно! А Уссурийская тайга! Ловля тигров! Живых! Диких! И единственное, что от меня требуется, — положить директору на стол заявление из десятка слов. Хоть сегодня… Прийти, вежливо поздороваться и положить листок на стол. И сказать только одно слово: «Вот…»
Возле меня бесшумно останавливается машина. Невольно отшатываюсь. За рулем сидит В. Т. Жесткое лицо, и улыбка… в роли фигового листка. На заднем сиденье — тигр. Плюшевый. С оскаленной пастью и подвешенной кивающей головой, будто он заранее со всем согласен, заранее все одобряет. Что ж, наверно, В. Т. и не держал бы иного…
«Ну что? — спрашивает, выходя из машины. — Нюни? Так и есть, нюни. А самолюбие? А здравый смысл? Кем ты приедешь оттуда? Оборванцем без роду и племени? Работать где будешь? Еще один прыжок в сторону? Смысл? Ты уверен, что пойдут модели, например, того геолога, которого вы сегодня в гении произвели, уверен?»
«Но я не много теряю…»
«Много. Директор не станет терпеть Бабича. После бухгалтера он следующий. Главным художником будешь ты. Больше некому. Ты знаешь производство, местные условия, взаимоотношения с поставщиками и заказчиками, ты творческая личность… Да-да! У тебя высшее образование. Ты пользуешься авторитетом на фабрике. Да. И заруби себе это на носу. Ты собран. Работоспособен. Можешь руководить. Находишь общий язык и с подчиненными и с руководством».
«Да не годится эта идея с «великолепной семеркой» производственников! — чуть не плача от досады, восклицает Тов. Ворох. — Не игрушки это! Как, с какими глазами ты сможешь защищать того же буха, если сам бросишься в заработки, в халтурки, в сделки! Неужели не понимаешь, что не будут брать эти твои игрушки, забьешь склады, и только».
«Зато набьешь карманы», — спокойно говорит В. Т. Жара, кажется, на него не действует. Он свеж, бодр и зол.
«Набить карманы? — возмущается Тов. Ворох. — И ради этого все?!»
«Почему же все? — В. Т. позволяет себе улыбнуться. — Когда набиты карманы, можно подумать еще кое о чем. К твоим услугам и морское побережье, и лыжи в горах, и другие приятные места… А приятные места есть везде, их так много, так много, черт побери, что представить себе невозможно… И потом, разве есть список такой — кто должен набивать карманы, а кому это противопоказано? Разве заранее расписано, кому следует думать о порядочности, а кто может быть свободным от нее? Или каждый сам за себя решает: ты живешь или служишь примером? Кто решает? Хорошая жизнь…».
«А что такое хорошая жизнь?» — встревает Тов. Ворох.
«Скажу! — отвечает В. Т. — Это когда ты, покупая носки, не прикидываешь, сколько дней осталось до зарплаты».
«Женись! — смеется Тов. Ворох. — Чтобы было кому штопать».
«Не люблю штопаных носков».
«Ходи на босу ногу!»
«Пальцы мерзнут, — усмехается В. Т. — У него пальцы мерзнут», — он показывает на меня.
«Если мерзнут пальцы, значит, плохое кровообращение. Надо лечиться!» — резко отвечает Тов. Ворох.
«Прекрасный совет, — говорю. — Но запоздалый. Я уже вылечился от многих болезней, которыми меня наградили учителя, родители, соседи, моралисты, вроде Бабича!»
«Как же ты лечился?»
«Самовнушением. Я внушил себе, что жить мне осталось совсем немного. При самом лучшем стечении обстоятельств — лет тридцать. Не хочу, чтобы меня хоронили в штопаных носках».
«Не надо! — Тов. Ворох пренебрежительно машет рукой. — Этого ты не боишься. Речь не о штопаных носках и не о том, в чем тебя похоронят. Так ли уж это важно… Ты готов вспомнить все обиды, включая ту первую, когда в детском саду на горшок первым посадили не тебя, а твоего соседа. Тебе тогда стало очень обидно. Настолько, что и сейчас ты не прочь вспомнить об этом, чтобы обосновать свое решение. Ведь оно принято — бухгалтера ты продашь. За все, что тебе предложат. За саму возможность продать. Потому что даже это возвысит тебя в собственных глазах и в глазах начальства. А продав раз, ты не сможешь остановиться, тебе придется заниматься этим до той самой минуты, когда действительно настанет время решать, во что нарядить тебя в последний путь».
«О чем же говорить, если все решено?» — говорю обиженно.
«Все о том же! Ведь ты хороший человек? Ведь ты никогда не забываешь о том, что ты хороший человек? И поэтому готов говорить о себе самыми безжалостными словами, чтобы в конце концов поступить так, как решил с самого начала. А потом скажешь: и так я о себе могу думать, и такими словами не прочь собственную подлость заклеймить, так почему же не поступить, как мне хочется! Да, ты пойдешь сегодня на подлость, и останешься с ней, и каждый день будешь вертеть ее перед глазами, привыкать к ней, пока не превратится она для тебя в обыкновенный поступок и перестанет быть подлостью. В твоих глазах. Вот что произойдет, и ты это знаешь, а сейчас лишь ищешь оправдания для предательства, чтобы совершить его уверенно и с чувством правоты. Тогда будет тверд твой голос и тверд твой взгляд, и походка у тебя будет тверда. А чтобы подлость не казалась мелким, корыстливым поступком, ей необходимо обоснование — гражданское, моральное, производственное, ее нужно обрамить возвышенными словами».
Наверно, это выглядело бы довольно странно, будь Тов. Ворох и В. Т. видимы. В самом деле, три человека, отличить которых можно только по одежке, довольно бурно выясняют отношения на парковой скамейке, не больно-то стесняясь в выражениях. Но со стороны все было вполне благопристойно, как и положено в нашем мире, — для разомлевших от жары прохожих на скамейке сидел один человек, вытянув ноги и уставившись на носки своих пыльных туфель. Слова моих двойников звучат только для меня. Поэтому условно будем считать, что Тов. Ворох сидит рядом на скамейке, а В. Т. прохаживается возле нас, похрустывая горячим ракушечником, которым посыпана дорожка. Ясный день, жара, теплая струйка воды из ржавой трубы, жестяной угол крыши правления нашей фабрики и я на шелушащейся, нагретой солнцем скамейке — наверно, это запомнится навсегда. И каждый раз перед совершением важного поступка неизбежно буду ощущать тепло крашеной скамейки, слышать сухой скрип ракушечника и будет торчать у меня перед глазами кусок трубы, из которого в траву стекает тощая струйка воды.
В. Т. подходит, брезгливым движением руки просит Тов. Вороха отодвинуться и садится на его место.
«Все получилось не так уж и плохо. Ты доказал, что относишься всерьез и к себе самому, и к своей работе. Да, ты не просто ходишь на службу, чтобы отбыть положенное время, ты идешь дальше. Думаешь. Творишь».
«Ну, это ты уже подзагнул!»
«Молчи. Ты творишь. И пусть кто-то другой называет это иначе. Для тебя служебные обязанности не кончаются за проходной, понял? Для тебя они настолько важны, что ты можешь потерять самообладание. Гордиться нечем, но и переживать особенно тоже ни к чему».
«Но все начинать сначала, — говорю сокрушенно. — Снова притворяться благодарным, смеяться шуточкам Бабича, терпеть издевки Гусятникова, слушать чушь Зины… И заниматься этим изо дня в день, пока не забудется, не обесценится сегодняшняя оплошность?!»
«Блажь! — прерывает В. Т. — Всем этим ты занимался до сих пор и, насколько я заметил, не очень удручался».
«Более того, — вставляет Тов. Ворох, — это было естественным твоим поведением. Ты даже радовался тому, что никто не знает, каков ты на самом деле и как далеко готов пойти. Разве нет?»
«Заткнись».
«Нет, позволь, — Тов. Ворох встает со скамейки и, хрустнув ракушечником, останавливается передо мной. — Все не так просто и не так безобидно. Ты обидел людей, искренне к тебе расположенных, людей, которые в тебя верят, которые всегда были готовы помочь тебе. Разве не Бабич рекомендовал тебя директору, разве не он взял тебя к себе в отдел? А Гусятников? Не он ли прожужжал все уши директору, чтоб тебя поставили в очередь на квартиру? Он издевается над тобой? Но разве хоть раз его издевки вышли за пределы дружеского подтрунивания? Как-то повредили тебе?»
«Что же ты предлагаешь? — усмехается В. Т. — Так всю жизнь и раскланиваться во все стороны за то, что, вишь ли, не очень жестоко над тобой шутят, да?»
«Теперь они сотрут меня в порошок», — говорю, предлагая двойникам обсудить эту вероятность.
«Ты что это, всерьез? — спрашивает Тов. Ворох. — Бабич не опустился до того, чтобы пакостить. Здороваться с тобой, возможно, и не станет, но это самое большее, на что он пойдет».
«Зачем вообще об этом думать! — В. Т. передергивает плечами. — Надежнее надо работать. А возможную пакость предусмотреть необходимо заранее. В конце концов, когда срок придет умирать, вместо тебя никто в могилу не ляжет, даже самый близкий и бескорыстный друг. Самому ложиться придется. А лучший друг останется наверху и будет, глотая слезы, бросать на тебя комья земли. Бабич безвреден. Возмущаться, потрясать кулаками, сверкать очами ныне все горазды. А бороться, даже за себя — на это способен один из тысячи. Бабич — прекраснодушный слабак. Да, он не побоится сказать правду-матку в глаза кому угодно. Но кого испугает его правда-матка? Он не прочь иногда выхватить шашку и помахать ею над головой. Но она у него опереточная. Бабич обречен. Понимаешь? Обречен. И надо помочь ему сгореть как можно быстрее».
Тов. Ворох, разумеется, не может этого вынести.
«Нет! — отчаянно вопит Тов. Ворох. — Надо пойти к ребятам и извиниться. В конце концов, доброе отношение людей — не менее важное достижение, нежели должность или квартира. И в самой прекрасной квартире, на самой высокой должности можно волком взвыть!»
«С волками жить — по-волчьи выть», — говорит В. Т.
«Но не с волками он живет, с хорошими в общем-то людьми!»
«А по-твоему, волки — это которые зубастые, хвостатые, которые рычат и воют по ночам? Нет, волки — это которые серые. И от собственной серости озлобляются, щелкают зубами, рвут беззащитных овечек и воют, воют, воют на луну, на фонарь, на торшер! Да, на самый роскошный заморский торшер воют, да еще как! Бездарные не те, которым бог таланту не дал. Бездарные те, которые сами признали за собой неполноценность. Вот им уже действительно ничего не остается, как взвыть. Ты сделал неудачные игрушки? Ну и что? Поиграем в другие игры. Слаб в шашках — поиграем в жмурки. Слаб на конструкторской должности — может, в директорах окажешься на месте. Второго такого дня у тебя не будет. Понимаешь? Никогда больше тебе не представится возможность одним махом убрать с дороги всех этих… Бабича, Гусятникова, буха… Поставишь им бутылку при случае. Они еще выпьют за твое здоровье. Знаем мы нынешних, принципиальных. Все их принципы — пока пробку не выдернешь».
«Тут ты уж погорячился, — говорю. — Это все-таки не те люди, которые за бутылку… Противника надо оценивать по достоинству. Много ли будет пользы, если всех считать глупее себя?»
«Как знаешь, — замыкается В. Т. — Но иногда не грех и снести всех подряд. Жизнь все равно каждому найдет место, в обиде никто не останется».
«Она и меня может поставить на место?» — спрашиваю.
«Конечно, — отвечает В. Т. — Поэтому надо торопиться».
«Другими словами, я претендую на нечто большее, нежели заслуживаю?»
«Разумеется, — холодно усмехается он. — Как и все, кого ты видишь вокруг. Одни действуют вежливо, другие готовы рвать из рук, третьи мимоходом ножку подставить норовят… И все добиваются, добиваются — квартир, должностей, ставок, каждый хочет иметь в друзьях хорошего врача, красивую женщину, директора магазина, большого начальника, независимо от того, где именно он начальник — в торговле, в укладке дорог, в каком-нибудь завалящем институте, куда можно сунуть туповатого племянника!»
«Стоп! — говорю. — Хватит. Что-то должно остаться в душе нетронутым».
«Ну что ж, — мрачно соглашается В. Т. — Давай что-нибудь и на завтра оставим».
«Хватились!» — хмыкает Тов. Ворох, растворяясь в знойном воздухе.
«Авось! — доносится не то голос В. Т., не то скрежет ракушечника. — Будет день — будет пища».
В мастерской Зина одна. Она в белом накрахмаленном халате, на пальцах следы гипса, на щеках творческий румянец. Лицо выражает раздумье: видно, занималась поиском совершенства. Все полки вдоль стен сплошь заставлены грязно-серыми подобиями нашей прошлой, нынешней и будущей продукции. Брюхатенький заяц на подставке перед Зиной тоже полон раздумья — одно его ухо повело в сторону, и кажется будто косой задумался о чем-то невеселом. Зина знает свое дело — ошибки в моделях, или, как их называют, «блохи», у нее большая редкость. Но беда в том, что и в людях Зина видит только «блох», только они имеют для нее значение. Устаревший галстук, походка, цвет носков — здесь она беспощадна.
— Вася?! Где ты был? Я несколько раз приходила к тебе! Бабич сказал, что ты пошел поговорить с кем-то… — Зина порывисто вскакивает с высокого вертящегося стульчика и подходит, растопырив перемазанные пальцы.
Осторожно провожу рукой по ее щеке. Совсем еще свежая щека. Тонкая шея. Довольно высокая. Грудь. Тоже довольно… Стройные, несколько суховатые ноги. Четвертый десяток. Потом — пятый. Пенсия. Да, а ведь потом — пенсия. Из Зины получится чудесная старушка. Она будет выносить косточки соседским кошкам, будет грозить пальчиком детишкам, читать журнал «Здоровье», ходить на фильмы о любви, посещать художественные выставки, чтобы потом показать соседкам свою образованность, тонкость натуры и неувядаемость…
— Ты не слушаешь меня, — говорит. — О чем ты думаешь?
— Я думаю о тебе, — говорю.
Она быстро наклоняется и целует меня в щеку.
— Только этого не хватало! Дверь-то открыта! Увидят. Им только дай. Зачем? Осторожность!
— Испугался! Эх ты, рыцарь!
— Я не рыцарь. То, что было позволено этим древним представителям Вторчермета, недопустимо для работника игрушки. Громыхающие турниры не для меня, мой удел — игра в кошки-мышки.
— Уж не считаешь ли ты себя мышкой? Уж не от меня ли, от коварной и кровожадной кошки, тебе грозит опасность?
Настроение ее резко упало. Нужно как-то исправлять положение, но не хочется. Нет сил. Хочется плюнуть на все и выйти так, чтоб двери с петель! Нельзя. «Мы входим в жизнь, дверь рванув на себя, и уходим из жизни, хлопнув дверью!» Поэты изощряются в оптимизме. Даже в собственной смерти они видят нечто обнадеживающее. А там, как знать, может быть, действительно сие не столь уж прискорбно…
Только сейчас понимаю, как счастлив Гусятников. Ему, конечно, не дождаться повышения, он никогда не будет председателем месткома, Нагаев не пригласит его на чай или на коньяк… Но, господи! Что это все по сравнению с возможностью поступать, как тебе хочется, говорить то, что на уме, молчать, просто молчать, когда нет охоты говорить! Встречаться с друзьями, а не бегать за нужными людьми. Безответственно болтать, не опасаясь людей, с которыми сидишь за столом. Одно лишь это может осчастливить! Но я сам лишил себя слова. А человек, не имеющий возможности высказывать свои мысли, тем самым лишается права на честность. Все это дает ему право на подлость. Правда, в таком случае она называется иначе, у нее много масок, гораздо больше, чем мы выпускаем к Новому году. Подлость предполагает выбор, когда можешь поступить так, а можешь — этак. А вынужденность оправдывает все что угодно. Если ты не волен в своих поступках, если совершаешь единственно возможные действия, к которым толкает жизнь, тебя нельзя осуждать.
— Вася! — говорит Зина. — Ну, не надо огорчаться. Все хорошо. Ты не обижайся, я не думала, что это произведет на тебя такое впечатление… Только недоразумений нам еще не хватало…
Она оправдывается, а я даже не знаю, в чем ее вина. Зина может сердиться, когда нужно, обижаться, когда положение требует именно этого, может смеяться, плакать, закатывать сцены, объясняться в любви, но я чувствую, что где-то внутри она остается спокойной. Неестественно, до ужаса спокойной. Всегда она озабочена лишь тем, чтобы правильно поступить — засмеяться, а не заплакать, обидеться, а не возмутиться.
— Ничего, Зина, — тепло так говорю, задушевно. — Я не обижаюсь. Забудем, хорошо? Вот и чудесно. Там какая-то заваруха с нашим бухгалтером началась?
— Слышала, что его уволить собираются, а за что, не знаю. Бабич хочет собрать местком. И на местком пригласить директора. Ох, Вася, не нравится мне все это. Ты в месткоме, я тоже. Двое из пяти. Получается, что директор вынужден будет отчитываться перед нами. Он, конечно, отчитается, а что потом?
— Суп с котом. Все затеял Бабич, и собрание поведет он.
— Да, но в месткоме пять человек. А голосовать будут четверо — ты, я, Бабич, Каневский. Пятый — бух, но он не может принимать решения о самом себе. Понимаешь, Вася, у каждого из нас вроде по двадцать пять процентов акций. И получается, что решать нам с тобой, от нас зависит, какое решение примет местком — останется бух, или…
— Интересно, — говорю. — Все это ты сама придумала?
— Не сама, — говорит. И смотрит в упор сухими, блестящими глазками. Будто решает, стоит ли мне, неразумному дитяти, дать дорогую игрушку или я еще не дорос до нее? Что это с ней? Румянец даже выступил. Четвертый десяток, а такой румянец…
— С кем же ты все это сочинила? — спокойно так спрашиваю, с улыбочкой. И вроде не очень для меня ее ответ важен, зайца раскормленного беру, на место ставлю, на руки дую, гипсовую пыль отряхиваю. — С кем же ты в соавторство вступила?
— С директором.
— Вот как! Что же он еще говорил?
— Говорил, что доволен тобой. Хороший, мол, из него, из тебя, значит, работник получится через годик, а может, и раньше. Говорил, что не побоялся бы даже отдел тебе доверить. И еще он говорил, что хотел бы видеть нас счастливыми.
— Ого! Ты довольно полно отвечала на его вопросы. Во всяком случае, общий язык вы нашли.
— Вася! Ты себе представить не можешь, насколько это простой и милый человек! Я раньше и предположить даже не могла, что… Ну, что он… В общем, ты понимаешь. Думала, он сухарь, а оказывается, нет, представляешь? Шутил, говорил, как с равной… Приятно даже. В конце концов… Кто я для него? Еще он сказал, что хотел бы с тобой сам поговорить. Очень удивился, когда я сказала ему, что ты живешь в полуподвальной комнате.
— О полуподвале он знает уже полтора года, если не больше.
— Но он мог и забыть! Если б ты знал, сколько у него дел! — Зина даже головкой качает, сейчас скорбно пальчиком щечку подопрет… Так и есть. На щеке остается милое такое белое пятнышко. Домашнее. Будто пироги к празднику пекла, чтоб меня, мужа своего, порадовать.
— А про пятьдесят процентов тоже он сказал?
— Да, но это так, между прочим, когда я уже уходила.
— Понятно.
— Ты уверен, что тебе все понятно? — спрашивает она как-то уж очень… С этакой материальной заинтересованностью. И опять испытующий взгляд сухих глазенок.
Обычно Зина играет себя очень хорошо. Искренняя, умная, образованная девушка тридцати двух лет. Честная и бескорыстная. И только иногда, совсем случайно из нее показывается другая Зина. Не такая, к которой я привык и которую знают все. Так из актрисы, играющей королеву, вдруг на мгновенье выглянет она сама — мелкая, пошловатая и жадная до профсоюзных льгот. Выглянет и тут же скроется. И снова королева. Властная, гордая, благородная…
— Что же тут, Зина, понимать… Директор, как коробейник, разложил товар и зазывает покупателей. Все в полном соответствии с древним законом купли-продажи.
— Какой товар? О чем ты говоришь? — Зина старательно делает большие глаза, и в них четко, увеличенно становится видно, что она лукавит и, выдавливая из меня нужные слова, пытается отрезать пути к отступлению, чтобы потом не вздумал я прятаться за недомолвки и двусмысленности.
— Ну как, какой товар, — отвечает за меня В. Т., который счел, что интимная часть встречи закончилась и он может подать голос. Его слова звучат отчужденно, даже с какой-то издевкой, и Зина смотрит на меня с недоумением. — Ну как, какой товар, — повторяю мягче. — Должность, квартира, зарплата… Правда, с нагрузкой, но что делать, все приличное в наше время продается с нагрузкой.
— О какой нагрузке ты говоришь? — глаза Зины становятся еще круглее и откровеннее.
— Сегодняшнее собрание. Согласись, мы с тобой не можем вести себя, как нам хочется. Если я правильно понял, ты советуешь поддержать директора?
— Ты правильно понял.
— Ну вот, а спрашиваешь, какая нагрузка…
Снова коридор, банные лампочки на длинных засиженных шнурах, дробный стук пишущей машинки. Коридор заканчивается тупиком. Две фанерные двери — туалетная и склад ведер, веников, швабр. Медленно приближаюсь к нашему бюро, вхожу, молча протискиваюсь между столами и сажусь на свое место. Вот так. И будьте здоровы. Ощутив под собой продавленное сиденье стула, прикрытое серой тряпочкой, увидев знакомый и ставший уже родным узор чернильных пятен на столе, нащупав ногами стертую планку, чувствую себя уверенней. Я сижу на своем месте. Вопросы есть? Вопросов нет. Можете садиться. Благодарю за внимание.
Бабич углублен в работу. Его перемазанные фиолетовой пастой пальцы ощупывают слова, они двигаются, настороженно примериваются и, наконец решившись, выдергивают неудачное слово вместе с клочьями фразы — никак протест по случаю увольнения буха строчит. Он настрочит. Мастак. Его хлебом не корми — только дай какое-никакое постановление накропать, решение. Большой любитель общественную жизнь в документах оформлять. Историки взвоют от восторга, когда обнаружат его скоросшиватели…
— Да, Вася, тебя директор спрашивал, — говорит Гусятников и внимательно смотрит на меня. — Не знаешь зачем?
— Нет, откуда мне знать, — отвечаю так равнодушно, как только могу. — Он же мне не докладывает. Хочет — вызывает, хочет — передает через Нонну. — Гусятников продолжает смотреть на меня. — По плану, наверное, что-нибудь. Что же еще… О здоровье он вряд ли будет спрашивать… И переменами в личной жизни я его порадовать не могу…
Пойти сейчас? А что скажу? Попросить подумать? Не годится. Несолидно. Что тут думать, ему нужна решительная поддержка. Или «да», или «нет». Директор или Бабич? Пятьдесят процентов. А остальные? Да, двадцать пять у Бабича и двадцать пять у Каневского. Каневский… Человек-трибуна. Разговаривает только речами. Речь в одно слово. Речь в два слова. Речь в десять, сто, тысячу слов. О кино он говорит фразами из рецензии, о человеке — фразами из характеристики, а о себе — строчками из автобиографии. Каневский… Двадцать пять процентов… Скорее всего, он поддержит Бабича. Как же, он всегда за справедливость. «Мы, Каневские…» Ах-ах! А если за директора проголосуем только мы с Зиной? Нечисто. Не годится. И потом — ни к чему. Пятьдесят — мало. Надо не меньше семидесяти пяти. Каневский Аркадий Иванович. Звучит! Интересно, с ним директор уже говорил?
Звонок.
— Тебя, — говорит Гусятников. — Зина.
— Да, — говорю я в трубку. — Ворохобин слушает.
Плотно прижимаю трубку к уху. Иногда даже по тонкому телефонному писку можно разобрать отдельные слова, если сидишь недалеко от аппарата. Гусятников смотрит на меня. Какого черта он все время смотрит? Гусятников знает о наших с Зиной отношениях больше, чем мы сами. Знает и улыбается. Так улыбаются собаки — понимающе и отрешенно. Хорошо, что он хоть молчит, как собака.
— Почему ты молчишь? Ты меня слышишь? Вася! Я звоню из автомата, чтобы кто чего не подумал. На всякий случай! Ты слышишь меня? Алло! — тараторит в трубке Зина.
— Все хорошо слышу, — говорю. — Ты будто в соседней комнате, ты будто на соседней подушке, — умышленно говорю пошлость, чтобы Гусятникова потешить. Но он хмурится и отходит к окну.
— Вася, директор меня опять вызывал!
— Поздравляю! — трубка совсем прирастает к моему уху.
— Он спросил, какое впечатление на тебя произвел наш разговор. Так и спросил, понимаешь? Ему важно отношение, и он…
— И какое же впечатление? — спрашиваю. Эта фраза мне кажется вполне безобидной, и ее можно произнести вслух без опаски. «И какое же впечатление?» — здесь даже что-то интимное.
— Сказала, что конструктивное. А что, плохо? Вася! Он просил тебя зайти к нему после обеда! Он не хочет тебя вызывать через секретаршу, чтобы никто не догадался!
— И чтоб никто не догадался, о чем я плачу по ночам? — слова для Бабича и Гусятникова, но Зина совсем переполошилась.
— Кто плачет? — хныкая, спрашивает она. — Ты плачешь? Вася, не плачь, я тебя люблю!
— Приятно слышать. Очень мило.
— Я сказала, что ты обязательно придешь. Я не очень плохо сказала? А, Вася? Ну, отвечай же, Вася! Вдруг он меня еще раз вызовет! Я начинаю бояться, Вася! Ты слышишь? Мне страшно. Затевается что-то такое…
Дальше не слушаю, все ясно. «Постарайся не огорчать директора», — сказал мне сегодня В. Т., мой спесивый двойник. За его уверенностью, вот только сейчас подумал, — ограниченность. Ведь в самом деле, предположить, будто все можешь учесть, предусмотреть, везде оказаться правым, — для этого нужно быть мало-мало тронутым. Знаю, по себе знаю, что улыбка бывает дороже денег, что о рукопожатии можно мечтать, как о чем-то несбыточном, где-то платят за любовь, а мне знакомо состояние, когда сам готов заплатить, чтоб ее не было… Не уверен, видать, во мне. Да я и сам в себе не уверен. Надо же, как бывает — даже себе не всегда доверишься, поскольку не знаешь, как поступишь через час.
— Хорошо, я зайду, — говорю в трубку.
— Куда зайдешь?! — Зина так кричит, будто ополоумела.
— Зайду после обеда. Не раньше. Много работы скопилось.
— К директору зайдешь? — соображает наконец.
— Да, — говорю и кладу трубку.
Жизнь… Моя жизнь… Что это? Из чего она состоит? Это люди, с которыми я общаюсь, их отношение ко мне, мое отношение к ним. Это мои надежды, обиды, поступки. Это полуподвальная комната, утренняя истерика, беготня от Зины и забота о том, чтобы это выглядело так, будто она от меня бегает… Это работа с девяти, амбарная книга, робкие вопросы о будущем моего набора… а время идет. И каждый день кажется неимоверно длинным, и столько в нем вопросов, ответов, попыток вырваться из круга… Иногда я напоминаю себе осла, впряженного в колесо для перекачки воды. Не зря говорят, что, когда долго тянется день, быстро проходит жизнь. И никто не узнает, где могилка моя.
Нет, мне не нужны никакие блага через десять лет. И через пять не нужны. Все мне нужно сейчас. И если будет возможность что-то получить, я получу, чего бы это ни стоило. Кому угодно. В конце концов, мне не на кого надеяться, и пусть от меня не требуют слишком многого. Будьте здоровы, живите богато. А я пошел.
Что меня может остановить?
Мнение этих людей?
А что они для меня? Друзья? Родственники? Благодетели? Нам вместе идти по жизни? Детей крестить? Эти люди не очень церемонились, когда дело касалось меня. Они сочли необходимым поступить по своей совести. Ну что ж, я поступлю по своей.
Им не понравится мой поступок?
Ну и что?
Плакать прикажете? Вешаться? Топиться? Самосожжение порекомендуете?
Да и кто, собственно, они такие, что я должен добиваться их расположения? Я хочу сам выбирать себе поступки.
Желания… Сколько их было у меня? А исполнилось сколько? Неисполненные желания старят. Они проходят, и остается опустошенность. А что такое старость? Опыт? Мудрость? Слабость? Скопление усталостей. Гербарий неисполнившихся желаний, который после моей смерти спокойно сунут в печь или отдадут школьникам во время очередной кампании по сбору макулатуры.
— Слушай, а где Зина? — неожиданно спрашивает Гусятников.
— Директор вроде вызвал.
— Опять? Странно… Вася, у тебя не поднимается шерсть на загривке, когда директор вызывает Зину в кабинет?
— Нет, я выбриваю шерсть на загривке.
— Разумно, — одобрительно кивает Гусятников и некоторое время молчит, словно бы решая, не стоит ли и ему последовать моему примеру. — Но знаешь, если пойти по этому пути и удалить все, что приносит беспокойство…
— Именно по этому пути я иду, — говорю, понимая, что начинаю открываться. — Отсекаю все, что мешает.
— Ты уверен, что я правильно понял? — озадаченно спрашивает Гусятников.
— Уверен, что ты понял неправильно, — я даже не заметил, как вместо меня ответил В. Т. Его включение в разговор произошло настолько незаметно, что я не знаю, с какого момента он начал говорить. — Я отсекаю заблуждения, которые мне мешают.
— Но есть очень приятные заблуждения, — говорит Гусятников. — Существует, например, такое мнение, будто любимая женщина может сделать тебя счастливым. Есть еще такое тысячелетней давности заблуждение… Говорят, будто, поступая порядочно, ты получаешь право с уважением относиться к самому себе. А некоторые утверждают, что старый друг лучше новых двух…
Бабич поднимает голову. Прислушивается.
— Слышите? — спрашивает шепотом, и его глаза расширяются до размера очков. — Бух пришел. Вернулся из банка.
Бабич вскакивает, тремя прыжками покрывает расстояние до двери, распахивает ее и кричит в темноту коридора:
— Александр Александрович!
— Началось… — говорит Гусятников. — Да, Вася, ты так и не ответил, какие заблуждения отсекаешь, какие именно мешают тебе жить?
— Видишь ли, отсекать — слишком сильно сказано. Заблуждения отваливаются сами, как мертвые листья осенью.
— Но они долго украшали дерево, кормили его кислородом, светом, теплом…
— Может быть, и меня в свое время заблуждения украшали, кормили и согревали. Но зачем они мертвые? Дохлятина — на кой?
— Они умерли? — тихо спрашивает Гусятников, глядя на меня в упор.
— Похоже на то… Если мы говорим об одном.
Дверь приоткрывается, и в нее проскальзывает бух. Он таинственно оглядывается по сторонам и прикладывает палец к губам. Мол, тише, осторожнее, где-то рядом бродит враг. Над его воспаленными глазами, над скомканным и желтым, как газетная бумага, лбом витают редкие непокорные пряди. Ссутулившись, мягкими шагами он проходит на середину комнаты и неожиданно оглядывается через плечо. Он кого-то ждет. Через секунду влетает Бабич:
— Ну что, Александр Александрович? Как?
— Постойте, ребятки, дайте с мыслями собраться… Сейчас расскажу такие вещи, что вы не поверите. Это ужасно… Никогда не представлял себе, что человек может… — бух оглядывается, подходит к двери и плотнее прикрывает ее. — А где Каневский?
— Позвать его? — спрашивает Бабич.
— Обязательно, ребятки! Обязательно. Это же необходимый человек! Он все понимает, причем правильно понимает!
— Да, это верно, — соглашается Бабич. — Очень важно, чтобы и Каневский все знал. Он может кое-что посоветовать. Вася, позови его, пожалуйста.
Только два человека на фабрике уважали Аркашку Каневского или, во всяком случае, принимали его всерьез — Бабич и бух. Остальные побаивались и посмеивались.
— А вот и Аркадий Иванович! — радуется бух — Вы знаете, Аркадий Иванович, это же страшные вещи! Нет, в самом деле!
По темпераменту бух не уступает Бабичу, но он раза в два старше. Это чувствуется.
— Что вы имеете в виду? — чутко спрашивает Аркашка, склонив голову набок — весь внимание.
— Вы еще спрашиваете, что я имею в виду?! Деятельность нашего, с позволения сказать, руководства. Ведь это же сознательное, причем при отличном знании дела... В общем, директор присвоил себе не больше и не меньше как две тысячи грошей! Каково?
— А основания? — Бабич припадает к столу, будто для прыжка.
— Вот основания! — бух тычет ему под нос живописную старческую фигу. — Нет оснований.
— Как?! — шутихой взвивается Бабич. — И вы ему позволили? И вы пошли на это, Александр Александрович? Ну, знаете, от вас я такого не ожидал! От кого-кого, но от вас! — Бабич, обхватив голову руками, начинает раскачиваться и завывать, как профессиональная плакальщица.
— Да погоди ты обвинять! — первый раз повышает голос Гусятников. — Он, видите ли, не ожидал! Его огорчили! Все только и думают, как бы это Бабича не огорчить! Слушай, думай, а потом говорить будешь. Что дальше, Александр Александрович?
Но бух не успевает открыть рот. Свое мнение спешит высказать Аркашка. Как же, все говорят, а он что, рыжий!
— Расхищению средств должен быть поставлен решительный заслон. Мы должны повести самую беспощадную борьбу со взяточничеством, различного рода злоупотреблениями служебным положением. Никакой жалости! К руководящим работникам нужно предъявлять более строгие требования, чем к простым труженикам. И вы не сможете заставить меня отказаться от этого убеждения.
Кончив говорить, Каневский осматривает всех: как впечатление? Осмотром остается доволен. Бабич даже разволновался.
— Правильно, Аркадий Иванович! Вот это правильно! — кричит.
— Так что же дальше? — спокойно повторяет Гусятников.
— А дальше вот что… Придется мне эти гроши выплатить, потому что документация, даже с бухгалтерской точки зрения, в порядке.
— Не следует преклоняться перед бумажками, товарищ бухгалтер! — строго говорит Аркашка. — Главное, что кроется за этими бумажками, что они скрывают или пытаются скрыть. И наша задача — сорвать маскировку, обнаружить порок и покарать его.
— Здорово! — взвизгивает Бабич и тут же опасливо косится на Гусятникова.
— Что же все-таки кроется за бумагами? — уже устало спрашивает Гусятников.
— А кроется за ними работа! Получается, что заработал директор эти самые гроши своим горбом. По бумагам получается, что все эти куколки — Маша-резвушка, Оля-шалунья, Катя-озорница, Нюся-проказница и прочие — придуманы, с позволения сказать, нашим уважаемым директором. Каково?
— Послушайте, братцы! Но ведь все эти куклы — старые модели! — возмущается Бабич. — Как же он мог их придумать, если они уже давно придуманы, мы выпускали их, правда, под другими названиями? И пресс-формы сохранились с прежних времен… Директор лишь взял на себя труд дать им новые имена!
— Ничего себе шалун! Ничего себе озорник! — хохочет Гусятников. — Ах, проказник! Вы мне, ребятки, вот что скажите… Насколько я понимаю, вся его работа — полная фигня? Правильно?
— Совершенно точно! — Бабич грохает тощим кулаком по столу. — Если поднять бумаги десятилетней давности, то можно найти и родителей этих бедных проказниц, и их настоящие имена.
— Ну, тогда у меня прямо гора с плеч… Вдруг, думаю, что-то путаю? Я ведь ему все в глаза выложил…
— Директору? — сияет Бабич, не веря.
— Ну да, а кому же!
— Вы сказали ему, что он мошенник? — с невероятной надеждой в голосе уточняет Бабич.
— Да! — восклицает бух молодецки и сразу делает Бабича самым счастливым человеком на земле. — Правда, я не употребил этого слова, — добросовестно поправляется бух. — Но я сказал, что он своими действиями нарушает финансовую дисциплину. Мне хотелось бы думать, сказал я, что это искреннее заблуждение с его стороны, а не что-то иное, менее симпатичное.
— Га-га-га!
— Это настоящая принципиальность. По большому счету, — говорит Аркашка и, склонив голову к плечу, задумывается о чем-то значительном.
— Га-га-га!
— Да будет вам, раскудахтались! — смущается бух.
— Нет, не будет! — Аркашка почувствовал необходимость выступить с заключительным словом. — Кто такой, собственно, директор? Кто он? Люди, в тысячу раз лучшие, отдавали свои жизни за то, чтобы был сегодняшний день, за то, чтобы были мы с вами, чтобы был тот же директор. И мы не позволим ему пренебрегать памятью тех, кому он обязан жизнью!
Чем больше говорил Аркашка, тем меньше у меня оставалось надежд, что он поддержит директора на месткоме. Хотя… Может, его убеждения меняются в зависимости от обстановки? Это бывало уже не раз. Надо поставить его лицом к лицу с директором. И без этого восторженного окружения. Что он тогда запоет? Ведь его можно уволить в любую минуту. Алкоголика и суд не возьмется восстанавливать. И Бабич, председатель месткома, ничего сделать не сможет. Даже пытаться не будет. Для Бабича стакан вина в рабочее время — страшная вещь. А провонявшие перегаром двадцать пять процентов мне сегодня очень пригодятся. Вот так, Аркашка, затащу тебя сегодня к директору. Что ты там петь будешь? Какие танцы на ковре спляшешь? Какие игры затеешь?
— Ребятки, — тихо говорит бух, — а как же с увольнением? Он говорит, стар, мол, не справляюсь… Понимаете, ребятки, для меня это конец. Это все… Через полгода на венок вам придется скидываться.
— Что за пораженческие настроения?! — ревет Бабич.
— Ребятки…
Молча перевожу взгляд с одного на другого. И вдруг на какое-то мгновение чувствую себя разведчиком во вражеском лагере. Все разузнал, разведал, знаю планы противника. Теперь главное — добраться до своих. Да, я здесь лазутчик, пора к своим, к единоверцам. И лишь топот копыт в ночной степи, и запах конского пота, и режущие космы гривы в ладонях, и тяжелая шашка на боку, и огни на горизонте, и крики погони!
Это было очень короткое чувство. Появилось и тут же исчезло. Остались легкая тревога и жалость к престарелому воинствующему буху.
Бабич писал, потом вывешивал объявление о заседании месткома, ходил к директору уточнять какие-то детали. Гусятников хмуро ходил по цехам, и его шаги звучали гулко и обреченно. Аркашка выпускал очереди микроречей. Бух бегал и волновался больше всех. Седые волосы над его желтым лбом стояли невесомо, как сигаретный дым.
Потом как-то неожиданно мне становится ясно, что решение принято. Когда, в какой момент это произошло, не знаю. Но из боязни, бессилия, растерянности, как камни из воды после наводнения, проступила решимость. Твердое знание того, что необходимо сделать.
У меня нет другого выхода. Не могу поступить иначе, потому что многие годы меня будет мучить эта упущенная возможность. Я буду вспоминать о ней каждый раз, когда у меня не будет денег, когда не смогу сесть в автобус, когда замерзну или буду страдать от жары, когда меня не похвалят (а могли бы и похвалить), когда поругают (а могли бы и не ругать). Слишком долго я ждал, чтобы так просто отказаться от всего. Каждый раз после поражения я говорил себе: «Ну, ничего, подождите. Придет и мой черед. Пока я потерплю. Но когда придет мой черед, вы, уж будьте добры, тоже потерпите».
И вот он пришел. Мой черед.
Во всем, что делается вокруг меня, во всем, что говорится, замышляется, вижу, ощущаю железную закономерность. Я уже знаю возможные ходы всех участников игры, которая только начинается. Все пути ведут к одному концу. К тому, который мне нужен. Но для этого необходимо сделать один-единственный ход. И тогда усилия всех игроков будут напрасны, им уже не изменить игры. Моей игры. Пусть директор думает, что это его игра, пусть Бабич крушит стены, пусть Аркашка трепется на каждом углу о собственных добродетелях, я-то знаю — идет моя игра. Мысленно прощаюсь с Бабичем, и он легко улыбается, не подозревая, что видит меня в последний раз. В том качестве, в котором знал до сих пор. Прощаюсь с Гусятниковым, и становится немного грустно — с ним расставаться не хочется. Тяжело. Гнетущее чувство вины. Но иначе нельзя. Прощаюсь. Не поминайте лихом. А помянете — тоже не беда. Оботрусь.
Потом бух. Прощаюсь с ним и прошу прощения. Извини, дорогой, надо. Прощай, батя! Авось свидимся. Когда-нибудь, возможно, я вернусь на эти берега. Вот только застану ли тебя…
Зина… С ней прощания не получается. Сколько ни пытаюсь, не удается вызвать в себе чувство отчуждения. Каким бы я ни представлял себя в будущем, она не становится мне чужой. Принимает меня любым. Ну что ж… Это ничему не мешает. Пусть. Там разберемся. Придет время — наведем порядок, выметем мусор, помоем окна. Чтобы душа сверкала чистотой и непорочностью.
Аркашка опять произносит речь. Не слышу, о чем он говорит, и вижу только две перекрещенные, как шпаги, волосины в его носу. И еще запоминаю ритм его слов: двадцать пять… Двадцать пять… двадцать пять… Акции.
За окном проносится Зина. Бежит звонить мне из автомата. Боится, чтобы кто-нибудь не заподозрил нашего сговора. Пусть подозревают. Меньшая будет неожиданность. А впрочем… все это не имеет значения. Маховик, большой, тяжелый, приржавевший к оси маховик начинает медленно вращаться с сухим, скрежещущим скрипом…
Там, где только что прошла Зина, появляются туристы с рюкзаками. Вот и их нет, и снова в окне все неподвижно. Туристы исчезли, но в памяти остается их изображение. Бодро идут, навьюченные рюкзаками, и хохочут. А почему я никогда никуда не собираюсь? Почему я не ночую в лесу, не варю уху, не разжигаю костров? Кто меня лишил всего этого?
Закрываю глаза и снова вижу смеющиеся лица парня и девушки. Начинаю различать все больше оттенков в их смехе, я увидел в нем радость, счастье, озорство. Потом — любовь, ночь, которая наступит через несколько часов. Костер, река. Луна, запутавшаяся в прибрежных камышах. Эти двое… Они молча смотрят в костер. А пламя страстно выгибает спину, заламывает руки, обнимает красные от смущения сучья. В деревьях шорох, там тоже идет какая-то жизнь. Шумно и тяжело всплескивает большая рыба на середине реки. Пахнет сосной, рекой. Эти двое молчат. И в их глазах полыхает огонь.
И это все без меня. Как будто и нет меня — вот что пугает.
Как я им завидую! Как страшно я им завидую!
— Га-га-га! — серьезно говорит Бабич. Радуется чему-то.
Отчаявшиеся глаза буха. Его скомканный скорбный лоб.
Крепкозубая улыбка Гусятникова.
Тонкий писк Зины в телефонной трубке.
Желтые белки глаз Аркашки.
Карта Африки на стене. Молодые страны борются за независимость. В углу карты цифры: два — двенадцать — двадцать четыре. Телефон! Да, конечно, номер телефона. Я вспомнил этот случай. Шла девушка и размахивала светлой пластмассовой сумкой. Забыв обо всем, в каком-то религиозном восторге, пяля глаза и радуясь чему-то, я смотрел на нее через окно полуподвала. Из автомата на стене нашего дома она позвонила куда-то и дала номер своего телефона: два — двенадцать — двадцать четыре. «Спросите Машу». Маша. Имя, испытанное веками…
Тогда я опоздал на работу, а придя, тут же записал номер на карте. А теперь неожиданно вспомнил ее лицо, улыбку, ее «спросите Машу»… И вдруг почувствовал звериную тоску по ней. Никогда не думал, что можно так соскучиться. По ком? По незнакомому человеку, которого скорее выдумал, нежели узнал. Физическая боль. Оказывается, она все время жила во мне, эта боль. Затаившись. Сжавшись.
Гудки. Гудки. Редкие, протяжные. Неужели никого нет? Хоть бы не было, я не выдержу напряжения. Уже четыре гудка. Пять. Ну все, нет никого. Облегчение и… разочарование. Решусь ли я еще когда-нибудь позвонить.
— Алло! Вам кого?
— Мне, пожалуйста, Машу.
— Минутку.
— Алло! Это Маша? Здравствуйте. Неважно… Это совершенно неважно. Нет, и не пытайтесь, не вспомните. Подождите бросать трубку, ради бога, не бросайте трубку! Вот… Это никогда не поздно. Маша, я не прошу вас ни о чем, понимаете? Ни о чем. Только одно… Мне нужно на вас посмотреть. Посмотрю, и все. Пройдите мимо главного входа в парк. Сегодня в семь. Приходите, Маша. Если бы вы знали, как это нужно! Я и сам не знаю зачем… Может быть, мне просто нужно убедиться, что все вокруг не так плохо… Не знаю, кто вы, что вы, с кем вы, но прошу — покажитесь. Ну, ладно… Я все равно приду. Вдруг вы передумаете… Если захотите, чтобы я подошел, возьмите что-нибудь в правую руку. Не захотите — в левую. Ну, извините, до свидания.
Перевожу дыхание. Из меня сейчас, как из пластилина, можно лепить что угодно. Любого зверя — обезьяну, шакала, льва… Нет, лев — это, пожалуй, слишком.
Может, и в самом деле позвонить?
Поднимаюсь, иду к двери, потом по коридору. Вижу себя со стороны. Зрелище неприятное. Деревянная походка, голова вскинута, но отнюдь не от уверенности. В горле пересохло. Прокашливаюсь негромко, будто мой кашель может кому-то показаться подозрительным. Предательским. Страшно? Нет, не то… Вхожу, как в операционную. Из этого кабинета мне уже не выйти. Выйдет совсем другой человек. Интересно — какой?
За необъятным столом, недавно приобретенным прямо на мебельном комбинате, директор, откровенно говоря, не впечатляет. Он далеко не король. И даже не ферзь. Вот чернильный прибор — это да! Это фигура. А какая фигура — директор? Ладья? Нет, солидности не хватает. Слон? Пожалуй, слон. И опасен он только на том поле, к которому приписан. Директор — черный слон. Поэтому и сотрудничать с ним, и опасаться его можно лишь, когда я сам окажусь на черном поле. Но я не слон, и всегда могу перейти на белое. И все. Ищи-свищи. Пока он не знает, на каком я поле. Сейчас начнет выяснять. Пусть. Я на черном.
— Здравствуйте, — говорит директор. С такой почтительностью миллионеры, наверно, здороваются с прислугой. — Проходите, пожалуйста. Садитесь. Я ждал вас.
Директор отражается в столе со всеми подробностями, вплоть до искусанных ногтей. Кусание ногтей заменяет ему сигарету. Вот он что-то подписывает, звонит по телефону, и я едва удерживаюсь, чтобы не рассмеяться, — директор несколько раз набирает номер и каждый раз начинает с пятерки. В нашем городе нет номеров, начинающихся с пятерки. Аркашкин арсенал. Касатик!
— Никак невозможно дозвониться, — озабоченно так говорит и осуждающе смотрит на телефон. — Чем они только там занимаются… Да, я разговаривал с Зиной… И вот попросил вас зайти.
Ну, говори же! Чего тянуть? А то еще бухнусь здесь в обморок… Это будет, как говорится, товар лицом… в грязь.
— Видите ли… Я хочу спросить у вас… Что вы думаете о Бабиче?
— Как сказать…
— Не кажется ли вам, что его отношения в коллективе носят несколько нездоровый характер, я бы даже сказал… неверный?
— Что-то, конечно, есть. Не могу судить об этом достаточно объективно, но его, как бы это сказать, партизанщина…
— Вот-вот! Вы меня поняли совершенно правильно! Дело в том, что акции Бабича в коллективе падают… Да, кстати, как вам понравилось сравнение с акциями? Зина говорила вам, что автор этой, так сказать, метафоры я?
«Похвали, похвали мужика! Не видишь — напрашивается!» — орет в ухо В. Т. Значит, и Тов. Ворох где-то здесь — не то за шторой пристроился, не то на стуле у двери. Да, так и есть. А В. Т. рассаживается в кресле у самого стола.
— Довольно удачное сравнение, — говорю.
«Да не жадничай! Отвали ему полные пригоршни! Проглотит. Он сейчас и дохлую крысу проглотит», — смеется В. Т.
— Мне это сравнение очень понравилось, — послушно повторяю вслед за двойником. — Четкое, и главное — отражает суть дела.
— Для меня особенно важно ваше мнение, — польщенно ерзает директор. — И как члена коллектива, и как художника, и как автора… Знаю, вы подготовили серию кукол, видел их. Прекрасные куколки! Мне очень понравились. Конечно, их нужно доработать, но как заявка, как предложение — блестяще! В них наш сегодняшний день, наши заботы и успехи. Уж если сталевары и шахтеры поют на оперной сцене, почему бы им не включиться и в это… в это… мероприятие? Почему бы им не сплясать и в нашем хороводе?
«Вася, он же тебя покупает! — говорит Тов. Ворох. — Подумай — придется и расплачиваться!»
«Если цена хорошая, пусть покупает, — твердо отвечает В. Т. — За этим ты сюда и пришел».
«А что ребятам скажешь?» — срамит Тов. Ворох.
«Ничего не надо говорить. С директором вот говори. Он ждет ответа. Ты уже вышел на тропу, ты на тропе, Вася!»
«Какую тропу?! — орет Тов. Ворох, и я начинаю подозревать, что директор слышит их перебранку внутри меня. — Торгашества? Продажности?»
«Посмотри на себя, оборванец! — начинает злиться В. Т. — На свои потрепанные штаны, на свою будку потрепанную посмотри! Выйди вон. Слышал? Ты здесь не нужен. Обойдемся без гунявых. Вася, скажи ему!»
«Да, — говорю я почти спокойно. — Можешь идти. Вряд ли тебе здесь понравится. Катись».
«Как будет угодно», — Тов. Ворох выходит, хлопнув дверью. Директор вздрагивает, некоторое время смотрит на дверь, потом подходит к ней и закрывает поплотнее.
— Продолжим, Василий Тихонович, — обращается он ко мне. Ба, да я, кажется, становлюсь Василием Тихоновичем? До сих пор директор называл меня сокращенно-ласкательно — Вася, Васек, Васько, как-то под хорошее настроение даже Василиском обозвать изволил. — Скоро заканчиваете набор?
— Уже закончил.
— Что же молчите? Сдавайте его, будем решать вопрос, так сказать, конструктивно и… прочее подобное. Я вас не понимаю, Василий Тихонович! Нас постоянно упрекают за отсутствие поисков, находок… А у вас в кармане, оказывается, и поиски и находки!
Вот это цена! По ней виден покупатель. Ну что ж, я на это и рассчитывал. У него просто нет мелких денег. А впрочем, для него это мелочь. Но… не прогадать бы.
— Понимаете, я уже сдал набор, но… — обиженно моргаю глазами, — но Бабич отрицательно относится к нему.
— Ну что ж, — говорит директор, — мнение Бабича неокончательное. Думаю, мы с вами знаем настоящую цену этому мнению… Попросим Нагаева написать заключение. Надеюсь, он не откажется. Без всяких формальностей, документальностей и… прочего подобного. Это будет моя личная просьба к нему. Зная вас лично, ваш вкус, способности… беру на себя смелость утверждать, что заключение будет положительным.
Кажется, все идет чисто. Растерянность моя искренняя. Директор слушает внимательно. Обстановка полного взаимопонимания. Торг на высшем уровне. Или игра в поддавки? Его маленькие, невесомые ладошки с обкусанными ногтями то ложатся на стол и на мгновенье замирают, то взлетают вверх и проверяют, на месте ли нос, волосы, то неожиданно ныряют в карманы.
— Да, кстати, — говорит директор, — Зина сказала мне, что вы живете где-то в полуподвале. Это правда?
«Во дает! Будто сам не знает! Игрунчик, смотрю, этот директор! Крепко же ты ему понадобился!» — удивляется В. Т.
— Да, — говорю. — В полуподвале.
— А заявление на квартиру подали?
— Я седьмой на очереди, — отвечаю этаким тоном бедного родственника, руками развожу, глазками моргаю, улыбаюсь несчастно.
— Далековато, — ладошки вспорхнули вверх. — Это вам придется ждать года два-три-четыре. Вы один живете?
— Нет, — говорю, — с матерью. Оно бы ничего, но у нее ревматизм. Неприятная штука.
— Что же вы молчали? Нет, Василий Тихонович, я отказываюсь вас понимать! Полуподвал — это сырость, болезни… и прочее подобное. Не выполняете своих прямых сыновних обязанностей. Хорошо, что я узнал об этом, а то вам пришлось бы отчитываться на общем собрании. Да, да! Так нельзя. Надо во что бы то ни стало вытащить мать из подвала.
— Вы правы, — говорю. — Во что бы то ни стало. Раньше я просто не придавал этому значения. Теперь вижу — что-то надо предпринимать.
«Вот это разговор! — азартно восклицает В. Т. — Столби, не теряй момента! А то потом скажет, что ты неправильно его понял. Набор кукол, квартира — это хорошо. А что, если попробовать и… Или не стоит? Как бы все не сорвалось… Да нет, не должно бы. Чем, собственно, ты рискуешь? Поиграем. Авось. Давай! Пошел!»
Пока колеблюсь, говорит он:
— Ну что ж, Василий Тихонович, мне было очень приятно поговорить с вами. Надеюсь, что…
— Зина сказала, что вы довольны мной как конструктором?
Он недоуменно вскидывает белесые брови:
— Да, я говорил это. Вы умеете находить общий язык с людьми, сами создаете модели, можете, так сказать, понять душу творческого человека и… прочее подобное. А у Бабича довольно часто возникают, так сказать, производственные конфликты из-за его категоричности, негибкости.
— Ну что вы! — говорю. — Для заведующего у меня опыта маловато, — и бесстыжими своими глазами смотрю на него в упор. А что? Количество переходит в качество. Когда хамства очень много, его можно назвать напористостью, его можно объяснить силой характера, оправдать целью.
Директор некоторое время раздумчиво кусает ногти.
— Но я и не предлагал вам такой должности. Надеюсь, и Зина этого не говорила?
— Говорила. Но я, конечно, понимаю… Извините… просто… Извините, — а губы не слушаются, а жилка бьется, а в ушах звон.
— И потом, Василий Тихонович, дело не только в опыте, которого у вас нет. Опыт — дело наживное. Дело, кроме того, и в заслугах, которых, кстати, у вас тоже нет.
Он встает. Валяй, мол, парень, отсюда, разговор окончен.
— Заслуги — дело прошлое, — говорю. Тихо, вроде про себя. — Главное — не они. Главное — готовность к ним, — это уже вместо меня В. Т. успевает вставить.
— Хе-хе, это интересно. Ну что ж, Василий Тихонович, я сказал все, что считал необходимым. Теперь ваша очередь. Если, конечно, у вас есть что сказать.
— Важно, что я скажу на месткоме, — говорю.
— Ну что ж, до встречи на месткоме, — директор откровенно улыбается.
Возле двери останавливаюсь:
— Это ваше сравнение с акциями… Вершить дела можно, имея не меньше пятидесяти одного процента.
— Но в наших условиях это невозможно, — бесцветные брови взлетели к самой шевелюре.
— В наших условиях можно иметь семьдесят пять процентов.
— Семьдесят пять? — ладошки выскочили из карманов и улеглись на стол. Эта мысль, видно, не приходила ему в голову. — Вы имеете в виду Каневского?
«Сам знаешь, не прикидывайся ванькой», — хмыкает В. Т.
— Вы имеете в виду Каневского? — зло переспрашивает директор.
— Пятьдесят — мало, — говорю. — Зина тоже так считает. Это будет грубая работа. И результатов не даст.
«Правильно! Так что выбирай. Удастся уломать Аркашку — все будет железно!» — В. Т. готов торжествовать победу.
— Хорошо. Иди. Можешь идти, — говорит директор.
— А Каневский не так уж и крепок… И есть за что его взять. Прижать — труха.
— Иди!
«Можно бы и без «ты». Неврастеник. Ну, ладно. Ход сделан. Игра пошла», — говорит В. Т. уже в коридоре.
«Катись», — обессиленно отвечаю, и он послушно исчезает, подмигнув на прощанье.
Это подло или нет?
Я предложил свою помощь человеку, который в ней нуждается. Он пообещал отблагодарить меня. Все нормально. Этот человек не прав? А может, и прав. Что же думает по этому поводу гражданин Ворохобин? И думать нечего — мне с ним работать. От него зависит мое будущее.
Ну, хорошо, я считаю директора подонком. Кто-то подонком считает Гусятникова, кто-то — Бабича, кто-то — меня. Каждый с чьей-то точки зрения, — плохой человек, скажем так. Что же делать? Доказывать, что ты лучше других? Все только этим и занимаются.
Так это подло или нет? Да, я убежден в правоте буха, а поддерживаю директора. Господи, а много ли таких, которые делают только то, в чем убеждены? Есть ли вообще такие? Не встречал. Люди выполняют свои обязанности не по убеждению, а по служебному положению. Значит, нужно приспосабливаться к условиям, в которых живешь. Приспособленчество? Ха! Именно потому, что человек умеет приспосабливаться лучше других существ, он выжил и стал венцом природы.
Согласен, я поступаю нечестно. А скольким людям только потому и удается остаться честными, что они трусы! Страх стоит на страже честности. Боятся всего: общественного мнения, себя, жены, суда, собственных стен. Даже дневники пишут в расчете на то, что их будут зачитывать на профсоюзном собрании.
Я подонок? Что ж, пусть так думают все, кому хочется. И будьте здоровы. Кому не нравится — могут жаловаться Я не хочу быть ванькой, которого потехи ради по праздникам с колокольни скидывают. Пусть бросают кого угодно, я тоже хочу постоять внизу и поглазеть. Мне нравится смотреть на людей, летящих сверху вниз. А если у меня появляется возможность что-то получить за все мои труды и жертвы, то почему я должен отказываться? Ради чего? Ради неуловимой, неосязаемой, высшей справедливости? Ах-ах! Как это красиво! Аркашку хлебом не корми, только дай о чем-нибудь высшем порассуждать. Конечно, неприятно быть подонком, но разве лучше оставаться чистеньким трусом? Честная и благородная никчемность? Возвышенно мыслящая, изящно чувствующая бездарность? Нет, ребята, так не пойдет. Решение принято. Ход, основной ход сделан. Вперед без страха и сомнений.
Скоро конец рабочего дня. В семнадцать ноль-ноль Бабич соберет местком. Зина, я, Каневский, Бабич и бух. Бух не в счет. Придет директор. Местком… Драма в одном действии. Те же и Ворохобин. А почему, собственно, драма? Трагедия. Вся жизнь человека — это трагедия, потому что рано или поздно кончается смертью главного героя. Подмостки. Игра. Грим. Интриги. Выше, выше! Ну, кто выше всех? Срываются, снова лезут, опираясь на плечи, головы, жизни других. Да, над толпой можно подняться, только став на нее двумя ногами. Но толпе это не нравится. Толпа против. Ничего. Стерпит.
А моя жизнь, наверно, трагикомедия. Всем смешно, а мне — нет.
Интересно, говорил ли директор с Аркашкой? Если нет — тогда все коту под хвост.
Результатов месткома никто ждать не будет. После пяти все разойдутся. И Гусятников уйдет. Это важно. При нем я не смогу этого сделать. Даже себе стараюсь не напоминать о том, что сегодня произойдет. Когда все кончится, нужно будет тщательно подмести себя, прибрать, очистить. Чтобы можно было идти дальше, не оставляя следов.
Я уже прошел через все последствия сегодняшнего своего хода. Меня уже презирали Бабич и Гусятников, я уже побывал в гостях у Нагаева, читал его заключение, смирился с тем, что мне скажут в глаза и что будут говорить за глаза. «Внутри у меня все время что-то жгло, словно выгорали какие-то участки души и освобождалось место для новых построек, посадок. Так выжигают леса, чтобы подготовить место для полезных посевов, которые приносили бы доход.
Нет-нет, так можно далеко зайти. Далеко-далеко колокольчик звенит. Рыбаки в шалаше пробудились. Сняли сети с шестов. Весла к лодкам несут. И не спеша, с чувством собственного достоинства колышется Тихий океан. А где-то в его глубинах зреет цунами. Пока это только пылающая магма, прикрытая километровой толщей воды и тонким слоем дна. И дно уже вибрирует, дрожит под напором магмы, прогибается и вот-вот…
А геологи стоят на какой-нибудь сопке, смотрят на сверкающий океан и даже не думают о мембране, дрожащей под россыпью солнечных зайчиков.
Все просто и сурово.
Работа, мысли, слова… Они тоже должны быть простыми. И поступки должны иметь один-единственный смысл. Тогда не нужно таскать за собой набор мнений, мыслей, слов на разные случаи, для разных людей. Набор отмычек, чтобы проникнуть в чужую душу и, шаря там в потемках, на ощупь, пытаться найти что-нибудь полезное для себя. И характера достаточно одного, и отношения с самим собой будут простыми и ясными. И не придется терпеть себя постылого, делать вид, что ты не знаешь всего о себе… Хорошо, конечно, уважать себя, иметь для этого основания. Но — всему свое время. У меня будет возможность отряхнуться. Да, сейчас мне паршиво. Однако придут другие времена. Жизнь подчиняется законам бабичевской тельняшки — она полосатая. На смену темным, гнетущим временам приходят светлые, чистые… Если только я не иду вдоль полосы…
Авось.
Вхожу к директору.
Сердце колотится, как ртуть в бутылке, мягко и тяжело. И весь я бьюсь в такт этим ритмичным ударам. В ногах — непривычная легкость. Она настолько явственна, что на несколько секунд теряю власть над ними. Короче — они дрожат. Надо же…
— Вы звали меня?
— Да, — директор небрежно и озабоченно роется в своем столе, это, очевидно, должно обозначать, что разговор не имеет для него ровно никакого значения. — Во-первых, я говорил с Каневским. В общем… можете считать, что я с ним беседовал. И второе. Нам дают квартиру. Этот вопрос тоже надо поставить в повестку дня. Вы меня поняли? — Он выжидающе смотрит на меня, добавляет: — Квартира двухкомнатная. Говорю вам об этом, как заместителю председателя местного комитета. Очевидно, нужно поставить в известность Бабича. Сделайте это, пожалуйста.
Директор сух, деловит, не дает ни малейшего повода думать, что наш разговор имеет какой-то второй смысл. Говорит так, словно в комнате присутствует еще кто-то, спрятавшийся не то под столом, не то за цветастой портьерой. И говорит не столько для меня, сколько для того третьего, чтобы доказать ему свою непричастность к чему бы то ни было. Он боится этого третьего, ну, который под столом, и спешит как можно скорее закончить разговор, пока я не сболтнул лишнего. Он почти не смотрит на меня, показывая, что между нами конечно же нет никакого сговора. Директору страшно. Это новость. Ему, оказывается, тоже страшно. Интересно, а чего боится он? И эта загнанность… Почти как у меня. Спешит, спешит… Будто ворует и опасается, что кто-то застанет.
— Я пойду? — говорю.
— Конечно, идите. У вас ко мне больше ничего нет?
— Нет, спасибо.
При чем здесь «спасибо»? Неужели я такой перепуганный? А директор даже не замечает моего дурацкого «спасибо», он тоже хорош. Выходит, к этому нельзя привыкнуть?
— Вы еще что-то хотели? — участливо так спрашивает, улыбается. А улыбка того, если по цвету, то серая. Припасть сейчас к его груди да послушать, как сердечко колотится!
— Каневский вам ответил что-нибудь? — спрашиваю, понимая, что вопрос лишний. Директор уже ответил на него.
— Да. Он всему знает настоящую цену. Нам с вами нужно поучиться у него проницательности, твердости и… прочее подобное.
— Угу, конечно, я понимаю, — и киваю, как игрушечный тигр в машине моего двойника. И пасть моя так же оскалена. Только я никого не пугаю. Сам боюсь. Загнанно ощерясь, дышу ртом. И хочу, чтоб он утешил меня и пожалел. Надо же, на каком дешевом желании можно иногда поймать себя! — До свиданья, — говорю.
— Мы же встретимся через пять минут! — смеется директор облегченно и негромко добавляет: — Рано или поздно через это надо пройти. Потом будет легче. — Ему приятно видеть мой страх. Наверно, от этого самому становится легче.
— А вы прошли? — спрашиваю.
— Не знаю, что именно вы имеете в виду, но я через многое прошел, — он еще страхует себя от того третьего, который спрятался и внимательно, улыбчиво слушает нас, прекрасно зная, чем все кончится. Не выдерживаю. Резко отдергиваю портьеру, будто бы для того, чтобы выглянуть в окно, во двор фабрики. Разумеется, за портьерой никого. Ухожу. Но кожей чувствую — в спину смотрит не только директор.
Местком.
Сажусь возле окна. Свет не бьет в лицо, и для остальных я только силуэт. Черная лошадка. А что касается севших по обе стороны от меня Тов. Вороха и В. Т., то их вообще никто не видит.
Зина вертит головой, хихикает, будто кто-то невидимый забрался к ней за пазуху и щекочет. Вот она подает директору стул. «Я, так сказать… Вы, так сказать… Мы, так сказать… Хи-хи-хи!» Блестят глазки, пылают щечки, модная юбчонка не в состоянии прикрыть сухонькие коленки… Сначала отодвигает свой стул от буха, но одновременно удаляется и от директора, тогда подвигает свой стул к нему, стараясь оставаться на расстоянии от Бабича. Какое-то лакейское беспокойство, боязнь поступить не так, огорчить. Нет, Зина, такое делается иначе. Тут нужна и собственная ожесточенность, решимость идти до конца, оставляя на ступеньках клочья кожи, самолюбия, достоинства… Все это побоку. Все это ты подберешь, оботрешь и налепишь на себя потом, после боя.
Бух с морщинистым, исполосованным жизнью лицом смотрит на всех по очереди, подмигивает мне, как бы говоря: «Ничего, мол, Василий Тихонович, выдюжим! Не в таких переделках бывали!» А рука, нервная, старческая рука без конца вертит дужку очков.
Аркашка читает газету. На лице — брезгливость. Вот, мол, чем приходится заниматься, вместо того чтобы создавать, радовать детишек, воспитывать в них любовь к природе.
Директор — сама невинность. А пальцы мелко-мелко стучат по коленке. Дрожишь? Дрожи. Сегодня тебе, касатик ты мой, тоже придется раздеться и показать миру небогатые свои телеса.
— Товарищи, — говорит Бабич, — в общих чертах вы знаете, что произошло. Директор просит разрешения месткома на увольнение старшего бухгалтера Александра Александровича. Довод, на мой взгляд, неубедителен — бухгалтер, мол, стар. Уверен, что у директора есть более существенные причины уволить сотрудника, безукоризненно проработавшего всю свою жизнь. Мне кажется, будет правильным, если мы послушаем бухгалтера, что он сам думает о мотивах увольнения.
— Но мы собрались здесь, чтобы послушать директора, — говорю. Моя перепуганность производит впечатление искренности. — Ведь именно так и значится в повестке дня.
— Да, пусть директор скажет, чем он руководствовался, когда принимал решение. Если его слова окажутся неубедительными, мы можем послушать и Александра Александровича, — это уже говорит Аркашка. Молодец! Так держать! Когда-нибудь я подарю тебе бутылку из-под французского коньяка. То-то радости будет!
— Вот именно! — пискнула Зина и посмотрела на всех. Во, какая я, видели? А ведь я еще не то могу!
Для Бабича все это неожиданность.
— Ну, хорошо, — говорит. — Пусть будет так. Слово предоставляется директору.
— Товарищи! — розовые ладошки запорхали в воздухе. — Я отдаю должное заслугам Александра Александровича, его, так сказать, прошлому, уважаю его как человека. Но бухгалтерия — это не только выдача зарплаты два раза в месяц. Существует еще сложная отчетность о нашей с вами деятельности, целая расчетная политика с торговыми организациями, взаимоотношения с поставщиками, договоры, авансы, иски и… прочее подобное. Бухгалтерия — это самый сложный участок нашей работы, особенно сейчас, когда такое значение стало придаваться конечной прибыли. И работать по старинке, на авось, не только нельзя — преступно. Увольнение Александра Александровича согласовано с Управлением местной промышленности. Там вошли в положение и одобрили…
— Ложь! — кричит Бабич. Его длинная смуглая ладонь лезвием полоснула по воздуху и вонзилась в стол. — Вы не согласовывали с управлением. Я сегодня звонил туда. У меня вопрос: почему вы до сих пор не укомплектовали штат бухгалтерии? Александр Александрович вынужден выполнять работу трех человек. Естественно, какие-то мелочи мог упустить. Но о работе бухгалтера судят по его годовым отчетам. Александр Александрович еще ни разу не получал замечаний. Все его отчеты приняты. Вы умышленно не хотите брать положенных по штату сотрудников, чтобы иметь возможность придираться к бухгалтеру. Теперь же, когда бухгалтер раскрыл ваши корыстные намерения, ударил вас по руке…
— Судя по повестке дня, мы должны выслушать директора, а не Бабича, — хмуро говорит Аркашка.
— Аркадий Иванович, это непринципиально! Я от вас этого не ожидал. Нам надо раскрыть…
Перебить Бабича я не мог. Боялся. Во мне все еще что-то скулило. Но теперь, когда возникла пауза…
«Давай, самый раз», — толкнул меня локтем В. Т.
— Товарищи, — говорю и сразу чувствую, что перестаю владеть и своим голосом, и своими мыслями, все взял на себя мой рисковый двойник. — Мы собрались, чтобы послушать нашего директора. А вместо этого вынуждены слушать проклятья Бабича. Мне кажется, прежде, чем продолжить заседание месткома, мы должны потребовать от Бабича извинения.
— Вот именно! — тявкает Зина.
— Что?! — если бы не очки, мы все были бы мгновенно испепелены огнем, бьющим из глаз Бабича.
— Мне бы не хотелось, — говорю, — чтобы здесь повышали голос. Мы здесь все равны.
— Что?! Мне извиняться? Перед расхитителем? Никогда! Никогда!
— Товарищи, — тихо говорит бух, — товарищи, Бабич прав, вы меня извините, но он прав. Директор в самом деле… И я обязан ему выплатить две тысячи как автору нескольких кукол…
— Хороший директор обязан думать об улучшении продукции. Начальник должен владеть специальностью подчиненных, только тогда его руководство будет действенным. Только тогда он сможет правильно разобраться во всех неувязках, возникающих в процессе работы.
Да, так и есть. Все смотрят на меня. Значит, это сказал я. И, кажется, неплохо сказал. Смотри, директор, цени — я даже не позволил буху назвать состав твоего преступления! В. Т. не произнес ни слова. Не было надобности. Он лишь одобрительно кивнул.
— Правильно! — Аркашка встает, не в силах сдержать нахлынувшее. — Ворохобин прав. Введение производственного обучения, изменение порядка прохождения практики в институтах было сделано своевременно. Поэтому…
— Подождите, Аркадий Иванович! — перебиваю я его. — Это мы знаем. Надо говорить о деле.
— Простите, увлекся, — Аркашка разводит руками и так улыбается, что мне хочется заехать ему по шее. Уверен, что в его ушах сейчас стоит гром оваций.
— Возможно, я ошибаюсь, — говорю, — но мне поведение Бабича кажется несерьезным. Вместо того чтобы спокойно и объективно выяснить положение вещей, поговорить с Александром Александровичем, с директором, он начал с утра будоражить коллектив, отрывать всех от работы и дошел до того, что даже заседание месткома хотел провести в рабочее время… Можно сказать, что за сегодняшний день мы ничего не сделали для нашего юного потребителя. Все только и говорили о предстоящем месткоме, о якобы незаконном увольнении бухгалтера, говорили о чем угодно, только не о деле.
«Предательство, — стонет Тов. Ворох за моей спиной. — Низкое дешевое предательство».
«Почему же дешевое? — улыбается В. Т. — Отнюдь».
— Да, сегодня мы не работали, — говорю. — И виноват в этом наш предместкома товарищ Бабич. Думаю, что вопрос о его поведении тоже должен стоять на сегодняшней повестке дня. Аркадий Иванович, вы не против? А вы, Зина?
Бедный мой Бабич! Как он на меня смотрит! Я бы, наверно, не смог перенести этого, не попрощайся с ним час назад. А теперь между нами стоит стена времени, и меня не трогают ни его взгляды, полные скорби и возмущения, ни он сам. Всего хорошего, Бабич! Пока!
— Послушайте! — вопит он неожиданно, но я с удовольствием перебиваю его:
— Вы не согласны?
— Не согласен! Это же…
— Давайте проголосуем, — говорю. — Как видите, большинство, — сочувственно улыбаюсь.
Аркашка расправляет плечики, устало откидывает прядь. Желтые белки глаз, полуприкрытые веками. Сцепленные пальцы — чтобы не дрожали. Заеложенный галстук с вечным узлом. Напряженный взгляд. Аркашка видит дичь. Ату его! Ату, Аркашка! Ату!
— Вы напрасно, товарищ Бабич, пытаетесь создать впечатление, что вы — самый честный, самый принципиальный, самый хороший… Это не так, — горестно говорит Аркашка. — Кроме всего прочего вы очень необъективный человек. Это, конечно, не самый страшный недостаток, но, товарищи, то, что терпимо в быту, дома, на улице, приводит к непоправимым последствиям в учреждении. И поэтому меня удивляет терпимость нашего директора, он очень рискует, доверяя бюро Бабичу.
— Что же вы посоветуете, вам его доверить? — спрашивает Бабич.
— Ну вот, видите… Аркашка огорченно вздыхает и, обхватив подбородок рукой, скорбно смотрит на Бабича.
Все идет хорошо. Намного лучше, чем я предполагал. У Аркашки класс выше моего. Я боялся, что одному придется ломать разговор, некстати говорить, заикаться, вякать. Но все получается настолько естественно, что Бабич, кажется, не знает даже, кого больше винить — меня или Аркашку. Страх перед одиночеством прошел. Теперь надо жать, жать и жать. У Аркашки, и у Зины, и у директора сейчас примерно мое утреннее состояние, когда я, сорвавшись, выскочил на улицу, когда из меня визжало что-то злое и ненавидящее. Теперь оно готово прорваться из каждого.
Увидев Бабича поверженным, я вдруг ощутил сильное желание еще и еще наносить удары, пока он не упадет, пока не будет растоптан. Меня охватила непонятная злость на этого типа. И уже не было ничего важнее, чем удовлетворить эту внезапно всплывшую откуда-то злость. Сейчас же. Немедленно. Вот сейчас! Да и с бухом надо кончать.
— Товарищи, товарищи! Опомнитесь! — бух пытается как-то сгладить, смягчить положение. — Подождите минуточку. Ведь это же неправильно. Надо во всем разобраться. Мы же все перепутали. Так нельзя…
— Александр Александрович, — перебиваю его, — помолчите, пожалуйста. Ничего мы не перепутали. У меня есть предложение: учитывая все, что здесь было сказано, все, что стало известно, отозвать товарища Бабича с должности председателя месткома, а затем поставить этот вопрос на общем собрании.
Чувствую какое-то наслаждение от того, что Бабич наконец видит своего основного противника меня. Я даю ему бой, я, и пусть он знает об этом.
Мое предложение — неожиданность. Директор ошарашен. Но ему нравится моя решительность. Даже если из этого ничего не выйдет. За моей спиной полыхают мосты, с треском рушатся в воду объятые пламенем пролеты, прямо среди волн высокими кострами горят сваи. Ничего этого я не вижу и догадываюсь только по отблескам, мелькающим в глазах Бабича. Острые, уменьшенные язычки пламени трепещут в его очках. И опять грохот за спиной — последний пролет свалился в воду. Глухой всплеск, шипение гаснущего пламени, острый запах гари…
Полыхают мосты за моей спиной.
Но ничего, я знал, на что шел, знал, какие чувства сейчас у остальных заговорщиков. Если они не сделают решительного шага сами, то обязательно поддержат, если этот шаг сделает кто-то другой. А у меня нет другого выхода У меня вообще нет выхода я спиной чувствую жар горящих свай. Мне нужно набирать очки.
— Аркадий Иванович, — говорю, — по-моему, это верное заключение из ваших слов… Я предлагаю переизбрать председателя местного комитета.
— Да, да… Конечно…
— Вот и чудесно. А вы, Зина?
— Я думаю, вернее, мне кажется, что мы просто обязаны, мы не можем, не имеем морального права пройти мимо того, чтобы не подумать, не принять близко к сердцу все те вопросы, которые, можно сказать, нежданно-негаданно… В общем, вы меня понимаете. Мы все обязаны быть на уровне требований. Возможно, я не права или слишком увлеклась, но все же буду настаивать. Иначе нас не похвалят…
— Прекрасно! — прерываю, потому что не могу больше видеть ее беспомощное барахтанье.
Спешу, спешу, словно вот-вот что-то должно произойти. Словно все это сон и он сейчас кончится, а мне во что бы то ни стало нужно довести дело до конца прежде, чем проснусь. Но минуты идут за минутами, события развиваются стремительно и необратимо, а я все боюсь пробуждения.
— Давайте проголосуем, — говорю. — Кто за то, чтобы Бабича отозвать с должности председателя местного комитета, прошу поднять руки, — голос мой уже не визгливый, он охрип, стал глухим.
Семьдесят пять процентов голосов подано за то, чтобы Бабича отозвать, как не соответствующего этой должности.
Тов. Ворох поднимается и молча, невидимо выходит из комнаты.
«Поздравляю! — шепчет В. Т. — Все прошло блестяще. Я, пожалуй, тоже пойду. Дело сделано. Дальше ты и сам справишься».
Зина готова торжествовать, но не решается. Ждет сигнала и вертит головой. Ей не сидится, она не знает, на ком остановить взгляд, с кем поделиться радостью.
Директор очень похоже дает понять, что все происходящее для него полнейшая неожиданность. Он пришел отчитываться, может быть, даже взять свое решение обратно, а тут такое… Моргает глазками, дергает носом, растерянно смотрит по сторонам. Отличная игра.
Бабич стоит за столом и яростно улыбается. Слушает Аркашку и в такт его словам кивает. Все правильно, все хорошо, вы еще что-то хотели сказать? — пожалуйста. Бух снимает с гвоздя плащ, путается в рукавах, надевает его.
— Подождите, Александр Александрович, — говорит ему Бабич. — Я тоже с вами. Одну минутку… Продолжать обсуждение первого вопроса считаю нецелесообразным. Хочу отметить, что заседание местного комитета прошло организованно и слаженно. Очевидно, было хорошо подготовлено. Всегда неприятно разочаровываться в людях, но… ничего не поделаешь. Главное все-таки — сделать правильные выводы. Вы согласны со мной, Василий Тихонович? Впрочем, это неважно… Присутствовать на обсуждении второго вопроса повестки дня считаю излишним.
— Это почему же, интересно знать? — не выдерживает Аркашка.
— А потому, Аркадий Иванович, что я считаю это заседание неправомочным. И постараюсь доказать это всеми доступными мне средствами.
— Но второй вопрос — распределение квартиры, а вы первый на очереди, — говорит директор.
— Идите вы к черту и со своей очередью! — срывается Бабич.
— Боже! Как нехорошо, как нехорошо! — восклицает Зина и обеспокоенно заглядывает каждому в глаза, дескать, как дальше жить будем?
Все молчат. Будто ничего не слышат. Жалостливо смотрят на Бабича, как на человека, с которым стряслось несчастье. И которому можно кое-что простить.
Вскинув голову, безукоризненно четко, как в молодые годы на морском параде, Бабич выходит. Все-таки флотская выправка дает себя знать. Надо же — где пригодилась!
— Переходим к следующему вопросу, — говорю скорбно. Да, это только так и нужно было сказать. Несмотря на горе — разочаровались в товарище, — у нас еще есть силы продолжать общее дело. Нам, разумеется, сейчас очень тяжело, но работа есть работа. Это наш долг.
Второй вопрос повестки дня — о распределении жилплощади — решается быстро. По предложению директора квартиру дают мне, как остронуждающемуся и ввиду того, что ближайший претендент — Бабич «от квартиры отказался в крайне острых выражениях».
— Кроме того, — говорит директор, — у меня есть основания полагать, что мы даем квартиру сразу двум сотрудникам нашего коллектива. А? — поворачивается он к нам с Зиной.
Та, не придумав ничего лучшего, начинает смущаться. Довольно естественно. Аркашка, что-то сообразив, требует немедленного обмывания. Директор расчувствованно моргает белесыми ресничками. Изо всех сил стараюсь, чтобы мое лицо не изменилось. Не понимаю, зачем ему нужен наш союз? Зачем? Неужели только для того, чтобы иметь больше оснований для предоставления квартиры? Но в любом случае разочаровывать его сейчас не стоит. И вообще, пусть думают, что хотят. Продолжим наши игры.
— Понимаете, Василий Тихонович, — говорит директор, — вы на очереди не второй и не третий, а завтра на общем собрании мне придется доложить о всех причинах, на основании которых мы решили дать квартиру именно вам.
— В том числе и самую уважительную? — хихикает Аркашка.
— Ну, если это необходимо… Можете, конечно, сказать на собрании, но мне бы не хотелось раньше времени… Мало ли… Сглазят! — мило улыбаюсь своей шутке. О, это была улыбка! До сих пор чувство, будто проглотил какую-то гадость, а сделал вид, что конфетку съел. Они почему-то думают, что я смущаюсь. Ах-ах, как я вам всем благодарен! Я вам так благодарен, что готов… В общем, я понял, что готов ко многому.
Все разошлись, и нас в комнате трое — я да два моих неотступника. Тов. Ворох сидит, зажав сцепленные ладони коленями, и смотрит остановившимся взглядом в щелястый пол. В. Т. откровенно торжествует. Сижу за столом Бабича, не потому что нетерпение обуяло, просто ближе оказался. До своего стола мне не добраться.
«Но ведь это подло! — поднимает голову Тов. Ворох. — И нет другого слова».
«Не вижу ничего особенного, — В. Т. прохаживается по чуть поскрипывающим доскам. Впрочем, возможно, это не доски поскрипывают, а во мне что-то поскуливает. — И даже просто некрасивого здесь ничего нет. Мы помогли человеку, который нуждался в помощи. Этот человек — руководитель большого коллектива, много лет работает на предприятии. В чем дело? Не он ли предложил квартиру нуждающемуся, не он ли согласился помочь в творческих планах молодому конструктору? Какими бы ни были его мотивы, он делает добрые дела».
«Плевать ему на потуги молодых конструкторов! Ему нужно было решение месткома, и он его получил. Директор из тех, кто если и проявляет хорошие качества, то когда деваться некуда, когда только благородство, щедрость, самоотверженность могут спасти. Но как бы возвышенно ни выглядел твой жест, все равно он остается сволочным, если за ним корысть, расчет, предательство!» — стоит на своем Тов. Ворох.
И тут незаметно для себя беру слово и начинаю защищать позицию В. Т., сам даже не заметив, когда исчезла разница в наших точках зрения. Он молча слушает меня, иногда вроде хочет вмешаться, уточнить, но следующее же мое слово все ставит на свои места, и ему нет надобности повторяться.
«Стоит тебе хоть что-нибудь сделать для своего успеха, как тут же найдется человек, который заклеймит тебя. Чтобы добиться чего-то, нужно кого-то потеснить, оттереть, возвыситься над кем-то… Допустим, я поступил нечестно, поскольку не поддержал старого буха… Но бух живет в отдельной квартире, а я в полуподвале».
«И уже поэтому тебе все позволено?» — спрашивает Тов. Ворох.
«Нет, конечно. Но так ли уж важно, что думает обо мне этот корифей финансовой мысли, суть-то не в этом».
«В этом! — взвивается Тов. Ворох. — Именно в том, что мы думаем, как друг к другу относимся, как любим друг друга и как ненавидим! А все остальное — тряпье и жратва!»
Последние слова были слишком уязвимы, на них можно и не отвечать. Уже одно только то, что Тов. Ворох произнес их вслух, выдало слабость его позиции.
«Тряпье и жратва, — повторяю негромко. — А для чего мы живем? Для рассуждений о высоких материях? Не надо презирать наипервейшие человеческие потребности».
«Но и сводить все к ним тоже ни к чему», — буркнул Тов. Ворох.
«Значит, я должен ломать себе жизнь ради бухгалтера, который через год уйдет на пенсию, а через два — помрет?»
«Да не ради бухгалтера! — вопит Тов. Ворох. — Ради себя самого! Своей совести, убеждений, достоинства!»
«Нет, ребята, оставьте меня в покое. Все. Хватит. Потрепались, и будя. Подлость помимо прочего, оказывается, еще и вредна для здоровья».
В коридоре слышится частый перестук каблуков. Да, идет Зина. Поднимаюсь, а руки лежат на столе, и у меня нет сил оторвать их от холодного стекла.
— О, Вася! — легко смеется моя невеста. — Не слишком ли ты торопишься, усевшись за стол Бабича? Тебе идет! Нет, в самом деле идет! Пошли, в правлении уже пусто, никого нет.
Мы с Зиной выходим к реке. Здесь пустынно и тихо. Гранитная набережная еще не стала любимым местом отдыха трудящихся. Только рыбаки просиживали на теплых камнях целые дни, свесив в реку ноги и удочки. Клевать не клевало, но зато не нужно далеко ходить: рыбалка почти в центре города. Очень хорошо. А что? Сидит рыбак, смотрит на поплавок, на мягкие, покатые волны, слушает и не слушает их шелест, видит и не видит, как проходят по реке катера, идут баржи, тяжело осев в воду, возвышаясь только узкой каемкой борта да пирамидами щебня, песка, угля, руды. Спокойная необходимая работа.
Над самой водой носятся косяки белых парусов. Они то наклоняются к самым волнам, то снова выравниваются. Не ощутимый здесь ветер надувает их, увлекает куда-то вдаль, за горизонт. Но паруса упрямятся, возмущенно гудят и, едва не зачерпывая воду, круто поворачивают, возвращаются обратно. Иногда на какое-то мгновение паруса бессильно повисают развешанным бельем, а отдохнув, снова наполняются упругим ветром, тихим гулом и снова затевают опасные гонки.
На яхтах люди. Обнаженные тела отсвечивают закатом, на них летят красные брызги воды, люди беззаботно мчатся на каменные плиты набережной, резко поворачивают в последний момент и уходят в сторону, когда до камней остается несколько метров.
Гибкие тела излучают радость, свободу, дерзость. Они кажутся совсем другими людьми, не из тех, которые толкутся в магазинах, корпят в пыльных и душных конторах. Словно жители какой-то иной планеты отдыхают здесь, на реке. А мы, забитые, обвешанные заботами, опутанные долгами, обязанностями, ряженные в жалкие и неудобные одежды, стоим на берегу и мрачно смотрим на пришельцев, не понимая их и завидуя им. А те радостно носятся над водой, смеются солнцу, друг другу. И ветер сдувает с них годы, вода затягивает морщины, и они молодеют в лучах закатного солнца.
Только вот они тоже люди. Такие же, как и мы. А может, и не совсем такие…
Мерно и неторопливо шагаю вдоль набережной. Отдыхаю. Сегодня я не успел пообедать и только теперь чувствую голод и слабость. Тошноту. Победа на месткоме не сняла ни усталости, ни сумрачности в душе. Да и была ли она, победа? Нет, очевидно, такой победы, после которой можно спокойно отдохнуть, ни о чем не думая. Каждая победа обязывает к следующей схватке. И поражение тоже. Я сам нарушил перемирие. И теперь меня все время будут ждать засады, волчьи ямы, все время будет подстерегать опасность.
Зина, повиснув на моей руке, о чем-то радостно треплется. Будь я влюблен в нее, я бы сказал, что она щебечет, но увы! Не могу. Треплется.
— Нет, Васенька, ты бы видел, как посмотрел на меня Бабич, когда я проголосовала за его переизбрание! Он чуть не искусал меня! Нет, в самом деле! А бух, наш бедный, старый бух! Он же рехнулся, когда все это увидел! Умора! Что ты на меня так смотришь?
— Да нет, ничего. Продолжай, — говорю.
— Что продолжать?
— Делиться впечатлениями о победе добра над злом.
— Вася, мне не нравится твое настроение.
— Мне тоже не нравится, — говорю. — Твое.
— Как же я, по-твоему, должна вести себя?
— Откуда мне знать… Веди себя как хочешь.
— А тебе совсем все равно?
— Не знаю, — говорю. — Ничего не знаю. Ничего не знаю и знать не хочу. Ты уж прости меня великодушно.
Как страшно я устал! Какая-то давящая, как мешок с песком, усталость. Во мне устало все, даже мышцы лица бессильно висят, и у меня нет сил управлять ими, чтобы принять какое-нибудь выражение. Свернутые ладони упали в карманы и лежат там, как гантели. И голову не могу держать — нет сил. Найдя точку равновесия, так и несу ее, голову, озабоченный лишь тем, чтобы она не упала на плечо, не опрокинулась за спину, не свалилась под ноги. Так, наверно, носят кувшины с водой кавказские женщины.
— Неужели ты так ничего и не хочешь? — спрашивает Зина.
— Может, чего и хочу… Молчать хочу. К морю хочу. Хочу купаться, сидеть на камнях, шевелить ногами в воде… Хочу пить сухое вино, не разбавленное прожорливыми официантами. Спать под открытым небом. Улыбаться хочу. Смеяться. Покатываться от хохота. Знаешь, я, оказывается, давно не смеялся. Даже не помню, когда смеялся последний раз… Кажется, в цирке… Или в кино. Хочу лежать пластом. Под солнцем, под луной, под одеялом, под чем угодно, на чем угодно.
— А меня ты так и не вспомнил.
— Директор мне не даст забыть о тебе. Теперь мы, можно сказать, помолвлены. Наш союз освящен местным комитетом и завтра получит одобрение коллектива. У нас есть все основания для того, чтобы создать здоровую семью.
— Ты это так говоришь… будто тебя принуждали.
— В самом деле так говорю? — спрашиваю. — Странно. Ведь меня никто не принуждал… И наше чувство испытано годами…
— Ты это говоришь таким трагическим тоном, в чем дело?
— А если это и есть… Послушай, Зина, а о чем ты мечтаешь?
— О том, чтобы мы были вместе, чтобы мы были счастливы. Чтобы у нас была своя квартира, обстановка, дети.
— Такие же, как мы?
— Конечно, Вася!
— Какой ужас!
— Чтобы мы были самостоятельными, ни от кого не зависели, чтобы могли на всех плевать…
— Плевать, значит, тебе хочется? Видишь, какие у нас с тобой близкие интересы ты будешь плевать, а я смеяться. Можно наоборот.
Господи, но ведь можно же что-то придумать! Ну, например, я поселюсь в одной комнате, а она — в другой. И будь здоров. Ордер выпишут на меня. Когда-нибудь влюблюсь по-настоящему, женюсь. На ком вот только… А на Маше! Маша! Я же назначил ей сегодня свидание. На семь. Сейчас без десяти. До парка добираться минут пять. Значит, пора закругляться. Ведь это идея — она в одной комнате, я в другой. Пройдет месяца два, многое остынет, исчезнет острота… У ее родных есть жилплощадь… Не на улицу же я ее выгоняю. Там ей будет даже лучше, чем со мной. Забота, уход и прочее подобное, как говорит мой любимый директор. А ведь Маша придет. Это точно.
— Мне иногда кажется, что я значу для тебя не больше, чем… чем вот этот коробок, — Зина поддает ногой спичечную коробку с изображением атомного ледокола, бороздящего просторы северных морей.
— Зина, ну не для того же была вся сегодняшняя нервотрепка, чтобы мы в конце концов поссорились. Слышишь? Хочешь, я приду к тебе сегодня домой? Попозже, где-то часов в одиннадцать. Ваши дома?
— Нет.
— В самом деле?
— А тебя в самом деле это радует? — спрашивает.
— Зи-и-и-на, — тяну я укоризненно.
— Наши уехали на три дня. Ты правда приедешь?
— Часов в одиннадцать. Ну, в половине двенадцатого. И мы обо всем поговорим, хорошо? Я пойду, Зина, я боюсь, что мы опять поссоримся.
— Счастливо! — говорит. — А куда ты сейчас-то?
— Сам не знаю. Поброжу по проспекту. Может, вина выпью где-нибудь… Сам не знаю.
Вскинув голову, Зина гордо топает вдоль набережной. Ее сумочка небрежно покачивается в такт шагам. Ах-ах! Победительница! Как здорово прибрала меня к рукам! Постепенно отхожу. Шевелю пальцами в карманах, морщу нос, растягиваю губы. Мне надо убедиться, что я могу еще сегодня улыбаться, разговаривать, общаться с людьми.
Раньше я не назначал свиданий, и это меня угнетало. Пытался уверить себя в том, что это далеко не главное, что не по этому определяется истинная ценность человека, но ничего не помогало. О моих чувствах никто не догадывался, потому что с девушками я все-таки встречался, но… когда это становилось неизбежностью. Встречи и все, что за ними следовало, становились сами собой. То вместе учились, то жили в одном общежитии, то вместе работали.
Жизнь шла без свиданий.
Неожиданно в толпе я замечаю прячущуюся фигуру Тов. Вороха. Почувствовав, что я увидел его, мой двойник приближается.
«Ты чего здесь?» — спрашиваю.
«А кому же здесь быть? В. Т.? Этому сытому проходимцу? Он недоволен тобой. Не время, — говорит. — Да и ни к чему. Ничего, мол, дельного из этого не выйдет. Лучше бы, мол, Нагаева подстерег, поговорил бы, засвидетельствовал почтение, напомнил бы о себе».
«Мне лучше знать, что следует делать», — говорю.
«Конечно, конечно! Ты не слушай его. Он же… У него свой подход ко всему», — Тов. Ворох заторопился, затараторил, словно боялся, что я перебью его и не стану слушать.
«А может, я и в самом деле зря все это затеял, — говорю. — Вряд ли она придет».
«Придет она! — чуть не кричит Тов. Ворох, будто я сказал что-то обидное для него самого. — Ты не знаешь, какая это девушка. Может, она опоздает, но ты должен понять — девушки всегда опаздывают».
«Уже семь, — говорю. — Откровенно говоря, я боюсь. Просто боюсь. Понимаешь? Даже не боюсь — страшусь! Послушай, Тов. Ворох, ведь ты мое будущее, верно?»
«Да… да, но при определенных условиях. После всего, что сегодня было… ты понимаешь, о чем я говорю… у тебя осталось мало шансов стать мной когда-нибудь. Теперь все зависит от того, каким ты будешь с Машей… А вот и она! Идет! Пришла!» И он исчез. То ли бросился в толпу, то ли просто испарился. А может, его и не было?
Маша идет в белом платье с голубой отделкой. У нее вызывающее и немного испуганное лицо. Светлая прядь волос падает на плечо, и Маша выглядывает из-за нее, как из-за двери. В левой руке держит ромашку. Маленькая и довольно потрепанная ромашка с искусанным стеблем.
А все-таки пришла. Пришла! И опять нужно решать: как быть? Конечно, я должен подойти, это ясно. А потом? Отдаться на волю волн? Авось куда-нибудь выбросят…
Вот она быстро проходит мимо колоннады входа, возвращается.
Не могу себе представить, что подойду к ней. Это страшней, чем к директору. Да, она была из того племени людей, которые носились над водой сегодня вечером. Она из пришельцев. Полчаса назад на нее летели красные закатные брызги воды, ее волосы касались волн, а ветер сушил и трепал их. А она смеялась ветру в лицо, и тому это нравилось, как нравится красивым мужчинам, когда над ними шутят красивые женщины. Потом, накинув легкое платье, спрыгнула с яхты на берег, надела туфли и, проваливаясь каблучками в песок, вышла на асфальт. Обернулась, крикнула что-то оставшимся на яхте, помахала им рукой и пошла к парку.
И вот мы здесь.
Маша уже несколько раз взглянула на меня, но каждый раз равнодушно отворачивалась. Вот она смотрит по сторонам из-за своей пряди светлых волос и… перекладывает ромашку в правую руку. И сразу в глазах у нее, в походке, в повороте головы появляется вызов: ну что ж ты, безвестный влюбленный? Подходи! Я жду. Ну? Хоть посмотрю на тебя, наглеца!
А я-то, я самоуверенно считал, что все волнения, связанные с женщинами, для меня давно кончились, пора открытий и ожиданий прошла, и я знаю все, что можно знать, и испытал все, что можно испытать, что меня уже не ждет ничего…
И я решаюсь:
— Здравствуйте, Маша…
— Это… Это вы? Это вы звонили мне?
— Да, — говорю.
Она облегченно улыбается:
— Ну и потрепали же вы мне нервы! Никогда так не волновалась. А чего спрашивается… Чертовщина какая-то.
— Думаете, мне было легче?
Она внимательно смотрит на меня и улыбается, словно убедившись, что мне тоже досталось.
— Представляю, — говорит. И тут же, протянув руку: — Маша.
Где-то на другой стороне озера играет духовой оркестр, над кинотеатром, рестораном, танцплощадкой вразнобой вспыхивают неоновые буквы. В скверике несколько ребят, уютно расположившись прямо на траве, пьют пиво. Цыганка лет девяти, в широченном цветном платье, несколько поблекшем от времени и грязи, отважно предсказывает будущее оробевшей парочке. Вокруг уже стоит толпа, и, к общему оживлению, цыганка толкует что-то о дальней дороге, казенном доме, несчастной любви, бубновом короле, от которого не сегодня завтра надо ждать удара ножом в спину… Но как только парень неосторожно вручает ей рубль, цыганка умолкает на полуслове и уходит размашистой походкой, оставив растерянную парочку на произвол бубнового короля.
— Вы не дуетесь на меня, Маша?
— За что? — спрашивает.
— Ну, за всю эту историю…
— Я же сама пришла. И знаете — отложила настоящее свидание. Смешно — правда?
— А это не настоящее? — спрашиваю. И, испугавшись, что она ответит «конечно!», говорю: — Маша, я чувствую, что мне нужно говорить, рассказывать что-то интересное… Нельзя же вот так идти и молчать… Для молчания мы слишком мало знакомы. А вот что сказать — понятия не имею. Глупо, да?
— Нет, ничего. Терпимо.
— Ну, спасибо. Знаете, тыщу раз собирался звонить вам, но все откладывал… До последнего момента… Когда уже не смог не позвонить.
— Неприятность какая-нибудь?
— Да. Неприятность, — говорю, ловя себя на искренности. Но странно, нет чувства опасности, которое всегда охватывает меня, когда я с кем-то откровенен. — Неприятность, — повторяю я. — Катастрофа. Смерть.
— Смерть? — останавливается Маша. — Чья?
— Моя, Маша.
— Ваша? Вы умерли?
— Умер.
— Давно? — она смеется.
— Часа два назад, — отвечаю серьезно, во всяком случае, настроения шутить явно нет.
— Но ведь вы… сейчас-то вы живы?
— Это не я. Вы видите перед собой совсем другого человека. Совсем другого. Меня еще никто не знает. Вот вы первая.
— А вам не жаль себя… Ну, того, который умер два часа назад?
— Немного. Неплохой был человек. Рохля, но в общем неплохой. В том своем обличье я не решился бы позвонить вам, вот так разговаривать с вами. Я давно знаю номер вашего телефона.
— Откуда?
— Вы часто пользуетесь автоматом возле того места, где и я бываю. Иногда довольно разговорчивы…
— Так вы подслушивали?!
— Что вы, Маша… Тот человек ни за что бы не позволил себе такого.
— А он не воскреснет?
— Вряд ли… Много зависит от людей, на глазах у которых он сегодня умер. Понимаете? Вряд ли они позволят воскреснуть… И, наверно, будут правы. Бог с ним, Маша, вы его не знали, не жалейте… Ведь он не позвонил вам, верно? А я позвонил. Не думайте о нем. Возможно, он был хорошим человеком, но об этом мало кто догадывался, а он сам не решался дать людям знать, каков он. На всякий случай. Опасался. Мир праху его.
Мы смеемся, и смех сближает нас. Становится чертовски хорошо. Хочется говорить простые слова, восхищаться этой девушкой, заранее зная, что она ничего не сделает для продвижения моего дурацкого набора. Я впитываю в себя что-то чистое и бескорыстное, исходящее от нее, не задумываясь и не опасаясь, говорю все, что приходит в голову, и наслаждаюсь чувством безопасности.
— Что это у вас, уж не подарок ли? — спрашивает Маша, показывая на сверток бумаги в моей руке.
— Это? Нет, это, к сожалению, не подарок. Я даже не надеялся, что вы придете… Это так… ерунда. Макулатура… Бумага…
Это был финансовый отчет нашей фабрики, который Бабич взял у буха, чтобы лучше подготовиться к месткому. Уходя, я взял его у Бабича из стола. Свернутый в трубочку и обернутый безобидной газетой отчет не мешал, и я только сейчас вспомнил о нем.
В парке стемнело, издалека стали видны громадные светящиеся окна кафе. Круглые мраморные столики матово светились в пустом полутемном зале. Сверкающий никелем и медью агрегат по производству «горячего и душистого кофе» бездействовал. Агрегат заменял помятый эмалированный чайник. Мутно-холодный кофе мы пить не стали, но в парк я выхожу с облегчением: финансовый отчет остался на винном автомате. Завтра его найдет уборщица, передаст заведующему, тот, прочтя фирменные надписи, позвонит нашему директору. «Фабрика? Здравствуйте! Это звонят из кафе… Я вот по какому поводу… Вчера один из посетителей забыл ваши документы. Да, да. В целости и сохранности. Знаете, всякое бывает… Выпил человек. Нет, скандалов не было. Все было на уровне. Да, да, присылайте. Пусть обращается прямо ко мне. До свидания».
— Маша, если бы вы знали, как дребезжали мои коленки, когда вы появились с ромашкой в руке! Мне показалось, что все прохожие уставились на меня. Чуть было не свалился в обморок. Во даю, а?
Она засмеялась и взяла меня под руку.
— Маша, а за нами никто не наблюдает?
— А кто может за нами наблюдать?
— Ну… ваши подруги… Тот товарищ, с которым было отменено свидание…
— О боже, какой вы подозрительный! Да вы плохо обо мне думаете.
— Маша, ну извините, ладно? Уж очень все это необычно!
— Ладно уж, живите! Так и быть… Знаете, Вася, на сегодняшний вечер нам все равно тем для разговоров не хватит, и мы можем поссориться, так и не познакомившись. Идемте лучше в кино, а?
Фильм и пустоват и глуповат, но это не имеет ровно никакого значения. Каждый его кадр, каждая сцена, каждая очередная выходка героев освящены близостью Маши. И это придает фильму такое звучание, на которое и рассчитывать не могли его создатели. Иногда Маша, захваченная действием, поворачивается ко мне, невольно берет меня за руку, что-то говорит, смеется. Не понимаю ни слова, но со всем соглашаюсь. Какое-то незнакомое, но приятное чувство подчинения. Охотно киваю, смеюсь вместе с ней или горестно цокаю языком, совершенно не задумываясь над смыслом слов и видя только ее глаза, улыбку, поворот головы. Во! Понял! У нее быстрая улыбка, улыбка с мыслью. Не ленивая, неподвижная или послушная, как у Зины, нет — шалая улыбка!
И надобно беде случиться: едва мы выходим из кинотеатра и располагаемся на теплой еще после дневной жары скамейке под чуть живым фонарем, как показывается на дорожке мой незабвенный дядька, тот самый Степаныч, который сегодня едва ли не спозаранку новоселье праздновал. Его грузная невысокая фигура слегка покачивается, в руке, вернее под мышкой, он держит, о боже! опять эта обезьяна! Да, дядька не один. Он идет с обезьяной, которую я только сегодня утром отряхивал от пыли, приводя в человеческий вид. После единственной рюмки на дядьку нападала неимоверная общительность, я знал об этом, но, увидев обезьяну, на какое-то время оцепенел, потерял бдительность и не успел отвернуться
— А, племянничек! — дядька садится рядом. — Что же не пришел на новоселье?
— Собрание у нас… Засиделись. Было весело?
— Выпить было что… Уже нету. О жизни поговорили, о тебе… Мать рассказала… — Дядька внимательно смотрит на Машу, откашливается и решает, видимо, помочь мне. — Очень она тобой гордится. Вася, говорит, мой далеко пойдет. Такие, говорит, делает…
— Да ладно, что вы! — пресекаю дядькины излияния, пока он не произнес слово «игрушки». Не хотелось мне говорить Маше о своем занятии. Какую-то неполноценность почувствовал в игрушечном своем призвании.
— А это твоя девушка? Красивая.
— Нет, я просто Маша.
— Очень приятно. А это моя девушка, — дядька усаживает обезьяну себе на колени, повернув лицом к Маше. — Гости разошлись, остались одни гостинцы. С вазой прогуливаться вроде неудобно, да и разбить можно, ныне вазы в цене, ныне без вазы и дом не дом… А вот с этой образиной даже в вытрезвитель не возьмут… А хотели взять, — дядька заговорщицки подмигивает Маше, и та смеется:
— Не может быть!
— Точно говорю, — дядька переходит на другой конец скамейки, садится рядом с Машей и говорит таинственным шепотом: — Уже было взяли, а потом подружку мою рассмотрели и чуть сами не попадали… Не от хмельного, конечно, от хохота. И отпустили. Хочешь, подарю?
— Вам она нужнее, — отвечаю. — Будет с кем потолковать, да и от вытрезвителя охранит.
— Не надо, Вася, меня вытрезвителем попрекать… Не надо. Не тебе. Да и выпил-то… Нельзя мне пить, хвораю после этого… Кто-то принес мне ее сегодня, в суете всучили, а кто — убей не помню… Разошлись, смотрю, сидит за столом, на меня смотрит. Пойдем, говорю, погуляем? Она не возражает… Собрались и пошли.
— И как погуляли? — с интересом спрашивает Маша.
— Людей посмотрели, себя показали… Нравится?
— Очень!
Степаныч торжественно поднимается, откашливается, хотя в этом нет особой необходимости, и протягивает обезьяну Маше:
— Дарю! От всего сердца!
— Что вы! Это ведь подарок, вы уже сдружились!
— Ничего! — дядька чуть не силком вручает обезьяну Маше. — С ней бывает интересно поговорить… Когда гости разойдутся.
— Если больше не с кем, можно и с обезьяной.
Степаныч несколько секунд смотрит на меня прищурившись, подозрительно и недобро. Тяжелое, крупное лицо, освещенное сверху фонарем, кажется высеченным из камня. И от этого появляется в нем что-то вещее, скорее, даже вечное.
— Злишься… Видно, где-то близко злость у тебя расположена… Ну ничего, может, хорошая девушка излечит… А скажи, племянничек, тебе всегда есть с кем поговорить? Всегда есть у тебя человек под рукой, с которым по душам потолковать можно, о себе рассказать без утайки, а? Горем поделиться, а? Нету у тебя такого человека. Смотри, как бы самому с обезьяной не довелось по набережной прогуливаться. А то тут немало таких, которые… с обезьянами шастают!
— Господи, да вы философ! — восхищенно восклицает Маша.
— А что, очень может быть, — дядька не возражает. — В мои-то годы, после моей жизни грешно философом не стать. О Маша, вы бы слышали, сколько я слов сегодня произнесу, когда домой вернусь, о! И я не думаю, что все они окажутся такими уж глупыми, нет, будут попадаться и ничего слова… Слушать их вот только некому… Пошли ко мне, а? Допразднуем новоселье с чаем… Пошли, ребята, уважьте старика…
Маша молчит, смотрит на Степаныча, на меня, она готова согласиться, видно, растрогал ее старый болтун.
— Нет, Степаныч, извини! В другой раз, ладно? Как скажешь, так и придем, верно, Маша?
— Обязательно! — подхватывает она, немного огорченная, что не пришлось пойти сегодня.
— Ну, приходите в следующий раз… Как надумаете, так и приходите, — угасше отвечает дядька.
— Обезьяну взял бы, все веселее! — говорю на прощанье.
— Злишься? — Степаныч улыбается широко, но как-то грустно. — А я — нет. Поэтому все твои шуточки… отскакивают от меня и уносятся в бескрайнее космическое пространство. Я вот что скажу тебе, Василий… Если злишься, значит, плохи твои дела, поправлять надо. Вот девушка твоя улыбается, значит, у нее все в порядке. — Он берет Машину руку, целует ее, осторожно прикоснувшись губами к тыльной стороне ладони, потом так же вежливо целует обезьянью лапу и, не оглядываясь, уходит в темноту.
— Какой интересный старик! — восклицает Маша. — Надо сходить к нему. Ведь он приглашал, правильно?
— Конечно, сходим! Он тут недалеко живет… Недавно квартиру получил.
— Странный подарок, — Маша внимательно, даже как-то настороженно смотрит обезьяне в глаза.
Возвращаемся мы в одиннадцатом часу. По темным и гулким улицам с непривычным грохотом проносятся пустые троллейбусы. Днем их не слышно. Этакие бесшумные, неповоротливые тихони. А что делает с ними ночь! Ошалевшие властители улиц. Отчаянно и бесшабашно они несутся между домами, длинными тонкими пальцами перебирая на ходу провода, и те звенят, дребезжат, будто уходящие в бесконечность ослабшие струны…
— Маша, — говорю, — давайте встретимся как-нибудь… Согласен на сегодняшних условиях, хотя они сводят на нет всю мою мужскую гордость.
— Ну зачем же так, — смеется. — Давайте не будем сводить на нет вашу мужскую гордость. Я сама вам позвоню. У вас есть телефон? На работе? Вот и чудесно! И если вы будете что-нибудь держать в левой руке, я не подойду. Договорились? Ну, счастливо!
Она стоит передо мной, опустив руки, словно ожидая чего-то. Мне так хочется, чтобы она действительно чего-то ждала. Может, поцелуя? Фу, пошляк! Смотрю ей в глаза, не смея поднять руку, чтобы коснуться. И только когда она прощально кивает мне, я касаюсь ее открытого плеча, провожу пальцем вдоль руки…
Все кончается так неожиданно, что я все еще не могу прийти в себя.
Зина ждет меня.
На столе — вино, хрустальные рюмки, колбаса, банка каких-то консервов. Зина делает последние мазки — уточняет расположение рюмок, переворачивает вилки вверх зубьями, примеривается к стульям, одергивает на себе белоснежный передник. Играет роль хозяйки дома. Роль жены, соратницы, друга жизни. Интересно, насколько далеко она намерена зайти в этой игре…
— Вася! — шепчет она так жарко, как только может, и настолько приближается ко мне, что объятия и поцелуй становятся неизбежностью. — Вася, я ждала тебя!
— В лучшем ресторане города за такое обслуживание ударники и бригады могут только бороться.
— Ты любишь мускат? — спрашивает.
— Кто ж его не любит…
— Это был наш домашний неприкосновенный запас.
А Маша? А что Маша? Мы не объяснялись в любви, не клялись в верности. И потом — есть мечта и есть будни. Маша — нектар, но на одном нектаре не проживешь. Нужны хлеб, мясо, лук, картошка.
На Зине домашний халат, комнатные туфли, отороченные мехом неизвестного зверя, и передник. Стерильный, как бинт из индивидуального пакета. Концы ее волос еще влажные — видать, совсем недавно ванну принимала. Из темноты второй комнаты хищно и бесстыдно на меня уставился зеленый глаз приемника. Зина ставит пластинку. Она решила, что танго будет лучше всего. Но вы прошли с улыбкой мимо и не заметили меня… Вдыхая розы аромат. Какие чувства! Аж в нос шибает.
— Тебе нравится? — спрашивает.
— Очень.
— Да? За это надо выпить.
— Какова будет воля хозяйки… — Как же — воля хозяйки! Ее воля!
Мы выпиваем. Зина старается не отставать. Она раскраснелась, ее глазки блестят радостно и тревожно. Встаю, прохожу во вторую комнату, передвигаю иголку, а на обратном пути натыкаюсь на Зину. Она подходит вплотную. Ощущаю ее всю — грудь, живот, ноги. Прямо перед собой вижу ее пьяные глаза. Поцелуй становится неизбежностью.
— Вася, — говорит, — там в бутылке еще немного осталось…
— Ну, давай. Не пропадать же добру. И потом, я почему-то не пьянею.
— Вася, ты меня любишь?
По ее подбородку стекает янтарная капелька масла. Достаю платок и резко вытираю. В знак благодарности она подается ко мне. В темноте наталкиваюсь на ее острые коленки, натыкаюсь губами на сухие уши, а когда целую губы, то не могу отделаться от ощущения, что по ним еще течет масло из консервной банки. Невольно отмечаю малейшие Зинины недостатки, даже те, которые, возможно, до этого времени и не существовали, — выступающую ключицу, движущиеся ребра, изуродованные тесной обувью пальцы на ногах… Все это входит в сознание с неестественной резкостью. Отчаянным усилием пытаюсь представить на секунду, что рядом со мной не она, совсем не она. Пытаюсь уверить себя в том, что стоит мне только протянуть руку, чтобы ощутить мягкую волну волос, стоит внимательней присмотреться — и увижу в темноте шалую улыбку. С отчаянной настойчивостью убеждаю себя в этом.
Но все напрасно. Всего в нескольких миллиметрах от моего лица теснятся в улыбке густые высокие зубы… Зина обмякает, и в полузабытьи слышу ее невнятное бормотание о новой квартире, самостоятельности, семейном счастье. Но все это не трогает меня, словно относится к чужому мне человеку.
Потом и это исчезает. И вдруг вижу, что надо мной в лунном свете висят сухие и твердые глаза Тов. Вороха. В них нет выражения, просто глаза. Потом они начинают двоиться, их становится все больше, они заполняют комнату, закрывают окно. И будто это уже не Зинина комната, а кладовка нашей фабрики, заваленная глазами для кукол, и я проваливаюсь в ломкие картонные коробки, доверху набитые глазами, ворочаюсь в них, беспомощный, и, пронзенный тысячами бесстрастных взглядов, проваливаюсь, проваливаюсь и наконец не то засыпаю, не то умираю. Отключаюсь.
Однажды, придя утром на работу, застаю Бабича в чемоданном настроении. Все ящики его стола выдвинуты, вокруг разложены профсоюзные справочники, своды инструкций, кодексы, куколки.
— Здравствуйте, — говорю.
Бабич молчит, словно не видит и не слышит меня. Но я иного и не ожидаю. Вот уже месяц здороваюсь и прощаюсь с ним, и месяц он не замечает меня. Как будет угодно. Я буду здороваться с тобой, даже если ты ежедневно будешь бить мне морду. Я не пойду на эту провокацию. Я выше этого. Вот так. Выше твоих обид, твоей ненависти и всего прочего подобного.
— Василий Тихонович, — до смешного официально обращается ко мне Бабич, — я готов передавать дела.
— Какие дела? — спрашиваю, хотя уже знаю, в чем дело.
— Заведующего, — говорит. — Приказ уже висит. Можете пересаживаться за мой стол. Он на десять сантиметров длиннее. Мне кажется, это обстоятельство для вас небезразлично.
— Пожалуй, вы правы, — говорю этак раздумчиво, словно колеблясь. — Я пересяду за ваш стол.
— Теперь вы, Василий Тихонович, сможете разговаривать с людьми, имея большее на то основание. — На десять сантиметров.
— Да, это существенно, — говорю. — А сейчас я вас попрошу, товарищ Бабич, все сложить обратно в стол. И справочники, и кодексы, и куколки — все. Мне кажется, переселением лучше заняться после работы. Сейчас мне, да и вам, очевидно, просто некогда. Надо ценить рабочее время, товарищ Бабич.
По его бледным щекам метнулись и замерли два желвака.
— Хорошо, — говорит.
— У меня к вам просьба, товарищ Бабич. Когда разговариваете с людьми, постарайтесь не ворочать желваками. Это производит неприятное впечатление.
— Когда я разговариваю с людьми, то желваками не ворочаю.
Выхожу, чтобы прочесть приказ. Все правильно. Бабич переводится в рядовые конструкторы за неправильное поведение в коллективе, халатное отношение к документам, выразившееся в утере годового отчета, и где — в пивной. Этот приказ должен был появиться раньше, но директор колебался. И только вчера, когда ему позвонили из кафе, позвонили только вчера, а не месяц назад, как я рассчитывал, директор счел, что причин для приказа достаточно.
Возвращаюсь в отдел. Разумеется, Гусятников уже здесь. Пора отваживать. У него есть свое рабочее место, и нечего шататься по другим отделам.
— Василий Тихонович, — говорит Гусятников, — позвольте обратиться к вам с вопросом, который не имеет непосредственного отношения к работе?
— Да, пожалуйста, — говорю.
— Меня это интересует чисто психологически… Ну, может быть, с точки зрения патологии… Благодаря вам бухгалтер получил инфаркт. Сейчас он в больнице и, говорят, вряд ли выйдет оттуда. Вы получили вне очереди двухкомнатную квартиру. Скоро, надо полагать, пойдет в производство ваш набор. Вы стали заведующим конструкторским бюро. Теперь вы счастливы?
— Не понимаю? — говорю.
— Как вы думаете, стоит ли все полученное того, что вы потеряли?
— Что же я потерял? — спрашиваю.
— Себя. Друзей. Вы ведь не только с нами порвали, вы порвали авансом со всеми друзьями, которые могли бы у вас появиться в будущем. Теперь их у вас не будет. И потом… сложившееся положение очень ненадежно. Оно, так сказать, чревато. И то, что вы так легкомысленно воспользовались этим…
— Ладно, хватит, — говорю. — Занимайтесь своими делами.
— Не извольте беспокоиться. Будет сделано. А по выполнении — доложено вам лично! — чеканит Гусятников и опять за свое: — Но согласитесь, вы же опустели. У вас внутри воют сквозняки и гуляет эхо. Вам не на что опереться. Вы сейчас на очень зыбком грунте. Но это все не так страшно... Главное в другом… Чтобы жить дальше, вы будете вынуждены продолжать подличать. Понимаете? Вам будет тяжело. Сил может не хватить.
— Товарищ Гусятников, если вы не прекратите свои издевательства, я вынужден буду написать докладную директору, — говорю и чувствую, что вот-вот из меня начнет визжать то самое существо. Хотя нет, визжать буду уже я. — Хватит! Наслушался! Слышите?! Заткнитесь, наконец! Тоже еще! Сам-то кто! Сам-то! Сам!
— Ворохобин, Ворохобин, — тянет Гусятников. — Ну, скажи, как бороться с тобой? Как? Может, вот так… — он встает, подходит ко мне, обхватывает железными пальцами мое горло и начинает медленно сжимать. Чувствую, как его пальцы все глубже погружаются в меня. Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. А в ушах, издалека-издалека, почти с неба, голос Гусятникова: — Ну что же ты молчишь? Скажи что-нибудь. Скажи, как бороться с тобой… Вот так, или есть какой-нибудь другой способ… Скажи… Скажи.
Меня спасает Бабич
— Не надо спешить, — говорит он тоже будто с неба. — Всему свой черед.
Мать ходит по комнатам осторожно и восторженно. Как по музею. Она трогает пальцем штукатурку, пытаясь найти пустоты, открывает и снова закрывает громадные окна, долго смотрит во двор. Понимаю ее настроение: третий этаж не полуподвал, и подошвы, которые каждое утро мелькают на уровне ее глаз, теперь далеко внизу. Она заворчала было, увидев щели в паркете, но тут же умолкла, словно согрешила ненароком. Постояв минут десять на балконе и посмотрев на скрывающийся в голубой дымке горизонт, на тускло поблескивавшую реку, мать принимается за уборку.
Утром она съездила на базар, раздобыла мастику, натерла паркет так, что тот засверкал, будто директорский стол, вымыла окна, ванну, унитаз. Потом долго шаркала, надеясь найти еще какой-либо беспорядок. Но уже все сделано. Это ее огорчает, она снова обходит квартиру и все-таки находит себе работу — коричневые трубы водопровода ужасны. Мать опять едет на базар покупать белую краску Теперь трубы радуют глаз.
— Кажись, все, а, Вася? — спрашивает.
— Да, теперь порядок, — говорю. Оглядываюсь по сторонам — конечно, они здесь. И один, и второй. Но какие-то бледные, прозрачные. И сквозь Тов. Вороха, и сквозь В. Т. с трудом, но можно различить кое-какие предметы и даже узор обоев. Да и во мне они как бы отмирают, их голоса тише, настойчивости тоже поубавилось. Тов. Ворох уходит, нечего ему во мне делать. Если раньше хоть что-то откликалось на его возвышенные позывы и призывы, то теперь это чужое мне существо. А В. Т.… в нем тоже нет большой нужды. Часто, проторчав над душой час-второй, он так и не произнесет ни слова. Только удовлетворенно кивает, соглашаясь, одобряя:
— Ох, жить бы да жить, но вот беда — помирать надо, — вздыхает мать.
— Зачем помирать? — спрашиваю. — Не надо помирать. Живи на доброе здоровье.
— Да это я так, к слову… Ты уж не обижайся. Я вот подумала, а здесь, наверно, тоже дворники нужны, а? Как же без дворника?
— Взяли дворника, говорю.
— Когда ж успели? Еще дом не заселен, — удивляется мать, хотя все уже поняла, я вижу по ее глазам, что поняла, но верить не хочет. Надеется. — Надо бы к управдому зайти, узнать, — говорит мать, ожидая ответа совсем на другие свои мысли, ожидая разрешения переселяться, сматывать узлы, снимать со стен порыжевшие, пересохшие фотографии, чтобы развесить их здесь. И откроется филиал полуподвала… Нет.
— Зачем тебе? — спрашиваю. Который раз спрашиваю, чтобы уж поняла она наверняка, чтобы уже не было у нее сомнений и не было этого напряженного вопроса в глазах. — Видишь ли, — говорю, — хочу жениться.
Ну, теперь поняла? Хочу жениться. И женюсь. Где мы будем втроем помещаться? А если родится что-нибудь? Куда тебя, на кухню? Квартира новая, порядки старые, так?
— Правда, Вася?! — она взволнована. — Когда же? Господи, а я и не надеялась, что внучат понянчить придется, что доживу до них, вот радость-то!
Достает платок и принимается промокать глаза. Только этого не хватало. Появляется какая-то неприязнь к этой старухе в замусоленном мужском пиджаке.
— И вот еще что… Меня назначили начальником, понадобится комната для работы. Понимаешь? Работы прибавилось, нужно составлять планы, руководить… Понимаешь?
— Конечно… конечно, — говорит. — Чего уж мне, старухе… Мне везде хорошо. Я что… Вот только помочь хотела, в новой квартире всегда уборка, помогу, думаю… Ты уж не подумай чего…
Весь день она жила хлопотливой радостью, надеждой, что я оставлю ее здесь. Теперь она стыдилась этой радости, будто в ней было что-то корыстное, будто ее уличили в желании нажиться за чужой счет. Никогда не думал, что сквозь такую дубленую кожу, как у нее, может проступить свежий пылающий румянец.
Мать подымается, суетясь складывает в кошелку нехитрый инструмент, предварительно завернув его в тряпочку, разгибается, неловко смотрит на меня.
— Ну, счастливо, сынок. — говорит. — Если что помочь надо — скажи. Мы уж тогда с дядькой придем. Из меня — какой мастер… А Степаныч — он еще ничего… — Выходя в коридор, она теранулась рукавом о стену. Не стал говорить ей об этом. Пусть идет. А то еще минут пять болтовни.
Поворачивается ко мне узкой крутой спиной и выходит.
Подхожу к окну, смотрю вниз. Темнеет. В трамваях уже зажгли свет Из подъезда выходит мать. Отсюда, сверху, в своем длинном мужском пиджаке, подаренном каким-то жильцом, она кажется совсем маленькой. Сначала идет медленно, низко опустив голову. Увидев трамвай, перехватывает кошелку под мышку и, неловко переваливаясь, бежит к остановке. Хотя автобус идет в два раза быстрее и остановка его ближе, мать не пошла к нему. Она ездит только в трамваях. Принципиально. Мне объяснила это тем, что, мол, в автобусе ее укачивает, но я знаю настоящую причину — экономит.
— Василий Тихонович, зайдите ко мне, — говорит директор, встретив меня в коридоре.
Он не спеша садится за свой стол, куда-то звонит, и я вижу, что ему действительно нужно позвонить, что это не игра. Потом, вызвав Нонну Антоновну, молча передает ей какие-то бумаги, и это тоже не игра. Поднимает глаза. Кивает — садись.
— Мне кажется, будет лучше, если мы сейчас с вами поговорим в открытую. Недавние события не лишили вас решительности?
— Нет, — говорю, — не лишили. Просто у меня никогда и не было ее, решительности… Как-то обходился.
— Значит, она у вас появилась. Раньше вы бы не осмелились сказать это. А впрочем… раньше и самому себе вы бы не признались в том, что у вас нет решительности, а?
— Вы хотели мне что-то сказать? Я слушаю.
— Ого! — его бесцветные брови взлетают к опушке волос, и выражение лица становится почти восторженным. — Что у вас с Зиной?
— Квартира.
— Я смотрю, и юмор у вас начинает прорезаться. Неплохо.
Директор бодр и воинствен. Ему уже ничто не угрожает, и он может разговаривать со мной, как ему хочется. Тем более что мы с ним теперь на одном корабле. Решающее собрание коллектива, на котором Бабич, переполненный чувствами, не мог связать двух слов, а связных слов Гусятникова оказалось недостаточно, это собрание уже позади. Решение «Разобраться» никого ни к чему не обязывало. Появились, правда, у директора неприятности в высших сферах, но там я не мог ни помочь ему, ни навредить. Он даже не считал нужным что-нибудь говорить мне об этом.
— Итак, что с Зиной? Она пришла ко мне сегодня в слезах и сказала, что у вас вроде есть… какая-то девушка? Это так?
— Да, — говорю. — И мне кажется, я имею право…
— Подождите вы со своими правами! — Он трет ладонью лоб, приглаживает прозрачные волосики и уже спокойно спрашивает: — С той девушкой у вас серьезно?
— Мы поженимся, — говорю.
Директор кладет на стол руки. Раздумчиво шевелит пальцами с обкусанными ногтями. Каждая рука двоится в полированной поверхности, и я вижу, как ко мне тянутся четыре руки. Пальцы шевелятся в глубине стола и вот-вот обхватят меня, как щупальца. Через секунду я буду задыхаться в их объятиях… Это не мягкие безвольные водоросли.
— Не возражаю, — говорит. — Зина очень хорошая женщина.
— Вам ли этого не знать!
— Когда станете директором, Василий Тихонович, вы тоже захотите многое знать. В том числе способности ваших симпатичных сотрудниц. Если, разумеется, к тому времени сохраните интерес к жизни. А в том, что станете директором, я не сомневаюсь
— Спасибо. Но женюсь я не на Зине.
— Ошибаетесь, Василий Тихонович. Вы женитесь на Зине. И прекрасно это знаете.
— Зину можете оставить себе.
— Я подумаю об этом. Но сначала вы на ней женитесь. Видите ли, Василий Тихонович, вы задействованы, или, скажем, подключены, к некой системе событий, понимаете? Событий, которые неизвестно чем кончатся. Поэтому вы обязаны соблюдать законы, по которым эти события совершаются. Я выражаюсь понятно?
— Вы задолжали Зине и хотите устроить ее судьбу?
— Можно сказать и так. Но, Василий Тихонович, не надо так говорить. Обидеть меня вы не сможете. Не потому, что не сумеете, просто это невозможно, — он смотрит на меня сочувственно. — Видите ли, Василий Тихонович, вам кажется, что я поступаю, как мне заблагорассудится. Это ошибка. Я почти никогда не поступаю так, как хочется. Мои решения вынужденные. И поэтому, когда вы дерзите, меня это не трогает. Ничуть. Ведь это не мои слова, не мои поступки, чего же волноваться? Но, Василий Тихонович, иного я от вас не ожидал. Уж если вы так легко предали своих друзей и так недорого взяли, то мог ли я надеяться на вашу преданность, благодарность или хотя бы на порядочность? Конечно, нет. Если же вы своей непочтительностью, скажем так, хотите порвать со мной и этим как-то очиститься… Ничего не выйдет Мы с вами, дорогой Василий Тихонович, не поссоримся. Мы еще будем нужны друг другу. К прежним друзьям вам не вернуться, поэтому не торопитесь отказываться от новых.
— Никогда не ожидал, — говорю, — что для вас так важно, с кем я провожу свободное время.
— Василий Тихонович, вам известно, где вы работаете? — спрашивает он так, что на поверхности стола, кажется, появились морозные узоры. Спокойные глаза, спокойный голос. Лицо человека, совершающего необходимые и целесообразные действия. Он выглядит скорее усталым, нежели жестким.
— Ну, как где… — говорю. — На фабрике.
— Кем?
— Начальником худо… — я не успеваю договорить.
— Вот именно. Начальником. И вы, как никто другой, должны свято соблюдать законы морали. Для вас, как ни для кого другого, недопустимы малейшие отклонения от этих законов. Вы, как никто другой, обязаны думать о своей репутации, обязаны заботиться о том, чтобы в коллективе были о вас самого лучшего мнения. Очень неприятно говорить вам это, но… Вы нечистоплотны в моральном отношении. Вы не только обманули девушку…
— Женщину! — поправляю я, но директор не слышит.
— Ввели в заблуждение администрацию, коллектив…
— Чем?! Чем я ввел в заблуждение?!
— Не кричите. Здесь не место, где можно чего-то добиться криком. Давая вам квартиру, мы полагали, что обеспечиваем жильем сразу двух человек, и поэтому пошли на нарушение очереди. На общем собрании коллектив одобрил решение месткома…
— Но я никому ничего не обещал!
— Вы несколько лет обманывали девушку…
— Сорока неполных лет! — взвизгиваю неожиданно для самого себя.
— А узнав, что у нее будет ребенок…
— Ребенок?!
— Решили отделаться от нее. Эта девушка — член нашего коллектива. И мы не дадим ее в обиду.
— Но ребенок…
— Вам оказали доверие, выдвинули на ответственную должность, поддержали как молодого художника, включив вашу работу в план освоения новой продукции. И что же оказывается? Вы не имеете права работать здесь даже курьером. Василий Тихонович, это очень серьезно. Если окажется, что я поспешил, доверившись вам, то для сохранения здорового морального климата в коллективе я вынужден буду подумать о каких-то мерах.
— Да… Но…
— Василий Тихонович, вы знаете, что я к вам всегда относился неплохо. Но есть вещи, над которыми моя власть как директора недействительна. Есть общественное мнение. И с ним нужно считаться всем. Сегодня Зина поговорила со мной. Завтра еще с кем-нибудь потолкует. Послезавтра об этом будут знать все. Не успела еще заглохнуть история с бухгалтером, она еще не заглохла, это я могу сказать, надеясь на вашу сдержанность…
— Конечно! О чем речь! Я понимаю!
— Не все. Не до конца. Не так. Смотрите на вещи со старой колокольни. Слезайте с нее. Она уже не ваша. На свою колокольню взбирайтесь, это повыше будет. Не боитесь высоты?
— Да нет, в общем-то…
— Боитесь. Вижу, что боитесь. Новая колокольня дает возможность не только на других смотреть свысока, она обязывает вас и на себя взглянуть по-иному. Думаете, что повышение в должности дает вам большую свободу действий? Да, дает. Но при одном условии: нужно вести себя так, чтобы все вокруг были убеждены в обратном, в том, что свободы у вас стало поменьше. А ваше поведение заставляет предположить, что намечается новый скандал… Можете себе представить, как его раздует Бабич. Подумайте. Еще не поздно. И послушайте, ведь Зина, — между нами, конечно, — неплохая бабенка! Не ломайте себе карьеру, жизнь не ломайте! Ну, куда вы пойдете? Куда вам деваться? А так вы на коне — начальник бюро, через полгода выходят ваши игрушки, получили новую квартиру… Это все, понимаете, все под угрозой. Вам будет, конечно, сложно объясниться с этой… новой девушкой, но это надо сделать. И потом, вовсе нет необходимости рвать с ней окончательно… Надеюсь, вы меня понимаете?
— Да, конечно… конечно…
— Вот и чудесно. Не надо дразнить медведей. Пусть они себе гуляют, кушают малину, пусть ломают хребты крупному рогатому скоту, пусть. Свой хребет не подставляйте. Он у вас еще очень слабый, хрупкий.
— Да, конечно…
— Я рад, что вы все поняли, что мы нашли общий язык.
— Да, большое спасибо… А ребенок?
— Боже мой, да при чем здесь ребенок? Нет его. Нет.
— Нет?!
— Но ведь он мог и быть. Не понимаю, Василий Тихонович, зачем все ставить в зависимость от ребенка? Есть же совесть, приличия, человеческое достоинство, чувство долга, наконец.
— Но… ведь это меняет дело, — говорю.
— А вы знаете, что мне сказала Зина? Она сделает себе ребенка. И всех убедит, что это ваш. Да ей и убеждать не придется — все знают о ваших отношениях. Как видите, с Зиной мы говорили достаточно откровенно. У нас давняя дружба. И у меня перед ней гораздо больше обязательств, нежели перед вами. И, Василий Тихонович, кончайте вы со своим любительством. Пора становиться профессионалом и в своем деле, и в отношениях с людьми. Жизнь не терпит любительства. Ни в чем. Даже в любви, поверьте мне. И перестаньте думать, что вы являете собой нечто особое. Мы все друг друга стоим. Хорошо это или плохо.
Не помню, как оказываюсь в коридоре. Идти к себе? Нет, там Бабич. Выгнать бы его, чтоб глаза не мозолил! К Зине? Нет, не сейчас. Тоже еще, дружба у них с директором. Да об этой дружбе вся фабрика говорит. На улицу? Нет сил. Совсем нет сил. Господи, да когда же все это кончится? Когда?
Прохожу в туалетную, закрываюсь на крючок, опускаю на унитаз деревянное кольцо и сажусь на край. Руки бессильно падают на колени. Перед глазами на двери корчатся рисунки неизвестных художников, вздрагивают строчки безвестных поэтов. Отдыхаю. Не слыша ни запахов, ни шума спускаемой воды за перегородкой. И никакие другие шумы не доходят до меня. Здесь я в безопасности. Никто и никогда не тронет меня здесь. Мне сейчас так безопасно, так уютно, как… Как во храме.
Силы медленно возвращаются ко мне.
Конец рабочего дня. Не торопясь, размеренно складываю бумаги в стол, проверяю, заперты ли ящики, не забыл ли чего, и лишь после этого поднимаюсь, иду к двери. Уже взявшись за ручку, оборачиваюсь и, глядя в окно, говорю:
— До свидания.
И выхожу, не дожидаясь ответа. Бабич поднимет голову от бумаг только после того, как за мной закроется дверь. Дождется Гусятникова, потом они зайдут в «Снежинку». Они заходят туда почти каждый день. Берут по стакану сухого, садятся за самый дальний столик у стены, вымощенной осколками фарфоровых тарелок, и начинают составлять планы страшной мести. О чем они могут еще говорить…
А я, я медленно иду к реке, потом по набережной, по новому полуторакилометровому мосту перехожу на другую сторону и не торопясь бреду домой. Третий этаж. Сухой, без выражения щелчок замка. Переступаю порог, снова щелчок. Я дома. Шаркающая походка Зины — она в шлепанцах. Настигающая походка. Страстным поцелуем она приветствует меня в нашем гнездышке.
Прохожу в комнату, нажимаю кнопку телевизора и только после этого начинаю раздеваться. Когда надеваю пижаму, на экране появляется изображение. Новая сеялка, придуманная сельским рационализатором. Металлургический гигант перевыполнил квартальный план. Торговая точка придумала новый вид обслуживания. Рыбаки Дальнего Востока начали путину… Убираю звук.
Уставясь в телевизор, в полутемной комнате, в тишине, изредка прерываемой радостными воплями Зины, начинаю шаг за шагом перебирать сегодняшние события. Так ли сказал? Не сделал ли ошибки? Позвонил ли кому нужно? Не прокололся ли, не засветился ли…
Директор был сегодня хмур и даже не улыбнулся при встрече. Может, уже что-то началось? Нет, он бы сказал.
Разговор с Управлением местной промышленности. Вызывали директора, но его не было, и трубку пришлось взять мне. Я, кажется, бросил какую-то шутку… И тут же почувствовал, как из трубки потянуло холодом. Надо найти повод и завтра позвонить. Посоветоваться, засвидетельствовать и прочее подобное.
Эти звонки. Каждый раз, когда звонит телефон, я чувствую, как во мне начинает ворочаться сердце. Не то чтобы учащенно биться, именно ворочаться. Так, наверно, ворочается ребенок на девятом месяце… Все это время я чего-то жду, чего-то опасаюсь. Как бы там ни было, ощущаю приближение событий. Почва под ногами все время тихонько подрагивает. Жду цунами, все время жду цунами. Бабич не смирился с поражением. Этот фанатик готов жизнь посвятить восстановлению буха на работе, да, в самом прямом смысле слова готов жизнь отдать, чтобы вышвырнуть меня из своего кресла.
А потом, уже ночью, чувствуя рядом острые холодные Зинины позвонки, глядя в черный провал потолка, продолжаю перебирать, тасовать и услышанные сегодня слова, и сказанные мной, их интонации, возможные смыслы, значения… И наконец, изможденный, засыпаю.
Снится, что вся наша фабрика плывет на громадном океанском сейнере. Где-то глубоко в трюмах слышен грохот прессов, Зина жарит картошку и носит ее прямо в сковородке директору на капитанский мостик. А я стою у штурвала и, глядя на большой, как ресторанный поднос, компас, выполняю его приказания. Потом откуда-то появляются Бабич с Гусятниковым и, прячась за письменными столами, которыми уставлена вся палуба, подбираются к компасу и кладут под него топор. Стрелка резко отклоняется в сторону, я пытаюсь восстановить курс, сейнер кренится набок, снова выравнивается. Ноги мои будто приросли к палубе, а крики о помощи беззвучны…
Потом горизонт начинает подниматься, вспучиваться, и я догадываюсь, что это цунами. Со страшной скоростью волна приближается и через секунду захлестывает нас, переворачивает сейнер, швыряет его с волны на волну. Барахтаюсь в воде, вокруг плавают канцелярские столы, стулья, тонко пищат куколки, хватаясь за меня маленькими пластмассовыми пальчиками, а вокруг, как пузырьки, тысячи плавающих глаз — наверно, размыло нашу кладовку. Мне не хватает воздуха, кончаются силы, я уже не могу держаться на воде. В последний момент, нащупав какое-то бревно, впиваюсь в него мертвой хваткой. И вдруг вижу, что бревно улыбается — узнаю в нем Нагаева. Он смеется черным беззубым ртом и поворачивается кверху животом, чтобы мне удобней было сидеть. Но едва усаживаюсь, бревно, ласково подмигнув, ныряет в глубину.
Просыпаюсь.
Долго лежу, прислушиваясь к ударам сердца, потом беру стул и выхожу на балкон. До утра еще далеко, но заснуть мне не удастся, это точно. Сажусь на стул, прижимаюсь затылком к стене и смотрю в черное, безжизненное небо.
И наконец наступает сегодня.
После работы часа два шляюсь по городу, и, когда прихожу домой, Зина тут же повисает на моей шее, что, очевидно, по ее представлениям, должно обозначать любовь, что она очень соскучилась по мне и теперь может обнять своего ненаглядного, своего желанного…
Поздний октябрь. Темнеет рано. В открытую форточку влетает холодный ветер. Он пахнет мертвыми листьями, дождем, окраиной большого города. На повороте блеет трамвай. Вожатый включил свет, и мне видно, как на остановке в него входят люди, рассаживаются поодиночке у окна. По стенам комнаты мечутся тени: скоро будут сдавать соседний дом, и там сверкает несколько огней электросварки. Оттуда доносятся хохот молодых ребят, скрежет бетонных плит, сигнальные звонки подъемного крана.
Решив, что Зина достаточно повисела на мне, отстраняю ее и прохожу в комнату. Над диваном висит пейзаж в золотой раме, возле журнального столика — два кресла в тон дивану, а у окна на небольшой подставке высится хрустальная ваза — свадебный подарок директора. В вазе полыхают огни электросварки.
Противно.
Противно сидеть здесь, смотреть в окно, знать, что где-то в кухне Зина старательно жарит картошку, до сумасшествия противно думать обо всем этом. Если бы я был к ней равнодушен! К этой особе в белом переднике! Это было бы счастьем. Но это несбыточно, совершенно невозможно. Не могу смотреть на ее ровный нос, на стройные ноги, на движущиеся уши, на ее подтянутую фигуру. Каждый миг, проведенный с ней, становится все более невыносимым.
— Я соскучилась, Васенька, — говорит Зина. — А ты?
— И я, — говорю. — И я. Я тоже.
— Еле дождалась тебя. Целый день смотрела в окно. Так изучила наш двор, будто прожила в нем всю жизнь.
— Жизнь? — переспрашиваю. — Неплохо. Мне иногда кажется, что я здесь не первую жизнь маюсь.
— Маюсь? Вася, ты сказал — маюсь?
— Разве ты не замечала, что у меня удивительно образное мышление? Ты можешь спать спокойно. В этой маете ты — единственная моя радость. Отдушина. — Чуть не сказал — поддувало. Не успел. Она в благодарном восторге заткнула мне рот поцелуем. Дышать стало нечем. Да и незачем. А кислород — это все-таки жизнь… Додумывать эту мысль до конца я не стал. Словно напитавшись чем-то от меня, Зина отвалилась, тяжело дыша. Устала, бедная.
— Вася… Ты невозможный человек, — говорит она с этакой милой лукавинкой в голосе и так одергивает подол, будто я совершенно потерял власть над собой, будто нет для меня ничего интереснее, как узнать, что там она прячет. — Ведь нам некуда спешить… Мы одни…
— Да, — говорю. — Совершенно одни. Хорошо это или плохо.
— Почему же плохо, Вася?
— Думаешь, хорошо?
— Конечно! — О боже! Она смущается! Ее щечки не рдели так, наверно, лет десять, не меньше. Так рдеют деревья осенью. А почему, собственно, деревья? Люди тоже… В осеннем возрасте.
Уходит на кухню, звякает там чем-то, включает газ, открывает форточку. Тянет сквозняком.
— Вася, ты будешь есть? — спрашивает из кухни. — Могу и выпить дать.
— Чего?
— Мускат. Ты помнишь мускат? Вася, это будет наше вино, хорошо?
— Ты — прелесть, — говорю.
И слышу ее топот. Бежит целоваться.
Лезу на диван, еще не зная зачем. Потом понимаю: надо поправить картину. Она висит немного косо. Шишкин чуть-чуть съехал набок.
— Теперь ровно. Слазь.
Лисий смех. Лисья морда. Моя жена.
В комнате прохладно. Октябрь. Вечера уже холодные, и на работу приходится надевать плащ. Весь день идет дождь. На следующий год опять наступит октябрь, и опять пойдут дожди, опять будет Зина, а я буду прижимать ее к себе и смотреть в окно. И когда это все кончится… Кошмар какой-то. Ночью мне почему-то снятся зеленая трава, лошади, маленькая речка, брызги воды, насквозь просвеченные солнцем, ярко-синее небо. А мне лет восемь-девять, я бегаю по лугу, смеюсь, прямо заливаюсь счастливым, беззаботным смехом…
В соседнем доме опять вспыхивает электросварка, и на стену падает моя черная тень.
Зина спрашивает о чем-то серьезном, и по тому, как она засмеялась, догадываюсь, что ответил шуткой.
Телефон на тумбочке в углу похож на пробитую мишень. Все попадания — по кругу. Где-то на уровне четверки. Одни четверки. Тот мальчик, который смеется на лугу, в школе получал одни четверки. Его хвалили за вежливость, аккуратность и прилежание. Он уважал старших, и это им очень нравилось.
Черная тень на стене дрожит, становится четкой, очень четкой. Вот вспыхивает второй огонек, и тень раздваивается. В том месте, где тени пересекаются, на стене образуется черный клин.
Пришла Зина. Она подходит совсем близко и закрывает собой клин на стене. У нее возле самого уха я вижу маленький красный прыщик. Потом Зина удаляется, становится все меньше, и прыщик тоже уменьшается, уменьшается, пока совсем не скрывается из виду.
Телефон. Кого там еще несет?
— Вася?! Куда ты пропал? Не приходишь, не звонишь, прячешься… Что произошло?
— Понимаешь… Почему я молчу… Я не молчу… Маша, ты меня искала?
— Боже, да я весь город… Была сегодня у тебя на работе, вчера звонила, в справочном узнала адрес.
— Маша, понимаешь… я тебя очень люблю. Подожди, не перебивай. Послушай. Я никогда до этого никого не любил. Я не говорю «так не любил», а вообще не любил. Было, конечно… Но это не то. Мне очень трудно без тебя. В общем ты — единственный человек, с кем я чувствую себя по-человечески. Может быть, ты единственный человек, которому я ни разу не соврал ни в чем. Понимаешь?! Ни разу ни в чем я тебе не соврал. И если я тебе не звоню, так, может, потому, что я не хочу тебе врать…
— Вася! Что с тобой? Ты слышишь меня? Ты слышишь меня?
А что со мной? Ничего особенного. Никому не запретно… стоять у телефона и плакать. Мало ли отчего я могу плакать Луку наелся. Прабабушку вспомнил. Жалобный стишок на ум пришел.
На кухне шипит картошка и захлебывается репродуктор: Зина боится отстать от жизни и по десять раз на день слушает одни и те же последние известия.
— Маша… — начинаю я и не могу продолжить.
— Вася, почему ты молчишь?! Я сейчас приеду. Ты никуда не уходи, я уже еду. Вон как раз такси показалось, я бросаю трубку! Пока!
В комнате темно, и Зина не видит, в каком я состоянии. Пропахшая жареной картошкой, начиненная последними известиями, она пришла целоваться. С какой-то усталой и безразличной злостью смотрю на ее маленькие выпуклые глаза, вонзенные в трубку, вижу, как вздрагивают ее сухие уши, как напрягаются ноздри. О, если бы трубка не была привязана!
— Тебе нравится эта ваза?
— А как же! Директор говорил, что она больше трехсот… Если не врет, конечно.
Снимаю с ноги комнатную туфлю, тщательно прицеливаюсь и бросаю. Она пролетает в нескольких сантиметрах от вазы, ударяется в стенку и падает на пол.
— Что ты делаешь? — визжит Зина. — Зачем? Вася!
Второй бросок оказывается удачнее — туфля сносит вазу с подставки. Метнувшаяся Зина не успевает. Ваза, громадная, прозрачная, хрустальная ваза грохается на пол и раскалывается, разлетается, рассыпается. Осколки молча лежат на полу, и в каждом из них мерцает маленькая вспышка электросварки.
Зина рыдает. Ах-ах, как трогательно она рыдает.
Маша? Она звонила? Или мне показалось? Видел ли я ее после того вечера? А был ли тот вечер? Да и есть ли на свете она, Маша? Если вдруг есть и если действительно спешит сюда?
Она уже должна быть здесь.
«А так ли уж важно, будет она здесь или нет? — прозвучал во мне голос В. Т. — В любом случае Машу пора вычеркивать из списка».
«Из какого списка?» — спрашиваю ошарашенно, хотя сам знаю, о чем идет речь, знаю, но боюсь об этом подумать.
«Из того самого списка, из которого ты уже вычеркнул Бабича, Гусятникова… Маша становится лишним грузом. А груз нужно сбросить. И идти станет легче. Ты теперь связан с другими людьми, которые отныне вместе с тобой будут стремиться к вершинам. К сияющим и пока еще недоступным. Одному туда не подняться. А вместе, глядишь, и осилите подъем… Директор, Зина, Нагаев, ты… Сильная связка».
«Она уже должна быть здесь… Она сказала…»
«Она будет здесь, — добавляет Тов. Ворох. — Но радости это тебе не принесет».
«А что принесет?»
«Позор. И больше ничего. И присутствовать при этом у меня нет сил. Прощай!»
Сейчас она позвонит. Вот поднимается по лестнице, подходит к двери, поднимает руку, секунду колеблется. Нажимает. Звонок уже прозвенел и со скоростью трехсот метров в секунду несется из коридора сюда, в комнату.
А вот и он, звонок.
— Я спешила… Приехала на такси… Хорошо, что я застала тебя. Ты можешь сказать, в чем дело? Ты…
Она бежала, запыхалась. Встревоженная улыбка. Прядь мягких волос. Господи, да она радуется, оттого что видит меня! Неужели это возможно? Я, кажется, плачу. Так и есть. Пытаюсь запихнуть слезы опять в глаза. Не получается. Они скатываются, текут, щиплют. Мои слезы.
Увидела Зину.
— Знакомься, — говорю. — Это Зина.
Та уже пришла в себя. Оказывается, она не рыдала, а орала. А улыбка… И это называется улыбкой!
— Зина. Очень приятно. Проходите, пожалуйста. Сейчас я зажгу свет. Вы давно знаете моего мужа?
Ужас. Стыд. На всю жизнь. Сейчас головой в окно, головой в кирпичи — и все. Конец всему. Конец. Все. И мелкие брызги. И нет меня, нет Ворохобина.
— Муж?! — Маша бледнеет. Смотрит на меня. Она не верит…
— А вы разве не знаете? Мы уже больше месяца… Ох, этот Вася! Что же ты от своих друзей утаиваешь?
— Месяца? Вася, месяца?! Это правда?!
— Маша… Маша… Понимаешь, я все сейчас объясню…
Пощечины — избавление. Подставляю под них лицо, как под освежающий ливень. Не чувствую боли. Ее нет. Подставляю лицо, чтобы не видеть ее глаз, ее волос, мягких, падающих волос.
Где-то внизу хлопает дверь.
Может, ее и не было? Нет, была. Или нет?
А если и не было — сейчас будет, и тогда все повторится снова. Все-все заново. Да, так и будет. Она уже едет на такси. Она уже подъезжает. У меня две минуты. Не больше. Что делать? Что делать?!
В распахнутое окно влетают клочья осеннего ветра, подкрашенного закатом. Конец октября. Размокшие листья мечутся по морщинистым лужам. К вечеру небо прояснилось, и настали холодные, свежие сумерки.
Всегда так ждешь лета, а замечаешь только его конец.
Слышу, как на пустыре разворачивается трамвай. Сейчас по расшатанным и вдавленным в шпалы рельсам он поковыляет в город. Там полно людей, там машины, шум…
А здесь, в комнате, — Зина. Долго смотрю на ее кукольные глаза, перевожу взгляд на сухие уши, на губы… Какие у нее губы… Они змеятся. И серые, как пыль. Ненависть невидимым потоком вливается в меня и затопляет, затопляет мое тело. Вот она наполнила ноги, и они стали тяжелыми и несуразными, будто в гипсе. Затопила грудь, руки. Сейчас ненависть поднимется до глаз и хлынет, брызнет из них. Вот сейчас… Уже задубел, как после обезболивающего укола, язык. Ненависть затопляет мозг, а Зина еще ничего не знает — мои глаза ясные и спокойные. С такими глазами я и бью ее. Ладонью захватываю щеку, ухо, высокую шею… Злость словно прорывается из меня, и я бью ее еще раз. Она не кричит, не уклоняется от ударов, только все шире раскрываются ее глаза, и я вижу, что в ней что-то сломалось. Зина все время была со мной на равных, несмотря на возраст. А теперь ей сразу пошел четвертый десяток.
Не сказав ни слова, она поворачивается, как-то по-старушечьи горбится и выходит, осторожно притворив за собой дверь.
Подхожу к окну.
Внизу зияет двор.
Зина сидит на детской площадке. Под грибком. Вокруг нее носится визжащая ребятня.
Возвращаюсь в комнату. Эхо от шагов бьется о стены.
Пустая квартира на третьем этаже, населенная басовитыми эхами и молчаливой ненавистью, женщина под детским грибком, охрипший телефон — все это продолжение. Или конец?
Опять телефон. Маша? Нет, она уже, наверно, во дворе. А может, и в подъезде.
— Да. Да, Ворохобин. Да, Василий Тихонович.
— Говорит Гусятников. Вы меня хорошо слышите? Я вам позвонил вот по какому поводу…
— Уволили директора? — спрашиваю.
— Совершенно верно. И вместо него назначили меня. Да, меня. Завтра будет общее собрание. Говорю это для того, чтобы предостеречь от лишних расходов и, как говорит наш общий знакомый, прочее подобное. Ведь теперь вы будете получать несколько меньше… Нонна Антоновна завтра утром, до вашего прихода на работу, вывесит приказ о возвращении Бабича на прежнюю должность. Ваши куклы, естественно, исключены из плана как слабые в художественном отношении. Да, а Ваньку-встаньку мы все-таки выпустим. Если хотите, могу поручить вам разработку пресс-формы. Как видите, он живуч, Ванька-то… Для утешения могу сказать, что амбарной книги не будет и вам не нужно каждое утро расписываться в ней. Можете даже опаздывать… Иногда. Я разрешаю. Если, конечно, будете справляться с планом. Так что продолжим наши игры. Не возражаете? Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, — отвечаю машинально, так, будто этот разговор состоялся на самом деле.
Кладу трубку на место. Потом поднимаю, слушаю. Гудок. Так и должно быть. Гудок. Значит, все правильно. Значит, порядок. Прохожу на кухню. Горит газ. На сковородке вся в дыму лежит черная картошка.
Комната. Под ногами хрусталь. В каждом осколке — маленькие огоньки, острые и очень четкие. Как звезды. На полу созвездия. Они разваливаются под ногами с неприятным хрустом. Но чем больше я топчусь по ним, тем их больше и сверкают они все ярче.
— Га-га-га! — доносится откуда-то.
Бабич? Нет, не может быть. Это на стройке. Комната освещена уличными фонарями и созвездиями на полу. На стене висит черный квадрат картины. Шишкин. Привет Шишкину. Завтра нужно будет нанять машину и съехать к матери. В подвал. Как, интересно, поживают там мои знакомые ноги? Не протерлось ли брюхо у той кошелки… А куда диван-кровать? И кресла… В подвал они попросту не влезут… Старая надежная берлога. Или волчья яма? Нет, яма-то оказалась во мне. Надо же, где подстерегла.
Выхожу на балкон. Сумерки. Где-то у горизонта виден поворот реки и на нем красный, сочащийся блик закатного солнца. Зина сидит под грибком.
Возле трамвайного тупика поворачивает такси. Так и есть — сюда. Маша… Как давно я ее не видел!
Жаль, что молодой я еще, кости не окаменели. И потом, третий этаж — маловато. Потолки низкие. Высота комнаты два с половиной метра, три этажа — это семь с половиной плюс перекрытия, приподнятый фундамент… Всего около девяти метров… Хотя нет, неправильно. Свой-то этаж я не могу прибавлять, подо мной только два этажа… Маловато. Кирпичи внизу не помогут… Но зато завтра не пойду на работу. И спешить никуда не надо. А то спешил, спешил… Зачем? Куда? Но кирпичи — это все-таки не то… Вот булыжники… Зина будет приносить в больницу консервы, она, конечно, простит меня… Скорее всего, сайру. Это ведь наша закуска. По рублю банка. А перед уходом будет целовать меня в лоб. Она любит меня целовать. С фабрики, разумеется, никто не придет. И Маша не придет. Это точно. Несколько месяцев йода, белых стен, белых потолков, белых халатов, бинтов, несколько месяцев белой стерильной жизни.
Все дальше, дальше отступаю от края балкона. Вот я уже в комнате, в темной ее глубине, и отсюда вижу, очень четко, ясно вижу, как я, оставшийся на балконе, подхожу к самым перилам и долго смотрю вниз, на сваленный прямо под балконом битый кирпич. Этот кирпич вижу отсюда, из комнаты, вижу Зину, сидящую под грибком, Машу, поднимающуюся по лестнице, Гусятникова, с улыбкой вешающего трубку, мать в полуподвале — она лежит с широко открытыми глазами и смотрит в темноту. Вижу, как я не торопясь поднимаю на перила балкона одну ногу и в тот момент, когда от бетонного пола отрывается вторая, с силой отталкиваюсь. Проваливаясь в упругую, рвущуюся пустоту, слышу крик. Кричу не я. Я, может быть, и закричал бы, потому что в меня уже начал проникать страх, но не могу. Нет голоса. Тонко и визжаще, захлебываясь в предсмертном ужасе, орет Тов. Ворох. Нет-нет, это не я, это он разбивается вдребезги. Навсегда. Нет, еще не разбивается. Длинными обжигающими иглами проносятся вверх огни электросварки…
Белое! Белое! Что это?! Далеко, почти у самого горизонта, нет, ближе, это совсем рядом, в нескольких кварталах, — парус. Ну, конечно, это парус. Белый-белый парус! Как облако, как бинт, как страх. Он несется над телеграфными столбами, едва не задевая за них, едва не разрываясь о торчащие стены неоконченных домов. Парус легко обгоняет машины, трамваи… Пешеходы задирают головы и жмутся к подъездам. Сейчас парус будет здесь. Там Маша, сильные загорелые люди. Пришельцы. Они успеют, они подхватят меня! Какой красивый белый парус над самой землей. За ним клубятся листья, вихрится воздух…
Земля бросается мне в глаза, опрокидывает, сминает и страшной тяжестью наваливается сверху.
Обессиленно падаю в кресло.
В мягкое, податливое, угодливое кресло.
Все.
Я разлюбил свои желанья,
Я разлюбил свои мечты;
Остались мне одни страданья,
Плоды сердечной пустоты.
Итак, Анфертьев.
Наша криминальная история произойдет с ним, с Вадимом Кузьмичом Анфертьевым. В самом слове «Вадим» есть нечто притягательное, вам не кажется? Человек с таким именем, вполне возможно, обладает тонким строением души, склонен поговорить о чем-то возвышенном, выходящем за рамки забот о хлебе насущном. Не исключено, что он выписывает какой-нибудь литературный журнал, не прочь посмотреть по телевидению передачу из Эрмитажа и даже, чего не бывает, опрокинув рюмку-вторую, возьмет да и брякнет что-нибудь о неопознанных летающих объектах, о нравственных принципах или о будущем государственном устройстве Фолклендских, или Мальвинских, островов. А почему бы и нет? Запросто может, уж коли зовут его Вадимом.
Что касается отчества, то и оно вполне соответствует — Кузьмич. Человек этот, как и все мы, интеллигент в первом поколении. Отец его, Кузьма, пахал землю, потом ковал железо, потом где-то сторожил, вахтерил, гардеробничал и наконец помер в доме для престарелых между Кривым Рогом и Желтыми Водами. Сына своего он нарек Вадимом, простодушно полагая, что это название электрической машины. Так тогда было принято. Хотя, откровенно говоря, ему очень нравилось имя Федор. Поэтому наш Вадим, если уж начистоту, где-то в глубинах своих был все-таки Федей.
Теперь фамилия. То, что когда-то усатый Кузьма с завода металлургического оборудования назвал сына ненавистным ему именем, не было случайно. Ну, скажите, разве не слышится в самом этом слове — «Анфертьев» — что-то нетвердое, поддающееся влиянию толпы? Конечно, человек с такой фамилией почитает за благо примкнуть к большинству, не очень задумываясь над тем, куда это большинство путь держит. Кто-то назвал дочь Индустрией, кто-то сына окрестил Трактором, вот и Кузьма решил не выпячиваться.
Надо сказать, что родительская податливость у сына, у Вадима Кузьмича, приняла иное свойство — какая-то неуверенность чувствовалась в его поступках и даже во взглядах. Но по прошествии времени слабость иногда оборачивалась такой твердостью, что она озадачивала самого Вадима Кузьмича. Например, проучившись пять лет в горном институте, получив специальность маркшейдера, или, как говорили любители красивых образов, став горным штурманом, Вадим Кузьмич вскоре оставил свою профессию, даже не зная толком, чем будет зарабатывать на жизнь. За год с небольшим, который ему пришлось проработать под землей, он понял, что это дело не для него. Горняки оказались людьми чрезвычайно грубыми, стучали кулаками, топали ногами, оскверняли воздух такими словами и оборотами, что вагонетки, груженные углем и породой, самопроизвольно сходили с рельсов, — но дело было не в этом. Не по душе пришлась Анфертьеву работа, только и всего. Но с другой стороны, есть ли на свете причина более уважительная?
Что можно сказать о внешности Вадима Кузьмича? Был он роста выше среднего, худощав, светловолос, охотно улыбался, не очень задумываясь над тем, уместна ли его улыбка. Кроме того, любил галстуки, и это, пожалуй, была его единственная слабость. Вообще Анфертьев следил за собой. В самом деле, невозможно представить себе человека с хорошим галстуком, но без свежего воротничка, выбритых щек, начищенных туфель. Этот вроде бы необязательный предмет туалета ко многому обязывает, если хотите, полностью берет человека в плен, и вульгарное словечко «удавка» может стать удавкой в весьма широком смысле слова.
Жена. Вполне естественно, что жена у Вадима Кузьмича оказалась женщиной властной, с ярко выраженным волевым началом. Звали Натальей, и ни у кого язык не поворачивался назвать ее Наташей. Да и сама она восприняла бы это как вопиющую фамильярность. Отчество — Михайловна. Наталья Михайловна. Анфертьев любил свою жену за миловидность, за то, что она давала ему уверенность в сегодняшнем и завтрашнем дне, а еще за то, что не оставляла без завтрака, без ужина, без ласк. Была она небольшого роста, полноватой, носила длинные светлые волосы, высокие каблуки, гордилась своим профилем, который и в самом деле был неплох: горделиво вскинутая головка, нос с горбинкой, четко очерченный подбородок. Она немного походила на царицу Екатерину, какой ее изображали на монетах. В девичестве она была Воскресухина, но без колебаний приняла фамилию мужа, даже в этом, казалось бы, незначительном обстоятельстве увидев залог прочности семьи. Мы — Анфертьевы. Отныне и навсегда. И весь разговор.
И наконец, дочь. У сильных, волевых женщин чаще рождаются дочери, и с этим нам придется смириться, как смирились родители, мечтавшие о сыне. Как ее звали? Зина? Ни в коем случае! В этом имени и Наталья Михайловна, и Вадим Кузьмич видели что-то недостойное. То же самое можно сказать о Зое, Рае, Гале. «В нашем роду таких имен не было. И не будет!» — сказала Наталья Михайловна. И назвала дочь Таней. Татьяной! Здесь при желании можно увидеть изысканность внутреннего мира, одухотворенность, а кроме того, и это самое главное, такие имена встречались в роду Воскресухиных. Дочери было шесть лет, она обожала варенье и сказки про леших, к которым питала непонятное влечение и всегда сочувствовала их одиночеству в темном, непролазном лесу.
Несмотря на мягкость Анфертьева — а он многим казался откровенно слабым, кое-кто даже пытался защищать его от житейских невзгод, против чего Вадим Кузьмич благоразумно не возражал, — податливость его была отнюдь не безгранична. Где-то в непостижимой дали его души, куда чрезвычайно редко удавалось кому-нибудь заглянуть, куда он сам не заглядывал годами, таилось нечто твердое как кремень. И наглец, самонадеянно возомнивший, что он может вить из Анфертьева веревки, бывал несказанно ошарашен, увидев однажды перед собой человека жесткого до безжалостности. Бывали случаи, когда Анфертьев ставил на карту собственную жизнь и, упиваясь опасностью, с радостным безрассудством бросался в схватку, заранее зная, что победы не будет, что все кончится его полнейшим разгромом. Но ему позарез нужно было это поражение, чтобы потом поступать, как заблагорассудится. Но подобное случалось настолько редко, что большинство людей, с которыми он знался, даже не подозревали о маленьком камешке, затаившемся в глубинах Анфертьева, — так может затаиться амфора в синих глубинах Средиземного моря, алмаз в сибирских толщах вечной мерзлоты, опасный преступник среди граждан порядочных и благонадежных. Анфертьев ничуть не печалился, оказываясь в дураках, становясь посмешищем, попадая в положение глупое и оскорбительное. Он знал — до камешка еще далеко. Но уж если кому удавалось добраться до этого кремневого осколка…
А что он устроил в последний день пребывания на шахте! Собственно, этот день потому и стал последним, что Анфертьев выдал на-гора такое, что помнят до сих пор, а имя его на Четвертой Пролетарской и поныне окружено легендами и домыслами. Многих забыли на шахте, даже тех, кто проработал здесь десятки лет, кто спустился под землю безусым юнцом, а выбрался наружу парализованным старцем, — их забыли. И тех, кто командовал подземными комплексами, держал в страхе комплексы поверхностные, кто сокрушал рекорды и гремел, — забыли. Анфертьева помнили.
За год работы на шахте Анфертьев ни разу не повысил голос, не отдал ни одного приказания, никого не послал по матушке, что уже само по себе ставило его в положение почти безнадежное. К тому же рот он открывал при начальстве только для того, чтобы поздороваться. Правда, дело свое знал. Но так ли уж редко случается, что работа становится чем-то второстепенным и выполнять ее без притопов и прихлопов, без жалобных стенаний и победных воплей — значит наверняка обречь себя на пренебрежение. Что и случилось с Анфертьевым. И когда однажды начальник шахты, красномордый и громкоголосый, назвал его тюфяком только потому, что сам забыл дать задание, назвал его грязным тюфяком из богадельни только потому, что знал — это слышит девушка, за которой в то время ухаживал Анфертьев, Вадим Кузьмич в ответ лишь улыбнулся и вздохнул облегченно. Теперь ему было позволено все. Начальник подумал было, что Анфертьев его не понял или не расслышал, и повторил свои слова еще более зычно. Вадим Кузьмич прикрыл глаза и кивнул. Дескать, слышу вас, понимаю.
Когда на следующий день во Дворце культуры руководство из треста при массовом стечении народа под уханье духового оркестра, под хлопанье тяжелых, как совковые лопаты, шахтерских ладоней вручало шахте знамя победителя соревнования, а начальник шахты лобызал прохладное, полыхающее, стекающее сквозь пальцы шелковое полотнище и украдкой вытирал им пот, на трибуну поднялся бледный и торжественный Анфертьев. Вряд ли он говорил больше трех минут, на большее его бы и не хватило, но он говорил в присутствии гостей из треста, говорил прямо в лицо начальнику — тот окаменел, обхватив древко знамени, и стал похож на придорожный памятник. Очень непочтительно говорил Анфертьев о начальнике этой небольшой шахтенки, можно даже утверждать, что он говорил о нем оскорбительно. А потом поблагодарил за внимание и сошел в зал. Его проводили редкими гулкими аплодисментами, понимая, что провожают не только с трибуны, с ним прощались. Но с тех пор каждый раз, когда ему бывает туго, в ушах Анфертьева звучат тяжелые аплодисменты, издаваемые негнущимися шахтерскими ладонями.
— Послушай ты, тюфяк из богадельни, — начал Анфертьев. — Я знаю, тебе нравится такое обращение, и поэтому решился произнести его здесь… Ты полагаешь, что мат — это главный производственный фактор? — Анфертьев бросил быстрый взгляд на девушку, за которой ухаживал тогда, по которой томился и страдал. На вечере она исполняла обязанности секретаря, записывала слова выступающих. — Ты думаешь, что это знамя облагородило тебя и ты приобщился к чему-то святому? Как маркшейдер заявляю: двенадцать процентов плана — приписка. Могу представить документы. Отойди от знамени, тюфяк! И никогда не приближайся к нему. Кому сказал?!
Начальник как-то боком, скомканно отошел от знамени и, насколько было известно Анфертьеву, действительно больше не приближался к нему на столь близкое расстояние.
— Я подам на тебя в суд! — крикнул он тогда.
— Буду очень благодарен, — поклонился Анфертьев. — Там я смогу говорить более подробно. И не только о приписках.
Не стоит рассказывать, как Анфертьев рванул на туманный остров Сахалин и полтора года промаялся там, убеждая себя в том, что это именно тот остров, о котором он мечтал всю жизнь. Горное образование помогло ему быстро найти себе занятие — уголь, нефть, газ были основными ценностями острова Сокровищ, как называли Сахалин в местной газете. Как-то весной, когда запахло свежей зеленью и вместо опостылевшего снега пошел мелкий теплый дождь, Анфертьев удрал с острова, удрал в двадцать четыре часа, как представитель чужой державы, застигнутый на чем-то преступном.
Не будем перетряхивать и перелистывать трудовую книжку Анфертьева и вчитываться в записи, сделанные в горах Чечено-Ингушетии, в городе Сыктывкаре, не будем задавать вопросов, чтобы узнать, почему его не взяли в горноспасатели, чем он занимался в Днепропетровской конторе по выпуску фильмов для Министерства черной металлургии и сколько ему платили на разгрузке вагонов. Не стоит бередить старые раны. Каждая запись, каждая попытка Анфертьева прорваться в другую жизнь — это шрамы на сердце, как после инфарктов.
Оставим прошлое.
Перешагнем через годы, через города и расстояния, усилием воли окажемся в Москве, где-нибудь в районе метро «Электрозаводская» или «Бауманская», проникнем в тот вечер, когда Анфертьев за небольшим письменным столом просматривал фотопленки, Наталья Михайловна готовила нехитрый ужин из картошки и свекольного салата, а их малолетняя дочь сидела перед телевизором. Проскользнем в тот тихий и беззаботный вечер, когда они жили вместе и следователь районной прокуратуры не заинтересовался еще скромной персоной Вадима Кузьмича, заводского фотографа.
Да, Анфертьев уже несколько лет жил в Москве, работал на заводе по ремонту строительного оборудования. По бухгалтерским, штатным и прочим ведомостям он числился маляром, слесарем, разнорабочим — в зависимости от того, на какую должность позволяли его перевести хитросплетения заводской отчетности. В его трудовую книжку вписывали все новые специальности, обязанности, должности, а он неизменно фотографировал передовиков производства, оформлял стенды, выезжал с заводскими туристами на базы отдыха и чувствовал себя если не счастливым, то вполне удовлетворенным.
Осень. Вечер. Москва.
Танька сидела перед телевизором. Да, именно Танька. Так называли ее родители, скрывая нежность за напускной грубоватостью, и потом, по характеру, по неиссякающей страсти ко всевозможным проступкам, совершаемым исключительно из хулиганских побуждений, все-таки она была Танькой. Ее невозможно было назвать Танюшей, Танюлечкой или каким-нибудь другим изуродованным именем, призванным показать родительское обожание.
Убедившись, что и на этот раз зайцу удалось избежать волчьих зубов, Танька разжала побелевшие от напряжения пальцы и облегченно откинулась на спинку стула.
— Не съел, — выдохнула обессиленно.
Раздался звонок. Первой к телефону подошла, да что там подошла, подбежала Танька. Встав на цыпочки, она взяла трубку и, замерев от предчувствия чуда, которого ждала от каждого звонка, стука в дверь, от каждого письма, телеграммы, от пьяного соседа или позвякивающего железками сантехника, закричала:
— Алло! Кто это?
— Это говорит Серый Волк, — ответил густой воркующий голос.
— Добрый вечер, Серый Волк! Как поживаешь? — Танька не раздумывая бросилась в шутку, в сказку, в авантюру — называйте как хотите.
— Спасибо, — озадаченно проговорил голос. — А ты?
— И я спасибо! Тебе что-нибудь нужно?
— Я бы хотел поговорить с твоим папой. Можно?
— А почему ты грустный?
— Хм… Не знаю… Устал, наверно.
— А откуда ты звонишь? Из темного леса? — Таньке не хотелось прекращать интересный разговор, и она, увидев, что идет отец, успела задать еще несколько вопросов. — Тебе негде ночевать? За тобой гонятся собаки? Ты хочешь у нас спасаться?
Вадим Кузьмич подождал, пока Танька выслушает ответ, взял трубку.
— Это Серый Волк, — сказала Танька. — Ему негде ночевать. Он хочет приехать к нам в гости.
— Гости — это хорошо. Алло! Кто нужен?
— Гражданин Анфертьев? Вас беспокоит дон Педро.
— Кто?! — присел от неожиданности Вадим Кузьмич. — Кто меня беспокоит? Педро?
— Дон Педро, — поправил неизвестный собеседник.
— Слушаю вас, товарищ дон Педро, — Анфертьев робко улыбнулся.
— Нечего меня слушать! — вдруг панибратски сказал новоявленный Педро. — Ты лучше стол накрывай. Гость у тебя сегодня. Гость из Испании. Вовушка. Помнишь такого? Сподгорятинский!
Да, это был Вовушка. Давний, еще с институтских времен, приятель Анфертьева. В свое время вся группа посмеивалась над его нескладностью, колхозными одежками и словечками, над его салом в тумбочке, скуповатостью, которая — теперь-то это все поняли и устыдились своих насмешек — шла скорее от скудных достатков, а уж никак не от жадности.
Вовушка потешал не только просторными штанами с пузырями на коленях, но еще больше — избранницами. Надо же, Вадим Кузьмич начисто забыл девушек, мелькнувших на его пути, но помнил всех, за которыми безуспешно и безутешно ухаживал Вовушка. Девушки эти были под стать ему самому — в пиджаках с ватными плечиками, в туфлях с тяжелыми каблуками, в мелких бараньих завитушках и с такой обжигающе красной помадой, которую можно встретить разве что на огнетушителях да пожарных машинах. Они не только пренебрегали Вовушкиными страданиями, но и сами не прочь были присоединиться к шуточкам над ним, над юным и влюбленным Вовушкой. Видно, имели высокое о себе понимание. Судьба жестоко отомстила этим недалеким существам. В наши дни они являют собой пожилых теть, грузных и торопящихся, которые нигде не появляются без авосек, набитых подтаивающей рыбой, подвядшими овощами, подтекающими молочными пакетами. По части моды они еще в институтские времена наверстали упущенное, догнали и даже обогнали остальное человечество, но, право, лучше бы они этого не делали.
А Вовушка, Вовушка и ныне надевает иногда купленные после четвертого курса шорты, а это, согласитесь, говорит о многом. Например, о том, что шорты в те годы шили ничуть не хуже, нежели сейчас, и надеть их не стыдно даже такому человеку, как Вовушка, которого можно встретить на иных побережьях земного шара. А ну-ка припомните, а ну-ка сопоставьте! Кто из вас может спокойно, не рискуя антикварной вещью, надеть нечто, купленное лет двадцать назад? А кто осмелится надеть шорты на пятом десятке? Причем не в Париже и не в Лусаке, а здесь, у нас, в Малаховке или в Бескудникове? А Вовушка нисколько не стыдится своей фигуры, поскольку ею больше пристало гордиться. В институте смеялись над его наивностью, робостью в общении с незнакомыми людьми — смехачи могут продолжить свои упражнения. Вовушка сохранил эти качества. Но теперь уже никто не потешается над ним — осмеянные когда-то недостатки ныне подтверждают его неувядаемость.
А эти блестящие, остроумные, снисходительные, пользовавшиеся успехом у девушек всех курсов, эти красавцы, вроде Володи Фетисова, Пети Лозового или Марика Невграшкина… Найдите их сегодня, ребята, найдите. И вы увидите смирившихся с собственной незавидной участью любителей выпить и потрепаться о жизненных невзгодах, плохом начальнике, малой зарплате, женах, которые их не понимают, не любят, не балуют, вы увидите людей в замусоленных галстуках, со вчерашней щетиной на немолодых уже щеках. Они обрадуются вам, потащат за угол, где в соседнем винном магазине есть у каждого знакомая продавщица — она дает иногда бутылку в долг, а они улыбаются ей, целуют ручку и делают глазки. А что они еще могут, что? На что еще у них есть деньги и силы? Ладно, не будем. Но тлеют, теплятся в них воспоминания о славных временах, когда они были первыми, когда жестом могли поставить на место кого угодно, когда вся жизнь была впереди. И, черт возьми, до чего прекрасная жизнь была у них впереди!
А Вовушка, о, Вовушка! Получив направление в захудалое строительное управление, он начал с того, что забраковал проект какого-то неимоверно дорогого канализационного путепровода и предложил изменить трассу. Однако начальник, не дослушав Вовушку, выгнал его из кабинета. Дескать, молод еще учить и сомневаться в старших — он был одним из авторов проекта. Вовушка извинился и неуверенно, бочком протиснулся в кабинет начальника повыше. А тот не стал с ним разговаривать на том основании, что есть начальник пониже. Вовушка опять извинился, причем не лукавя, искренне извинился за доставленное беспокойство и, пятясь, вышел из кабинета. Зажав под мышкой свою, еще институтскую, клеенчатую папочку, он отправился к управляющему трестом, полдня просидел в приемной, а когда секретарша, потеряв бдительность, вышла по своим делам, проскользнул в кабинет и, запинаясь, комкая слова и папку, сказал, что у него имеются кое-какие соображения на предмет сохранения государственных средств.
— Что же вы предлагаете мне сэкономить? — спросил управляющий, маясь от бесконечных забот.
— Миллион, — тихо ответил Вовушка.
— Молодой человек, — управляющий с трудом сосредоточился на посетителе, отметив его студенческие портки, тощую, загоревшую на строительных площадках шею, скользнул взглядом по клеенчатой папке, из которой торчали нитки полотняной основы, и безутешно вздохнул. — Молодой человек, разрешаете дать вам по шее, если все окажется липой?
— Конечно! — радостно согласился Вовушка. — Все очень просто. Нам незачем рыть трехкилометровую траншею глубиной пять метров, да еще по жилому району. Мы на одних выселениях разоримся. Давайте сместим трассу на полкилометра в сторону и пустим трубу по естественному оврагу.
Управляющий посмотрел на схему, закрыл на некоторое время глаза, а когда открыл, они уже не были такими безутешными.
— Хотите дать мне по шее? — спросил он у Вовушки.
— Я бы с удовольствием дал под зад начальнику управления.
— А это уже сделаю я, — ответил управляющий. — И тоже с удовольствием.
Через три года, всего через три года президент республики подписал указ о присвоении Вовушке звания заслуженного рационализатора — не только за этот проект, но и за десятки других. Вот так. Ему дали большую квартиру вне очереди, он женился, родил сына, потом дочь, в промежутке придумал какой-то хитрый геодезический прибор на основе лазера, защитил кандидатскую диссертацию, бросил производство, перешел в институт, стал доцентом и уехал в Пакистан строить завод. Анфертьев полагал, что Вовушка до сих пор поднимает металлургию этого мусульманского государства, а тут вдруг оказывается, что он час назад прилетел из Испании.
— Дела, — протянул Вадим Кузьмич озадаченно. — Это не Вовушка, а конь мадьярский.
— Конь? — удивилась Танька. — А мне он сказал, что Волк. Серый Волк.
— Приедет — разберемся! — и Вадим Кузьмич направился на кухню. — Наталья! Хошь смейся, хошь плачь — едет гость.
— Что еще за гость? — без всякого душевного подъема спросила Наталья Михайловна. И Вадим Кузьмич понял, что совершил ошибку. Давно замечено, что у женщины на кухне меняется характер, события мирового значения, общегосударственного, личного на кухне воспринимаются ею не так, как, например, в комнате или на лестничной площадке. Если откровенно, то на кухне она попросту разочарована в муже, в своей работе, соседях и даже сама себе кажется недостаточно красивой. Возможно, есть женщины, которые на кухне счастливы, но Наталья Михайловна к ним не относилась. На кухне она страдала и не скрывала этого.
— Вовушка! — воскликнул Вадим Кузьмич, пытаясь исправить промах. — Помнишь, он был у нас лет пять назад? Загорелый, лысый, тощий и ходит боком, помнишь? Сподгорятинский!
— А, — протянула Наталья Михайловна, отворачиваясь к сковородке. — Тот самый, который уговаривал нас не разводиться? Притом, что мы и не собирались, как мне помнится...
— Но он уже едет! — вскричал Вадим Кузьмич. — Едет!
— А я что? — Наталья Михайловна с недоумением посмотрела на мужа. — Разве я возражаю? Пусть едет. Накормим, уложим, переспит. Картошка есть.
— Он ненадолго, — заверил Вадим Кузьмич. — Даже если мы оба станем перед ним на колени и будем умолять задержаться…
— Надеюсь, до этого не дойдет, — Наталья Михайловна горько усмехнулась, хотя, в общем-то, у нее не было основания для подобной горечи. Но разговор происходил на кухне, и этим все объяснялось. Движением головы она откинула назад обильные крашеные волосы и вздохнула. С такими волосами и где? У плиты.
— Вовушка едет из Испании, — маялся за ее спиной Вадим Кузьмич. — Ему нужно завтра зайти в свое управление, там, оказывается…
— Откуда он едет? — звонко спросила Наталья Михайловна.
— Из этой… Как ее… Из Италии. Хотя нет, из Испании.
— А что он там делал? — с легкой скорбью спросила Наталья Михайловна, присаживаясь на расшатанную табуретку. Она вдруг остро ощутила неуютность своей маленькой, скромненькой, бедненькой кухоньки, увидела себя в замусоленном переднике и с руками, перемазанными землей, увидела картошку, салат из свеклы и лука — ужин, которому она отдала целый час своей единственной жизни. Все это вступило в унизительное противоречие с одним только словом — «Испания». Перед ее мысленным взором промелькнуло побережье синего моря, беззаботные люди в ярких купальниках, старинные замки, к которым мчались на перламутровых машинах веселые женщины в вечерних нарядах и обходительные мужчины, промелькнула залитая разноцветными лучами сцена, красавица в платье с длинным подолом, красавец в распахнутой сорочке и с обнаженной саблей в руке, брызжущий кровью бык, счастливое лицо тореадора, ликующие толпы, долговязый всадник в латах и с копьем наперевес… И все это на фоне простоватой Вовушкиной физиономии.
Он звонил из автомата, там народ собрался, очередь… Уточнил наш адрес и повесил трубку, — виновато проговорил Вадим Кузьмич. — Не мог же я сказать ему, что…
— А где, говоришь, он был до этого? — спросила Наталья Михайловна, не отрывая глаз от картофельных очисток.
— В Пакистане.
— Да-да… Я вспомнила.
О, сколько чувств увидел Вадим Кузьмич на лице жены! Но больше всего его поразила уязвленность, явственно проступившая на знакомых чертах. Наталья Михайловна тяжело переносила долетавшие до нее вести о том, кто из знакомых каких побед добился. А к победам она относила ту же поездку в Испанию, новую должность, хрустальную вазу, отдых у моря, билет на выступление замечательного фокусника Акопяна, приложение к журналу «Огонек»…
Уронив белое лицо с гордым профилем в перемазанные землей ладони, Наталья Михайловна некоторое время сидела без движения. Вадим Кузьмич поймал себя на том, что не испытывает к жене ни малейшей жалости. Удовлетворение — вот чего больше всего было сейчас в нем. Он не стал напоминать Наталье Михайловне о том, как стремилась она уехать из шахтерского поселка, — до сих пор перед его глазами стояло ее молодое, залитое слезами лицо, и поныне слышал он горячий шепот: «Вадик, уедем, уедем, уедем! Не могу! И ты здесь пропадешь! Уедем, Вадик, и будем жить среди нормальных людей! Я права, Вадик, ты увидишь, я права!»
Понимая, что самое лучшее — погладить жену по волосам, коснуться ее плеча, Вадим Кузьмич усмехнулся, осознав, что он этого не сделает. Наталья Михайловна подняла голову, невидяще посмотрела в темное окно…
— Вадим, — произнесла она надтреснутым голосом, будто только что узнала о несчастье с близким человеком, — не кажется ли тебе, что наша жизнь остановилась? Я не говорю, что она кончилась, нет, но она остановилась. Как заезженная пластинка, которая вращается по одной канавке и посылает в пространство одни и те же звуки, причем довольно невеселые звуки.
— Ты ошибаешься, дорогая, — без убеждения сказал Вадим. Кузьмич. — Это не так.
— Что нас ждет хорошего, Вадим? Что нас ждет хорошего в этом году, на следующий год? Что хорошего ждет нас в этой пятилетке?
— О! — воскликнул Вадим Кузьмич, воспрянув. — В этой пятилетке нас ждут большие радости! Мы вышли на первое место по производству шелка, мы построим более пятисот миллионов квадратных метров жилья! Мы…
— Заткнись. Зачем мы живем, Вадим?
— Могу сказать, для чего жить не стоит.
— Скажи.
— Я думаю, не стоит жить ради того, чтобы подсчитывать чужие успехи. Тем более что от собственных успехов мы в свое время отказались сами.
— Конечно, я знала, что когда-нибудь ты скажешь это, не удержишься. Но ты не прав. Отказались мы не от успехов. Мы отказались от трехсменной твоей работы в шахте, от грязи и копоти, от постоянной ругани, которой тебя осыпали все, от начальника шахты до последнего чертежника. И если уж мы скатились на этот разговор, могу напомнить, что в то время тебе было двадцать пять лет. Впрочем, извини, тогда тебе не было двадцати пяти. А сейчас тебе сорок. И ты через пятнадцать лет решил мне напомнить, что…
Из комнаты вышла Танька, сразу поняла, что разговор у родителей тяжелый, и тут же решила сломать его:
— Папа, а тот дядя, который сказал, что он Волк, он приедет к нам?
— Он уже едет.
— Наверно, надо убрать?
— Не мешало бы.
— Тогда я начну с большой комнаты.
— Скажи, Танька, — обратилась Наталья Михайловна к дочери, — что тебя больше всего радует?
— Сказки. А тебя?
— Меня тоже, — Наталья Михайловна невесело усмехнулась.
— Папа, а тот дядя, который звонил… У него большие зубы?
— Зубы? Нет, он не из зубастых. У него есть кое-что другое… Он знает, что нужно делать, и делает это. Несмотря ни на что.
— А уши у него мохнатые? — Танька явно спасала положение.
— Приедет — посмотрим. Может, и заросли уже. А пока — уборка! Объявляется часовая готовность, — Вадим Кузьмич хлопнул в ладоши. — Засекаю время. Через час в эту дверь войдет человек из Испании. Вы, девки, наводите порядок, не мешало бы посуду помыть, подмести, тряпки по углам рассовать… А я бегу в магазин.
— Купи колбасы, — напомнила Наталья Михайловна. — Может, яйца увидишь… Что еще… Да, хлеба возьми.
Сбегая вниз по лестнице, Вадим Кузьмич на ходу сунул авоську в карман, застегнул плащ, поднял воротник.
Шел мелкий дождь, размокшие листья срывались с деревьев и, не кружась, тяжело падали на асфальт. Где-то в просвете между домами полыхала факелом буква М — опознавательный знак метро, с влажным шелестом проносились машины, торопились прохожие, прикрывшись от дождя перепончатыми зонтами, словно бы сделанными из крыльев каких-то ящеров. Вот, оказывается, почему они вымерли, вот почему исчезли — на зонты пошли.
Вадим Кузьмич любил такую погоду, и Наталья Михайловна знала, что на рынок, в магазин, в прачечную Вадима Кузьмича лучше посылать в дождь — соберется в две минуты. Наверно, все-таки не случайно стал Анфертьев фотографом, покинув обеспеченную гавань родной специальности. Его сокурсники уже разъезжали на своих машинах — Вадим Кузьмич не завидовал им. Фотографией он занялся еще в школе, и до сих пор она не опротивела ему, хотя это случается со многими. Он любил снимать туманные лесные опушки, городскую осень, мосты над Москвой-рекой. На его фотографиях можно было увидеть и высотную громаду над площадью Восстания, и переплетения рельсов Курского вокзала, крутые переулки Сретенки, частокол небоскребов Калининского проспекта. Скорее всего, он был пейзажистом, этот Вадим Кузьмич Анфертьев, хотя далеко не всегда печатал отснятое — кому они нужны, эти снимки? Журналы и газеты ими переполнены, телевидение доставляет их прямо на дом, фотоальбомы лучших мастеров к вашим услугам. Хотите — Колосов, Шерстенников, хотите — Боловин, Чурюканов, Антонец… Анфертьев просто любил снимать и радовался, увидев то, мимо чего остальное человечество пронеслось запыхавшейся толпой марафонцев. И даже когда не было под рукой этой игрушки, машинки, а теперь еще и кормилицы — фотокамеры, Анфертьев невольно гранил мир на кадры. Нередко, выходя в такую вот погоду, Анфертьев лишь крякал, сокрушаясь, что не может увековечить на все будущие времена двух ворон, хрипло лающих на столбе, свет фонаря в мокрой листве или разноцветный пасьянс окон высотного дома. Но, досадливо щелкнув пальцами, он как бы снимал эти картинки, все-таки снимал и навсегда запоминал. Зачастую Анфертьеву и не требовался аппарат, он сам превратился в ходячую камеру-обскуру, известную, между прочим, еще достославному Ибн аль Хайтаму, жившему никак не менее тысячи лет назад.
Казалось бы, у Вадима Кузьмича постоянно должно быть хорошее настроение, ан нет! Как-то уж очень близко к сердцу он принимал и хмурость жены, и недовольство директора товарища Подчуфарина, и грубость продавцов выбивала Анфертьева из душевного благорасположения. Он понимал, что в самом деле трудно ублажать рыскающих между магазинами домохозяек или сбежавших с работы чиновников, научных работников, канцеляристов, раздраженных друг другом, очередями и теми же продавцами. Возможно, об этом и не стоило говорить, потому что всем нам бывает паршиво, когда нас облает туповатая баба в замусоленном халате, но Анфертьеву почему-то доставалось чаще других. Возвращаясь домой уже в полной темноте, вдыхая ночной воздух, настоянный на сырой коре деревьев, на желтой горечи листьев, на бензиновых отходах машин, он был почти горд собой — купив хлеба и колбасы, Анфертьев умудрился не проронить ни слова. Правда, услышал все-таки брошенное ему вслед: «Ходят тут, как воды в рот набрали!», но сегодня это лишь позабавило его.
Дома Анфертьев застал окончание уборки. Посуда была вымыта, раковина продраена какими-то порошками с романтическими названиями, Танька стаскивала со всей квартиры в свой угол бантики, карандаши, куски пластилина с завязшими в них пуговицами, головы и туловища кукол, рассыпавшиеся от безжалостного чтения книжки. Стол в комнате светился льняной скатертью с квадратами нетронутых складок, на Наталье Михайловне красовалось тесноватое платье из панбархата цвета хаки, и даже кольцо, ребята, она надела, золотое обручальное кольцо, а на Таньку — новые тапочки. Надколотый кувшин исчез с полки, роскошный альбом вынут из ряда книг и поставлен лицом к Вовушке, опять же для Вовушки в передней стояли расшитые комнатные туфли, за которыми битых три часа, самых лучших в ее жизни три часа Наталья Михайловна простояла в очереди. На креслах, которым Вадим Кузьмич самолично дважды менял обивку, лежали накидки — вдруг Вовушка пожелает сесть, а если не сядет, тоже не беда, кресла будут радовать Вовушкин взор. И он подумает, он вынужден будет подумать, он просто никуда не денется от мысли о том, что Вадька Анфертьев неплохо, черт его подери, устроился в жизни! У него, у этого подонка Анфертьева, жена с монетным профилем, прелестный ребенок, отличная квартира из двух комнат, с прихожей в два квадратных метра; кухней, раздельными удобствами, окнами, с потолком и полом, у него кресла с алыми накидками, изготовленными народными мастерами Украины, альбом с сюр-р-ре-алистической обложкой, у него комнатные тапки, расшитые цветными нитками в дружественной Индии, а для гостей у него всегда найдется бутылка водки, кусок колбасы и банка сайры, которая недавно и, кажется, навсегда попала в разряд изысканнейших блюд. «О! — подумает Вовушка, — Анфертьев всегда был парень не промах, и уж если кому завидовать в жизни, то, конечно, этому пройдохе Анфертьеву, мать его за ногу!»
— Вадим! Ты что там копаешься! — прикрикнула Наталья Михайловна на ходу, но все видя, все чувствуя кончиками пальцев, кожей, волосами, ушами и пятками, словно любая часть квартиры, каждая тарелка, ножка стула, тряпка и подоконник, унитаз и ситечко для чая невидимыми проводами, нервами, жилами соединялись с телом Натальи Михайловны, с ее мозгом и сердцем.
Так вот, бросила Наталья Михайловна эти слова, как вишневые косточки из окна поезда, и умчалась дальше, нанося последние мазки. Цветок повернут бутоном к Вовушке, Танька расчесана так, чтобы лучший ее локон смотрел прямо Вовушке в глаза, штора отдернута ровно настолько, чтобы была видна занавеска с золотой ниткой и кактус гимнокалициум балдианум, который Анфертьев называл не иначе, как турбиникартус лофофороидес, на проигрыватель поставлена заморская, если не заокеанская пластинка, хрустальный графин, свадебный подарок соседа, который тот по пьянке спер у собственной жены, вот уже столько лет не видавший света дня, вынут, обласкан взглядом, осчастливлен нежными прикосновениями пальцев и воздушными касаниями махрового полотенца, поставлен на телевизор, как бы между прочим, как бы всем надоевшая вещь, но абажур повернут, и щель, прожженная лампой, направлена как раз на графин, чтобы блики в нем играли и радовали Вовушкину душу, Вовушкин взор, чтобы Вовушка в конце концов сказал себе: «Да этот проныра Анфертьев всех нас обскакал, пока мы, как кроты, под землей рылись!»
— Вадим! Ты оделся! — Это был не вопрос. Это было приказание.
— Да я вроде ничего…
— Надень другую рубашку. Красную.
— Почему красную?
— Потому! И штаны смени. Послушай! — вдруг произнесла Наталья Михайловна каким-то новым, озаренным тоном. — Ведь этот Вовушка… состоятельный мужик, а?
— Нет, — сказал Вадим Кузьмич. — Ни в коем случае.
— И будет лето, отпуск, повезем Таньку на море… Все рядом. Надо только расколоть его на триста рублей.
— Нет, — сказал Вадим Кузьмич тверже прежнего.
— Но почему, Вадим? — жарко зашептала Наталья Михайловна. — Для него эти деньги — раз плюнуть.
— Именно поэтому.
— Ну, как знаешь, — оскорбленно отступила Наталья Михайловна. — Если тебе известны другие источники — пожалуйста. Скажите, сколько в нас гордости! Мы, оказывается, еще о достоинстве подумываем… Надо же!
— Какова? — Танька отчаянно крутнулась на одной ноге. — Ну? Что же ты молчишь? Какова?
— Да ты просто красавица! — воскликнул Анфертьев. — Если бы я встретил тебя на улице, то ни за что не узнал бы! Я бы только подумал: интересно, чья это девочка и где ей покупали наряды? И еще я бы подумал: вот счастливые папа и мама, у которых есть такая девочка!
— Вот такушки! — Получив желаемое, Танька умчалась на кухню протирать газовую плитку, чтобы она сверкала белоснежно, и нравилась бы Вовушке, и настраивала его на мысли чистые и светлые.
В общей суете Вадим Кузьмич нечаянно столкнулся со взглядом жены. И поразился — столько было в Наталье Михайловне ожидания, стремления поразить гостя, предстать перед ним в наивозможно лучшем виде. Вадима Кузьмича потрясла неистовость, с которой его жена прятала их неудачи, поражения, весь невысокий пошиб их бытия. Наталья Михайловна прятала от чужих глаз бездарность мужа, его малую зарплату, позорную должность.
А Вовушка? Чем взял? Ведь он в самом деле был робок и беспомощен! Какая жизненная сила дремала в нем? Что движет им сейчас? Тщеславие? Жадность? Любопытство?
Когда он внедрял свой лазерный излучатель, то почти год не ночевал дома, меняя самолеты, поезда, машины, носился из конца в конец по всей стране — доказывал пригодность прибора для любого климата, любого вида строительных работ. Как и прежде, он бледнел перед каждой дверью, обитой черным, это в нем осталось, но он распахивал эту дверь и входил. И хотя голос его не всегда был тверд, отстаивал все, что считал нужным отстаивать.
Анфертьев уже знал невероятную историю о том, как Вовушка, не дожидаясь промышленного внедрения своего изобретения, однажды, очарованный потрясающим выступлением знаменитой певицы, смущаясь и хамя, просочился сквозь кордоны поклонников и телохранителей, явился за кулисы и предложил Несравненной Элле осветить ее выступление лазерными плоскостями, сверкающими световыми конусами, мерцающими цилиндрами.
Она соблазнилась, и он ее осветил.
Сказать, что на очередном выступлении публика была потрясена, это ничего не сказать. Зрители топали ногами, кричали дикими голосами, издавая звуки, по силе и красоте ничуть не уступающие их кумиру. А свет, что творилось со светом! Радужные лучи окутывали Бесподобную Эллу сверкающим покрывалом, вырастали вокруг нее стеной северного сияния, в нарушение всех законов физики и здравого смысла начинали струиться в стороны от божественной головки.
А Вовушка сидел в укромном уголке над сценой и настраивал сумасшедший свой прибор, меняя силу лазерного луча, его направление и гибкость. Он подставлял под него стеклянные шарики, колбочки, трубочки, которые выменял в Пакистане у мусульманских колдунов на сигареты… А когда в ход пошли выращенные им из мумиё и стирального порошка кристаллы, когда тонкий и злой, как цыганская игла, луч света вонзился в желтовато-зеленый трапецоэдр, дрогнула сама Удивительная Элла и во всеуслышание, на весь зал, на всю Москву и на весь мир объявила, что следующую песню она исполнит в честь ее нового друга из Днепропетровска…
Ну вот, подготовка к приему гостя в доме Анфертьевых закончилась, и теперь можно остановить у подъезда такси и выпустить из машины высокого, сутуловатого человека с большим чемоданом и длинным предметом, обернутым бумажной лентой. Человек постоял с минуту, посмотрел, как выехала со двора машина, мелькнув на прощание красными тормозными огнями. После этого он вошел в подъезд и, затаенно улыбаясь, поднялся на пятый этаж.
Да, это был Вовушка Сподгорятинский, несколько часов назад покинувший солнечную Испанию, с ее замками, женщинами. быками, кабачками, гидами, блюдами и песетами. Охваченный светлой грустью расставания, он пронесся над всей Европой и приземлился в Шереметьеве.
Когда в прихожей прозвучал звонок, первой к двери подбежала Танька и бесстрашно ее открыла. Да, бесстрашно, потому что, не забывайте, ей было шесть лет и она ждала Серого Волка. Волк оказался смущенным и озадаченным.
— Ой! — сказал он. — А ты кто?
— Я
— Звонил, — виновато сказал Вовушка, опуская чемодан и устанавливая в угол длинный предмет. — А где твои папа и мама?
— Наводят порядок. Они всегда наводят порядок, когда ждут гостей.
Вовушка засмеялся, и в это время из комнаты вышел Вадим Кузьмич. Увидев старого приятеля, он протянул навстречу руки, чувствуя, как все гнетущее уходит, теряя всякое значение, и душа его освобождается для доброты и доверчивости. К нему приехал Вовушка, они выпьют, поболтают о старых добрых временах, когда у них не было ни проблем, ни болезней и все слова имели только то значение, которое приводилось в словарях. Мир был прост и благороден, а поджидавшее их прекрасное будущее позволяло быть снисходительными и великодушными. Правда, с тех пор многое изменилось, как, впрочем, и у всех нас. Прекрасное будущее подстерегало их за каждым углом, в каждом женском имени, а в каждой бутылке вина сидел джинн — посланник прекрасного будущего, светофоры мигали из будущего, в будущее влекли трамвайные звонки, раскаты грома, полночный шепот, и все объявления на столбах, заборах, стеклах троллейбусов, надписи в подъездах рассказывали о нем и зазывали, как уполномоченные по найму, — так вот это прекрасное будущее неожиданно оказалось где-то далеко позади и все больше отдалялось, а впереди маячило и раскачивалось нечто тревожное, сырое, знобящее. О, эти появившиеся на пятом десятке мысли, которые не хочется додумывать до конца, да и не у всех хватит духу представить, осознать и смириться с тем, что тебя ожидает. И надо иметь кое-что за душой, чтобы оставаться невозмутимым, когда речь заходит о зарплате, должности, ушедших годах, о молодости, промелькнувшей, как яркая картинка за окном поезда между двумя соседними тоннелями. Неплохо сказано, да? Нечто подобное можно увидеть, подъезжая к Сочи, к Уралу, путешествуя по Байкало-Амурской магистрали или добираясь по узкоколейке из Холмска в Южно-Сахалинск.
Не будем корить за унизительную показуху очаровательную Наталью Михайловну, которая, сжав душу свою и гордыню, с улыбкой проходила мимо ковров ручной работы, мимо сослуживцев в дубленках, мимо задниц в джинсах. Какие невероятные перегрузки испытывала она годами! И как жестоко было бы требовать от Натальи Михайловны спокойной уверенности в себе, если ее радовала даже жалкая удача — опередив других, плюхнуться на свободное место в автобусе и, отвернувшись к окну, насладиться видом людей, оставшихся на остановке. Простим ее и первой дадим слово.
— О! Да ты совсем не изменился! — воскликнула Наталья Михайловна, целуя гостя в щеку.
— Что ты! — зарделся Вовушка. — Я совсем облысел!
— Лысина тебя красит, — заметил Вадим Кузьмич, обнимая старого друга. — Просто она украсила тебя раньше других.
— Ну, спасибо, ну, утешил! — Совсем застеснялся Вовушка.
— А что дарят в Испании маленьким детям? — неожиданно прозвучал вопрос Таньки.
— Танька! Как тебе не стыдно! — всплеснула ладошками Наталья Михайловна. — А ну марш в свою комнату!
— Зачем? Она задала очень своевременный вопрос. Ты любишь рисовать? — Вовушка присел перед девочкой и заглянул в ее смятенные собственной решимостью глаза.
— Да. Люблю.
— А что ты рисуешь?
— Леших.
— Почему леших?
— Потому что они водятся в наших лесах.
— А что еще водится в лесах?
— Кикиморы болотные, василиски поганые, нетопыри… Много чего водится.
— И ты их всех нарисовала?
— Всех, — твердо ответила Танька.
Водрузив на стул свой чемодан, Вовушка принялся отстегивать ремни, щелкать замками, скрежетать молниями и, наконец откинув верх, сделанный из желтой тисненой кожи, пахнущий настоящей, почти позабытой кожей, показал его волшебное нутро. Прихожая сразу наполнилась запахами диковинных покупок, щедрых подарков, упоительными запахами, на которых настояны дальние страны, города и универмаги.
Подмигнув Таньке, Вовушка запустил загоревшую в пакистанских пустынях и на испанских побережьях руку под будоражащие свертки, волнующие пакеты, похрустывающие упаковки и вынул голубую, в радужных надписях и разводах коробку с фломастерами:
— Держи!
— Спасибо, — с достоинством произнесла Танька и тут же попыталась ногтем сковырнуть клейкую ленту.
— Что ты делаешь? — ужаснулась Наталья Михайловна. — Пусть целая побудет!
— Пока не высохнут? — спросила Танька.
— Все правильно, — Вовушка сам содрал ленту с коробки. — Она нарисует самого лучшего лешего подмосковных лесов и подарит мне. И когда приедет ко мне в гости, увидит над столом портрет ее знакомого лешего. И ему будет приятно, и мне, и Тане. Договорились?
— Заметано! — деловито сказала Танька и умчалась рисовать.
— А это тебе, — Вовушка извлек из таинственных глубин чемодана… Да, это было агатовое ожерелье. В свете тусклой электрической лампочки, среди потертых обоев, на фоне растерянной физиономии Натальи Михайловны в каждом камне вспыхнул живой огонек.
— Мне?! — задохнулась в благодарном протесте Наталья Михайловна. — Ты с ума сошел! Нет, Вовушка, ты сошел с ума! Я не могу взять такой подарок, — продолжала она, прикладывая ожерелье к груди. — Он слишком дорог. Сколько он стоит?
— Фу, какой плохой вопрос! — фыркнул Вовушка. — Ты надевай и зови за стол. Последний раз я ел часов пять назад в солнечной Испании. Между прочим, на плацца Майор.
— Там что, исключительно одни майоры разгуливают? — спросил Вадим Кузьмич.
— Вадька, ты очень глупый и невежественный человек. Плацца Майор означает Главная площадь, Центральная площадь, если уж по-нашему. Вот, держи, — Вовушка нащупал в чемодане еще один предмет — довольно вместительную, но какую-то мятую, будто жеваную бутылку.
— Какая прелесть! — воскликнула Наталья Михайловна. — Вадим, ты только посмотри! Умеют люди жить! Нет, это прелесть! Просто прелесть!
Вадим Кузьмич взял бутылку, повертел ее в руках, вчитался в мелкие буквочки.
— Восемнадцать градусов, — сказал он. — Вроде «Солнцедара». Сойдет.
В безудержных восторгах жены Вадиму Кузьмичу почудилось что-то уничижительное. Но, увидев сверкающие глаза Натальи Михайловны, он подумал, что не часто они бывают такими. Потом задержался взглядом на агатах… И простил жену. Но с радостными воплями у нее явный перебор, решил Вадим Кузьмич. Она испускает такие фонтаны счастья, будто боится показаться неблагодарной.
Направляясь в комнату, Вадим Кузьмич неловко задел длинный предмет, который Вовушка впопыхах поставил у вешалки. Предмет с грохотом рухнул на пол.
— Боже! — радостно испугалась Наталья Михайловна. — Что это?
— Меч, — смущенно засмеялся Вовушка. — Не удержался и в Толедо на толчке купил. — Он отмотал бумажную ленту, и взорам изумленных Анфертьевых предстал полутораметровый меч с алой рукоятью и кованым эфесом. Лезвие меча было украшено фигурами чудищ, крылатых людей и каких-то зубастых растений.
— Вовушка, — озадаченно проговорила Наталья Михайловна, — это… Зачем он тебе?
— А так! — шало рассмеялся Вовушка. — Половину всех своих песет отдал за этот меч. Дрогнула душа, не смог пройти мимо.
— Но ведь… милиция отнимет, — Наталья Михайловна, выбитая из привычных представлений о том, что следует покупать за границей, мучительно искала верный тон. Она не могла понять этой покупки, не могла допустить, что человек, попавший в страну, о которой можно только мечтать, отваливает кучу денег за двухкилограммовую железяку… Наталья Михайловна почувствовала себя униженной. А что, так ли уж редко нас уязвляют разорительные, с нашей точки зрения, покупки, поступки, поездки, подарки ближних? Вот и Наталья Михайловна, сама того не замечая, все увиденное и услышанное невольно примеряла к себе, словно бы все в мире делалось только для того, чтобы узнать, как она к этому отнесется. — Это ведь холодное оружие, Вовушка! — она решила, что искренняя озабоченность будет вполне уместна.
— А! — Вовушка беззаботно махнул рукой. — Преследуется не владение холодным оружием, а ношение. Я постараюсь не брать его с собой на работу. Разве уж в крайнем случае, когда все другие доводы будут исчерпаны.
— Как же тебя таможенники пропустили?
— Они спрашивают, что это, дескать, такое у вас, молодой человек, под мышкой? Боевой меч, говорю, осколок средневековья. Они в хохот. А я уж в общем зале. Представляете, пройдет десять, двадцать, сто лет, и все эти годы меч будет висеть на почетном месте, и мои внуки скажут: «Этот меч наш дед привез в прошлом веке из Испании!» Как, звучит?
— Нет, Вовушка, ты молодец! — воскликнул Вадим Кузьмич. — Честно говорю — завидую. Я бы не решился. — Он подержал меч на весу, подышал на лезвие, смахнул набежавшее облачко. Взяв меч в правую руку, Вадим Кузьмич повернулся к зеркалу и принял воинственную позу: — Хорош, да?
— Никогда не видела ничего более несовместимого, — холодно заметила Наталья Михайловна.
— Да? — вскинул брови Вадим Кузьмич. — Полагаю, дорогая, ты ошибаешься.
— Ничуть, дорогой! — весело ответила Наталья Михайловна.
— Ошибаешься!
Вадим Кузьмич приблизился к зеркалу так близко, что эфес глухо ударился о стекло, и пристально посмотрел себе в глаза. Он увидел усталость человека, который вот-вот готов сдаться, которого убивает не работа, а ее бесполезность. Он мог любить ее, отдаваться без остатка, мог сгорать на работе, но это ничего не меняло в его жизни. «Что ж, дорогой товарищ, все идет к тому, что тебе придется принимать решение, — сказал себе Анфертьев. — Да, ты кое-чем рискуешь… Но надо же за что-то и уважать себя… Мужайтесь, гражданин Анфертьев».
— Пошли, Вовушка, водку пить, — сказал Вадим Кузьмич. Не взглянув больше на меч, он отставил его к вешалке, прошел в комнату. Впервые за весь вечер промелькнуло в нем что-то новое, жесткое, и Вовушка, успевший бросить на друга стыдливый взгляд, поспешно отвернулся. Но через минуту видел в глазах Вадима Кузьмича лишь радость встречи и нетерпение — пора наконец начать застолье.
Вряд ли стоит подробно говорить о том, что они пили, в каком порядке, чем закусывали. Портвейн в мятой бутылке Наталья Михайловна поставила возле себя, предупредив, что будет пить исключительно испанское зелье. Это, дескать, утешит ее и позволит приобщиться к прекрасной стране, в которую одни ездят, а другие лишь мечтают об этом. Вовушка виновато улыбнулся, будто от него зависело, поедет ли Наталья Михайловна на Пиренейский полуостров или останется дома заниматься постирушкой. В несильном свете торшера на груди ее тускло переливались зерна агата. В каждом камешке мерцала красноватая загадка, и казалось, огоньки не стоят на месте, они то собираются по нескольку в одном камне, то вдруг покидают его, оставляя пустым и холодным, то затевают гонку по ожерелью, сверкая обжигающими взгляд искрами.
Наталья Михайловна заставила Вовушку подробно рассказать о его встречах, открытиях и потрясениях. И как раз в тот момент, когда он, покинув гостеприимную Севилью, сквозь оливковые рощи, по солнечному шоссе, мимо замков и рекламных быков отправился по Андалузским горам в Гранаду, из маленькой комнаты вышла Танька и молча протянула Вовушке изображение русского леса, исполненное в испанских красках.
— Ой! — со счастливой улыбкой воскликнул опьяневший Вовушка. — Как здорово! Это же надо! А почему у лешего волосы встали дыбом?
— Это не леший, это пень. Леший вот сидит, в сторонке. А это кикимора болотная. Она пришла к лешему в гости, им очень грустно, потому что у них нет детей, а идет дождь, и никто их не жалеет, — с опасливой доверчивостью пояснила Танька, боясь, что Вовушка чего-то не поймет или, еще хуже, поднимет на смех. Но тот сам запечалился, проникшись невеселой судьбой лешего. Склонив голову, с минуту рассматривал повлажневшими глазами цветные разводы.
— Спасибо. Мне очень нравится. Только почему у лешего нет детей?
— У него были дети, — не задумываясь, ответила Танька, — но они баловались, он их отшлепал, они убежали в лес и заблудились.
— И леший никогда их больше не видел?
— Нет, — Танька покачала головой.
— Это очень грустно. Мне его жалко.
— Мне тоже. Поэтому я нарисовала ему кикимору болотную. Они вместе будут жить. А однажды он встретит в лесу своих детей, но не узнает их, потому что они станут большими и даже старыми лешими.
— Боже, какой ужас! — Вовушка схватился руками за голову и непритворно застонал. — Нет, я больше не могу слушать про этого бедолагу!
После этого Таньку увели спать, уложили дружными усилиями, и она заснула у всех на глазах, зажав в руке яркую коробку с фломастерами и пообещав уже заплетающимся языком нарисовать Вовушке картинку повеселее.
Остатки питья и закуски перенесли в кухню, чтобы освежить обстановку и не будить Таньку. И некоторое время, наверно не меньше часа, просидели молча. Вообще-то, и Вовушка и Анфертьевы произносили слова, обменивались житейским опытом, который усвоили из газет, телевизионных передач, из анекдотов, расхожих историй и испытали на собственной шкуре, на шкурах своих близких. Но эти разговоры не затрагивали важного, что заставляло бы их настаивать на своем, бледнеть и злиться, повышать голос и употреблять рискованные слова. Случаи, которыми они потешали друг друга, можно было объединить в некую развлекательную программу вечера, когда все благодушно выслушивают благозвучные благоглупости, зная, что главное впереди.
Наконец Вовушка, отодвинув рюмку, тарелку, вилку, освободив на столе пятачок и поставив на него локоток, посмотрел Вадиму Кузьмичу в глаза и спросил смущенно:
— Ну, хорошо, Вадим, а все-таки… чем ты живешь?
— Чем живу… — Анфертьев потер ладонями лицо, вздохнул.
— Фотографией он живет! — неожиданно резко выкрикнула Наталья Михайловна, будто давно ждала этого вопроса. — Снимает передовиков, новаторов, рационализаторов, инициаторов, победителей соревнования, снимает токарей, у которых на верстаке стоит флажок, причем насобачился снимать так, что видны и флажок, и станок, и счастливая физиономия, и совершенно потрясающая болванка. И все в одном кадре, представляешь?! Я правильно понимаю? — Наталья Михайловна обернулась к мужу.
— Почти, — отчужденно ответил Вадим Кузьмич. — Не считая того, что токари не работают за верстаками.
— Ну, такая ошибка простительна. Сути она не меняет. Так вот, помимо этих сугубо производственных сюжетов Вадим Кузьмич последнее время смело берется за освоение новых тем — фотографирует похороны директорской бабушки, вступление в пионеры дочки главного инженера, свадьбу сына технолога, прибавление семейства у секретарши, а они за это здороваются с ним и даже улыбаются при встрече, если, разумеется, замечают его. А недавно какой-то двадцать пятый заместитель начальника гаража пожелал сняться для паспорта, а заводскому электрику пришла блестящая мысль оформить стенд по технике безопасности… Я ничего не путаю, Вадим?
— Нет, дорогая, ты ничего не путаешь. Только забыла упомянуть, что мне частенько приходится фотографировать заводские свалки, бракованные болванки для витрины «Не проходите мимо». Среди моих клиентов — заводские пьяницы, мне поручено делать их портреты в злачных местах. Наутро, протрезвев, они приносят мне бутылки, трешки, пятерки и просят не вывешивать их мятые мордасы у проходной. И я беру все, что они мне дают, а снимки, естественно, отдаю не «комсомольскому прожектору», а им самим на память о прекрасно проведенном вечере. Делаю я это не только ради трояков — не нравится мне, когда расклеивают изображения пьяных людей в общественных местах. Если ты имел в виду это, спрашивая, чем я живу, то ответ таков, — Вадим Кузьмич твердо посмотрел Вовушке в глаза.
— А дальше? Что дальше? — Вовушка пытался понять издевается ли тот над Натальей Михайловной, над ним, Вовушкой, или же над самим собой.
— Дальнейшее состоит из повторения вышеперечисленного, — Вадим Кузьмич вскинул голову, словно подставлял лицо под пощечины.
И Вовушка понял: тому зачем-то нужен сегодняшний позор, который еще болезненнее оттого, что Вадим Кузьмич признается в своем падении старому другу. Зачем? — подумал Вовушка. Почему он позволяет жене говорить о своих унизительных обязанностях, сам находит в них нечто еще более постыдное? Он подстегивает себя, он накануне отчаянного, может быть, безрассудного решения…
— Не промахнись, — сказал Вовушка, чтобы проверить свою догадку.
— Авось!
— Кавалерийскими атаками в наше время ничего не добьешься.
— Чем же можно добиться?
— Терпением. Ежедневными, незаметными постороннему глазу действиями. Но они должны иметь четкую цель, устремленность в будущее.
— Совершенно с тобой согласен, — кивнул Вадим Кузьмич.
— Возможно, есть другие способы, но мне они неизвестны. Или же не под силу.
— Мне тоже.
— Не промахнись, — повторил Вовушка. — Самые неприятные осложнения — это те, о которых даже не догадывался. Люди срываются на неожиданностях. Самых пустяковых. Можно предусмотреть извержение вулкана, но забыть, что при этом изменится цвет неба.
— Или пойти на ограбление и забыть мешок для денег! — с улыбкой подхватил Вадим Кузьмич.
— А ты не хочешь вернуться к…
— Вовушка! — протянула Наталья Михайловна. — О чем ты говоришь! Есть такое понятие — дисквалификация.
— Ты хочешь сказать, что…
— Да, с ним это уже произошло.
— Нет, я не хочу вернуться в горное дело, строительство, геодезию, картографию, хотя везде еще мог бы работать. Мне нравится то, чем я занимаюсь.
— Этого не может быть, — проговорил Вовушка. — Хотя, если подумать…
— Не надо! — опять вмешалась Наталья Михайловна. — Не надо думать над тем, как подсластить пилюлю. Давайте называть вещи своими именами. Не всем дано быть удачливыми и сильными, не всем дано ломать обстоятельства, большинство полностью от них зависит. Радовать алкоголиков, показывая им их же физиономии на листочках бумаги, — наверно, и в этом можно находить смысл жизни! — Наталья Михайловна расхохоталась хрипло и зло. Можно сказать, что рассмеялась она горько и безрадостно. Похоже, замечательный портвейн, который она благополучно приканчивала, потягивая маленькими глоточками, не придал ей ни великодушия, ни любви.
Вовушка и Вадим Кузьмич понимающе улыбнулись друг другу, и эта мимолетная улыбка объединила их и утешила. А Наталья Михайловна, нанеся свой верный и безжалостный удар, отвернулась горделиво, показав мужчинам превосходный профиль, слегка подпорченный, правда, небольшими бородавками, которые совсем еще недавно выглядели миленькими родинками.
Теперь, когда мы взглянули на Наталью Михайловну с близкого расстояния, можно сказать, в упор, подарим ей еще несколько минут нашего внимания. Наталья Михайловна работала в научном институте, где выполняла очень важные исследования, связанные с постоянным разглядыванием в микроскоп мельчайших частиц. Занималась этим Наталья Михайловна не то десять, не то пятнадцать лет и научилась за это время узнавать в пылинках такое, чего не могли разглядеть другие сотрудники, — для нее каждая пылинка обладала выражением лица, характером, достоинствами и недостатками. Более того, Наталья Михайловна могла уверенно говорить об их самочувствии, намерениях, знала, как они поведут себя в том или ином случае, чего хотят. Поговаривали, что и пылинки испытывали к Наталье Михайловне особое расположение, стремились понравиться ей, выдавали кое-какие тайны из жизни микрокосмоса. Способность к пристальному разглядыванию давала надежду ее начальнику стать в будущем доктором, а самой Наталье Михайловне обещала звание кандидата наук. Но для этого ей предстояло собрать воедино результаты всех своих наблюдений, научно объяснить нравы невидимых пылинок, их обычаи, религию, суеверия, их идеологию и политические устремления. Но дело осложнялось тем, что пылинки под взглядом Натальи Михайловны вели себя непредсказуемо, совершали странные поступки и увидеть в их поведении какие-то закономерности было невозможно. Тут требовался взгляд холодный и бесстрастный, но Наталья Михайловна этого не знала, а пылинки такой взгляд ощущать на себе не желали. Поэтому работа застопорилась, и можно с уверенностью сказать, что до конца нашего повествования Наталья Михайловна не получит звания кандидата наук, а ее начальник не станет доктором. Что делать, все мы к окончанию этой криминальной истории останемся теми же, кем ее начали.
Надо, однако, заметить, что даже отдаленное признание давало Наталье Михайловне право вести себя свободно и раскованно на тридцати метрах ее жилой площади. Кроме того, такое право Наталье Михайловне давали многочисленные разочарования — пожарища, в которых сгорели ее мечты о красивой жизни. А когда сгорают мечты, когда сгорают самые неприкосновенные мечты о нарядах, вечерах в сверкающих залах среди знаменитых людей, свет славы которых освещает тебя и дает смысл твоему существованию, когда сгорают мечты о просторной квартире на зависть соседям, родне, знакомым, когда отпылают эти пожарища и рухнут обгоревшие сваи мостов, соединявших тебя с чем-то недостижимо прекрасным, ты начинаешь понимать, что на выгоревших местах годами не появятся свежие ростки обновленных желаний. Эти черные пятна в душе делают человека, может быть, даже сильнее, но сила исходит не от доброты и больших возможностей, нет, она от ущемленности и обид. Другими словами, эта сила — от слабости.
Впрочем, мы отвлеклись. Если все это как-то и относится к Наталье Михайловне, то лишь на время пребывания ее на тридцати метрах своей жилплощади. Во всех остальных случаях она не теряла ни самообладания, ни достоинства.
А что есть истинное достоинство?
В чем истинная сила?
Не в том ли, чтобы, наплевав на все, вырвать положенное нам по инструкциям, правам, льготам гласным и негласным? Так вот, вырвав из чьих-то рук, из чьей-то пасти, из чьего-то кармана, мы проявили силу или слабость? Не сильнее ли тот, кто отказался вырывать и выхватывать?
Но покажите Автору человека, который возьмется твердо ответить, кто из этих двух сильнее!
Наталья Михайловна предпочитала вырывать. Она вырывала билеты на шумные спектакли и выступления Божественной Эллы, приглашение на новогоднюю елку, поздравление от руководства. Когда на кухне ломался кран, она вырывала слесаря из теплой подвальной компании, не дав ему закусить, вырывала у продавца приглянувшийся кусок ветчины, в месткоме вырывала путевку в лакомое время года. Не ощущая ничего, кроме торжества справедливости, она вырывала последний экземпляр пустяшной книги из рук разини-покупателя. О, этот книжный бум в конце второго тысячелетия новой эры! О, эти хрустальные, ковровые, питейные, обойные, кожаные, марлевые, джинсовые бумы! Кто мог устоять и сохранить душевное равновесие? Кому удалось пренебречь этими сокрушительными доказательствами собственной значительности? Ковер, полыхающий на стене, свидетельствует о вашей сокрушительной победе над временем и пространством, земными недрами и океанскими глубинами, над алкоголизмом, хандрой, старческим слабоумием, общественным транспортом, но, самое главное, — над соседями по площадке! И у Натальи Михайловны стена ворсилась алым ковром, второй упругим бревном стоял в углу, дожидаясь своего часа, когда он развернется во всю вселенскую ширь и затмит не только небесный свод, но и ненавистные рожи соседей, хапнувших по случаю хрустальную крюшонницу.
А кто осудит Наталью Михайловну? Кто первым бросит камень? Кто решится упрекнуть ее, когда она скажет, что вынуждена вырывать из чьих-то рук колбасу и бублики, селедку и лифчики, творог для Таньки и носовые платки для мужа, иначе ей ничего не достанется, кто? Автор? Нет! И потом, не ее вина, что наши с вами духовные устремления и жажда справедливости свелись к удовлетворению добычных способностей. Как еще выразить себя, заявить о себе, утвердиться в мире? Как показать силу ума и огонь души? А страсти, что нам делать со страстями, ребята?!
Наталья Михайловна давно покончила с молодыми страстями, заставив себя забыть о волнующих встречах, лунных ночах, дальних странах. Попадая изредка в залитые хрустальным светом залы, она терялась, жалась к стенам, искала укрытие за колоннами и спинами. Невинное замечание будущего доктора наук надолго вышибало ее из равновесия, заставляло нервничать и искать собственные промахи. Рассказывая мужу о том, как удалось купить ему египетские подштанники, она волновалась, трещала пальцами, глаза ее сверкали, щеки заливал румянец, слова свои она прерывала счастливым смехом, и Анфертьев, слушая вполуха, любовался ею, как в былые годы на чертовом колесе в парке имени Шевченко.
А что касается пепелищ, то у кого их нет? У кого прошлое без осмеянных и оскверненных мечтаний, разоренных и разграбленных надежд, сгоревших заживо желаний? Но Наталья Михайловна отличалась тем, что и сама всегда помнила о них, и другим не забывала напоминать. Оглядываясь иногда назад, усилием воли поднимая в себе маленькие смерчи из праха былых страстей, Наталья Михайловна испытывала странное наслаждение, остывшие пожарища давали ей ощущение правоты, доставляли сладкую боль незаслуженной обиды, нанесенной людьми глупыми и недостойными.
Можно увлекательно рассказать о воспоминаниях, которым предались старые друзья, о воспоминаниях, составлявших часть их жизни. Интересен был рассказ Вовушки о барах Испании, о старом городе Кордове, о том, как заблудился он в центре Мадрида и тем до сих пор счастлив, о злачных подвальчиках плацца Майор, об оружейных лавках Толедо, о полотнах трагического художника Эль Греко, о королевском дворце неописуемой роскоши, который тем не менее явно уступает отечественному Эрмитажу, и, наконец, об универмагах, толчках, распродажах. О последнем Вадим Кузьмич слушал с иронической улыбкой, чего нельзя сказать о Наталье Михайловне. Прижимая ладошки к раскрасневшимся щекам, охлаждая ими горящие уши, она уточняла, сравнивала, сопоставляла цены, расцветки, модели, зарплаты, фасоны и, наконец насытившись милыми ее сердцу сведениями, обессиленно откинулась на спинку стула, глядя отрешенно и расслабленно куда-то в далекую даль и видя солнечную Испанию и себя там — нарядную, веселую, счастливую. Почти въявь увидела Наталья Михайловна себя на набережной Гвадалквивира — охваченная нетерпением, она торопилась куда-то, где ее ждали, где все о ней спрашивали и волновались, спешила мимо Золотой башни, и оглядывались священники в черных сутанах, останавливались парочки почти неодетые, а владельцы лавок выбегали из дверей и, забыв о покупателях, долго смотрели ей вслед, и была в их глазах безнадежность…
Куда деваться, одно лишь упоминание о мадридском универмаге Пресъядос всколыхнуло что-то важное в душе Натальи Михайловны. Она быстро поднялась и с загадочной улыбкой удалилась в комнату, а через минуту появилась в туфлях необыкновенной красоты. Они, правда, слегка жали, а высота каблука заставляла придерживаться за стены, но это не смущало Наталью Михайловну.
— Как? — спросила она, задорно глядя на Вовушку.
— Потрясающе! Вадька! Посмотри на свою жену! Ты видел когда-нибудь подобное?
— Конечно, нет, — серьезно ответил Вадим Кузьмич.
Надо сказать, что в Вовушке, измученном постоянной необходимостью скрывать неуверенность, выработалась удивительная способность управлять своими чувствами, настроением, даже выражением лица. Он всегда говорил искренне, прекрасно владея и восторгами и растерянностью, без особых усилий произносил все приличествующие слова, частенько забывая, когда говорит от своего имени, а когда от имени человека, за которого его принимают.
— Это еще что! — Вдохновленная портвейном и Вовушкиными рассказами, Наталья Михайловна умчалась в комнату и тут же вернулась… Как вы думаете, в чем? В джинсах? В платье типа сафари? В марлевке? Нет. Наталья Михайловна вернулась в ночной сорочке. Крутнувшись на одной ноге, она остановилась перед Вовушкой, уперев руки в бока и выставив вперед ногу с вызовом танцовщицы, исполняющей роль Кармен, той самой Кармен, которая работала в Севилье на табачной фабрике, — не далее, как вчера, Вовушка разочарованно рассматривал это унылое здание буроватого цвета. — Каково? — Наталья Михайловна нетерпеливо топнула ножкой. Несмотря на изощренное искусство владеть собой. Вовушка не смог ничего ответить, — смущение овладело им настолько, что он лишь беспомощно посмотрел на Вадима Кузьмича. Как быть, куда деваться?
— Хорошая сорочка, — промямлил он, стараясь не смотреть на просвечивающиеся груди Натальи Михайловны, на темнеющий пупок, на все те выступы и впадины, которые, будучи расположенными в некоей последовательности, создавали срам. — Очень хорошая! — добавил Вовушка уже тверже.
— Какая сорочка?! — возмутилась Наталья Михайловна. — Это платье! Это вечернее платье! Сам понимаешь, носить его на кухне… Хо-хо-хо! — возбужденно хихикнула Наталья Михайловна, увидев собственное тело сквозь складки платья. — Да оно еще лучше, чем я думала!
Молча, с застывшей улыбкой, поднялся и вышел Вадим Кузьмич. Вскоре послышался грохот выдвигаемых ящиков, хлопанье дверей, что-то упало, покатилось. При звоне разбитого стекла Наталья Михайловна окаменела и пребывала в этом состоянии, пока на пороге не появился Вадим Кузьмич. Он вошел на кухню с ворохом нижнего белья, штанов, простыней, носков, галстуков, на голове его красовалась пушистая папаха из песца, а может быть, даже из соболя или верблюда, во всяком случае, папаха была большая и пушистая.
— Вот, — сказал Вадим Кузьмич, бросая все на пол. Только дергающиеся губы да бледные щеки позволяли судить о его состоянии. — Я сейчас… Минутку… Разберусь только… Значит, так, это мои штаны. Очень хорошие штаны, я их купил возле Савеловского вокзала совершенно случайно. Но лучше бы я их не покупал, потому что они мне велики и возле колен болтается то, чему положено быть гораздо выше. Так… Это полотенце нам достала и втридорога сбыла соседка с первого этажа. Ее дальняя родственница работает не то в ГУМе, не то в ЦУМе. А вот этот галстук тоже непростой. Присутствующая здесь моя жена Наталья Михайловна Анфертьева, в девичестве Воскресухина, простояла за ним больше часа, но надеть его за три года обладания мне не пришлось по причине отсутствия костюма, подходящего к этому галстуку. Между нами говоря, я не уверен, что в мире существует костюм, который подходил бы к этой отвратительной швабре. А вот носки… Этим носкам цены нет — точно в таких уже не первый год ходит директор института, в котором работает вышеупомянутая Наталья Михайловна Анфертьева, в девичестве Воскресухина… Подштанники… Правда, ничего? Египетские. Вот носовые платки, я сморкаюсь в них, когда возникает надобность. А когда надобности нет — не сморкаюсь. Эти чулки с ромбиками, в которых ноги кажутся покрытыми язвами, мы за большие деньги достали…
— Вадим! — звонко сказала Наталья Михайловна. — Прекрати сейчас же! Ты меня слышишь? Я кому сказала — прекрати!
— Прости, дорогая, — Вадим Кузьмич невинно посмотрел на жену, оторвавшись от наволочки в цветочках. — Ты о чем?
— Прекрати! — на этот раз в ее голосе, как ни прискорбно об этом говорить, послышались истеричные нотки.
— Видишь ли, дорогая, я просто осмелился последовать твоему примеру, — промолвил Вадим Кузьмич с хамской вежливостью. — Я показываю нашему общему другу Вовушке некоторые приобретения последних лет, чтобы он не подумал, не дай бог, будто мы с тобой лыком шиты, будто нам надеть нечего и мы живем хуже других. Вовушка все так и понял, верно, Вовушка?
— Если ты не прекратишь… Если ты не прекратишь… — Наталья Михайловна круто повернулась, всколыхнув прозрачным платьем производства нейтральной Австрии кухонный воздух до самых укромных уголков, где у нее хранились картошка, чеснок, свекла и лук, обвела взглядом стены в поисках не то нужного слова, не то предмета, который не жалко запустить в бестолковую голову Вадима Кузьмича.
Положение спас Вовушка. Он подошел к Наталье Михайловне, осторожно погладил по щеке, по волосам и очень грустно посмотрел в глаза. Наталья Михайловна, поразмыслив секунду, решила, что сейчас самое лучшее — расплакаться у Вовушки на плече. Так она и поступила. Новоявленный дон Педро вздрогнул, ощутив некоторые выступы ее тела, но самообладания не потерял.
— Не надо так, — бормотал Вовушка. — Так не надо. Нужно любить друг друга, уважать, жалеть… И все будет хорошо. Вы еще молодые, у вас родятся дети… Их надо воспитывать, они вырастут хорошими людьми, членами общества, станут приносить пользу…
Растроганная этими словами, Наталья Михайловна рыдала навзрыд, а Вадим Кузьмич задумчиво рассматривал на свет свои почти новые трусики в горошек.
А закончить рассказ о встрече давних друзей лучше всего, пожалуй, фразой, которую произнес гость поздней ночью, когда Вадим Кузьмич укладывал его на раскладушке.
— Какая же у тебя напряженная, нервная жизнь, — сказал Вовушка, стесняясь оттого, что высказывает суждение о другом человеке. — Я бы так не смог.
— Думаешь, я могу? — вздохнул Вадим Кузьмич. — Так никто не может… А живем. И ничего. Даже счастливыми себе кажемся. А может, и в самом деле счастливы, а? — с надеждой спросил он.
Вовушка не ответил. Он спал, и по губам его блуждала улыбка — он снова шагал по залитым солнцем каменным улочкам Толедо, пересекал острую тень собора и входил в маленькую лавчонку. Он знал, что сейчас увидит в углу меч с алой рукоятью. Миновав Ворота Солнца, он шел к нему через весь город, и счастье наполняло все его тело, покалывало электрическими разрядами. В облаке озона, легкий, почти невесомый, он входил, скорее, даже вплывал в лавку и сразу направлялся в угол, где, он это знал наверняка, стоит длинный меч с алой рукоятью, кованым эфесом и с чудищами на лезвии. Вовушка приценивался, денег ему не хватало, и он снова высыпал в горсть хозяину полкармана значков.
Продолжим.
На целую главу мы приблизились к концу, невеселому концу, да и бывают ли они веселые! В схватках с соблазнами и хворями, в схватках с успехами, а они частенько обладают большими разрушительными силами, нежели самые страшные болезни, мы неизбежно теряем боевой пыл, устаем, старимся и… Печально, но это надо знать с самого начала, чтобы ценить то, чем владеем сегодня, — свое мнение, своих близких, свои маленькие радости и слабости. Ценить и не пренебрегать ими ради того, что, возможно, получим завтра.
Утром уехал Вовушка с чемоданом и мечом под мышкой. Деловито и холодно, будто под звон хирургических инструментов, выпила кофе и умчалась на работу Наталья Михайловна, к своим пылинкам, которые заждались ее, измаялись и уж не знали, наверно, что думать. Скорбно собралась в детский сад Танька, понимая, что нет в мире сил, которые избавили бы ее от этой повинности. Уже от двери она посмотрела на Анфертьева долгим взглядом — ее синие глаза светились из полумрака прихожей невероятной надеждой, но Вадим Кузьмич лишь беспомощно развел руками и уронил их:
— Что делать, Танька, что делать… Я тоже ухожу на работу. И дома никого.
— А ты закрой меня на ключ. И я буду одна. Давай так?
— Весь день одна в пустой квартире?!
— А что… Буду рисовать, посуду помою… Пластинки послушаю… Давай так, а? А маме скажем, что я была в садике, она все равно позже тебя придет…
— А что ты будешь кушать?
— Намажешь мне хлеб чем-нибудь… Там картошка осталась… Давай? Ну, пожалуйста!
— Нет-нет-нет! — Анфертьев замахал руками. — Это очень сложно. Вдруг к тебе лешие слетятся, начнут щекотать, волосы драть… Нет! А кроме того, мне придется идти в садик, упрашивать воспитательницу разрешить тебе денек побыть дома, а она скажет, чтобы без справки не приходили, и мы с тобой завтра отправимся в поликлинику за справкой, а там очередь, и мы проторчим весь день…
— Пока, — сказала Танька, не дослушав. Поднялась на цыпочки, отодвинула щеколду и вышла, не взглянув на Вадима Кузьмича. Он долго слышал ее горестные шаги по лестнице, а выйдя на балкон, увидел маленькую фигурку дочери — понуро опущенная голова, руки в карманах и консервная банка, которую она гнала перед собой. Танька знала, что отец смотрит на нее с пятого этажа, но шла не оборачиваясь.
— Ни пуха! — крикнул Вадим Кузьмич, не выдержав.
Так и не оглянувшись, Танька вынула руку из кармана и помахала ею над головой — дескать, слышу, знаю, спасибо, до вечера. Вот она вошла в калитку детского сада, присоединилась к детям, таким же сонным и недовольным. Вадим Кузьмич нашел взглядом воспитательницу. Она стояла в сторонке и предавалась вялой утренней болтовне с такой же девахой из соседней группы. Танька подошла к дощатому сараю, поковыряла пальцем столб, выкрашенный шефами из воинской части в маскировочный зеленый цвет, потом постояла у какого-то странного сооружения, сваренного из толстых, железных прутьев, подняла желтый лист и принялась внимательно рассматривать его бледные прожилки…
Как Вадим Кузьмич умывался, брился, собирался на работу, как дожевывал остатки ужина, читать не менее скучно, нежели описывать. Опустим этот невеселый отрезок его жизни. Это непримечательное утро Вадим Кузьмич начисто забыл к обеду. Забудем и мы, тем более что к основным событиям оно не имеет никакого отношения.
Ночью подморозило, и грязные лужи сверкали на солнце, а вмерзшие в них листья волновали Анфертьева, словно обещание праздника. Сунув руки в карманы светлого плаща, подняв куцый воротник, он шагал к метро и знал, уже наверняка знал: это утро в нем останется в виде кадров, которые он без устали снимал, выхватывая отражения школьниц в пузырчатых льдинках луж, яркие куртки малышей, которых родители растаскивали по садам и яслям, ворону на мусорном ящике, темную очередь пожилых женщин, выстроившихся у дверей еще закрытого магазина, лестницу метро, соскальзывающую в освещенное подземелье, с визгом уносящиеся в темноту голубые вагоны.
Есть люди, предпочитающие пользоваться исключительно парадными подъездами. Идут ли они к себе домой, относят жалобу в контору, явились на работу — норовят пройти не какими-то там закоулками, дворами, проходами и проездами, нет, идут центральными улицами, пересекают площади в самом широком месте, шагают величаво, будто под ними не серый асфальт, а ковровая дорожка. Такие люди ценят себя, относятся к себе с уважением, прислушиваются к своему мнению. Рискнув, можно предположить, что эти граждане самолюбивы и тщеславны. Они знают, чего хотят в ближайшем будущем и в более отдаленном, им известны слабости своего начальника, и они никогда о них не забывают, не упустят случая воспользоваться ими, их не устраивает ни должность, ни зарплата… Ну, и так далее.
Нетрудно быть еще смелее, но это уже ни к чему, тем более что сказано все это лишь для того, чтобы в конце концов пояснить: Анфертьев к таким людям не относился. Он терпеть не мог ритуала предъявления удостоверения в проходной завода, хотя там мог любезно раскланяться с директором товарищем Подчуфариным, перекинуться ласковым словцом с его заместителем Квардаковым, напомнить о причитающемся отпуске, премии, отгуле. Избегал Анфертьев пользоваться и вспомогательной проходной по той простой причине, что располагалась она метров на двести дальше, нежели щель в заборе, которую он облюбовал несколько лет назад. Этот неприметный лаз был скрыт от бдительных глаз вахтеров и охранников зарослями клена, от щели по ту сторону забора вела не асфальтированная дорожка, огороженная портретами передовиков производства, а милая его сердцу уютная тропинка, свободно петляющая между деревьями.
Пройдя сквозь промерзшие за ночь листья клена, протиснувшись в щель между кирпичным столбом и бетонной плитой, Вадим Кузьмич оказался на заводском дворе среди посаженных во время апрельских субботников деревьев. Сейчас все осыпалось, шуршало под ногами и тревожило, и приходила грусть, но не гнетущая, а какая-то желанная. Анфертьев отдался ей целиком и полностью, как выражался директор завода Геннадий Георгиевич Подчуфарин.
В этом способе проникновения на завод Анфертьева привлекала недозволенность. А кто из нас удержится, чтобы не совершить нечто запретное, но не очень опасное для общества и нравственности! Ах, как хочется иногда выкинуть какое-нибудь отчаянное коленце, шало оглянуться, хихикнуть про себя и нырнуть за угол! Когда раздавалась трель вахтерского свистка, Анфертьев не останавливался, а, наоборот, припускался наутек, петляя между деревьями, словно опасаясь пальбы из короткоствольных карабинов. В заводоуправление он вбегал запыхавшийся и счастливый…
В конце тропинки, по которой в данный момент шествовал Анфертьев, располагалось заводоуправление — двухэтажное здание, облицованное голубоватой плиткой, которую подарил директору Подчуфарину начальник какого-то строительного управления в благодарность за ремонт двух экскаваторов. Голубой цвет выглядел легкомысленно, да и к характеру Геннадия Георгиевича не подходил — директор был крут, упрям, немногословен. Анфертьев про себя посмеивался над директорскими галстуками темными, с узлами на резинках, захлестывающимися где-то у затылка. Зато воротнички всегда были безукоризненно свежи, но тесноваты, и от этого у Подчуфарина выработалась устойчивая привычка: время от времени он с усилием поводил головой из стороны в сторону, будто освобождаясь от невидимых пут, мешающих ему жить.
Первый этаж заводоуправления занимали вспомогательные службы, вроде снабженцев, диспетчеров автохозяйства, тут же, в большой, сорокаметровой, комнате, размещалась бухгалтерия. Протиснувшись между столами учетчиков, счетоводов, бухгалтеров, вы окажетесь перед маленькой картонной дверью фотолаборатории. Рядом за такой же дверью, в такой же каморке громоздился архив бухгалтерских документов — полки, заваленные папками, скоросшивателями, связками скучнейших бумаг, разобраться в которых ничуть не проще, чем в шумерской клинописи. Третью каморку занимала главный бухгалтер Зинаида Аркадьевна.
Человеку, который хоть раз побывал в жилищно-коммунальной конторе, управлении городскими банями или в нотариальном учреждении, представить бухгалтерию нетрудно. Десяток разношерстных столов из прессованной стружки, счеты, папки, подоконники, заваленные бумагами и горшками с цветами. Эти цветы были последним прибежищем возвышенных порывов женщин, проводивших здесь годы, десятилетия, жизни. От постоянных раздумий о заводском бюджете, платежах, чековых книжках лица их стали настороженными, взгляды подозрительными, души недоверчивыми. Но такими женщины становились, лишь переступи порог бухгалтерии, а за пределами завода опять превращались в хлопотливых домохозяек, мечущихся между магазинами и на ходу обменивающихся важными сведениями: куда завезли картошку, как достать масла, хватит ли молока, если мотануться в дальний магазин, где, по слухам, оно было еще полчаса назад.
Помимо столов здесь стояли шкафы с документацией, в углу непоколебимо возвышался громадный Сейф, отлитый, похоже, еще в прошлом веке. Своей тяжестью он перекосил все заводоуправление со стороны было видно, что крыло, где располагалась бухгалтерия, примерно на полметра ушло в землю. Внутри пол кое-как выправили, но само здание так и осталось перекошенным. В стене возле Сейфа была прорублена дыра в коридор, и через нее кассир Света Лунина выдавала управленцам зарплату каждое второе и семнадцатое число.
Когда Вадим Кузьмич вошел в бухгалтерию, все ее обитатели уже собрались и усаживались поудобнее, готовясь заняться финансовыми делами завода.
— Бодрое утро! — громко приветствовал всех Анфертьев.
— Здрасьти, — без подъема ответили ему несколько женщин.
— Поздравляю вас с праздником, дорогие товарищи!
— С каким таким праздником? — хмуро на ходу спросила главный бухгалтер, направляясь к своему кабинетику. Была она женщина полная, можно даже сказать, очень полная, но подвижная, быстрая в движениях. Она постоянно помнила о чрезмерной своей полноте, и от этого настроение у нее всегда было подпорченным.
— Ну, как же, Зинаида Аркадьевна! — воскликнул Анфертьев. — Такая прекрасная погода! Желтые листья на деревьях стали полупрозрачными и светятся на солнце… — Анфертьев чувствовал, что Зинаида Аркадьевна вот-вот перебьет его, что в своих владениях не вынесет она этой осенней крамолы, и торопился нанизывать слова на некий шампур, сверкающий солнечным лучом в сумрачной комнате бухгалтерии. — Да, листья, покрытые изморозью, стали похожи на сотенные купюры…
— Мне бы ваши заботы, Вадим Кузьмич! — бросила Зинаида Аркадьевна. В самом величании по имени-отчеству слышалось пренебрежение, преувеличенными почестями она как бы ставила человека на место. Никто не осмелился поддержать Вадима Кузьмича в его восторгах, и лишь когда Зинаида Аркадьевна скрылась за своей дверью и заворочалась, заворочалась в тесной клетушке, натыкаясь на стол, стул, звеня графином — любила главбух выпить утречком стакан-другой холодной воды, — только Света Лунина подала голос:
— Да, погода сегодня сказочная! — В ее словах прозвучало извинение за невежливость начальства.
— Как жизнь, Света? — Вадим Кузьмич протиснулся мимо Сейфа и, сжавшись, сумел усесться рядом с Луниной — это было его обычное утреннее место.
— Кое-как, Вадик, — Света неуловимым движением руки поправила волосы, одернула манжеты белой блузки, которую куда вернее назвать мужской рубашкой, только размер у нее был небольшой, скорее всего, сорок четвертый.
— Ничего не болит?
— Нет, спасибо. А у тебя?
— Что-то беспокоит, но что именно, никак не могу понять. У тебя бывает такое?
— Редко. Обычно я всегда знаю, что меня беспокоит, — Света улыбнулась, и Анфертьев невольно залюбовался ее лицом. Легкий пушок на щеках светился, Вадим Кузьмич не удержался и несколько раз щелкнул внутренним своим затвором и навсегда спрятал в себя изображения Светы. Потом он часто будет рассматривать эти портреты — темный свитер, белые уголки воротника, мягкую волну волос, смущенный взгляд девушки, которая конечно же понимала, что Анфертьев смотрит на нее куда внимательнее, нежели требовалось для невинной беседы, впрочем, это видели все обитатели бухгалтерии.
— Перестань рассматривать меня, — сказала Света не очень строго, скорее просяще.
— Я не рассматриваю, я любуюсь, — прошептал Анфертьев заговорщицки. Он быстро коснулся пальцами рукава свитера, белого манжета, руки, свежего маникюра…
— Все проверил? — спросила Света. — Везде порядок?
— Сносный. А у меня последнее время что-то ноет, ноет, — Вадим Кузьмич в рассеянности похлопал ладонью по прохладному боку Сейфа, по его облезлой стенке, выкрашенной когда-то под мрамор. Краска во многих местах отвалилась, обнажив железную сущность этого угрюмого предмета первой необходимости любой бухгалтерии
— Влюбиться тебе надо, — посоветовала Света, раскладывая на столе ведомости.
— Уже, — чуть слышно ответил Анфертьев, но это словцо, которое он скорее выдохнул, чем произнес, услышали все женщины. Оглянувшись, Вадим Кузьмич увидел улыбающиеся, еще не изувеченные денежными расчетами лица.
— Кто же она? — хмуро спросила Зинаида Аркадьевна. Никто не заметил, как появилась она в проеме своего кабинетика — широко расставленные ноги, мощная квадратная фигура, тяжелое, неподвижное лицо.
— О! Зинаида Аркадьевна! Так ли уж важно, кого я назову, — Вадим Кузьмич поднялся, ухватившись за медное кольцо Сейфа — этот штурвал, послушный тонким пальцам Светы. Он покрутил его вправо, влево, подергал, но без ключа кольцо оставалось неподвижным. — Так ли уж важно, кого я назову, — повторил Анфертьев, — если в любом случае вы меня осудите, — подобрав полы плаща, он протиснулся между столами к своей каморке.
Зинаида Аркадьевна неплохо относилась к Анфертьеву, почти без задержек подписывала чеки на оплату проявителей, закрепителей, бумаги, пленки и прочих нехитрых фотопокупок. Иногда, правда, подписывать отказывалась, и никто на заводе, включая самого Подчуфарина, не мог заставить ее поставить свою малюсенькую, заверченную подпись. Анфертьев понимал, что его фотозаботы никак не влияют на производственные показатели завода и главному бухгалтеру удобно показать неограниченную финансовую власть именно на нем, на фотографе. Если на важных платежах директор все-таки настаивал, то беды фотографа его не беспокоили, и он позволял Зинаиде Аркадьевне вести себя с ним, как ей заблагорассудится.
Анфертьев не обижался на главбуха, понимал — так принято. Опять же препоны, чинимые Зинаидой Аркадьевной, позволяли ему ссылаться на трудности, нехватку препаратов, пленки, еще чего-то очень важного. Даже для директора эти причины были вполне уважительными, и, поворчав для видимости, объявив Анфертьеву выговор, тоже для видимости, он успокаивался, прекрасно понимая, что не от качества фотографий зависит прочность его директорского положения. А Зинаида Аркадьевна знала, что зловредностью она оправдывает промахи не только Анфертьева, но и Подчуфарина, являя пример истинной жертвенности. Да-да, своим квадратным телом главный бухгалтер закрывала бреши, образованные директорской нерасторопностью, нехваткой металла и горючего, безграмотным проектом, сверхсрочным заказом… Да что там говорить, все мы знаем, из чего складывается производственная жизнь, от чего она зависит. На любом предприятии должен быть человек, на которого можно валить грехи. Здесь таким человеком была Зинаида Аркадьевна. Что делать, так принято. И не только на заводе по ремонту строительного оборудования, не правда ли, дорогие товарищи?
Поковырявшись ключиком в мохнатой картонной дыре, Анфертьев нащупал пружинку, надавил на нее, и дверь открылась. Вообще-то, она открылась бы и без ключа, стоило лишь слегка нажать на нее, но в каморке хранились кое-какие материальные ценности, и Анфертьев соблюдал заведенный порядок, показывая бухгалтерии повышенную ответственность за вверенное фотооборудование. Войдя в комнатушку, он тут же закрыл за собой дверь и, прислонившись спиной к стене, постоял с минуту. Потом безошибочно протянул в темноте руку и, нащупав кнопку, включил сумрачный и таинственный красный свет — свет алхимиков, гаишников и фотографов.
Автору иногда кажется, что у фотографов несколько иная жизнь, нежели у всех у нас, непонятная и в чем-то даже крамольная. Их действия над белым листом бумаги отдают колдовством, и возникает на листе совсем не то, что они фотографировали, что все мы видим при ясном свете дня. Они получают изображение, необходимое им для каких-то своих целей. Кто знает, не водятся ли они с лешими, нетопырями, василисками и прочей нечистью, кто знает, о чем шепчутся они в красноватых сумерках, царящих в их кельях, какие заклинания твердят, какие силы вызывают…
Возьмите в руки фотоаппарат, наведите на человека, поймайте его в видоискателе, в перекрестие нитей, добейтесь резкости… Есть? Теперь коснитесь спусковой кнопки, слегка надавите на нее… Ну что? Чувствуете мистическую дрожь в пальцах? Это оно. И холод в груди, будто она пробита, будто сквозняк в вашей груди, будто запродали вы уже свою душу, и несутся, несутся сквозь нее черти на бесовский шабаш! А посмотрите на человека, которого вы собрались фотографировать, — он не в себе, он мечется, не зная, как стать, каким боком повернуться, куда взглянуть. Он понял, что вы заодно с потусторонними силами и его будущее зависит от вас, от того, в какой миг вы нажмете эту дьявольскую кнопку. И потомки будут судить о нем по тем картинкам, которые вы изготовите в качающихся ванночках при красном свете, отгороженные от глаз людских плотными стенами и черными шторами. Да что там потомки, его друзья, его жена и дети скажут, взглянув на эти чертовы снимки: «Так вот ты какой, оказывается, а мы-то думали…» Или рассмеются, поняв его пустоту и глупость, а может, ужаснутся, увидев на снимках человека, готового переступить через что угодно…
Расстегнув плащ и отбросив в стороны концы пояса, Вадим Кузьмич сел на тускло мерцающий в полумраке стул, невидяще скользнул взглядом по увеличителю, по бликам красного стекла, по банкам, в каждой из которых таилась странная жизнь, таились судьбы, и в его власти было выпустить их, дать проявиться, свершиться, утвердиться. Но сейчас Вадим Кузьмич был далек от всего этого — он пристально рассматривал свою ладонь, помнившую холод ручки Сейфа, небольшого массивного колеса, вытертого миллионами касаний человеческих рук. И плечо, которым он оперся о Сейф, тоже хранило память о железном сундуке, изготовленном сто лет назад ему на погибель. Неужели бублик медного колеса станет штурвалом его судьбы?
— Разберемся, — сказал вслух Вадим Кузьмич, поднимаясь и сбрасывая плащ. — Разберемся.
За дверью слышались бухгалтерские голоса, и Вадим Кузьмич чутко улавливал, как постепенно исчезали из них доверчивость, уступчивость, он уже с трудом узнавал голоса женщин, с которыми только что здоровался. С непонятной яростью они отстаивали содержимое Сейфа, будто заранее знали, что их хотят обмануть, что сюда только за тем и приходят, чтобы подсунуть фальшивую бумагу и выдурить деньги. И просителя они встречали недовольно и опасливо, радовались, уличив его в незнании установленного порядка, в отсутствии важной подписи, печати, пометки, находя повод отправить обратно. А едва за ним захлопывалась дверь, возбужденно хвалились друг другу своей бдительностью и непреклонностью, возмущались невежеством приехавшего за сотни километров человека, не сообразившего позвонить заранее. И это все при том, что им не составляло никакого труда разрешить пустячную закавыку росчерком пера.
Как ни старался Анфертьев оправдать этих женщин, объяснить их поведение особенностями работы — не мог. Но сейчас возникло в нем новое ощущение, ему показалось, что эти женщины оправдывают в чем-то его самого, снимают часть его собственной испорченности, если не настоящей, то будущей.
— Ну ты даешь! — Вадим Кузьмич усмехнулся и еще раз осмотрел в красном свете свою ладонь, так хорошо запомнившую холод Сейфа.
В этот момент в картонную дверь лаборатории раздался частый стук. Колотили, по всей видимости, связкой ключей, и каждый удар отдавался в душе Анфертьева болезненно и унизительно. Человек по ту сторону перегородки был уверен, что сюда можно стучать и так, можно колотить по двери каблуками ботинок, или, взяв с любого стола счеты, и их пустить в дело — хозяин комнатушки все стерпит, ему положено стерпеть, поскольку такое к нему обращение самое естественное.
Анфертьев не торопясь повесил плащ на невидимый гвоздик у двери. Стук продолжался. Анфертьев уже наверняка знал — к нему стучится заместитель директора Борис Борисович Квардаков. Он сейчас улыбался, и все женщины улыбались ему в ответ, не понимая унижения Анфертьева, все происходящее было для них небольшим развлечением, каковые не часто случаются в разлинованной по клеткам конторской жизни.
О, этот стук в дверь!
По этому стуку вы без труда узнаете соседа, милиционера, страхового агента! Человека, который пришел требовать долг, вы никогда не спутаете с тем, кто пришел просить в долг, вы всегда отличите долгожданного друга от настырного сослуживца. Но похоже, Автор опоздал поделиться своими наблюдениями, поскольку во всех квартирах Москвы и области давно стоят электрические звонки. И звонят они, отражая не характер гостя и его цели, а скорее степень износа данного звонка, исправность проводки и кнопки.
Анфертьев откинул жиденький крючок, распахнул дверь и лучезарно улыбнулся навстречу хлынувшему свету. На пороге стоял Квардаков — молодой, лысоватый, в чем-то мохнато-клетчатом, зеленовато-коричневом. Борис Борисович частенько напоминал простоватым сотрудникам бухгалтерии, что в прошлом он имел успехи в прыжках. Куда прыгал Квардаков, откуда, зачем, на какую высоту, глубину, длину — никто не знал, а на все попытки уточнить эти данные Борис Борисович нахально улыбался. Рассказывали, что он прыгал с парашютом, другие настаивали на том, что Квардаков никогда парашютом не пользовался, надеясь на силу ног и врожденную смекалку. Кто-то утверждал, что в молодости обстоятельства вынудили Квардакова выпрыгнуть из окна третьего этажа и не помогли тогда ему ни смекалка, ни мышцы ног. Но в конце концов все согласились с тем, что прыжки его носили в основном административный характер. Об этом доложили Квардакову доброжелатели, и он улыбнулся, как человек, которому должность позволяет смотреть сквозь людей и даже сквозь финансовые документы. Известны случаи, когда большие люди не только смотрят, но и видят сквозь различные предметы, могут читать газеты сквозь живого человека, правда в основном заголовки, мелкий текст различают немногие.
— О! Борис Борисович! — воскликнул Анфертьев. — Какая радость! Добрый день! Как себя чувствуете?
— Спасибо, — настороженно ответил Квардаков. — Неплохо чувствую. Правда, с утра покалывало, но это вас не касается.
— Где покалывало? — участливо спросил Анфертьев.
— Где надо! — пресек Квардаков неуместное любопытство фотографа. — Почему не открывали? Можно подумать, что вы печатаете там не снимки, а деньги!
— О, если бы я печатал деньги, то вы, Борис Борисович, осмелились бы лишь поскрестись в эту дверь и то по предварительной договоренности. И я не уверен, что услышал бы ваше поскребывание.
— Да? — Квардакову требовалось время, чтобы понять услышанное, но он сразу чувствовал, как к нему относится человек, и сейчас в нем что-то обидчиво напряглось. Будь он покрыт густой шерстью, все в бухгалтерии обратили бы внимание, как она поднялась у Бориса Борисовича на загривке.
— Вы, наверно, что-нибудь хотели? — заботливо спросил Анфертьев, прерывая квардаковские раздумья.
— Вас вызывает директор. Срочно к Подчуфарину.
— А, — понимающе закивал Анфертьев на манер болванчика производства Китайской Народной Республики. — Это он вас послал? Спасибо. Я сейчас.
— Меня никто никуда не посылал! — строго произнес Борис Борисович. — Если надо, я сам кого угодно пошлю. Куда угодно.
— И правильно сделаете! — одобрил Анфертьев.
Квардаков подозрительно посмотрел на фотографа, уловив двусмысленность в его словах, осторожно оглянулся — женщины улыбались. В старые добрые времена, когда Квардакова покрывала дикая нечесаная шерсть, она в таких случаях поднималась у него гривкой вдоль всей спины.
— О правильности моих действий судить не вам, Вадим Кузьмич! Запомните это раз и навсегда!
— Что вы, что вы! — засуетился Анфертьев. — Конечно! Только так! И никак иначе! Разве я могу судить о ваших действиях? Да и кто может о них судить? Кто? Чтобы судить, надо иметь основание, предмет, результат! А у меня ничего этого нет. Да и у кого они есть? У кого? — Анфертьев на секунду замер перед Квардаковым, разведя руки в стороны и выпучив глаза таким образом, что на лице его возникла не то растерянность перед большим человеком, не то начальная стадия помешательства. Покосившись в сторону, Анфертьев заметил, как литые черты главбуха слегка дрогнули и на губах ее возникла еле заметная улыбка. Зинаида Аркадьевна была единственным человеком на заводе, который осмеливался вслух называть Квардакова бездельником. Он и в самом деле второй или третий год путался у всех под ногами, расспрашивал о детишках и родителях, всячески показывал заинтересованность в плановых показателях предприятия, а сам, о, хитрец! сам все это время ожидал перевода директором на какой-то заводец, вроде этого. Поговаривали, что его прислали поосмотреться, пообтереться, пообтесаться. Подчуфарин не торопился загружать его делами, понимая, что ни к чему хорошему это не приведет, и поручал Квардакову в основном курьерские обязанности, посылая в трест с отчетом, в редакцию с ответом на жалобу, в школу на встречу с выпускниками, в милицию вызволять загулявшего механика, токаря, слесаря.
Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Анфертьев заметил, что за ним по пятам неотступно следует Борис Борисович, — он тоже торопился к директору, опасаясь, что без него произойдет что-нибудь такое, о чем ему положено знать и высказать мнение.
— Вас тоже директор вызвал? — поинтересовался Анфертьев, пропуская мимо себя прыгающего через ступеньки Квардакова. Тот, не отвечая, пронесся вверх.
Вадим Кузьмич понимающе улыбнулся: когда он войдет, Борис Борисович будет сидеть рядом с директорским столом, закинув ногу на ногу, поставив локоток на угол стола, зажав в пальцах сигаретку, которую он к тому времени еще не успеет раскурить, и всеми своими членами, глазками, пальчиками, поигрывающим носком туфли будет показывать причастность. А потом, размяв наконец свою худосочную сигарету — уж коли Квардаков не понравился нам с первого взгляда, почему бы его сигарету не назвать худосочной? — так вот, раскурив свою несчастную сигарету, он будет сквозь дым смотреть на Анфертьева, слушать разговор с директором, задавать существенные вопросы, уточнять подробности, всячески следить за тем, как бы этот лодырь и проходимец Анфертьев не обвел директора вокруг пальца и не выскользнул бы сухим из воды.
Кстати, вы никогда не замечали, с каким поистине звериным чутьем лентяи рыщут в поисках себе подобных, находят их и безжалостно разоблачают? Собственно, многие — годами ничего не делают и добиваются положений, званий, признаний, занимаясь только одним осуждают лоботрясов. Наверно, не самая худшая деятельность: ведь кто, как не бездельник, сразу учует, унюхает, узнает бездельника? И пусть себе распознает, пусть клеймит. Кто-то разоблачит его — опять хорошо. Одно плохо — у них совершенно не остается времени на работу. Ну да ладно, кому надо, разберется.
Понимая, что дел у Квардакова в директорском кабинете нет никаких, что прошмыгнул он туда с единственной целью вставить свое лыко в разговор, Вадим Кузьмич входить не торопился, решив побеседовать с секретаршей, упитанной молодой женщиной с зычным голосом и мохнатыми ногами. Ее звали Анжела Федоровна. Время от времени по заводскому репродуктору она властно вызывала к директору то начальника участка, то бригадира, буфетчицу, водителя персональной «Волги», а то и простого рабочего, подавшего Подчуфарину какое-нибудь прошение да не осмеливающегося напомнить о себе. Причем делала это Анжела Федоровна настолько толково и часто, что весь прилегающий район Москвы был хорошо осведомлен обо всем, что делается на заводе, как продвигается выполнение плана, кому выделяется квартира, кто погорел на пьянке, кто загулял в командировке с недостойной личностью. Домохозяйки района, включив государственные репродукторы и уйдя от мировых и всесоюзных событий, предавались новостям заводским от них несло жизнью, страстью, все происходило в сию минуту. Знамение времени, ничего не поделаешь.
Анфертьев поздоровался с Анжелой Федоровной, любимицей директора и его первой советчицей, прошелся по приемной, выглянул в окно, убедился, что на заводском дворе сносный порядок, сел на подоконник.
— Что директор? — спросил он как бы между прочим.
— Еще не сняли, — ответила Анжела Федоровна сипловатым, сорванным басом, не прекращая ни курить, ни печатать на машинке.
— А что, могут снять?
— Как пить дать! — прорвались слова сквозь дробь машинки.
— За что? — удивился Анфертьев для виду, поскольку хорошо знал мрачный юмор секретарши.
— За что угодно. За развал работы, за хорошую работу…
— За хорошую разве снимают?
— Снимают, хотя бы для того, чтобы повысить! — Анжела Федоровна усмехнулась, скривившись от дыма, ползущего от сигареты прямо ей в ноздри и в глаза.
— А меня еще не снимают?
— Фотографов вообще не снимают. Их гонят. В шею. Когда нет сил терпеть.
— Да? — переспросил Анфертьев с застывшей улыбкой, но Анжела Федоровна уже забыла о нем.
Поначалу Анфертьев задумывался: почему любой бригадир, мастер, шофер, не говоря уже о заме, почитает за надобность поставить его на место, ткнуть носом в обязанности — дескать, фотограф ты и грош тебе цена в базарный день. Но вскоре перестал это замечать, утвердившись в спасительном пренебрежении к самому себе. Анфертьев открыл, что изгалялись над ним как раз те, кто больше страдал от вышестоящих товарищей.
Окончательно Анфертьев все понял, услышав, как приехавший на завод какой-то пятый зам начальника управления последними словами материл его любимого директора Геннадия Георгиевича Подчуфарина за недостаточное внимание к наглядной агитации — плакатам, лозунгам, транспарантам, щитам и призывам, которые должны были радовать глаз рабочего человека, куда бы этот глаз ни упал и где бы этот рабочий ни оказался. Оказывается, еще на подходе к заводу, за несколько кварталов он должен видеть приветственные слова, которые настраивали бы его на высокопроизводительный труд. Подчуфарин, налившись краской, или, лучше сказать, покраснев от нахлынувших чувств, в белоснежной рубашке с тесным воротником и при плохом галстуке, смиренно склонившись над столом, записывал указания вышестоящего гостя. А тот, поглядывая на случайно заглянувшего фотографа с несколькими снимочками в черном конвертике, продолжал неторопливо костерить директора. Анфертьев все порывался уйти, чтобы избавить отца родного Подчуфарина от позора, но гость останавливал его, извинялся перед ним, перед фотографом, за то, что прервал важную его беседу с директором, и снова принимался за Геннадия Георгиевича. А когда все-таки убрался, уехал, укатил на черной блестящей машине с уймой фар и подфарников, Анфертьев, стоя у окна директорского кабинета, смотрел, как Подчуфарин говорит благодарственные слова высокому гостю, улыбается вслед, с прощальной грустью машет рукой, а потом, круто повернувшись, направляется в подъезд. Вадим Кузьмич представил, как он поднимается по лестнице, идет по коридору, глядя прямо перед собой, не смея взглянуть на стоявших вдоль его пути сотрудников, поскольку не уверен, что совладает со своим лицом, со своим голосом. В кабинет директор вошел молча, и в глазах у него была обесчещенность.
— Геннадий Георгиевич, а вы не могли бы послать его к чертовой матери? — спросил Анфертьев.
Подчуфарин сел за стол, не глядя, взял конвертик со снимочками, повертел в пальцах и бросил одно слово: «Идите!» И Анфертьев вышел, понимая: директора покоробило сочувствие фотографа. Главный инженер — нормально, главбух — тоже куда ни шло, даже зам, этот пустой человечишко, коротающий годы в ожидании, пока где-то, на каком-то заводике помрет от возраста и болезней тамошний директор, даже Квардаков мог выразить директору сочувствие. Но фотограф?! Как знать, может быть, сочувствие Анфертьева унизило директора куда больше, чем высокопоставленный мат. Осознав это, Анфертьев не подумал о Подчуфарине ничего плохого, он лишь усмехнулся, вскинув бровь, но где-то в нем образовалось место, которое потом заполнили мысли злые и беспощадные.
Через несколько дней, вручая директору конверт с фотографиями, сделанными на заводской спартакиаде, Анфертьев, не слушая восторгов, непочтительно перебил Подчуфарина:
— Геннадий Георгиевич, а вам не кажется, что на вверенном вам предприятии лишь один человек работает более или менее прилично?
— Кто же это?
— Фотограф Анфертьев.
Подчуфарин с интересом посмотрел на Вадима Кузьмича, потом на зама: каково, мол? Еще раз перебрал снимки, небрежно сдвинул их в сторону.
— Может быть, — ответил он. — Очень может быть. Но ведь ваше усердие никак не отражается на качестве продукции, на плановых показателях. Верно?
Анфертьев собрал снимки, сложил в черный конверт, поднял глаза:
— Я могу идти?
— Вы мне не ответили, — напомнил Подчуфарин.
— Вы о чем? Отражается ли мое усердие на качестве снимков или снимки на качестве моего усердия? Благодаря моим кадрам вы забыли о трудностях с кадрами, — пошутил Анфертьев. — На завод пришли неплохие специалисты… Но это все, конечно, чепуха. На плановых показателях больше всего отражается усердие машинистки. Анжелы Федоровны.
— Что вы хотите сказать? — встрепенулся Квардаков, уловив в словах Анфертьева второе дно.
— Не больше того, что вы поняли, Борис Борисович.
— Вы намекаете на то, что мы занимаемся очковтирательством? — зам сурово нахмурился, готовясь дать достойный отпор наглецу.
— Упаси боже! — Анфертьев, как дурак, замахал руками. — Я только хотел сказать, что одиночные усилия кого бы то ни было мало отражаются на конечных результатах.
— Даже усилия директора?! — Квардаков поперхнулся, ужаснувшись своему вопросу.
— Разве что директора, — улыбнулся Анфертьев так, будто лет двадцать проработал на дипломатическом поприще в недружественных нам странах, предпочитающих капиталистический путь развития.
— Ваши слова ко многому обязывают, — заметил Подчуфарин многозначительно. В его тоне более зрелый человек мог бы ощутить нечто вроде угрозы, но Анфертьев не пожелал.
— Не возражаю! — ответил Вадим Кузьмич. И с тех пор никакие ссылки на срочность, важность задания не могли заставить его сдать фотографии, не доведенные до последней стадии совершенства. Только отглянцованные, обрезанные скальпелем под линейку, отобранные в строгом порядке, только такие снимки ложились на стол Подчуфарину.
Анфертьев в разговоре с директором не зря поиграл словом «кадр». Дело в том, что действительно благодаря его усилиям заводец был известен гораздо более других, мощных, современных предприятий. Уступая настоятельным советам жены, Вадим Кузьмич стал посещать редакции газет и предлагать снимки на производственные темы. Снимки его были лучше тех, которые делали газетные фотографы, измордованные сроками, починами, прожорливостью газеты. И когда ответственный секретарь товарищ Ошаткин перебирал тощую папку со снимками, решая, чем бы украсить первую полосу, чем порадовать читателя, истосковавшегося по волнующим новостям, чаще всего его безутешный взгляд останавливался на снимках Анфертьева. И завод по ремонту строительного оборудования опять оказывался на первой полосе, в центре внимания, на вершине успеха. Лучшие специалисты, сбитые с толку снимками Анфертьева, бросали свои предприятия и почитали за честь быть принятыми на завод, а потом с недоумением оглядывались по сторонам, видя не больно благоустроенные цехи, захудалое оборудование, неразбериху в производственных делах.
Ответственный секретарь Ошаткин не единожды заводил разговор с Анфертьевым, предлагая ему должность фотокорреспондента. Вадим Кузьмич не отказывался, благодарил за доверие, но просил подождать — дескать, на заводе производственные трудности. Ошаткину нравилось, что Анфертьев так любит предприятие, уважает общественные интересы. Он полагал, что эти качества сделают Анфертьева незаменимым человеком в газете. Однако проходил месяц за месяцем, Вадим Кузьмич продолжал радовать читателей отличными фотографиями, но подавать заявление об уходе с завода не торопился. И была тому важная причина, о которой не знала ни единая живая душа на всем белом свете. Причина все больше овладевала мыслями Анфертьева и на сегодняшний день овладела настолько, что, сам того не желая, во все свои дела, слова и устремления он невольно вносил поправку на эту самую причину. Тайна томила его душу, мешала покинуть завод и отдаться почетным обязанностям фотокорреспондента, которые…
Вы не поверите — прошло два года со дня написания предыдущего слова! Два года пронеслось с того момента, когда оставили мы Анфертьева на подоконнике приемной. Автор, откровенно говоря, изменил Анфертьеву, отдав свое время и силы другим героям, сугубо положительным, не отягощенным зловещими замыслами, которые если и бросают взгляды на старинные сейфы, то исключительно из любви к прошлому.
Но все это время перед мысленным взором Автора маячил Анфертьев, ерзающий на жестком подоконнике директорской приемной. Он, словно сказочный принц, замер на эти два года, а перед ним, окаменев у микрофона, сидела секретарша с мохнатыми коленками, Анжела Федоровна. А в кабинете маялись, бессмысленно уставясь друг на друга, Геннадий Георгиевич Подчуфарин и его незадачливый зам Борис Борисович Квардаков. Ни единым словечком не смогли они обмолвиться. Смотрели друг на друга, моргали глазами и никак не могли понять, что происходит, почему вдруг все остановилось. А самое страшное — из ворот завода не вышло ни одного отремонтированного бульдозера, трактора, экскаватора. Именно это обстоятельство огорчает Автора более всего. Но он утешает себя тем, что ему на два года удалось задержать особо опасное преступление. Деньги находились в обороте и приносили пользу народному хозяйству.
Анфертьев… Вернемся к нему, позабыто сидящему в приемной и рассматривающему в окно заводской двор. Там снова забегали электрокары, сдвинулись грузовики, раскурили наконец рабочие по сигаретке и упал с крыши кирпич, два года страшновато провисевший в воздухе напротив окон второго этажа. Его раскачивало осенними ветрами, на нем скапливался снег, он разогревался на летнем солнце, а по ночам его освещала так же потерянно висевшая луна. Упал кирпич, будто и не было в его судьбе странных двух лет, когда он жил по другим законам мироздания. О, сколько у него будет воспоминаний и как возненавидят его другие кирпичи… Но это другая история.
Жесткий, целесообразный век с грохотом катился по земле, проглатывая судьбы, страны и народы, сжирая леса, выпивая реки и озера, загаживая океаны, побеждая пустыни и порождая новые, уничтожая миллионы и порождая миллионы новых жильцов для этой круглой коммуналки — Земли. И не было ему никакого дела до отдельных товарищей, пытающихся отстоять свои жалкие и смешные представления о способностях, призвании, помнящих старые нелепые потешки вроде самостоятельности мышления, независимости мнения… Кому это все нужно и зачем? Какая от всего этого может быть польза?
Анфертьев по простоте душевной все еще полагал, что его хорошие качества нужны, что его искренность может служить общему делу, что его призвание тоже небесполезно для общества. В этой жестокой ошибке, или, лучше сказать, милом заблуждении, его оправдывало только то, что он был не одинок. Ходят, ходят по земле неудачники, постепенно превращающиеся в озлобленных кляузников. Жалуются, пишут, возмущаются, а все идет от их непомерной гордыни, которая мешает им принять законы века и обрести в этом радость, счастье и упоение. Нет, не желают. В результате Большой Маховик перемалывает их, как песчинки, и отбрасывает в сторону растерзанных, старых и слезливых.
Но Анфертьев противился, не мог он отказаться от своего презренного эгоизма. Часами, случалось, бродил вокруг завода, не находя в себе сил войти и приняться фотографировать для стенда «Не проходите мимо», для фотоальбома «Наши достижения», для аллеи «Ими гордится наш завод», для доски «Они позорят наш завод». А когда наконец ему удавалось заставить себя отснять положенное, за час он уставал так, будто отработал полную смену, и домой уходил, еле волоча ноги.
Таким человеком оказался этот Анфертьев, но что же делать! Встречаются люди и похуже. И вряд ли кто-нибудь, глядя на Вадима Кузьмича, улыбающегося, общительного, готового пошутить, надерзить, всегда при хорошем галстуке, выбритого, умытого и причесанного, вряд ли кто мог догадаться, как тяжело давался ему каждый день. Но не будем его жалеть — нам не легче. Мы тоже бываем очаровательны, однако это нисколько… Ну, и так далее.
Дело, которое предстоит Анфертьеву, настолько необычно, что, право же, лучше не оставлять его ни на минуту. Вот он легко спрыгнул с подоконника и, ощущая покалывание в ноге от долгого сидения, прошелся по ковровой дорожке — высокий, подтянутый, насмешливый, в сером костюме, рубашка тоже серая, но светлее, галстук производства Чехословацкой Социалистической Республики, красный с еле заметной светлой ниткой наискосок. У небольшого зеркала он остановился и пристально посмотрел себе в глаза, будто спрашивая себя о чем-то важном, будто советуясь с собой.
За это время Вадим Кузьмич немало передумал, многое потеряло для него всякую ценность, но зато обрели влияние на его судьбу события, которым раньше он не придавал значения. Так бывает и с теми, кто уже решился потревожить свой Сейф, а свой Сейф есть у каждого, и с теми, кто пока еще не додумался до этого, кто колеблется и прикидывает.
Анжела Федоровна докричала очередной нагоняй какому-то мастеру и, оторвавшись от микрофона, недоуменно посмотрела на Анфертьева.
— А ты чего здесь торчишь? Директор вызывал? Ну и иди.
Представляете себе недоумение домохозяек округи, которые два года не слышали зычного баса Анжелы Федоровны и ничего не знали о жизни завода! А в каком положении оказались наши плановые органы, министерства и ведомства, на два года лишившиеся производственных мощностей завода! Но надо отдать им должное, они сумели перераспределить заказы таким образом, что на общем итоге это не отразилось. Впрочем, они могли и не заметить исчезновения завода по ремонту строительного оборудования, и такое случается.
Анфертьев поправил галстук, толкнул дверь и вошел в кабинет.
— Здравствуйте, Геннадий Георгиевич!
— А, Анфертьев… — хмуро проговорил Подчуфарин, еще не оправившись после пробуждения. — Что скажешь?
— Осень, Геннадий Георгиевич. Осень.
— Ну и что? — красноватое лицо директора выразило удивление. — Что из этого следует?
— Зима следует.
— Это хорошо или плохо?
— Плохо.
— Почему? — спросил Подчуфарин, раздражаясь. Разговор с фотографом затягивался.
— Падает освещенность предметов. Приходится увеличивать выдержку, открывать диафрагму. Это, в свою очередь, приводит к потере резкости изображения. О чем я вас заранее предупреждаю. Отсутствие резкости на снимке уменьшает количество подробностей, в результате информационная насыщенность фотографии падает.
— Да? — Подчуфарин выразительно посмотрел на Квардакова, и тот в мимолетный миг встречи своего взгляда с директорским успел, все-таки успел, проходимец, состроить горестную гримасу. Дескать, что взять с человека — фотограф! — Да, — опять протянул Подчуфарин. — Скажи, Вадим, ты бы пошел на мое место?
— Конечно, нет.
— Почему? — обиделся директор.
— Мне пришлось бы отказаться от многих вещей. Думаю, что приобрел бы я меньше, чем потерял.
— И что бы ты потерял? — спросил Квардаков, чувствуя неловкость оттого, что разговор идет без его участия.
— Самого себя, например.
— Ха! Велика потеря! — хмыкнул Квардаков и преданно уставился на директора белесыми, узко поставленными глазами.
Подчуфарин помолчал, выпятив вперед губы, передвинул календарь на столе, в окно посмотрел, на поблекшие клены, на капли, падающие с крыши мимо его окна, на серое небо, заводскую трубу…
— Ты полагаешь, что со мной это уже произошло?
— Может быть, не полностью, не окончательно…
— Ты не прав, Анфертьев. Ты не прав. Ты совершенно не прав. Разве ты не отказываешься от самого себя, занимаясь работой пустой и никчемной? Разве ты не пренебрегаешь своими желаниями, проходя мимо магазина только потому, что у тебя пусто в кармане? А здороваясь с постылыми людьми, желая успехов сволочи, поздравляя подонка, разве ты не предаешь самого себя? Разве не становишься при этом и сам немного мерзавцем, а? Анфертьев!
Подчуфарин, сам того не подозревая, разбил последнее пристанище Вадима Кузьмича, или, скажем иначе, убрал с его пути последнее препятствие. Возможностью оставаться самим собой, жить открыто и просто оправдывал Анфертьев собственные неудачи, незавидность положения, мизерную зарплату. Все это давало ему ощущение уверенности в отношениях с женой, позволяло с чувством собственного достоинства заниматься не больно почтенным делом. Но теперь, когда эти соображения были разоблачены, Вадиму Кузьмичу стало легче. Так бывает — происходит вроде бы пустячное событие, но оно приносит свободу, ты волен сам принимать решения и нет уже гнетущей зависимости от чьего-то мнения, взгляда, от собственной нерешительности, ты освобожден от порядочности, в конце концов.
— Я мог бы сказать вам, Геннадий Георгиевич, что само понятие оставаться самим собой зависит от того, о ком идет речь…
— Брось, Вадим! Это несерьезно. Есть широкий круг вещей, необходимых каждому человеку. Признание ближних, внутреннее достоинство, основания, чтобы относиться к себе с уважением. Конечно, что-то приходится приносить в жертву, и тогда наши руки оказываются в крови. Но важно то, что мы получаем. Если мы пожертвовали барашком и получили от богов дождь — это прекрасно! Это выгодно! Да, приходится лишаться духовной или нравственной девственности. Но девственность — это не та вещь, которой стоит гордиться слишком долго. А, Анфертьев? — спросил Подчуфарин, стараясь не смотреть в сторону похотливо хихикнувшего Квардакова. — Наступает день, когда она становится позором, неполноценностью, когда о ней и заикнуться стыдно. Тебе не приходило это в голову, Анфертьев?
— Нехорошо, Геннадий Георгиевич, — усмехнулся Вадим Кузьмич. — Словами тешитесь. Получается, что позорно быть девственно честным, да? И нужно совершить подлость, куплю-продажу самого себя, чтобы стать нормальным человеком? Вы благополучно избавились от духовной и нравственной девственности? Что же мы имеем в результате? Директора Подчуфарина? Какого барана вы принесли в жертву, чтобы получить от богов этот дар?
— Ты считаешь, что директор Анфертьев был бы результатом более значительным?
Квардаков вертел головой, пытаясь поймать момент, чтобы захихикать и этим поддержать директора, потом в ужасе закрывал рот ладонью, чтобы не закричать невзначай от тех бесстыдных слов, которые произносил уважаемый товарищ Подчуфарин директор Геннадий Георгиевич.
— Да что он вам скажет, Геннадий Георгиевич, дорогой! Что он может сказать! — Квардаков перенес тяжесть тела с правой ягодицы на левую, потом в обратную сторону, потом приподнялся да так и остался в полуприсевшем состоянии, уставившись на Анфертьева, взглядом моля его не перечить, не огорчать начальство.
— Слушаю тебя, Анфертьев, — улыбнулся Подчуфарин. — Неужели директор Анфертьев был бы божеским даром для всех нас?
— Не надо, Геннадий Георгиевич. Не надо. Этого из моих слов не следует. Даже то, что вы не можете сейчас позволить себе разговаривать со мной легко и просто, на равных… Да, да, на равных…
— На равных?! — Квардаков встал, и шерсть на его мохнатом пиджаке поднялась дыбом от возмущения и гнева. — И ты такое мог…
— Успокойтесь, Борис Борисович, — Анфертьев поднял руку. — Я не стремлюсь в президиум, не хочу принимать производственные решения, подписывать приказы, не прошу повышения зарплаты, квартиры, бесплатной путевки в заводской дом отдыха… Мы говорим о посторонних вещах. Так почему бы нам не поговорить о них на равных, с высоты нашего опыта, возраста, а не с высоты кресла, должности, поста… Почему мы должны быть заранее уверены, что, чем выше у человека должность, тем он…
— Умнее? — подсказал Подчуфарин.
— Да, — кивнул Анфертьев, — но я хотел сказать другое. Почему он должен быть обязательно прав? Он что, уже не человек? Ошибаться не может? Он уже дар божий? Уж если мы все образованны и сознательно отказались от духовной и нравственной девственности, уж если Геннадий Георгиевич вовсе не хозяин завода, а сидит здесь по той же причине, что и я, — ради зарплаты… Ведь мы не должны забывать, что собрались здесь, чтобы зарабатывать деньги и кормить своих детишек, покупать обновки…
— Но есть и более высокие цели! — возмущенно вскричал Квардаков.
— Какие? — с невинным нахальством спросил Анфертьев.
— Ну, как… Есть задачи, поставленные перед нами…
— Какие задачи?
— Ну, это… Подъем благосостояния!
— Ну и я о том же! — рассмеялся Анфертьев. — Обновки — разве это не благосостояние? Воспитывая своих детишек, покупая теще калоши к Восьмому марта, восстанавливая под руководством товарища Подчуфарина старый бульдозер, мы достигаем и более высоких целей. Из наших незаметных усилий складывается производственная мощь государства, из наших домочадцев возникает новое общество, из наших низменных страстей вырабатывается нравственность… Если только мы не считаем ее позором.
— Вы опасный человек, Анфертьев, — серьезно сказал Подчуфарин.
— Для кого?
— Разумеется, для себя. Больше всего навредить вы сможете самому себе. Чем жестче человек думает, чем дальше видит, чем глубже проникает в суть вещей, тем для меня он безобиднее. Мне не страшен человек, который мыслит государственными масштабами, разбирается в недостатках и достоинствах нашей системы производственных отношений, в социальной психологии личности, для меня куда опаснее тот, кто знает, почему уволился мастер Марафонов, что написал в своей очередной анонимке пенсионер Сигаев, почему я не получил поздравительную открытку из треста к ноябрьским праздникам От тебя, Вадим, можно ожидать многого…
— Чего же вы ждете от меня сейчас?
— Сейчас? — Подчуфарин усмехнулся. — Нужен альбом. Большой, потрясающий альбом — наши достижения за десять лет. Новая техника, рационализаторское движение, передовики, спортсмены, знамена, ордена, ветераны войны и труда… Почетные гости на заводе, художественная самодеятельность, сбор металлолома…
— Совещание у директора, — подсказал Квардаков.
— И это не помешает. Альбом нужен в десяти экземплярах. Нам светит награда, и мы должны показать свои достижения. Задание понятно? Больше тебя не задерживаю. Всего доброго, Вадим Кузьмич! Желаю творческих успехов.
Напрасно, ох, напрасно ввязался Подчуфарин в этот спор с Анфертьевым. Сам того не ведая, он убрал последние сомнения в душе Вадима Кузьмича. Теперь уже ничто не остановит его, не убережет от рокового шага. Если самые высокие нравственные порывы не имеют никакой цены, поскольку они вынужденные и потому не могут быть отнесены к заслугам, то стоит ли держаться за них, носиться с ними, как черт с писаной торбой?
Сейф вошел в жизнь Анфертьева, как бульдозер в ветхие скопления отживших свой век домишек. Он сдвинул неглубокие впечатления не очень-то насыщенной его жизни, и дрогнули, отступили, рухнули мечты о японской камере «асахипентакс», о публикации в «Советском фото» или в «Огоньке», и даже таящаяся где-то возле спинных позвонков мечта о красивой любви с красивой девушкой тоже оказалась потесненной угловатым мастодонтом. Правда, она несколько своеобразно воплотилась в отношениях Анфертьева со Светой Луниной. Да-да, с хозяйкой бронированного чудовища. Вряд ли есть в этом что-то необычное: влюбляясь в женщину, мы строим пакости ее мужу, ее обладателю, стремимся обесчестить его и тем самым сделать жену более доступной. Здесь Анфертьев не был первооткрывателем.
Началось, как и все в жизни, очень просто. Каждый день, проходя через бухгалтерию, Анфертьев постепенно привыкал к Сейфу, как привыкает дворник зоопарка к тигру — он видит его постоянно, кормит, выгребает из-под него все, что положено. Сейф стал для Анфертьева таким же привычным предметом, как и пошарпанные канцелярские столы, расшатанные стулья, обвисшие шторы. Как и для того же дворника — тигр, гроза джунглей, рыкающее желтоглазое чудище, ничем не отличался от верблюда или козла. Все хотели жрать, все гадили и презирали его, своего кормильца.
Болтая о разных пустяках со Светой Луниной, любуясь ее свежим лицом, ее волнением и улыбкой, он почти бездумно ковырял пальцем отваливающуюся грунтовку на Сейфе, трогал ручку, привыкал к ее холоду. Откуда было знать Вадиму Кузьмичу, что за внешней добродушностью сундука таилась опасность, смертельная и необратимая. Не знал Анфертьев, что само дыхание железного ящика привораживает, околдовывает и освободиться потом от его власти дано не всем.
Долгое время мерцающие в крамольной глубине Сейфа розоватые, зеленоватые, желтоватые пачки мало трогали Анфертьева. Но потом он стал любоваться ими, отмечая художественный вкус создателей этих самых известных и распространенных картинок века. И неизбежно наступил момент, когда Анфертьев понял, что уже не может смотреть в манящую глубину Сейфа, как прежде, равнодушно. Теперь он опасливо косился в сторону его распахнутого зева, стараясь не подходить слишком близко, боясь, что Сейф может попросту втянуть его в себя, как это делает магнит со слабодушными канцелярскими кнопками, скрепками, булавками. А Сейф, почувствовав его слабинку, все чаще показывал Вадиму Кузьмичу свое нутро, привораживал, вызывая в душе азарт, жажду риска, стремление ощутить озноб страха. А потом, лязгнув железной челюстью, Сейф захлопывал свою квадратную зловонную пасть, и только оставленные Светой ключи болтались на кольце, звеня и поддразнивая.
О, сколько в мире дразнящих вещей! Недоступных, а потому прекрасных и соблазнительных! Вы помните слепящую женскую улыбку, вызвавшую в ваших подсознательных глубинах генный трепет? Не ищите причину, вам не дано ее найти. Наслаждайтесь этой тревогой, пока она еще посещает вас. А набегающая морская волна, усыпанная раздробленным солнцем, волна Коктебеля и Пицунды, Анивы и Азова! Вовушка мог бы добавить: «Это было совсем недалеко от Гранады, мы проехали всего час на автобусе, и море, Средиземное море распахнулось перед нами, как черт знает что!» А прошуршавшие мимо вас «Жигули», а роман в суперобложке, на которой начертано хорошо знакомое вам ненавистное имя скороспелого классика!
Оставим это… Согласимся — в мире много будоражащих вещей.
Анфертьев уже не мог шутить со Светой, как раньше, — беззаботно и легко. Что-то сковывало его, угнетала тикающая где-то рядом адская машинка. А Сейф снисходительно наблюдал за ними и даже прикинулся, что не заметил, как Вадим Кузьмич подарил Свете ворох ее портретов. Никто и никогда более не сделает Свете таких снимков, не быть ей красивее, моложе и нежнее, чем это удалось сделать Анфертьеву. И все, кто окажется рядом с ней через годы, едва увидев эти отпечатки, будут ахать восторженно, соболезнующе — что делает с нами жизнь!
— Ты бесстыжий, Вадим! — сказала Света.
— Почему?
Света не стала ему говорить, что в снимках увидела и собственную грудь, которую Анфертьев выпукло осветил косыми лучами солнца, и вырез на платье, куда он умудрился заглянуть своим настырным объективом, и ее взгляд — проницательный человек мог найти в нем многое.
— Это не бесстыдство, Света, это мастерство.
— Возможно. Но какое-то оно у тебя… узконаправленное.
— Да, оно в основном на тебя направлено.
— Кажется, ты мне льстишь…
— Я готов этим заниматься постоянно.
Никого, кроме Сейфа, не было в бухгалтерии, когда Света, отодвинув в своей сумочке тяжелую связку ключей, вынула из-под нее маленький пакетик и, робея, вручила его Вадиму Кузьмичу — по молодости лет не приходилось ей еще делать мужчинам подарки.
Анфертьев взял пакетик с опаской — слишком большое значение он придавал галстукам, чтобы бездумно обрадоваться подарку. Но еще больше он боялся за Свету — вдруг она купила какую-нибудь зеленовато-коричневую кикимору! Но нет, Анфертьев облегченно перевел дух, и не столь уж частая улыбка озарила его не столь уж молодое лицо. Не было в безбрежной Москве лучшего галстука, нежели этот лоскуток из дружественной Сирии. По упругой ткани тускло-синего галстука изредка, как бы случайно, как бы играя, пробегали алые проблески. Так посверкивали зарницы на горизонте поздними сумерками лет двадцать назад, когда Анфертьев был молод, глуп и счастлив. Он благодарно обнял Свету, ощутив на секунду ее худенькие плечи. Худенькие? Нет, это неправильно. Просто плечи у Светы, как и она сама, были совсем молодыми. Вадим Кузьмич отвык от таких плеч, даже забыл, что они могут быть такими. Не сдержавшись, он поцеловал Свету в щечку, а потом целую неделю клял себя — в последний момент понял, что девушка была готова к большему, она не собиралась убирать губы…
Потеряв всякую осторожность и способность предвидеть будущее, Анфертьев набросил галстук на отсвечивающую бронзой ручку Сейфа и отошел на несколько шагов, чтобы издали полюбоваться подарком. Не знал он тогда, что этим навсегда связывает свою судьбу с железным ящиком. Но что делает Анфертьев дальше! Он затягивает на шее, на своей шее галстук, еще хранящий холод Сейфа. Даже Света не почувствовала опасности — она была слишком взволнованна.
Простите, но Автор хочет ненадолго вернуться к плечам Светы, поскольку чувствует, что сказал о них явно недостаточно. Они достойны отдельного повествования, но мы ограничимся кратким отступлением о том незабываемом моменте, когда Анфертьев восхитился галстуком, а еще больше Светой, непосредственной и открытой, зарабатывающей двухлетний стаж для поступления в высшее учебное заведение, которое не имело бы ничего общего ни с сейфами, ни с квитанциями, ни с накладными, чеками, расписками. Обычно пишут о глазах девушки, о ее губах, иногда отмечают грудь, бедро, Автору известно произведение, где весьма восторженно описаны девичьи подмышки, но мы уклонимся от этого проторенного пути. Описание всевозможных ложбинок и выпуклостей, изгибов и линий Светы Луниной было бы святотатством.
Плечи — вот самое большее, на что может решиться Автор, и этого ему вполне достаточно. Как, впрочем, и Анфертьеву. Когда он ощутил плечи Светы в своих ладонях, ему в лицо словно бы дохнуло свежим ветерком из далекой юности, когда он был переполнен надеждами и тайнами, когда его, да только ли его, всех нас будоражил поворот улицы в незнакомом городе, когда неделями помнился взгляд девушки, брошенный в нашу сторону из проезжающего трамвая, когда у нас с луной были какие-то отношения, во всяком случае она не была так равнодушна и холодна, как сейчас. Обняв Свету, Анфертьев неожиданно остро почувствовал, что она полна теми тайнами и надеждами, которые когда-то тревожили его, лишая сна, аппетита, довольства, лишая всего, кроме упоительного смятения. И кто знает, может быть, Света помнит его взгляд, брошенный из красноватых сумерек фотолаборатории. Но не пришло, не пришло ему в голову, что холодящий ветерок, который так растрогал его, донесся вовсе не из лунного прошлого, нет, это удовлетворенно вздохнул сумрачный Сейф. Благодаря за подарок, Анфертьев неловко ткнулся в щеку Светы, краешком глаза успев заметить, как дрогнули, потянулись навстречу губы девушки. Она была смелее его, готова была идти дальше. Света немного сутулилась от незначительности своей должности, но Вадим Кузьмич все-таки сумел заглянуть ей в глаза. И знаете, что он увидел? Решимость. Решимость все принять и через все пройти.
В коридоре послышались шаги, и Анфертьев отшатнулся от Светы, причем так поспешно и неловко, что сам устыдился своей опасливости. Но переполошился он вовсе не из страха — даже общее собрание коллектива заводоуправления, посвященное его моральному облику, не испугало бы его. Анфертьева ужаснули собственные недозволенные чувства. И сделал шаг назад… к раскрытому Сейфу. Не стоит искать в этом какую-то неотвратимость, но знамение было. Оказавшись у самого люка, вдохнув густой, настоянный на деньгах воздух, Анфертьев пошатнулся и, чтобы не упасть, схватился за рукоятку двери Сейфа. Ее знобящий холод остался в его правой ладони, как родимое невытравляемое пятно. Ему нестерпимо захотелось услышать грохот массивной двери, ощутить в пальцах поворачивающийся ключ, услышать, как, послушные ему, вдвигаются в пазы стальные стержни запора. Анфертьев с силой захлопнул люк Сейфа и повернул ключ.
— Пошли, — сказал он. — Погуляем. У тебя есть еще пятнадцать минут.
— А у тебя?
— У меня и того больше. Я — вольный художник.
— Совсем-совсем вольный?
— В пределах допусков, которые дают мне должность, общество, мораль.
— А мораль… Тоже допускает отклонения? — спросила Света, когда они уже вышли на тропинку у щели в заборе.
— Уж коли одни и те же поступки могут вызывать и восторг и осуждение… — передернул плечами Анфертьев.
— Какой же вывод можно сделать? — Света улыбнулась задумчиво и отрешенно, как умеют улыбаться красивые девушки. У них это неплохо получается. Кажется, что они стоят над истиной, над смыслом, над судьбой… Что, впрочем, вовсе не исключено. Конечно, вряд ли они стоят над судьбой, но что касается высших истин, смысла жизни, то с этим красивые девушки управляются запросто. Они попросту олицетворяют их и правильно делают. Однако возвращаемся к Свете. — Так какой же все-таки вывод может сделать человек, открывший двусмысленность морали? — на этот раз ее вопрос мы поставим несколько иначе.
— Вывод? — Анфертьев поднял воротничок, сунул руки в карманы плаща и, не застегивая его, с болтающимися концами пояса прошел вперед. — Человек должен поступать по своему разумению, не пытаясь отгородиться от жизни частоколом цитат, лозунгов, тезисов, транспарантов… Словами, которые кому-то показались мудрыми… Вообще, слово «мудрость» мне кажется фальшивым. Человеческие отношения выше всего остального… Всего остального попросту не существует.
— Но разве мудрые откровения не помогают человеческому общению?
— Наоборот. Они все запутывают. Слова вообще мешают общению. Чем больше люди говорят, тем меньше понимают друг друга, тем больше у них недовольства, раздраженности и нетерпимости.
— Как же мне общаться с тобой, Вадим?
— Обними меня, поцелуй куда-нибудь и скажи: «Как же я соскучилась по тебе, дураку…»
— Значит, все-таки мне придется что-то сказать?
— Можешь не говорить. Но тогда поцеловать придется дважды.
— Как легко ты выкручиваешься! — рассмеялась Света.
— Это потому, что я не придаю слишком большого значения словам, я понимаю их ограниченность, понимаю, как легко их истолковать в противоположном смысле, как легко найти в них и возвышенность и низменность… В зависимости от того, кто будет толковать. Я сказал тебе что-нибудь обидное?
— Нет, — Света покачала головой.
— А теперь представь себе, что весь наш разговор слышит Квардаков… Что мы делаем? Мы краснеем.
Анфертьев видел Свету в окружении желтых, красноватых, бледно-зеленых листьев, и солнечные зайчики пробегали по ее лицу, как отблески тайн и надежд. Анфертьев не удержался и мысленно щелкнул несколько раз фотоаппаратом, навсегда врезая в память и конопушки на носике Светы, и отсветы листьев на ее лице, и воротничок белой рубашки из-под темного свитера, и маленький серебряный кулон в виде штурвала — сквозь какие бури он поможет ей пройти, какие рифы миновать, какие бермудские треугольники обойти десятой дорогой? Стоит ему когда-нибудь в будущем, через десять или через двадцать лет, когда Светы Луниной не будет в его жизни, ощутить на лице осеннее солнце, запах осени, приправленный заводской гарью, он обязательно вспомнит этот обеденный перерыв у щели в заборе, и боль необратимости пронзит его. Боль, которую вызывает уходящее время. Каждый раз, вспоминая эту встречу, Анфертьев будет видеть все больше подробностей: уголок воротника Светиной рубашки из модной ныне мятой ткани, кулон, слегка тронутый красной и синей краской, детище Подчуфарина — шестиметровые, сваренные из листовой стали серп с молотом, выкрашенные серебристой краской. Из неимоверной двадцатилетней дали своей памяти он вытащит потускневший снимок и опять увидит, что сапоги на Свете замшевые, на высоких каблуках, ее стеганое пальто розовато-перламутровое, маникюр свеж и небросок, и он снова услышит в ее голосе то неуловимое, что делало его счастливым и безутешным…
— Значит, мораль — понятие растяжимое? — спросила Света, не придавая слишком большого значения своему вопросу. Она подняла с земли кленовый лист, посмотрела через него на солнце, и лицо ее озарилось цветом осени. И в душе Анфертьева дрогнуло и заныло. Скорее всего, это была любовь. Или что-то очень на нее похожее. Анфертьев испугался, он не был готов к смятению и нервной взвинченности, сопровождающим подобные смещения в душе. Но это был приятный испуг. Жизнь, которая ограничивалась заводским двором, щелью в заборе, тридцатью метрами квартиры, сумрачной фотолабораторией, жизнь, в которой самыми большими радостями были свежие рубашки и хороший галстук, вдруг раздвинулась, запреты рухнули, и только легкий прах от них вился на свежем осеннем ветерке. С радостным ужасом Анфертьев увидел, что мир вокруг простирается бесконечно и зовуще. Все рядом, все доступно, достаточно протянуть руку. Он провел ладонью по щеке Светы, и она приподняла плечо, пытаясь задержать его ладонь, прижать к своей щеке.
— Нет, — сказал он, — мораль не растяжимое понятие. Просто его нельзя сводить к толкованию, которое дает очередное начальство.
— Но тогда все очень легко свести к своему толкованию.
— Ну и что? Если веришь в себя, веришь себе… Если твои желания никому не грозят… Разве что собственному растительному существованию… Если это дает тебе ощущение настоящей, насыщенной жизни… И у тебя не корыстные расчеты, а надежды на счастье…
— Но и корыстные расчеты могут обещать счастье, — возразила Света, не отпуская руку Анфертьева.
— Если счастье в корысти… Много ли оно стоит?
— Какова корысть, — усмехнулась Света.
— Мой самый корыстный расчет заключается в том, чтобы пройти по этой тропинке еще метров сорок, и тогда бледные лица, приникшие к окнам бухгалтерии, скроются за листвой.
— Почему им так любопытно?
— Они лишены чего-то подобного.
— Но это же страшно?
— Конечно.
— Нас осуждают?
— Осуждают меня.
— Почему?
— Я старше, я мужчина, я женат… А ты — моя жертва. Они боятся за тебя.
— Разве я в опасности?
— Да. Ты отступила от здравого смысла. Вернее, ты еще не отступила, но именно этого они и боятся.
— То, что я сейчас с тобой…
— Они опасаются большего.
— А ты?
— И я.
— Я тоже.
— Это хорошо. Значит, мы не сделаем лишнего.
— А необходимое, естественное, разумное?
— Тебе всегда хочется поступать, как велит здравый смысл?
— Нет. Наверно, это плохо, но далеко не всегда.
— Почему?
— Не знаю… В нем есть что-то от ограниченности. Здравый смысл представляется мне чем-то вроде инструкции. Это как при строгой няньке — всегда хочется поступить наоборот.
— Опасные мысли для служителя Сейфа, — сказал Анфертьев и сразу почувствовал, как что-то напряглось в его душе. Ему показалось, что он услышал скрип раздавленных паркетин под чугунными ногами Сейфа, удовлетворенный лязг стальных стержней в его глубинах. Анфертьева охватило ощущение, будто он должен вспомнить что-то, увидеть, понять, будто в эту самую секунду происходит очень важное и необходимо сделать еще небольшое усилие, напрячь какие-то силы в себе и увидеть нечто — судьбу, будущее, итог. Анфертьев закрыл глаза, сжался, пытаясь вызвать из подсознания зреющее предчувствие. Но нет, не удалось. Он перевел дыхание, утешаясь тем, что ощущение повторится и тогда, кто знает, может быть, ему повезет больше.
А вечером Анфертьев рассказывал Таньке сказку.
Танька была для него чем-то вроде компаса. Не зная, как поступить, в какую сторону склониться, Вадим Кузьмич вспоминал дочь, и ложное отпадало само. Он не пытался вообразить, как поступила бы на его месте Танька, ему достаточно было представить ее круглую мордашку, синие глаза, горевшие ожиданием необычного, чтобы сразу обнаружилась фальшь в словах, поступках, решениях…
Так вот сказка…
Танька (лежит в своей кроватке, сдвинувшись к самой стенке):
— Пап, садись! Здесь много места, садись. Вот так… Тебе удобно? Не тесно? А то я могу еще подвинуться… Сказку, пап!
Вадим Кузьмич (присаживается):
— А может, завтра?
Танька (с отчаянием, скорбью, мольбой):
— Пап!
Вадим Кузьмич:
— Ну, хорошо… Значит, так… Жила-была девочка. Звали ее Маша. Пошла она однажды в лес и заблудилась…
— Нет! Я знаю. Нашла она домик, а в нем жили медведи, их не было дома, она все съела, стул сломала, спать завалилась, а подружки без нее вернулись… Нет-нет, не хитри!
— Ладно… Ты не слышала про ежика, у которого иголки не выросли? Нет? Ну, слушай. Родился однажды в темном дремучем лесу…
— Там и волки были, и медведи, и змеи поганые, да?
— В том лесу много чего водилось — бурундуки, кроты-подземельщики, лисы кровожадные…
— И лешие, и кикиморы болотные?
— Леших там было видимо-невидимо. Так вот, родился в том лесу маленький ежик. И оказалось, что у него нет ни одной иголки. Что тут делать? Ежик подрос, ему погулять хочется, а мама не пускает, потому что любой зверь его сразу же съест. И вот как-то утром, когда мамы дома не было…
— Она, наверно, ушла на базар за картошкой?
— Да, скорее всего. Только мама скрылась за деревьями, ежик выскочил из-под пня и бегом в лес. И вдруг навстречу ему...
Танька (закрывает рот руками):
— Волк?!
Вадим Кузьмич:
— Нет, не волк. Заяц. Спрашивает заяц: «Где же твои иголки? Как же ты не боишься на своих коротких лапках бегать по лесу один, да еще без иголок?» — «Что же делать, — отвечает ежик печальным голосом, — не выросли иголки». — «Плохи твои дела, — сказал заяц, — не знаю даже, как тебе помочь. Будь у тебя ноги подлиннее, вроде моих, ты мог бы удрать от кого угодно, а так… Не знаю, не знаю». И ускакал.
— Почему же заяц не посадил ежика себе на спину и не отвез домой?
— Ежик не хотел домой, он только вышел погулять. Идет он дальше, старается под кустами пробираться, в густой траве, но едва оказался на тропинке, увидел, что навстречу ему летит ворона. Увидела она ежика…
— А вороны едят ежей?
— Нет, что ты! Но она была очень болтливая, эта ворона, и могла рассказать всему лесу, что видела ежика без иголок. Тогда звери бросились бы искать ежика и, конечно, нашли бы и съели. Приземлилась ворона на тропинке и с удивлением смотрит на ежика одним глазом. Потом спрашивает: «Ты кто такой?» — «Ежик, — отвечает тот. — Только у меня иголки не выросли». — «А почему тебя еще никто не съел?» — опять спрашивает ворона.
— Какая нахальная!
— Они такие. «А потому никто не съел, — говорит ежик, — что меня еще никто не видел». — «Тогда тебя обязательно кто-нибудь съест», — сказала ворона. Оттолкнулась лапами своими когтистыми от тропинки и улетела.
— А почему она его не пожалела?
— Потому что это была глупая и злая ворона.
— Она, наверно, работала у лешего?
— Очень может быть. Ну так вот, ворона улетела, а ежик идет дальше.
— У меня прямо сердце изболелось за этого ежика.
— Слушай дальше. Идет он, идет, принюхивается к запахам лесным, присматривается что к чему и вдруг видит, что на него сверху…
— Орел?!
— Нет, белка. Спрыгнула с дерева прямо перед ежиком, обежала вокруг, остановилась. «Ай-яй-яй! — говорит. — Как же тебе не страшно в таком виде по лесу гулять?»
— Какая хорошая белка!
— «Почему же не страшно? — отвечает ежик. — Еще как страшно, но что делать, если у меня иголок нет?» — «Придется тебя выручать», — говорит белка. Прыгнула она на дерево, обломила веточку сосны с самыми длинными и острыми иглами и бросила ежику. «Носи, — сказала она ему, — на спине, и никто не догадается даже, что это не твои иголки».
— И однажды ежик забыл веточку дома, или ее унесло ветром, или украла ворона, а может, медведь наступил на нее лапой и сломал… Ой, наверно, с ежиком что-то случилось! Ты мне сразу скажи: его никто не съел?
— Ежик очень берег сосновую веточку и никогда с ней не расставался. И вот однажды, уже в конце лета, идет он со своей веточкой по знакомой тропинке, и вдруг на него сверху…
— Знакомая белка?!
— Она самая. Спрыгнула с дерева на тропинку, поздоровалась с ежиком и спрашивает: «Что ты, — говорит, — несешь на спине?» А ежик удивляется: «Как, — спрашивает, — что? Твою веточку несу, чтобы никто не догадался, что у меня иголок нет». Тут белка как расхохочется, лапками за живот схватилась, на тропинку упала, остановиться не может…
— Выросли! Ура! Я догадалась! У него за это время выросли иголки, а он даже не заметил! Ну и глупый ежик! Все-все, дальше не надо, дальше я сама все знаю. Иди спать, пока-пока, спокойной ночи! Ежик, наверно, боялся к зеркалу подойти, чтобы не видеть, какой он страшный и некрасивый. А лисица однажды решила, что он в самом деле без иголок, что они у него ненастоящие — вороне поверила. И хвать его за спину! А иголки оказались настоящими. Как закричала лиса диким голосом, как отпрыгнула! И целый месяц ни с кем не разговаривала, потому что у нее язык распух и даже во рту не помещался. Вот что с ней было! И тогда она решила, что ворона посмеялась над ней и нарочно сказала, будто у ежика нет иголок. Лиса подстерегла ворону, бросилась на нее и вырвала весь хвост, та еле успела в воздух подняться. А когда ворона прилетела к лешему и пожаловалась и тот узнал, кто испортил его ворону, он нашел лисицу, да как топнет, да как закричит по-человечьи! А в это время по лесу гуляла девочка Маша или, например, я, Таня. И я услышала человечий голос, вышла из кустов, а на полянке стоит леший, из ушей у него мох растет, в руках палка суковатая, а вместо ног копыта лошадиные. Увидел меня леший, застеснялся, что он такой некрасивый, сразу пропал с глаз и очень переживал всю ночь, вздыхал и даже плакал…
С этими словами Танька засыпает.
Как-то в фотолабораторию зашла Света, радостная, румяная с улицы, вошла и тут же увидела ворох снимков — накануне Анфертьев, проходя между столами и пощелкав своей машинкой, снял обитательниц бухгалтерии. Он поставил на аппарат телеобъектив, и женщины не ожидали, что он, фотографируя издали, сумеет каждой заглянуть в глаза. Света схватила снимки и выбежала, торопясь порадовать всех, порадоваться со всеми.
А на подставке увеличителя осталась связка ее ключей.
С застывшей улыбкой, словно подчиняясь чужому приказу, Анфертьев взял аппарат и несколько раз сфотографировал ключи, отметив краешком сознания, что рядом лежит мерная линейка кадрирующей рамки и при желании можно точно воспроизвести размер ключа. Потом все с той же рассеянной улыбкой, подчиняясь странному существу, поселившемуся в нем, прикрыл дверь и выключил свет. Бесшумно, быстро и верно двигаясь в красном сумраке, Анфертьев подсунул под ключи лист фотобумаги, на секунду включил увеличитель и спрятал бумагу в черный пакет. Проявив его, он получит на засвеченном фоне белый контур ключей, до последней заусеницы передающий их форму и размер. Это невинное вроде бы действие заставило бешено колотиться его сердце, толкая явно избыточную кровь в мозг, в руки, в легкие…
Успокоившись, Анфертьев вышел в бухгалтерию принимать восторги и умиления женщин, которых фотографировали разве что на паспорт. Они привыкли к собственным застывшим физиономиям и уже не представляли, что могут выглядеть иначе. Усмешки, ухмылки, улыбки — а Анфертьев умел получать на снимках живые лица — озадачивали женщин. Они не представляли, каковы они за своими столами, заваленными бумагами, в схватках с посетителями. Зеркала не давали им полной картины, поскольку они смотрели на себя своими же глазами. А тут на больших, играющих бликами фотографиях они были такими, какими их увидело холодное фиолетовое око аппарата.
Разобрав портреты, женщины уставились на них, притихшие и обреченные. Несмотря на годы, килограммы и обязанности, каждая оставалась немного той, какой была когда-то, когда по небу металась сумасшедшая луна, когда визжали тормоза и лились слезы, когда в воздухе носились телеграммы с роковыми словами и вся жизнь зависела от взгляда, и все это, и все это уносилось в какую-то счастливую прорву…
Куда деваться, обычная фотография может заставить нас усомниться в тех достоинствах, которыми якобы обладаем, мы радуемся и страдаем, мстим и печалимся, не представляя даже, что являем собой со стороны. А не защитное ли это свойство, дарованное природой? Придумываем себе облик, годами совершенствуем его, уточняем, украшаем, не замечая, что давно уже не имеем с ним ничего общего…
Но здесь все было гораздо проще — женщины ужаснулись тому, как быстро ушли годы. В душе, как и все мы, они оставались молодыми, любимыми, свои первые свидания, свадебные платья, мужскую нетерпеливость помнили свежо и больно. Нет-нет да мелькала у них шальная надежда: может быть, все ушло не насовсем, может быть, кое-что еще вернется ненадолго… Теперь поняли — не вернется. Женщины выдвигали ящики столов и смотрели на фотографии, привыкая к своему облику и страшась его. И даже у железной Зинаиды Аркадьевны откровенная беспомощность отразилась на лице, едва она увидела свой портрет — квадратная фигура, заполнившая проем двери, массивные ноги, тощий узелок волос, стянутых на затылке, тесное цветастое платье и ворох, оскорбительно громадный ворох бумаг под мышкой. Она укоризненно посмотрела на Анфертьева, и он не выдержал, опустил глаза перед ее скорбью по самой себе. Но главбух тут же взяла себя в руки. Скрипя паркетинами, раздвигая попадавшихся на дороге женщин, Зинаида Аркадьевна прошла к столу Светы и посмотрела на ее снимки. На обратном пути нашла глазами Анфертьева и отвернулась, устыдившись своего открытия — в бухгалтерии поселилась любовь.
— А знаете, Вадим Кузьмич, я решила вам помочь.
— Говорите скорее, а то мне страшно! — быстро сказал Анфертьев.
— Я добьюсь, чтобы Подчуфарин выделил вам лабораторию с отдельным входом.
— Спасибо… Но вы лишите меня такого коллектива, Зинаида Аркадьевна!
— Никто не мешает вам заходить сюда когда угодно.
— Но у меня не будет повода!
— Врете, Анфертьев. Повод у вас уже есть.
И Зинаида Аркадьевна решительно закрыла за собой картонную дверцу. В первый момент она возмутилась бесстыдством Анфертьева, наивностью Светы, но потом спросила себя: хотелось бы ей, чтобы между ними все кончилось? И честно ответила: нет. Вот прекратятся переглядки между кассиршей и фотографом, и что-то погаснет в бухгалтерии, погаснет в мире и в ней самой, в такой непривлекательной женщине. Вмешайся она, наведи порядок, растащи по углам этих потерявших разум людей… И счетоводы, учетчики, бухгалтеры ее осудят. Молча, про себя, но осудят, и проявится это разве что в подчеркнутой исполнительности. Да, в ее ведомстве будет чище, но понимала Зинаида Аркадьевна, что уважения к ней не прибавится, а чистота будет так тесно граничить со стерильностью, что трудно будет и разобраться, где одно, где другое. Стерильность — это уже медицина, болезнь, смерть. До этого в своих рассуждениях Зинаида Аркадьевна не доходила, но бабьим своим, жалостливым и цепким умом понимала — вмешиваться не надо.
А Анфертьев с грустью сознавал, что, если возникнет надобность осудить его за безнравственность, за вредные взгляды или нехорошие слова, эти женщины, сейчас такие растроганные и благодарные, будут к нему безжалостны. В своем дружном осуждении они увидят некое достоинство, проявят сознательность и заслужат одобрение руководства. Когда их соберут вместе и из президиума строгим голосом спросят, как с ним, с Анфертьевым, с прелюбодеем, поступить, они поднимут руки в нужный момент и единогласно утвердят нужное решение. И будут радоваться, что избавились от распутника, очистили свои ряды и теперь уже ничто не помешает им высокопроизводительно трудиться, двигаться дальше, вперед и выше. И вряд ли кому в голову придет спросить у той же Светы, осуждает ли она его, раскаивается ли, нуждается ли в такой всеобщей защите… Потом, встретив его, вышвырнутого, оглянувшись, посочувствуют ему, о жизни расспросят, может быть, даже в гости позовут. Жестокость и жалостливость всегда соседствуют и мило уживаются в одной душе.
Анфертьев так ясно представил себе это будущее мероприятие, так остро ощутил его, будто только что спустился с позорных подмосток. Он видел залитое слезами лицо Светы в первом ряду, звенели в его ушах взвинченные, захваченные охотничьим азартом голоса женщин, которые сейчас смотрят на него с умилением и подумывают, не сброситься ли по полтинничку и не купить ли ему бутылку в благодарность за прекрасные снимки…
А может быть, Анфертьев предвидел будущее? Почему бы и нет? Правда, в этом могут увидеть произвол и неразумную щедрость Автора, но кто мешает нам допустить, что сверхъестественные возможности Анфертьева — результат знания нравов и обычаев, по которым живет общество? А прибавьте пристальный взгляд фотографа, который вот уже два десятилетия смотрит на людей через прицел видоискателя и готов каждую секунду нажать на спусковой крючок, едва только человек покажет свое истинное лицо. Анфертьев умел поймать то мгновение, когда напускная значительность или притворное добродушие ослабевали и сквозь разорванные тучи лицемерия показывались истинные черты злобы и зависти, любви и преданности. О как колотилось в это время его сердце и как невесомо вздрагивал палец на спусковом крючке! Он заходил к человеку с одной стороны, с другой, не отрываясь от прицела, приближался и отдалялся, замирал и ждал, и в тот миг, когда человек, раздосадованный настырностью фотографа, переставал управлять своим лицом, срабатывал затвор аппарата.
Согласитесь, работа не для простачка. Так стоит ли удивляться восторгам, которые вызвали снимки в бухгалтерии, стоит ли удивляться тому, как быстро эти восторги превратились в оцепенелость — женщины увидели себя такими, какими их не могло отразить ни одно зеркало.
Отулыбавшись и откланявшись, Анфертьев вернулся в свою каморку, заперся и сел, не в силах оторвать взгляд от черного, сверкающего хромом, никелем, кожей, стеклом и еще черт знает чем фотоаппарата. В его глубинах, на не проявленной еще пленке, уже существовало изображение Ключа. И на фотобумаге в черном конверте таился скрытый, как бы несуществующий, чертеж.
Так был сделан первый шаг.
Его можно было назвать даже озорным, но что-то сдвинулось в сознании Анфертьева, поселилась смутная тревога, ощущение надвигающейся опасности. Ему захотелось продлить это незнакомое состояние, поиграть с ним. Был краткий миг, когда он чуть было не вскрыл черный пакет и не засветил изображение Ключа, потом возникло предчувствие, что, чем ближе он подойдет к Сейфу, тем труднее будет остановиться, что уйти из его силовых полей, выбраться из гиблой зоны окажется невозможным…
Но ведь Света как-то управляется с этим облупленным чудовищем, по ней не видно, чтобы она так уж была им подавлена. Значит, можно приручить его и заставить выполнять нехитрые упражнения, как это делают слоны в цирке — на задние ноги поднимаются, обнажая большое, как дирижабль, брюхо, даже на одну ногу умеет становиться серая громадина с маленькими настороженными глазками. Публика в восторге, дети счастливы, клоун катается от хохота, гремит оркестр, а дрессировщик незаметно вытирает пот со лба…
Тяжело.
— Авось, — сказал Анфертьев и погасил верхний свет.
В привычном красном сумраке он, не колеблясь, вынул из пакета лист и бросил в ванночку с проявителем. Через несколько секунд бумага почернела, а в центре остался белый контур связки ключей. Вот кольцо, ключ от комнатки, которую снимает Света, вот ключ от бухгалтерской двери, а вот и он…
Даже здесь, в сумеречном свете лаборатории, видна его тяжесть, чувствуется холод стержня и толстой, со сложным рисунком бородки. Анфертьев ополоснул отпечаток в воде и бросил в закрепитель. Погасив и красный свет, он уже в полной темноте, скрывшись от самого себя, вынул пленку из фотоаппарата и проявил ее. Ключи, как он и ожидал, получились вполне прилично. Была в кадре и линейка с миллиметровыми делениями.
Вадим Кузьмич на ощупь находил нужные растворы, бачки, баночки, включал и выключал воду, промывал пленку, и темнота, в которой он и сам был растворен, как бы скрывала сущность его действий. Однако, когда вспыхнул белый свет, на столе лежали два снимка с четким изображением Ключа. Все так же замедленно, со странной, блуждающей улыбкой Вадим Кузьмич накатал снимки на стоявшее в углу стекло с двух сторон. Даже если бы кто-то страшно любопытный и коварный заглянул в лабораторию и обшарил бы ее всю, то увидел бы лишь белые подложки снимков. Но и в таком виде Анфертьев не решился оставить стекло на виду — он задвинул его между стеной и тумбой стола. Там, правда, снимки будут дольше сохнуть, отвалятся лишь завтра, зато до утра он будет чист и честен. Вырезав из пленки кадр с ключами, он смыл изображение горячей водой и, убедившись, что пленка прозрачна, бросил ее в корзину для мусора. Еще раз осмотрев лабораторию, вышел усталый и опустошенный.
— Идешь обедать? — спросила Света.
— Что? — не понял Анфертьев. — А, обедать… Да, конечно.
Анфертьев подошел к Свете, подождал, пока она закроет Сейф, вслушался в невидимый скрежет стальных стержней запора. Положил руку на угол, не случайно положил, а как бы привыкая к нему. Так, наверно, дрессировщик, приручая зверя, осторожно касается его сквозь прутья решетки, чтобы успеть отдернуть руку, едва только дрогнет верхняя губа зверя, прикрывающая клыки, и донесется из нутра нарастающий рык.
Сейф спокойно отнесся к этой вольности, не проявив недовольства или раздражения. Казалось, он не замечает присутствия Анфертьева. А может, прикосновения Вадима Кузьмича были ему приятны? Стальная громадина стояла притихшей, даже покорной. Впрочем, как по морде медведя нельзя предугадать намерения зверя, так и по Сейфу трудно определить его настроение. Анфертьев смелее тронул бронированную дверь, ощущая пальцами шероховатости отпавшей краски, заусеницы и сдиры металла, но, когда коснулся отверстия для Ключа, невольно отдернул руку. Из темной узкой щели дохнуло жаром больших денег. Анфертьев прислушался к себе — нет, лежащие там, в темноте, тугие пачки не трогали его. Разумом он осознавал, что в Сейфе много денег. Но и только. И только.
Пока Света складывала бумаги, собиралась, надевала пальто, Анфертьев стоял, прислонившись спиной к Сейфу, и наконец услышал, как тот удовлетворенно перевел дух, словно сказал про себя: «Ну вот, давно бы так…» В бухгалтерии, кроме них, никого не было, и едва прозвучали эти слова, Света обернулась.
— Ты что-то сказал? — она заранее улыбалась его ответу.
— Я сказал — давно бы так, — неожиданно произнес Вадим Кузьмич и почувствовал, как Сейф ухмыльнулся, пошевелил какими-то своими рычагами. — Давно бы тебе так надевать этот шарф. Вокруг шеи.
— Я всегда его так надеваю, — недоуменно проговорила Света.
— Значит, сегодня он идет тебе как никогда, — Анфертьев холодновато посмотрел в смеющиеся глаза Светы. В Сейфе опять что-то одобрительно скрипнуло. Сам того не желая, Вадим Кузьмич оказался в сговоре с этим железным сундуком, теперь оба они как бы выступали против Светы. Сейф заранее знал о своей победе, и в его уверенности не оставалось места для колебаний Анфертьева. «Все равно последнее слово будет за мной!» — зло подумал Вадим Кузьмич. Он протянул руки к Свете под невинным предлогом поправить воротник, но на самом деле хотел коснуться ее щеки, чтобы убить в себе ощущение холода и необратимости. И услышал за спиной утробное: «Ну-ну…»
— Тебе не хочется иногда поговорить с ним? — спросил Анфертьев.
— С кем? — не поняла Света.
— С Сейфом.
— Нет. Да и о чем? Он глуп и жаден. К тому же уверен в каком-то превосходстве над людьми.
— И над тобой тоже?
— Нет. Его чары на меня не действуют. Старый спесивый дурак. Свое дело знает, и ладно, — она беззаботно рассмеялась.
Шагая по подмерзшей тропинке к щели в заборе, Анфертьев попытался вызвать в себе чувство, которое испытал здесь совсем недавно, когда его ладони было так тепло и тревожно. Не получилось. Какая-то раздражающая неопределенность поселилась в нем.
С некоторых пор обычные маршруты прогулок Анфертьева изменились, он стал захаживать в инструментальные магазины, причем выбирал центральные, где всегда много народа и на него наверняка никто не обратит внимания. Сев как-то в троллейбус, он по Садовому кольцу добрался до Цветного бульвара и здесь купил небольшие тисочки, которые назывались не то детскими, не то школьными. Они оказались вполне надежными и удобными, их можно было привинтить к подоконнику, к столу, к балконной планке. Обратно он ехал, чувствуя себя не то разведчиком, не то преступником, за которым давно охотится милиция. Это состояние нравилось ему необычностью и безопасностью — никто не мог упрекнуть его за покупку. Подумаешь, тисочки! Но в то же время, в то же время…
Снова оказавшись на Цветном бульваре, долго толкался в инструментальном магазине, слушая разноязычную речь, — иностранцы расхватывали инструменты, от напильников до электродрелей и станков для обработки дерева. Говорили, что там у них, за бугром, эти вещи куда дороже. В общем, миновали времена, когда наши гости чемоданами увозили матрешек. Ныне они охотно платят за превышение груза, но предпочитают брать полезные вещи.
На этот раз Анфертьев ничего не купил. Выйдя из магазина, он заглянул на рынок, прошел мимо южных фруктов, мимо специй и цветов, мимо нагловатых смугловатых продавцов. К нему не обращались, ничего не предлагали, не вертели у него перед носом бугристыми гранатами, килограммовыми грушами, хурмой и чурчхелой. Анфертьев понял, что плащ с коротковатыми рукавами, поднятый воротник и руки в карманах позволяли этим психологам из южных республик безошибочно определить — здесь он человек случайный. Крутыми сретенскими переулками он поднялся к улице Кирова, потолкался на Главпочтамте, а едва оказавшись на улице, тут же направился в инструментальный магазин и, не таясь, не колеблясь, купил стальное полотно и наждачную бумагу для зачистки металлических поверхностей.
Рассовав покупки по карманам, он медленно прошел вдоль всей улицы Кирова, минуя магазины пластинок, хрусталя, книг. По подземному кафельному переходу пересек площадь Дзержинского и поднялся у «Детского мира». В инструментальном отделе Вадим Кузьмич убедился, что и здесь можно кое-что найти, но покупать ничего не стал, отложив на будущее. Вполне возможно, что в этом новом пристрастии проявились наследственные качества, таившиеся в нем: как-никак, а отец его, Кузьма Анфертьев, работал на заводе металлургического оборудования и всю жизнь имел дело с обработкой металла.
Вадим Кузьмич прекрасно понимал, что тисочки-молоточки далеко не забава. Теперь, когда у него были снимки, а точнее — чертежи Ключа, он приблизился к той, едва ли не последней черте, за которой простирались статьи Уголовного кодекса. Кстати, он приобрел и кодекс, увидев его случайно в магазине юридической литературы. И нашёл слова, написанные специально для него: хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах независимо от способа хищения наказывается лишением свободы на срок от восьми до пятнадцати лет с конфискацией имущества, со ссылкой или без таковой, или смертной казнью…
Или смертной казнью. Вот так.
— А ты изменился, — сказала ему однажды Наталья Михайловна, оборвав какой-то тягостный разговор.
— Изменился? — Вадим Кузьмич был удивлен. — Что ты имеешь в виду?
— Ты стал другим. У тебя появилось второе дно.
— Это хорошо или плохо?
— Не знаю. Пока еще не знаю, — Наталья Михайловна посмотрела мужу в глаза. — Тебя что-то беспокоит, ты все время о чем-то думаешь. И молчишь.
— Почему же я молчу… Мы с тобой очень мило беседуем и на личные темы, и на общегосударственные, затрагиваем иногда международные события, внутренние проблемы нашей державы, которые, я полагаю, достойны самого серьезного внимания. Взять хотя бы развитие нечерноземной полосы, Продовольственную программу, борьбу с пьянством, которая последнее время приняла небывалый размах…
— Вот видишь, сколько ты произнес слов, чтобы уйти от главного, — улыбнулась Наталья Михайловна.
— Ты считаешь, что пьянство — тема недостаточно важная?
— Да. Я уверена, что у тебя на уме есть кое-что посущественней.
— Ты говоришь крамольные вещи, Наталья. За это не похвалят. Тебя не поймут.
— А ты, ты понимаешь меня?
— Годы совместной жизни дают мне основания…
— Кончай кривляться. Ты уходишь от разговора, Анфертьев. И это убеждает меня в том, что я попала в точку.
— Ты, Наталья, попала пальцем в небо. У каждого человека есть второе дно. А если его нет, это плохо. Значит, человек пуст, поверхностен, очевиден. Как сказал лучший, талантливейший поэт нашей эпохи — тот, кто постоянно ясен, по-моему, просто глуп.
— Нет, Анфертьев, ты не глуп. Тебя не назовешь сильным, тебя нельзя отнести к удачливым. Тщеславие у тебя тоже довольно ограниченно. Но ты не глуп.
— Ошибка, Наталья. Ошибка. Я очень тщеславен. Мое тщеславие настолько велико, что я не вижу вокруг возможностей накормить его, ублажить. Только поэтому оно меня и не беспокоит. Оно в спячке, как медведь в берлоге. Лучше его не тревожить. Если я буду ходить с гордо вскинутой головой, громко орать, хохотать, перекрывая гул родного завода, если товарищ Подчуфарин будет перебегать через дорогу, чтобы поздороваться со мной, — все это, вместе взятое, не удовлетворит моего тщеславия. И должность директора нашего завода меня не прельщает. Мне этого слишком мало, чтобы насытить мою гордыню, мое самолюбие!
— Ты это серьезно? — озадаченно спросила Наталья Михайловна.
— Вполне, — Анфертьев твердо посмотрел ей в глаза. — Если я как-то развеял твои сомнения о втором днище, считай мое заявление явкой с повинной.
— Нет, не развеял, — Наталья Михайловна молча разобрала постель, разделась и забралась под одеяло. — Мои подозрения усилились, — добавила она, беря в руки газету и надевая очки. — Настолько, что я начинаю бояться за тебя, Анфертьев.
— Не надо за меня бояться, — ответил Анфертьев. — Пока не надо. Авось.
— Ты ничего к этому не добавишь?
— Мне нечего добавить.
— Ложись.
— Ложусь. Свет выключать?
— Выключай, — Наталья Михайловна бросила газету на пол. — Что ты задумал? — спросила она уже в темноте.
— Так… Пустяк. Небольшой Кандибобер.
— Я, кажется, совершила ошибку, — медленно проговорила Наталья Михайловна. — Твое шутовство я принимала за слабость.
— Это не шутовство. Это беззаботность. Ведь я не думал, чем бы накормить свое самолюбие, чем бы его напоить, чем порадовать. Я не удручен дурными расчетами о продвижении по службе, поскольку не вижу даже далеко впереди себя должности, которую хотел бы заполучить. Возможно, я поступал плохо, но я не сушил мозги мыслями о повышении зарплаты, понимая, что это бесполезное и даже вредное занятие. Отсюда шла моя беззаботность.
— Шла? А сейчас?
— Не знаю… Во всяком случае, легкости поубавилось. Может быть, возраст подошел, а может, тщеславие измельчало, — Анфертьев улыбнулся в темноте, заложил руки за голову. — Невероятно, но я стал замечать и пренебрежение, чем бы оно ни прикрывалось, и зависимость, чем бы она ни скрашивалась.
— Ты уже не можешь относиться к этому равнодушно? — спросила Наталья Михайловна.
— Похоже на то.
— Но ведь, как и прежде, тебе ничего не изменить?
— Да, это печально. — Вадим Кузьмич понимал, что столь неопределенный ответ вызовет новые вопросы жены, но ему нравился этот допрос, хотелось выкручиваться, быть искренним и лукавым, хотелось, чтобы разговор о нем продолжался.
— Значит, растет внутреннее напряжение, неприятие, глядишь, поселятся в душе злость, зависть, а?
— Я об этом не думал, но, очевидно, такая опасность существует. Такая опасность всегда существует.
— И ты говоришь об этом так спокойно? Они что, уже поселились в тебе?
— Нет, эти хвори меня еще не беспокоят. Могу заверить, что среди наших друзей и знакомых, на заводе и в твоем научно-микроскопическом институте нет ни одного человека, которому бы я завидовал, место, которого хотел бы занять.
— Это еще придет.
— Не уверен.
— Ты очень изменился, Анфертьев, — проговорила Наталья Михайловна. — И самое верное доказательство — наш разговор. Еще совсем недавно ты не стал бы со мной так говорить. Ты бы отшутился, отмахнулся, рассказал бы анекдот, чмокнул бы меня в щечку, и на этом все бы закончилось. А сейчас… Может быть, ты влюбился?
Анфертьев помолчал, застигнутый врасплох этим вопросом: не влюблен ли он в самом деле? Можно ли его отношения со Светой подогнать под этот диагноз? Он представил себе ее лицо, глаза, губы, которые не решился поцеловать, и напрасно не решился, ощутил в ладонях ее плечи и невольно, сам того не замечая, отодвинулся от горячего бедра Натальи Михайловны. Она с удивлением, даже с некоторой обидой посмотрела на него, но, к счастью, Вадим Кузьмич не мог увидеть в темноте ее глаз, наполнявшихся слезами. Перед мысленным взором Анфертьева в это время стояло светлое лицо кассира на фоне Сейфа, которому она служила и который выдавал ей каждый месяц на все радости жизни, на все кругосветные путешествия, театры и наряды, на картошку и колбасу, на автобус, духи и мороженое, на перчатки, колготки, дубленки и шубы, на парикмахерскую, квартплату, на южные моря и северные озера, на кефир и чай, на галстук для Анфертьева и цветы для себя — сто рублей. Их едва хватало на столовское питание и проездной билет в трех видах общественного транспорта.
— Ты мне не ответил, — напомнила Наталья Михайловна и повернулась, проведя лицом по подушке и смахнув слезы слабости и обиды.
— Не влюбился ли я? — Анфертьев улыбнулся в темноту. — Если что-то и переменилось во мне, то не женский пол тому виною.
— А что?
— Трудно сказать… Всегда ли мы знаем, что нас меняет… Сон, который забылся, грубое слово, ласковый взгляд, победа, которую никто не заметил, поражение, которое не тронуло тебя самого…
— Все это слишком умно, Анфертьев, а следовательно, далеко от истины. Давай спать.
— Давай, — охотно согласился Вадим Кузьмич.
Если бы Наталья Михайловна продолжала настаивать на своем вопросе, он мог бы ответить, что да, влюбился. Такой ответ мог показаться вызывающим, оскорбительным, но с некоторых пор Анфертьев ощущал в себе внутреннюю силу, позволявшую ему всерьез относиться к собственному настроению. В его движениях, в словах появилась сдержанность. Он уже не торопился согласиться с кем-то, поддакнуть, засмеяться, когда не видел для этого причины. Стал меньше снимать, все казалось слишком уж незначительным по сравнению с тем, что его ожидало. Какое-то время ему казалось, что эти перемены никого не касаются и никому не заметны. Но вот о них впрямую сказала жена, накануне Зинаида Аркадьевна спросила, не случилось ли чего, а несколько дней назад Света как-то мимоходом обронила: «Какой-то ты не такой!» Анфертьев забеспокоился, хотел было вернуться к прежнему своему поведению, дурашливому и безалаберному, но не смог. А притворяться не пожелал. В бухгалтерии его перемены не вызывали беспокойства, разве что возрос интерес к отношениям со Светой — именно в этом все увидели причину.
Ему приснился Сейф.
Анфертьев вошел в него, как в пещеру, и дверь медленно, с ржавым скрежетом закрылась за ним. В слабом сумеречном свете можно было различить какие-то механизмы, иногда они приходили в движение, грохотали, и в этом чувствовался какой-то зловещий смысл. Анфертьев шел все дальше, проползая под стержнями, карабкаясь по зубчатым колесам, которые вдруг начинали вращаться, грозя каждую секунду перемолоть его. Его преследовало ощущение, что кто-то с улыбкой наблюдает за ним. Но сколько он ни всматривался в темноту, ничего, кроме колес, стержней и рычагов, не видел. Наконец он добрался до места, где должно было быть нечто ценное, ради чего он и вошел в это подземелье. Здесь было не так сумрачно, но свет казался каким-то серым, как бывает на рассвете, когда небо затянуто тучами. Заветное место, где Анфертьев надеялся что-то найти или хотя бы увидеть, оказалось пустым. Он переворачивал разваливающиеся ящики, вытряхивал дырявые мешки, копался в размокших комодах, старых чемоданах без крышек, пытаясь понять, что же он ищет. Анфертьев знал, что стоит ему только найти ЭТО, и он сразу догадается — вот именно то, что ему нужно. Без удивления, словно так и должно быть, он увидел Свету с маленьким ребенком на руках и почему-то твердо знал, что этот ребенок — он сам, Анфертьев, только очень давно. Ребенок тихо плакал и отворачивался, а Анфертьеву смертельно хотелось заглянуть ему в глаза, увидеть, каким он был когда-то. Света старалась спрятать от Анфертьева лицо ребенка, закрыть его плечом, ладонью, какой-то тряпкой. Наконец на какой-то миг из-под ладони Светы он увидел глаза — два ярких синих луча брызнули сквозь ее пальцы. Взгляд ребенка был настолько пронзителен и осуждающ, что, еще не проснувшись, он понял — плохой сон. И громыхающие над головой зубчатые колеса, рухлядь прошлого, рычаги, уходящие в низкое небо, — все это потеряло значение, и он пошел обратно, зная, что и стержни отклонятся в сторону при его приближении, и зубчатки пропустят, и ничто уже в глубинах Сейфа, в этом затхлом нищенском подземелье, его не остановит. Когда он оглянулся, понимая, что делать этого нельзя, то не увидел ни Светы, ни ребенка. И вообще позади него была совсем не та местность, через которую он только что шел. Теперь за спиной простиралась каменистая пустыня, по которой изредка от впадины к впадине пробегали красноватые существа. Они передвигались на двух ногах, но так низко наклонившись к земле, что казалось, будто бегут на четвереньках. Анфертьев ничуть этому не удивился, вроде все так и должно быть. Он долго обивал ноги о камни, стряхивал с себя пыль, снимал паутину с лица, без конца сплевывал. Это было неприятно.
Проснувшись, Анфертьев лежал, глядя в темноту и перебирая подробности сна. Он пытался понять его, увидеть какое-то предзнаменование, но так и не нашел ясного смысла. Пришел к выводу, что истолковать сон можно одним словом — предостережение. Малыш с синим пронзительным взглядом остался там, в пещере, а он выбрался из подземелья, но какой-то пропыленный, отсыревший.
Анфертьев встал, подошел к окну. Начинало светать. По школьному стадиону несколько человек убегали от инфаркта, но убегали так тяжело и лениво, что самый захудалый инфаркт без труда догнал бы их на первом круге, если бы пожелал, конечно. Но видно, в такую рань никто за ними не гнался, и они не торопясь отбывали утреннюю свою повинность. Их бег казался обреченным, словно они знали заранее, что ни от чего им не убежать.
Потом с высоты пятого этажа он увидел человека в длинном черном пальто и старомодной шляпе с обвисшими полями. Человек прогуливал собаку, большую, черную и тоже какую-то обвисшую. Казалось, оба не выспались, шли понуро, неохотно.
«Может, пойдем домой?» — спросила собака, подняв голову.
«Вот докурю, и пойдем».
«Напрасно мы поднялись в такую рань», — проворчала собака, бредя следом за хозяином.
«А тебе-то что… Все равно целый день будешь спать. Если у одного из нас собачья жизнь, то не у тебя».
«Ты что же думаешь, спать вволю — большое счастье?»
«Иногда мне так кажется», — хозяин остановился посреди пустыря, поднес спичку к погасшей сигарете.
«Ошибаешься, — собака брезгливо села на мокрую землю. — Я бы отдала все вываренные кости, холодные макароны, ошметья с вонючей колбасы за твою свободу».
«Это я свободен?! Я вот один у тебя хозяин, а у меня знаешь сколько их? Не успеваю поворачиваться, не знаешь, откуда несется крик «К ноге!», не знаешь, на кого лаять, кому руки лизать, перед кем хвостом пыль мести…»
«Но ты же большой начальник, за тобой машина приезжает…»
«Запомни, дура, чем больше начальник, тем больше у него хозяев. А ты что, хотела бы на машине кататься?»
«Зачем на машине… Мне нравится лапами по мокрой траве, по листьям, по горячей пыли, по свежему снегу…»
«Ну вот, а говоришь, машина…»
«И все-таки тебе лучше… Ты всех своих хозяев можешь послать к собачьей матери. Сам говоришь, что не знаешь, на кого лаять, а кому руки лизать… Значит, тебе решать. Кто тебе мешает облаять кого угодно? Кто тебе мешает руки лизать всем подряд?»
«А зачем? — хозяин по-собачьи потряс головой, стряхивая капли дождя с широких полей шляпы. — Ради вываренных костей и вчерашних макарон?»
«Разве не для этого все в жизни и делается?»
«Но есть и духовные потребности», — неуверенно проговорил хозяин.
«Ты имеешь в виду мокрую траву, подмерзшие листья, горячую пыль проселочных дорог? А зачем тебе это? Какая разница, по какой дороге катятся колеса твоей машины? Ты сыт, тебе тепло, чего еще?»
«Не знаю… Не знаю. Но мне кажется, что я живу уродливо, радуюсь не тому, тороплюсь не туда, добиваюсь не того, встречаюсь не с теми… Иногда меня охватывает страшное подозрение, что я вообще живу не своей жизнью».
«Это как?» — собака подняла голову.
«Не понимаешь?»
«Нет».
«Совсем не понимаешь?»
«Совсем не понимаю. Как это?»
«А вот так… Всунули в первую освободившуюся шкуру, ввели в какие-то коридоры, показали кабинет, квартиру, затолкали в толпу чужих, незнакомых людей и сказали: вот с ними будешь жить и здесь будут все твои радости и огорчения, все восторги, победы и поражения. А истинно близкие, родные мне люди ждут меня где-то в другом месте, ждет любимая женщина, работа… Но нет, я там никогда не появлюсь. Я уже в этой шкуре».
«Чепуха, — сказала собака, махнув хвостом. — Ты просто не побывал в моей шкуре. Твоя шкура та, которая на тебе».
«Возможно», — длинные полы черного пальто колыхнулись, и хозяин, наклонив голову так, чтобы со шляпы падали капли дождя, двинулся дальше.
Маленькие фигурки человека и мохнатой собаки медленно пересекли пустырь и скрылись за углом большого темного дома. Анфертьев стоял у окна, продолжая их разговор, находя все новые доводы человеку и собаке, пока не запутался совсем. Тогда он ушел на кухню, поставил чайник на газ, как-то внове вслушался в игру кремлевских курантов, пытаясь найти в их перезвоне ответы на вопросы, которых у него становилось все больше и от которых ему жилось с каждым днем все…
В этот момент Автор почувствовал за спиной учащенное дыхание — так может дышать человек или запыхавшийся, или крайне возмущенный чем-то. И тут же Автор увидел, как к странице из-за его плеча протянулась несколько увядшая рука, украшенная громадным перстнем и алыми ногтями. Автор узнал ее — это была рука литературной оценщицы. Одновременно раздался ее голос. Дама с вежливой издевкой спросила, какое отношение к Анфертьеву имеет эта собачья беседа на пустыре ранним утром. Острый длинный ноготь, укрепленный на конце указательного пальца, пронзил страницу, а хрипловатый голос спросил, не лучше ли Автору вместо того, чтобы переводить время и бумагу на описание паршивой собаки, по которой давно плачет живодерня, не лучше ли ему направить свои усилия на разоблачение духовной убогости Анфертьева, на то, чтобы заклеймить его и предостеречь подрастающее поколение? В жизни Анфертьева, в его прошлом наверняка найдутся случаи, которые докажут, что не сегодня и не вчера стал он на преступный путь, что этот шаг был подготовлен всей предыдущей жизнью…
Автор робко возразил, что Вадим Кузьмич с искренней взволнованностью прослушал утренний перезвон государственных часов, гимн своей Родины, он прошел в своей жизни путь, который прошли и его сверстники, — пионерские лагеря, строительные отряды, субботники и воскресники, первомайские демонстрации, митинги и собрания, посвященные борьбе народов за свободу в различных уголках земного шара, он возводил коровники и крольчатники, выполняя Продовольственную программу…
Обладательница алого ногтя с непонятным Автору ожесточением возразила, что само сочетание имени Анфертьева с этими святыми понятиями звучит кощунственно. Читатель не поймет Автора и осудит его со всей присущей ему, читателю, принципиальностью. Автору должно быть стыдно затевать недостойную кампанию по восхвалению преступного образа жизни.
Разумеется, Автор тут же осознал свои ошибки и поспешил заверить, что обязательно учтет критические замечания и постарается исправить то гнетущее впечатление, которое произвели на даму слова черной собаки, позволившей себе усомниться в духовных ценностях своего хозяина. Автор заверил, что прекрасно осведомлен о нехватке бумаги в стране, поэтому разговор хозяина с собакой постарался изложить короче и привел по той единственной причине, что прозвучал он в сознании Анфертьева, который с некоторых пор вел с собой нескончаемый спор о допустимости задуманного им, о нравственной ответственности, о возможных последствиях. Буквально во всем: в цвете облака, в форме лужи, в лишенных всякого смысла словах Бориса Борисовича Квардакова, в случайно выхваченной строчке бухгалтерской ведомости, в словах удалой песни, вырвавшейся из репродуктора, — Анфертьев искал приметы, напрягался, пытаясь понять скрытый смысл поданного ему знака. Увидев однажды на дороге размокшую игральную карту рубашкой кверху, он нагнулся и перевернул карту. И огорчился, увидев шестерку пик — она означает дальнюю дорогу в казенный дом. Все эти мелкие случаи, сам того не замечая, он возводил в ранг предзнаменований не потому, что был суеверным, Анфертьев хотел найти хоть какое-нибудь одобрение своей затее. Но нет, не находил он в окружающей действительности никакой поддержки и утешался тем, что пытался все свести к игре.
Известно, что многие люди, укладываясь спать, погасив свет и найдя в подушке заветное местечко для затылка, начинают рассказывать себе увлекательные сказки. О схватках с хулиганами, о невероятных по бесстыдству любовных приключениях, об изобретении нового экономического закона. Автору хорошо знаком один весьма солидный человек не первой молодости, который по ночам тешит себя сказками об открытии собственного памятника. Днем он ходит по городу, зорко высматривая, где бы это установить постамент, и очень огорчается, когда облюбованный им сквер оказывается занятым табачным или газетным киоском, общественным туалетом, автомобильной стоянкой или, что еще хуже, памятником кому-то другому. Но он человек сильный, быстро приходит в себя и начинает поиски нового места. Вдавив голову во влажную подушку, он квартал за кварталом обходит весь центр города, передвигает уже установленные памятники, случается, сбрасывает с понравившегося постамента чей-то бюст и, поднатужившись, водружает туда свой — с широким лбом, покатыми плечами, пронзительным прищуром глаз, с лицом обветренным и мужественным, лицом воина и мыслителя. Он насыпает высокие холмы, сеет на них газонную траву, везет из карельских скал гранитные глыбы, размер которых позволил бы высечь его в полный рост, величественного и непогрешимого. И наконец засыпает в разгар торжественного митинга, под мягкий стрекот телекамер, под шелковый шелест знамен, под клятвенные слова, которые выкрикивают пионеры, вскинув руки в салюте.
Знаком Автору и другой человек, который, едва коснувшись головой подушки, начинает отстреливаться из узких окон своей квартиры от многочисленных врагов, окружающих его каждую ночь. Толстые стены старого дома, винтовка с оптическим прицелом и прибором для ночного видения, запас патронов позволяют ему держаться, пока не придет подмога. Он во всех подробностях представляет, как его пули настигают косорылых злодеев и за толстым деревом, на голубятне, в слуховом окне чердака соседнего дома, за мусорными ящиками. И только уложив десяток-второй кровожадных врагов, он наконец засыпает, обессиленный, выронив из рук тяжелую надежную винтовку.
А Анфертьев едва ли не каждую ночь представлял себе, как он провернет этот Кандибобер — свою затею он про себя называл Кандибобером. Невинно так, шаловливо. Озорство, дескать, и ничего больше.
Пока Наталья Михайловна знакомилась перед сном с международными новостями и, шурша газетой, переживала победы и поражения многострадального народа Намибии, ужасалась жертвам землетрясения в Мехико, Анфертьев искал затылком то место на подушке, с которым ему предстояло породниться на ближайшие восемь часов. Пока Наталья Михайловна ведьмой носилась в вихрях мировых событий, Вадим Кузьмич, вытянувшись под холодящей простыней, тихонько входил в бухгалтерию, прикрывал за собой дверь и для верности задвигал щеколду. Некоторое время он стоял неподвижно, прислушиваясь к голосам в коридоре. Убедившись, что в окно с пустынного заводского проезда никто не наблюдает за ним, Анфертьев задергивал мохнатую от пыли штору и, сжимая в кулаке Ключ, вылизанный наждачными шкурками до ювелирного совершенства, медленно приближался к неприступной громаде Сейфа.
Этот важный момент Вадим Кузьмич растягивал сколько мог. Из узкой заглатывающей скважины Сейфа с тихим свистом дул сквозняк, от темного воздуха, настоянного на запахе денег, пробирала дрожь. Ключ входил в скважину, и каждая его зазубрина была паролем, каждая щеколда, задвижка, убедившись, что пароль знаком, пропускали его все дальше к тайнам запора. Ключ притворялся своим, убеждал, что его не стоит опасаться, что все пружины, стержни, рычаги запора могут ему довериться. Наконец где-то в недрах Сейфа он упирался в преграду, поворачивался, щеколда сдвигалась в сторону и… Раздавался еле слышный щелчок. Да, Ключу, сработанному золотыми руками Вадима Кузьмича Анфертьева, сына умельца Кузьмы, удавалось обмануть хитроумные устройства Сейфа.
Вдавив голову в подушку, закрыв глаза, сведя брови к переносице, Вадим Кузьмич не слышал ни бомбардировки Фолклендских островов, ни взрывов иранских танкеров, ни пулеметной стрельбы в джунглях Никарагуа, куда опять пробрались американские наемники, он слышал, как с легким металлическим шорохом уходили из пазов стальные стержни замка. Они покидали свои стволы точно так же, как стальные тела ракет уходили из катеров, подводных лодок, самолетов и подземных бетонированных шахт в засыпающем, гаснущем сознании Натальи Михайловны.
Наступал момент, когда Анфертьев, положив ладонь на холодную латунную ручку, с силой тянул ее на себя и открывал вход в пасть мастодонта. Даже сейчас, под одеялом, у него бешено билось сердце, когда он видел его беззащитные внутренности. В глубине Сейфа матово светились тугие пачки, сложенные Светой. Анфертьев брал их, ощущая упругость, вес, плотность пачек, слышал, как с легким шуршанием падают они в приготовленный целлофановый пакет. Потом закрывал опустошенный, оскверненный Сейф…
И, утомленный, засыпал. Представить во всех подробностях пути отхода он уже не мог, не было сил.
Он долго ходил вокруг магазина хозяйственных товаров, а когда наконец решился, то подошел вначале к посудному отделу, хотя наверняка знал, что никто за ним не следит. Анфертьев с показным вниманием осмотрел многоэтажные залежи хрустальных ваз, за которыми совсем недавно гонялись тети, желающие обеспечить будущее своим племянникам и племянницам, тети, уверенные, что с каждым годом хрустальных ваз будет становиться все меньше, а племянников и племянниц — все больше. Но они ошиблись, все произошло наоборот…
Однако не об этом речь.
Отойдя от хрусталя, Вадим Кузьмич направился к отделу обоев. Расплывшиеся узоры зеленовато-коричневого цвета перемежались бесформенными пятнами, изображавшими не то листья, не то цветы, не то фрукты и овощи одновременно. Узоры причиняли Анфертьеву почти физическую боль, и он, простонав сквозь зубы, поспешил отойти к ручкам, шпингалетам и запорам, изготовленным в дальних странах. У изделий были такие цены, будто их доставляли караванными тропами по пустыням и горным ущельям, по непроходимым болотам и дремучим лесам, где торговцев поджидали безжалостные разбойники, жаждущие завладеть метизными товарами. Часть каравана погибла в пути, вторая половина была разграблена, и лишь одному верблюду с тощим мешком удалось пробиться в хозяйственный магазин у Бутырского рынка в тылу кинотеатра «Прага». И вот, о радостный миг! Ручки для дверей, форточек, шпингалеты и замочки оказались на витрине по цене, которая с лихвой окупит все затраты на снаряжение каравана, все жертвы и лишения.
Скосив воровато глаза, Анфертьев увидел под стеклом набор напильников и тут же отвернулся, чтобы человек, случайно узнавший его здесь, ни о чем не догадался. Потом подошел ближе, уже смелее, рассудив, что на витрине лежат не только напильники, но и замки, отвертки, стеклорезы, дверные глазки, сверла. И набор надфилей, которыми можно обрабатывать мелкие металлические детали, придавать им самую сложную форму.
— Девушка! Девушка! — позвал Анфертьев, но у него получилось как-то уж очень тихо. Откашлявшись, он спросил погромче: — Сколько стоят эти напильнички?
— Рупь восемьдесят! — и девушка решительно, чтобы побыстрее отвязаться, положила перед Анфертьевым клеенчатый конверт с надфилями. Были среди них круглые, треугольные, квадратные и даже с ромбическим сечением. Анфертьев вначале невольно отшатнулся, но, совладав с собой, взял конверт. Надфили мелко вздрагивали в его пальцах. Он провел плоским напильничком по ногтю, и тот оставил четкий глубокий след, заверяя, что работать будет хорошо, что давно тоскует по настоящему делу. У Вадима Кузьмича возникло ощущение, что надфили прекрасно знают, что их ожидает, они даже обрадовались, что не шпингалеты в туалетной придется подпиливать, не заусеницы у мясорубки стачивать, не прорези в шурупах углублять, что задание предстоит куда более серьезное.
Анфертьев осторожно положил их на прилавок и направился к кассе. Он выбрал путь подлиннее, чтобы наверняка знать, что никто из знакомых не крикнет на весь торговый зал: «Вадька! Да на кой черт сдались тебе эти напильники? Ты что, в слесаря подался?» И тогда — все. Улика. Зацепка. И Следователь спросит:
«Послушайте, Анфертьев… Один из свидетелей утверждает, что незадолго перед происшествием в заводоуправлении видел, как вы покупали набор надфилей. Зачем они вам понадобились?»
«Надфили? — переспросит Анфертьев, делая невинные глазки. — А, вы имеете в виду эти маленькие напильнички… Для хозяйственных нужд. Я, знаете, утюги собираю… Старые утюги. Их приходится чинить, восстанавливать. Требуется инструмент».
«И давно вы собираете утюги?» — вряд ли сможет Следователь удержаться от улыбки, задавая это вопрос.
«Да уж лет пять, не меньше».
«А надфили купили в прошлом месяце. Как же раньше обходились?»
Ну и так далее. Пока шел Анфертьев к кассе, а потом возвращался с чеком, он выдержал три допроса и две очные ставки с нежелательными свидетелями. Но к счастью, не увидел никого из знакомых. Сунув конверт с надфилями в карман, он поторопился выйти из магазина и сразу сел в первый попавшийся троллейбус, чтобы его и близко не видели возле этого магазина. И подальше, подальше по Беговой, через мост, мимо Ваганьковского кладбища, на Красную Пресню, на площадь Восстания, к Никитским воротам — ищи-свищи!
Постепенно Анфертьев приобрел весь нужный ему инструмент. Предупреждая возмущенный ропот сотрудников уголовного розыска, раздавшийся за его спиной. Автор сразу предупреждает, что никаких секретов не собирается раскрывать, поскольку ими не располагает. От советов по вскрытию сейфов и расхищению народных средств также воздержится.
Все изложенное здесь является чистейшим вымыслом. Возможно, этот вымысел легкомыслен, но, с другой стороны, разве есть фантазии, помеченные высокой степенью ответственности? Для того люди и бросаются в домыслы и вымыслы, чтобы хоть на короткое время окунуться в соблазнительную атмосферу безответственности, вдохнуть свежий ветер безрассудства, переступить черту, за которой начинается безнадзорность, а может быть, даже и безнравственность. Впрочем, и это все фантазии. Читатели, обнаружившие здесь сходство с настоящими преступлениями, могут спать спокойно — это всего лишь досаднейшее совпадение. Если же специалисты увидят на этих страницах угрозу общественному устройству, то Автор спешит успокоить их, они ошибаются. Дело в том, что подробное описание вскрытия Сейфа уже само по себе является надежным предостережением — Автор полностью обесценивает подобные попытки в будущем.
Однако продолжим.
Наступил однажды момент, когда Анфертьев понял: полностью изготовить Ключ он не сможет. Не хватит ни опыта в обработке металла, ни подходящего оборудования. В домашних условиях приварить к трубке пластину настолько прочно и надежно, чтобы она не обломилась и не осталась в замковом устройстве Сейфа верной уликой несостоявшегося покушения, попросту невозможно. Поэтому Анфертьев направил усилия на поиски старого ключа, который послужил бы заготовкой. Задача облегчалась тем, что у него была жестяная банка из-под томата производства Венгерской Народной Республики, наполненная ключами, которые он находил в старых, полуразрушенных домах, обреченных на снос. Любил Анфертьев побродить по таким домам с вышибленными дверями и окнами — то на Таганке сносили целые кварталы, то на Каляевской, не говоря уже о Марьиной роще, не говоря уже об Арбате. Москва строилась и расставалась с прогнившими домишками позапрошлого века. Многие печалились, видя, как на месте живописных особнячков возникают бездушные громады, но что делать, что делать, ребята…
Анфертьев, взяв с собой Таньку, часами бродил по пустынным дворам, с интересом разглядывая ржавые ведра, умывальники из бронзы, примусы, самовары, утюги. Случалось, находил пушечные ядра, счеты, фарфоровые чашки, на донышке которых можно было различить двуглавых орлов, как-то нашел пол-литровую банку, наполненную царскими пятаками, из вороха бумаг вырыл немецкий штык с зазубренным лезвием. Попадались и ключи от амбарных замков, от жестяных замочков нашей эпохи, от письменных столов и кухонных шкафчиков, от детских портфелей и угластых чемоданов военного времени, ключи, которые выпускались просто так, в виде самостоятельных изделий, поскольку никогда никто не делал к ним замков.
К Танькиной радости, он все это тащил в дом, чистил, восстанавливал и без конца загромождал балкон.
Особенно любил Анфертьев ключи. Трудно сказать почему, но самый поганенький ключик вызывал в его душе волнение и трепет, он подбирал его, соскабливал грязь и ржавчину, нес домой с таким ощущением, будто еще к одной тайне человеческой прикоснулся, будто еще нечто запретное стало ему доступно.
Однажды, оставшись дома один, Анфертьев расстелил посреди комнаты газету, высыпал на нее ключи и начал разгребать эту металлическую гору. Он сразу увидел ключ, у которого зубчатка полностью перекрывала бородку Ключа от Сейфа. Правда, он оказался без дырки в торце, но это не смущало Вадима Кузьмича, у него уже были дрель и набор сверл. Ручка ключа представляла собой причудливое чугунное кружево, стержень украшали несколько колец с какими-то знаками — не то заклинаниями, не то инициалами прежнего владельца амбара, кладовки, а может быть, даже и таинственного подземелья, в котором томились красавицы, должники, преступники.
Несколько дней Анфертьев носил ключ в кармане, привыкая к нему, лаская пальцами, ожидая того момента, когда у него с этой тяжелой вещицей возникнет нечто вроде сообщества. Он приучал ключ к себе, как приучают заблудшую собачонку, подкармливая ее, поглаживая, почесывая за ухом. Как-то, решившись, он зажал ключ в тисках и быстро спилил его полукруглое окончание, получив чистый срез серебристого цвета. А еще через несколько дней Вадим Кузьмич большой цыганской иглой нанес на ключе четкую форму бородки. Рисунок получился хорошо, и убрать лишнее не представляло большого труда.
Постепенно ключ приобретал преступную форму. Но чем больше он напоминал настоящий, тем большее нетерпение проявлял. Да, ключ со старомодной фигурной ручкой, преобразившись, лишился степенности и добропорядочности прошлого века. Теперь он уже сам поторапливал Анфертьева, словно почувствовав вкус к предстоящему риску, ерзал в руке, царапал ладонь лишними выступами, требовал скорейшего завершения работы.
Но дело застопорилось: по снимкам Вадим Кузьмич не мог определить толщину бородки и размер торцевого отверстия. Пришлось ждать удобного случая, пока в разговоре со Светой он как бы невзначай взял со стола связку ключей, повертел их на пальце, а потом, выбрав ключ от Сейфа, с силой нажал торцом на стопку бумаги. Бросив связку на стол, он что-то записал на листке и ушел с ним к себе, слыша в кармане восторженное повизгивание Ключа. В лаборатории он набросил крючок на дверь и через лупу внимательно рассмотрел листок. Все получилось отлично, оттиск позволял до долей миллиметра определить толщину бородки, ее высоту, диаметр отверстия. Прошло еще несколько дней, и снова, оставшись дома, Анфертьев высверлил в торце дыру. После этого оставалось лишь зашлифовать поверхность наждачной бумагой.
Как-то неожиданно для самого себя Анфертьев обнаружил, что Ключ ведет себя спокойно, не проявляя нетерпения, не поторапливая его.
Он понял, что Ключ готов.
И однажды Вадим Кузьмич задержался в лаборатории после рабочего дня. В заводоуправлении уже никого не оставалось, только на втором, директорском этаже слышны были шарканья швабры. Анфертьев задвинул щеколду на входной двери. Прислушался. Швабра продолжала мерно шуршать над головой. Сейф молчал выжидательно и настороженно. Вадим Кузьмич вынул из кармана нагретый ладонью Ключ и быстро вдвинул его в отверстие. Ключ вошел легко, охотно и замер на изготовке. Поворачивая его, Анфертьев услышал скрип уходящих из пазов стальных стержней. Он повернул Ключ еще раз, и бронированная дверь еле заметно дрогнула. Анфертьев повернул ручку и потянул на себя. Из темной глубины Сейфа дохнуло опасностью. Закрыв дверь, он повернул Ключ два раза в обратную сторону и перевел дыхание.
Испытания прошли успешно.
Незаметно пронеслись зимние метели, похолодания и оттепели, несколько раз заносило дорожку среди деревьев, и Анфертьев со Светой брели по щиколотку в снегу, протаптывая новую тропинку к щели в заборе, потом ее снова заносило снегом, но наконец апрельское тепло сделало свое дело, и обнажились опавшие осенью листья. Поначалу мокрая, льдистая, скользкая земля становилась теплее, мягче, и по тропинке уже можно было ходить без опасения провалиться в подмерзшую лужу или влезть в грязь.
Весна шла ветреная, неуютная, зябкая. Анфертьев снова надел светлый плащ с коротковатыми рукавами и ходил, не вынимая рук из карманов, не опуская куцего воротника. От ветра и от пыли глаза слезились, он чувствовал себя некрасивым, и от этого не проходило в нем какое-то раздраженное и несчастное состояние. Пойти на что-то серьезное с таким настроением он не мог и все отложил до того времени, когда кончится ветер, когда потеплеет и на улице, и в душе.
Он стал сдержаннее, неохотно откликался на шутки, его отношения с директором Подчуфариным стали суше, будто оба надоели друг другу. Иногда на него находило оживление, он куражился, кружился между столами бухгалтерии, рассказывал какие-то истории, подсаживался к Свете и все заглядывал ей в глаза, будто никак не мог прочитать там что-то приятное для него, меняющееся, ускользающее. Потом вдруг замолкал на полуслове, протискивался по узкому проходу в свою каморку и затихал там до конца дня.
А между тем сначала робко, потом все очевиднее зазеленели клены во дворе. Администрация завода и общественные организации стали готовиться к апрельскому субботнику. Подчуфарин и Квардаков, запершись на день, составили план озеленения заводского двора. Наслушавшись о цветнике, в который якобы превратился город Донецк, они решили свой завод украсить розовыми кустами, чтоб они радовали взор трудящихся и призывали их к дальнейшему повышению производительности труда. Анфертьев, естественно, получил срочное задание: во время субботника наделать фотографий на рабочих местах, в заводоуправлении, на очистке территории и вывесить их у проходной. Он молча выслушал указание, молча кивнул. Дескать, будет сделано.
— Я вижу, для тебя весна — не самое любимое время года? — заметил Подчуфарин.
— Мне больше нравится конец года.
— Конец года? Почему?
— Вы заняты подведением итогов и забываете обо мне.
— Анфертьев! — вскричал Подчуфарин. — Ведь это ужасно, когда о тебе забывают! Надо постоянно доказывать свое присутствие. Всегда. Везде. Телефонными звонками, телеграммами, просьбами, требованиями, слезами и угрозами! Пиши письма, передавай приветы, посылай проклятья, но все вокруг должны знать, что атмосфера земного шара просто насыщена тобой! Ты участвуешь во всем, что происходит вокруг, — трамвай ли сошел с рельсов, объявлена борьба с пьянством, налажены отношения с Китаем, межпланетная станция засекла комету Галлея, ограблен районный банк — это все ты, твоих рук дело, твоя работа!
— Я постараюсь, Геннадий Георгиевич, — смиренно сказал Анфертьев.
— Да ну тебя! — махнул рукой Подчуфарин. — Катись!
Наверно, не бывает, чтобы человек, изменившись в чем-то, во всем остальном остался бы нетронутым. Самая малая перемена неизбежно влечет за собой другие, не всегда заметные, но они тянутся цепочкой, или лучше сказать, прут цепной реакцией, и случается, небольшое происшествие, а то и шальная мыслишка настолько меняют человека, что все диву даются: да тот ли это Ванька, Жорка, Сережка, которого мы знаем столько лет?!
Решившись на шаг отчаянный и безрассудный, Анфертьев ощутил в себе опасливую настороженность — не сказать бы лишнего, не выдать себя каким-нибудь словцом, жестом, взглядом. Сразу после испытания Ключа Вадим Кузьмич собрал все отпечатки, чертежи, оттиски и сжег возле мусорных ящиков. И весь инструмент, как ни жалко ему было расставаться с новыми тисочками, напильничками, сверлами, он собрал в плотный пакет и сбросил с крутого пешеходного мостика в Яузу. И с ключами, которые собирал не один год, расстался точно так же. И место у подоконника, где он обрабатывал Ключ, Анфертьев прочистил пылесосом, протер мокрой тряпкой, чтобы даже металлической пыли не осталось в щелях между плашками паркета, на чугунной батарее, на столике, на вазочке, на салфеточке. В квартире не осталось ни одного предмета, который бы мог рассказать дотошному Следователю о тайной жизни хозяина. И опустошенность охватила его, словно он лишился важной опоры в жизни.
Теперь уже ничто не стояло между ним и Сейфом, все препятствия отошли в сторону, освободив проход к железному сундуку. У него возникло ощущение, будто кто-то тихонько подталкивал его сзади, а он упирался, как человек, которого просят спеть или сплясать, а он не то робеет, не то попросту набивает себе цену…
По оттаявшей земле моросил весенний дождь, сквозь просыпающиеся ветви кленов заводские корпуса тоже казались как бы оживающими, вроде и на них подействовало весеннее тепло. Снежные сугробы сошли, и показались их черные скелеты — фермы неоконченных кранов, зубчатые колеса бульдозеров, безвольно откинувшиеся гусеницы. Теплый дождь смывал с них прошлогоднюю ржавчину и наносил свежую рыжую ржавчину этой весны.
По тропинке, под большим черным зонтом шли Вадим Кузьмич и Света, шли, прижавшись друг к другу чуть теснее, нежели этого требовали размеры зонта.
— Значит, так, — сказал Анфертьев, когда они оказались достаточно далеко от заводоуправления, — я еду в командировку. На четыре дня. В Запорожье.
— Там хорошие пейзажи? — спросила Света.
— Нет, пейзажи там в основном индустриальные. Но у них сломался какой-то кран, и запорожцы прислали возмущенное письмо. Дескать, наш завод виноват. Подчуфарин велел заснять все поломки вдоль и поперек, а он здесь по фотографиям будет принимать решение — с кого стружку снимать.
— Завидую тебе, Вадим! Я никогда не была в Запорожье и никогда там не буду.
— Почему?
— Потому что я кассир.
— Поехали со мной, — сказал Анфертьев бесстрастно.
— Куда?
— В Запорожье. Я уже все обдумал. Туда два часа лету.
— А работа?
— Гори она синим огнем. Ты вылетаешь в пятницу вечером. И в пятницу вечером мы встречаемся в Запорожье. Гостиницу я беру на себя. Суббота и воскресенье — наши. Возвращаемся в понедельник первым самолетом. Берем такси и успеваем к началу рабочего дня.
Все это Вадим Кузьмич проговорил монотонным голосом, глядя на кирпичный забор, на мокрые стволы деревьев, на капли, срывающиеся с зонтика. Если бы он кричал или шептал горячо и страстно, если бы он хватал Свету за плечи, таращил глаза, убегал вперед и возвращался, она бы не согласилась. А так…
— Ты с ума сошел! — это единственное, что она нашлась сказать.
— Немного есть. Договорились?
Они прошли до конца тропинки, выбрались на улицу, для чего им пришлось сложить зонтик, потом они снова расправили его перепончатые крылья над своими головами. Анфертьев молчал, давая Свете время привыкнуть к его сумасшедшему предложению.
— Погода нелетная, — сказала Света.
— Погоду беру на себя.
— Ты не будешь об этом жалеть?
— Не знаю… Но будет очень жаль, если ты откажешься. Тогда вообще все пойдет наперекосяк.
— Думаешь, это возможно?
— Да. Все возможно.
— Я боюсь.
— Я тоже. Я тоже боюсь, — повторил Анфертьев. — Я боюсь, что у нас с тобой ничего не будет, кроме щели в кирпичном заборе, кроме вонючих макарон в вонючем буфете, кроме жалких встреч в тени Сейфа под перекрестными взглядами десятка женщин, которые давно забыли, что это такое, но наверняка знают, что должны нас осуждать! — Анфертьев почувствовал, что его охватила нервная дрожь. — Как все это мило, как мило! Чистота наших отношений заслуживает всяческого одобрения! Мы показываем пример добропорядочности и высокой нравственности! Да, мы чисты, но наступает момент, когда о чистоте лучше молчать. Стыдно! Ты заметила — люди бахвалятся несуществующими грехами и пороками, но о чистоте молчат. Заметила? О чистоте молчат. Она постыдна. Ею можно гордиться… Я не знаю, где ею можно гордиться. Да, можно все оставить как есть, можно все пустить на самотек, можно подождать. Чего, Света?! Чего ждать? Счастливых перемен? Их не будет! Света, их не бывает! Перемены наступают, если ты сделал их сам, обливаясь потом и кровью, продираясь сквозь зависть, зло и насмешки, падая от подножек и кусая за ноги тех, кто тебе эти подножки делает!
— Тише! Ты кричишь на всю улицу!
— И ладно! Пусть все знают! Пусть не надеются! Их надо предупредить, пока не поздно. Счастливых перемен не бывает, граждане! Не надейтесь! Они не приходят сами. К ним нужно продираться сквозь предубеждения и страхи! Боже, сколько страхов нужно перешагнуть! Страх показаться не таким, каким тебя хотят видеть, страх не оправдать начальственное мнение! Поступить не так, как положено! Страх оскорбить чей-то слух, взгляд, осязание, оскорбить чью-то тупость и невежество! Страх показаться умнее, чем положено, образованнее, чем дозволено, смелее, чем допустимо! И мы боимся, боимся, боимся! Страшимся произнести слово, которое годами вертится на языке! Опасаемся одеться так, как нам хочется! Трусим сказать, поступить, подумать — вдруг не так!
Анфертьев замолчал и шагал упруго и быстро, даже не заметив, что давно уже держит зонтик только над собой.
— Слушай, ты весь дрожишь, — Света осторожно завела его руку с зонтиком над собой.
— Я давно дрожу.
— Ты хочешь, чтобы я прилетела в Запорожье? Хорошо. Я прилечу. В пятницу вечером.
— Точно?!
— Если точно прилетит самолет, — сказала она, глядя на Анфертьева исподлобья. — Но ты не прав, Вадим. Не все страхи стоит крушить. Перед некоторыми можно и остановиться. Мне бы не хотелось, чтобы у нас с тобой все было ясно. Пусть будет неопределенно и запутанно, пусть будет зыбко, пусть все висит на волоске, но упрощать не надо. Я не хочу избавляться от своих страхов, понимаешь? Пусть они будут, я сама с ними справлюсь, если они станут слишком уж досаждать. Понимаешь? Не знаю, кому из нас сложнее… Но я не хочу, чтобы мне стало совсем легко и просто.
Анфертьев молчал, пристыженный. Ее решимость была тверже, Света готова была идти дальше, чем он. За его порывом было нечто неустойчивое, кратковременное.
— Ты права, Света, — сказал он. — Меня выводит из себя… Все остановилось, вот в чем дело… Нет движения. Нет перемен. Нечего ждать. Это ужасно, когда нечего ждать!
— Ты тоже улетаешь в пятницу?
— Нет, в среду. Мне нужно прихватить два рабочих дня. А в пятницу я встречу тебя в Запорожском аэропорту.
— Неужели это возможно, Вадим? — улыбнулась Света первый раз за всю эту их весеннюю дорогу под частым теплым дождем.
Анфертьев не успел ответить — в этот момент прозвучал вопрос Следователя, прозвучал у него в мозгах, в сердце, в печенке. Да, в Анфертьеве уже всю зиму жил Следователь. Не очень часто напоминал о себе, но и забыть о себе не давал. И нет в этом ничего удивительного. Разве вы не замечали, как в нас поселяется ненавистный враг и вы ругаетесь с ним каждый раз, когда остаетесь один, когда вспоминаете его ненароком? Разве не поселялась в нас девушка с соседней улицы? Разве друзья не живут в нас? Сколько народу мы прописали в себе: книжных героев и продавцов из соседней лавки, живых и мертвых, знакомых и тех, кого никогда не видели! Дай нам бог удачи разобраться со всеми, для каждого найти слова и силы.
«Скажите, Лунина, с кем из заводоуправления у вас сложились наиболее близкие, доверительные отношения?» — спросил Следователь.
«У меня со всеми хорошие отношения».
«А тут кое-кто называл Анфертьева… Вы с ним встречаетесь чаще, чем с другими?»
«Анфертьев — наш фотограф, и вход в его лабораторию из бухгалтерии, поэтому мы просто вынуждены встречаться с ним каждый день».
«Как вы думаете, он мог э т о сделать?»
«Анфертьев? Никогда. Он… Он слишком слаб».
Такой вот разговор вдруг ворвался в сознание Анфертьева, пока он, ссутулившись, стоял под мокрым зонтом и смотрел Свете в глаза. И тут же все в нем затихло, как ничего и не было — ни Следователя, ни его вопросов, ни его подозрительности. Но тут же словно кто-то повернул ручку настройки приемника, и в него болезненно остро вошел вопрос самой Светы:
«Вадим… Но это же подло. Отвечать-то мне».
«Я сделаю так, что тебе не придется отвечать».
«Так не бывает. Кому-то отвечать все равно придется. И так ли уж важно, посадят меня или кого-то другого?»
«Это важно. Сидят миллионы людей, но я не чувствую себя от этого несчастным. Невелика беда, если к ним прибавится еще один. А ты останешься на свободе в любом случае».
«Ты уверен, что мне захочется после этого остаться на свободе?»
Анфертьев не стал отвечать, он повернул ручку настройки и тут же поймал волну Натальи Михайловны.
«Вадим, — проговорила она низким сипловатым голосом, зачем тебе столько денег? На кой черт они тебе?»
«Какие деньги, о чем ты?» — удивился Анфертьев.
«Те самые, которые ты задумал взять в этом дурацком Сейфе».
«Не знаю… Я не думал о деньгах».
«Врешь. Как же ты не думал, если собираешься все это провернуть в день зарплаты и премии, когда Сейф будет полон. Зачем они тебе?»
«Понятия не имею. Куплю Таньке большой мяч, раскрашенный под земной шар. На нем будут материки, океаны, проливы, острова… Я куплю этот мяч и подарю Таньке. И скажу ей — тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч».
«Ты не можешь купить его на свою зарплату?»
«Нет. Не могу. Потому что таких мячей нет в продаже. Я его придумал».
«Ты добьешься только одного — этот мяч утонет вместе с тобой».
— Не утонет, — чуть слышно произнес Анфертьев и только тут заметил Свету, стоящую рядом под одним зонтом. — Извини, — сказал он, — я слегка отвлекся.
— Ты сказал — не утонет. Кто не утонет?
— Мяч.
— Какой мяч?
— Резиновый. Большой блестящий мяч — глобус. На нем есть реки, озера, красной звездой помечен город Москва, там есть леса, Северный полюс… И все на одном мяче.
— И он может утонуть?
— Может. Но он не утонет. Я все обдумал.
— Скажи, Вадим, а этот мяч…
— Света, я жду тебя в пятницу вечером в аэропорту Запорожья. Ты меня узнаешь по синему галстуку с красными полосками. Ты не представляешь, какой дорогой подарок мне сделала! Спасибо тебе.
— Слушай, Вадим, тебе что, совсем паршиво?
— Похоже на то.
— Что с тобой происходит?
— Понимаешь, ко мне мой старый друг не ходит. Он стал большим начальником.
— Ну и что?
— Мы оказались с ним на разных ступеньках. Моя ступенька — далеко-далеко внизу. Я почти не виден. Еле различим. И то хорошо вооруженным глазом. Со мной нельзя разговаривать без смеха. У меня все смешное.
— И нельзя никак поправить дело?
— Знаешь, Света, есть на примете один способ, несколько рисковый, правда, но, боюсь, он отбросит меня еще ниже. Тогда некоторым придется просто помереть со смеху. Но этого может и не случиться, поскольку ниже моей ступеньки и нет ничего. Я ничем не рискую, падать некуда.
— А что за способ?
— Света, обратный билет я возьму. С гостиницей тоже все будет в порядке. Мы вернемся в понедельник утром. А встретимся в пятницу вечером. Если ты не возражаешь, я поцелую тебя куда-нибудь в неприметное для прохожих местечко, а?
— Не возражаю.
Анфертьев наклонился к Свете, отогнул поднятый воротник ее плаща и поцеловал в шею чуть пониже уха, поколебавшись, поцеловал еще раз. Поправил воротник, замел, так сказать, следы.
— Ну вот, никто и не догадается, — Вадим Кузьмич подмигнул Свете и прыгнул в запотевший изнутри трамвай. Смахнув рукой влагу с заднего стекла, он увидел, что Света из-под зонта смотрит ему вслед. Анфертьев прижал растопыренную ладонь к стеклу и еще успел заметить, как Света слабо махнула рукой.
«Скажите, Анфертьев, — подойдя сзади, спросил Следователь, — какие отношения у вас были с Луниной?»
«Нормальные», — Вадим Кузьмич сбросил со своего плеча руку Следователя, прошел в вагон и сел на свободное место.
«Некоторые свидетели утверждают, что их можно назвать близкими, это верно?» — Следователь уже сидел рядом.
«Вы хотите узнать, спал ли я с ней? Нет, не спал. Но постоянно к этому стремился».
«Поймите меня, Анфертьев, правильно, мне важнее разобраться в ней, а не в вас».
«Вы ее подозреваете?»
«А кого мне еще подозревать?»
«И она… Света Лунина… подходит на роль грабителя?»
«Вполне. Молодые нынче более раскованны, нежели мы с вами, верно? Они проще смотрят на жизнь, легче и беззаботнее относятся к вещам, которые заставят содрогнуться нас. Прикиньте сами… Молодая девушка, не красавица, но весьма соблазнительная, да? Вокруг столько всего — наряды, поездки, театры, напитки. А зарплата… Сами понимаете».
«На что же она надеялась?»
«Вот на этот ваш вопрос. Дескать, что же я, такая дура, чтобы навлекать на себя такие подозрения… Очень примитивное мышление. Как говорят шахматисты, на один ход вперед. Если красавицы могут рассчитывать…»
«Света Лунина — очень красивая женщина», — холодно сказал Анфертьев.
«Вы уверены в этом?» — усмехнулся Следователь.
«Конечно».
«В том, что она женщина?»
«Пошел вон!» — и Анфертьев решительно отвернулся к окну, залитому дождем.
В трамвай с двух сторон вошли контролеры — пожилые, высохшие женщины, закаленные в схватках с безбилетниками, суровые и безжалостные. Анфертьев сжался, как в зубоврачебном кресле, вспомнив, что так и не взял билет. Обе женщины подошли к нему одновременно с двух сторон. Не отрываясь от окна, Анфертьев протянул им трешку. Но наказание заключалось не только в этом, нужно было еще выслушать этих женщин.
— Что же это вы позволяете себе, молодой человек? — начала одна из них с лицом цвета сырой картошки. — Бедные родители… если бы знали… государство… образование… бесплатно лечит болезни… жена, похоже, совсем извелась… под крышу вырастут дети, все норовят обмануть, словчить, граждане, посмотрите, расхититель… лицу видно, привык воровать, убить может…
Анфертьев воткнул в уши по указательному пальцу и с улыбкой повернулся к контролерам: прошу прощения, я вас совершенно не слышу. Он их слышал, но они этого не знали и через две остановки умолкли, пылая неизрасходованным гневом. А когда сошли, Анфертьев сдвинул стекло в сторону, высунулся из трамвая и погрозил контролерам пальцем:
— А квитанцию вы мне так и не дали!
Аэропорт.
Сколько бы вы ни летали, он всегда вносит в душу тревогу, и нельзя привыкнуть, нельзя до конца смириться с этими ненормальными перемещениями по планете. Вы входите в гулкое здание, по которому громадными невидимыми колесами перекатываются объявления о посадках, приземлениях, задержках, вылетах, входите, отдаваясь во власть могущественной и наверняка нечистой силы. Но будничность происходящего скрашивает таинство, и вы проходите через все щупы, через гудящие рамы, через просвечивающие насквозь рентгеновские установки так спокойно, словно никогда ничем иным и не занимались.
— Девушка, ваш паспорт! Вы летите без вещей? Ах, одна сумка…
— Граждан, вылетающих рейсом Москва — Запорожье, просим пройти на посадку…
Вместе с молчаливой толпой, пронизанной предчувствиями, предрассудками, суевериями, Света выходит на поле и видит стаю крылатых существ. От их рева вздрагивают бетонные плиты, и горячий воздух обдает лицо. Существа уносятся в облака, за кромку горизонта, возвращаются, тяжело оседая и дробя воздух. Самолеты чем-то озабочены, недовольны, и кажется даже странным, что они соглашаются лететь. Подавленные их мощью, мы вверяем им свои страхи и надежды, свои жизни, и дай бог, чтобы они все это вернули обратно.
Самолет набирает высоту. Просим пристегнуть ваши ремни. Полет проходит на высоте десять тысяч метров. За бортом пятьдесят градусов мороза, фиолетовое небо, облака, опасливо прижимающиеся к земле. За бортом вздрагивающие крылья, быстро темнеющий воздух, сполохи красного прожектора на моторах и одинокие, почти невидимые, почти несуществующие огоньки далеко внизу.
Самолет приближается к городу Запорожье. Это большой промышленный и культурный центр, это театры, заводы и комбинаты, это город металлургов и ученых, студентов и строителей, влюбленных фотографов и красивых кассиров. Просим оставаться на своих местах до полной остановки. Вещи вы получите в багажном отделении. В город вас доставят автобусы и такси. В зале ожидания к вашим услугам Вадим Кузьмич Анфертьев. Вы его узнаете по синему галстуку и взбудораженным глазам.
— Ну, здравствуй, Анфертьев! — Света протянула руку. — Ты сфотографировал краны? У тебя прекрасный галстук. Где достал? А в нашем городе дождь. Он идет днем и ночью. Мы летели на высоте десять тысяч метров. Сколько это будет в сантиметрах? Пятьдесят градусов мороза за бортом. Это больше, чем было зимой в Москве. Ты похож на международного авантюриста. В твоем облике значительность и грусть человека, который все знает наперед. Скажи, ты действительно все знаешь наперед?
Анфертьев молча улыбался, наслаждаясь ее голосом, смотрел, как шевелятся ее губы, как блестят ее глаза, и не понимал ни слова из всего, что она говорила. Впрочем, главное он все-таки понимал: Света была рада видеть его.
— Ну, здравствуй, Лунина! — Он привлек ее к себе, прижался щекой к щеке и прошептал на ухо: — Пш-пш-пш.
— Ты что-то сказал? — она отстранилась.
— Да. Я сказал заветные слова. Их невозможно повторить. Неужели не расслышала?
— Я не уверена, что правильно поняла.
— Ты правильно поняла.
— Мне кажется, они слишком ко многому тебя обязывают.
— Да, именно это я и сказал. Тебе на пользу перелеты. Ты вырвалась из-под власти Сейфа. Он угнетает тебя и заставляет работать на него. Это ужасно. Так нельзя. У тебя высотный румянец и аэрофлотовский блеск в глазах. Ты производишь впечатление… — Анфертьев раскрыл перед Светой дверь, и они вышли на площадь. Был уже вечер, красноватый прохладный воздух заполнял все пространство до самого горизонта. На свежем весеннем ветру раскачивались верхушки молодых тополей, покрытых первой зеленью. Желтоватый табун такси светился красными стояночными огнями.
— Так какое же впечатление я произвожу на запорожцев? — спросила Света, когда они уже сели в машину и поехали в сторону заводских труб, дымов, в сторону повисшего над городом темного облака, изредка озаряемого сполохами жидкого металла.
— Ты похожа на человека, который знается с международными авантюристами. Ты вступаешь с ними в преступный сговор, вы встречаетесь в условленном месте в назначенный час, обмениваетесь разными словами, которые меняют судьбы людей и отражаются на международных отношениях. Твоя жизнь — перелеты, аэропорты, свидания в гостиницах, ужины в ресторанах, маленькие пистолеты, большие пачки денег, пуленепробиваемые стекла, бриллианты, наркотики, цианистый калий в перстне, ты служишь великому и могущественному Сейфу, а он платит тебе черной неблагодарностью. Брось его и переходи к нам.
— У него длинные руки и жестокий нрав, тебе не совладать с ним, Анфертьев. Он расправится с тобой.
— Думаешь, дотянется?
— На него работает много людей. Оглянись — это все его служители, нам не спрятаться от них.
«При обыске у Луниной нашли авиабилет в Запорожье. По времени он совпадает с вашей командировкой. Как это понимать?» — Следователь приготовился записывать.
— Где твой билет? — спросил Анфертьев.
— В сумочке. А что?
— Дай мне его.
— Зачем? Заметаешь следы? Не надо, Вадим. Мне некого опасаться. Я оставлю его себе на память.
— Смотри, — обронил он.
— У меня так мало вещей, оставленных на память. Программка какого-то спектакля, бубновый король — я нашла его на улице, и теперь вот будет билет.
Шофер поначалу настороженно прислушивался к их разговору, но потом, отказавшись от попыток что-либо понять, все внимание обратил к дороге И они пронеслись сквозь город, сквозь его огни, дома, толпы, сквозь его прошлое и будущее, пронеслись, оставляя за собой след из опасности и недолговечности, след из несбыточных надежд и грядущих разочарований. Что-то сгорало в них в эти минуты, перегорало, и прохожих, которым пришлось вдохнуть след, оставляемый их такси, охватывало беспокойство, они бросались звонить своим близким, друзьям, любимым, затерявшимся в сутолоке дней и забот. Анфертьев и Света проносились, оставляя за собой очереди у телефонов-автоматов.
Они вышли у гостиницы, где Анфертьеву невероятными усилиями удалось выбить номер для Светы. И ее прописали на два дня, хотя люди, знакомые с гостиничными порядками, не поверят в это. Света вошла в первый в своей жизни гостиничный номер, и взгляд ее тут же остановился на кровати. И о чем бы они ни говорили в этот вечер, как бы причудливо ни петляли их шутки, темы, розыгрыши, оба неизменно возвращались в мыслях к этой рассохшейся кровати с деревянными спинками.
— Я никогда не останавливалась в гостинице, — сказала Света
— Вот и остановилась Как тебе здесь?
— Прекрасно. А где твоя комната?
— Рядом. Мы можем по ночам перестукиваться.
— И ходить друг к другу в гости?
— Думаю, мы просто обязаны это делать, — с преувеличенной уверенностью сказал Анфертьев. Мысли о Сейфе и мысли о Свете переплетались в его сознании, снова разделялись, шли рядом, одновременно. Мир вокруг расцветал возможностями и соблазнами, в лицо дул свежий ветер, насыщенный запахами трав, и морские волны разбивались о прибрежные скалы, и пылающие кометы проносились по ночному небу, и вулканы грохотали, сотрясая материки. А главное — его отношения со Светой наполнялись надеждами, тайнами и срамными мечтами, как это и бывает, когда человек влюбляется. И здесь, в номере запорожской гостиницы, когда они стояли еще в плащах и обменивались двусмысленностями, Света прочла его мысли, ничего хитрого в этом не было, прочла легко, будто все они были написаны шариковой ручкой на его лбу. И ужаснулась, и восхитилась тем, что в этот миг открылось перед ней.
— Вадим, — сказала она ошарашенно, — иногда мне кажется, что я совершенно тебя не знаю. Будто передо мной стоишь не ты, а незнакомый человек, которого я никогда не видела. Да и человек ли…
— Это бывает, — согласился Анфертьев. — Скажу тебе больше… Иногда я сам сомневаюсь в том, что я именно тот, за кого себя выдаю. Ну, вот как если бы вселилось в меня другое существо, чужое мне, чуждое. Вселилось и пользуется моим телом, что-то делает от моего имени, проворачивает свои делишки, а я где-то в другом месте… То ли жду, пока освободится мое тело, то ли сам живу в ком-то… Временно снимая помещение… Вроде этой гостиницы…
— Тебе надо встряхнуться.
— Знаешь, наверно, нет человека, которому не требовалось бы встряхнуться, сменить на время одежды, привычки, убеждения…
— Убеждения? — Света вскинула брови.
— Ну, хорошо, не сменить, нет. Но хотя бы забыть на время о них. А потом снова вернуться к прежним своим убеждениям, чтобы еще раз убедиться в их истинности.
— Не уверена, — Света покачала головой и повторила: — Не уверена, Вадим.
— Ладно, не будем об этом. Раздевайся, — Анфертьев сделал паузу, понимая рискованность своего предложения. — И пойдем поужинаем.
— Это далеко? — спросила Света, и в ее голосе было облегчение.
— Здесь, в ресторане. На первом этаже.
— Ты разоришься. И тебя посадят в долговую яму. Я буду носить тебе передачи. Биточки из нашего буфета. А однажды принесу тебе в яму увеличитель, и ты сможешь потихоньку погашать свои долги.
— А тебе не пришло в голову принести вместо увеличителя веревочную лестницу?
— Анфертьев! — шутливо ужаснулась Света. — У тебя преступный образ мышления.
«Скажите, Светлана Николаевна, — медленно проговорил Следователь, — вы подозреваете кого-нибудь?»
«Нет. Никого».
«Не торопитесь так отвечать. Вы полагаете, что подозревать — это низко, подло, и потому даже думать об этом не хотите. Напрасно. Ведь Сейф-то пуст. Пятьдесят тысяч ахнулись. Значит, для подозрений есть основания. Отвечать вам. И скамья подсудимых дожидается вас. Мне говорили, что вы были достаточно близки с этим фотографом… Как его… Анфертьевым, верно?»
«У нас и сейчас неплохие отношения».
«Вы не замечали за ним…»
«Нет».
«Понимаю. Вы сказали бы нет, даже увидев его с деньгами у Сейфа».
«Да».
«У вас не было с Анфертьевым разговора о том, что неплохо бы начать новую жизнь, что неплохо бы…»
«Нет».
«О чем же вы говорили?»
«Ни о чем».
«Молчали?»
«Нет, мы говорили ни о чем».
— Там играет музыка, и мы сможем потанцевать. Должен же я где-то блеснуть своим новым галстуком. В Запорожье такого нет ни у кого. Ко мне подходили прямо на улице и предлагали за него большие деньги. А один просил хотя бы на вечер. Я могу сдавать его в аренду.
— Но это будут нетрудовые доходы. Конституция против. И потом я не хочу видеть этот галстук на чужой шее. Она осквернит его.
Этот разговор может показаться игривым и пустым, но это не так. Оба говорили серьезно, ни тени улыбки не промелькнуло на их лицах. Главное заключалось не в словах, им важно было преодолеть отчужденность, вызванную казенными запахами гостиничного номера, нужно было погасить преступность самой встречи, за которой раскачивалась тень предательства и измены.
Да, мы можем обо всем говорить свободно, по ходу вспоминая забавные анекдоты и смешные случаи о прыжках с балкона, сидении в шкафу, стоянии на одной ноге под вешалкой, мы готовы назвать это истинным достоинством мужчины или женщины, умеющих подняться над предубеждениями толпы, ценящих свои чувства и свою искренность. Но только богу известно, насколько это сложно, мучительно, тягостно, когда дело касается нас самих. А если это нам не сложно, не мучительно, не тягостно, то о чем речь? Тогда об этом и говорить не стоит. Тогда, ребята, что-то очень важное кончилось в нас… Или кончается…
Ужин в ресторане.
Еле сдерживаемое пренебрежение жирного официанта в отвратительном, замусоленном галстуке, громыхающий оркестр, жаждущий заказов и подачек, развеселая компания пожилых пьяных женщин, отмечающих какой-то свой конторский праздник, — для них ужин кончится слезами и надрывными песнями, упившийся командировочный, который после каждой рюмки смотрел на женщин все доброжелательнее и заинтересованнее, нарядные, румяные, потные мальчики, решившие в этот вечер хватить красивой жизни. Анфертьев и Света несколько раз станцевали и были благодарны этому надсадному оркестру, который избавил их от необходимости что-то говорить. Потом, притихшие, поднимались по мягкой ковровой лестнице, понимая, что каждая преодоленная ступенька неумолимо приближает их к тому запретному, к чему они катились второй год. Молча, пряча глаза, прошли мимо напряженного взгляда дежурной.
Первым по коридору был номер Светы. Она остановилась, нашла в сумочке ключ, открыла дверь. Анфертьев вошел следом. И, обняв Свету, подумал: как странно поцелуй меняет лицо женщины, в нем появляется отрешенность, одухотворенность.
Нет, не будем заглядывать в чужие спальни, показывать свою осведомленность или богатство воображения. Может быть, это интересно и поучительно, но к нашему повествованию не имеет никакого отношения.
А кроме того...
Что делать, Автор в силу некоторой испорченности мышления, но без злого умысла дал понять, что между Светой и Вадимом Кузьмичом нечто произошло. Ничего не было. Не получилось. Анфертьев просидел в номере Светы до глубокой ночи, они рассказали о себе все или почти все, между ними возникло нечто вроде духовной близости, и разрушить ее, предаться… Нет, не смогли ни он, ни она. Казнясь и проклиная себя за нерешительность и в то же время понимая, что не может поступить иначе, Анфертьев во втором часу ночи поднялся и с жалкой улыбкой вышел из номера. В растерянности он прошел в конец коридора и оказался возле столика дежурной — крепкой, плотной, не старой еще женщины в тесной кофточке, тесной юбке, да и цепочка на шее была у нее тесновата. В ее взгляде было понимание человеческих пороков, но не было их осуждения.
— Что? — спросила она. — Глухо?
— Глухо, — подтвердил Анфертьев, не удивившись вопросу. Но тут же спохватился: — А вы откуда знаете?
— Свет из-под двери… Вы не выключали свет.
— А-а… Вообще-то да… Я и не подумал…
— Выпить не хочется?
— Хочется.
— Чего ж молчишь, — проворчала женщина. Открыв тумбочку стола, она достала початую бутылку водки и две чайные чашки. Налила поровну и себе и Анфертьеву. Пошарив рукой в глубине тумбочки, пошуршав там ломкой бумагой, она вынула засохшую, осыпающуюся вафлю. Анфертьев с обостренной четкостью увидел, как крошки падали в чашки, размокали и медленно опускались на дно.
— Будем живы, — дежурная ткнулась своей чашкой в чашку Анфертьева и буднично выпила. Откусила вафлю, пожевала ее, взглянула на Анфертьева: — Пей, не тяни. А то выйдет мой начальник или твоя красотка… Оконфузимся. Все хорошо. Точно говорю — все хорошо. Выйди все, как хотелось, — глядишь, и конец наступил бы. А так все хорошо, все продолжается.
Анфертьев выпил, не ощутив ни горечи, ни крепости водки, сел на диванчик, пожевал вафлю. Отряхнул ладони, откинулся на спинку, закрыв глаза.
— Еще? — спросила дежурная.
— Нет, что вы… Хватит.
— Все равно не берет… Ни меня, ни тебя… А?
— Раз не берет, то можно, — сказал Анфертьев, хотя почувствовал, что его все-таки берет. В душе что-то размякло, и та напряженность, с которой он вышел из номера Светы, уже не резала грудь.
— Понимаешь, как получается, — дежурная убрала в тумбочку чашки и пустую бутылку, — чем девушка лучше, тем все сложнее… Другая сама бы тебя не выпустила, а эта небось и слова не сказала?
— Сказала. Иди, говорит.
— Правильно. Все правильно. Иди отдыхай. Или к ней стучаться пойдешь?
— Нет, погуляю. Меня выпустят?
— Отчего ж… Жилец ты трезвый, — усмехнулась дежурная. — И выпустят, и обратно впустят.
Город был пуст, тих, светел. Горели фонари, круглая луна висела прямо над головой, со стороны заводов полыхали зарева, иногда доносился невнятный грохот, и казалось, там всю ночь извергается небольшой местный вулкан. В прохладном воздухе явственно ощущался запах металлической гари. Пройдя квартал, Анфертьев оказался на мосту над железнодорожной веткой. Отсюда лучше были видны контуры заводов, подсвеченные льющимся металлом. Не удержавшись, Вадим Кузьмич по привычке щелкнул несколько раз затвором, навсегда запечатлев в себе клубы дыма над печами, мерцающие в темноте красноватые прочерки рельсов, огни приближающегося состава, пустынный проспект, зеленую искорку такси, мост, вздрагивающий от тяжести проносящегося под ним состава со стальными слитками, себя самого, неприкаянного и хмельного…
«Скажите, Вадим Кузьмич, находясь в близких отношениях с кассиром Луниной, вы, очевидно, имели возможность рассмотреть Ключ от Сейфа, подержать его в руках?»
«Очевидно, имел», — Анфертьев пожал плечами, показывая полнейшее равнодушие к вопросу.
«И при желании могли снять отпечаток с Ключа?»
«А зачем?»
«Хорошо, оставим это. Вы не замечали у Луниной стремления к иной жизни, скажем более свободной, раскованной, обеспеченной?»
«Замечал. Как и у всех других людей, с кем мне приходилось встречаться за последние сорок лет».
«Она не делилась с вами своими планами, надеждами на будущее?»
«Делилась».
«И что же?»
«Ее надежды никоим образом не касались ни Сейфа, ни его содержимого», — веско произнес Анфертьев и мгновенно перенесся из кабинета Следователя на вздрагивающий мост, к гостинице, в которой на следующую ночь он останется у Светы. Купив в соседнем гастрономе бутылку коньяка, кулек яблок и коробку конфет, они еще засветло уединятся в номере. И проснутся одновременно, когда на проспекте громыхнет в темноте первый, пустой еще трамвай, и Вадим Кузьмич почувствует губами на щеках Светы слезы — что-то приснилось ей, грустное и безнадежное. Но что именно, она не сказала. А может быть, не смогла вспомнить.
Вернулись.
Первым утренним самолетом в понедельник.
Летели в темноте. Рассвело, когда самолет уже шел на посадку во Внуково.
Взяли такси. Всю дорогу молчали.
Безоглядной радости не было. В душе какая-то смятость, подавленность И такое чувство, будто тайна, так долго волновавшая, оказалась дешевым розыгрышем.
— Как тебе Запорожье? — наконец спросил Анфертьев, когда они уже мчались по Садовому кольцу.
— Ничего город. Вполне.
— Не жалеешь?
— Не знаю, — она положила руку на его ладонь. — Пока не знаю… Как-то пустовато. Но это пройдет.
— Я выйду раньше.
— Все в порядке, Вадим, — она сжала его ладонь. — Все в порядке. Просто я должна прийти в себя. Да и тебе это не помешает, — она участливо взглянула на него.
— Похоже на то, — усмехнулся Анфертьев. — Остановите здесь, — Анфертьев тронул водителя за плечо, когда машина приблизилась к подземному переходу, над которым бледным факелом светилась буква М. Выйдя, он резко захлопнул дверь и, не оглядываясь, сбежал вниз по ступенькам. Москвичи торопились навстречу, обгоняли, толкали, но Анфертьев ничего не замечал. Откуда-то из-под земли доносилось нарастающее завывание поездов, у автоматов уже звонили, эскалатор бежал вниз, резиновые перила вздрагивали, двери вагонов хлопали мягко и необратимо, в черном стекле вагона отражался всклокоченный тип в светлом плаще с поднятым воротником. Он всматривался в свое отражение, словно видел его впервые после долгой болезни. Потом глаза у типа стали пусты, он потерял интерес к своему отражению и отвернулся, прижавшись спиной к двери.
«Не передумал?» — спросил его Автор.
«Нет. Не передумал».
«И тебя не остановит эта поездка?»
«А почему она должна меня остановить?»
«Но жизнь вроде стала интереснее. Теперь у тебя нет надобности воображать себя тем, кем ты на самом деле не являешься. Нет нужды мечтать о любви с красивой девушкой — это сбылось. Причем сбылось так удачно, как редко бывает у людей, — ничто не оборвалось, не кончилось. Будет продолжение. Чего тебе еще? Неужели ты рассчитываешь выйти сухим из воды? Так не бывает. Есть старый закон, пришло время сказать о нем — преступление себя не окупает».
«Это не закон. Это назидательность, придуманная для острастки слабаков».
«О, как далеко ты зашел. Тебе нужны деньги?»
«Может быть, деньги. Не знаю. Я хочу жить иначе».
«Живи иначе. При чем здесь деньги?»
«Я почти ничем не рискую».
«Ты рискуешь всем. Ты изменишь свою жизнь, но не в лучшую сторону. Лучше не бывает. Когда-нибудь ты поймешь, что лучше не бывает. Тебе никогда не будет лучше».
«Неужели попадусь?»
«Это не имеет значения. Ты сумеешь открыть Сейф и снова закрыть его, ты можешь взять там деньги, можешь их не брать, но все это пустяки. Ты не управишься с деньгами. Их не зря хранят в бронированных ящиках. Думаешь, это их оберегают? Нет. Оберегают людей. Как от радиации».
«Авось», — и Анфертьев начал протискиваться к выходу.
Надеяться на праздник нельзя, думал Анфертьев, стоя на переполненном эскалаторе, держась за липкие перила и глядя в глаза тысячам людей, проносящимся мимо него вниз, в подземелье. Люди были сонные, хмурые, все еще в смутных ощущениях ночи. Надеяться на праздник нельзя, ждать его бесполезно, быть уверенным в нем — глупо. Праздник может быть только неожиданным, как с ясного неба, как летняя гроза — в грохоте грома, в сверкании молний, навалится, промочит до нитки, пронзит тысячами счастливых капель и унесется, засветив над тобой радугу. А унылое, упрямое стремление к празднику, преодоление каких-то препятствий, расстояний, затруднений убивает его заранее. Можно добиться удовлетворенности, но не праздника. Далекой грозой промелькнет он на горизонте слабыми зарницами и погаснет, не уронив на твою сухую дорогу ни капли влаги. Праздник — слишком своенравное существо, чтобы пытаться приблизиться к нему. Он может прийти только сам — со случайно найденным на свалке утюгом, письмом от друга, улыбкой незнакомой девушки, упругим подберезовиком, издательским договором, на который давно перестал надеяться. Впрочем, последнее Автор добавил, больше имея в виду себя, нежели бедного Анфертьева.
Глядя на проносящихся мимо людей, по привычке пытаясь заглянуть в лица, понять и ощутить настроение каждого и страшно уставая от этого, Анфертьев думал о том, что где-то рядом вот так же неудержимо несется другая жизнь, может быть опережая его на час или отставая на минуту, и в той жизни существовал другой Анфертьев, он жил там легко и сильно, увлекаясь, страдая и побеждая. Вадим Кузьмич, отец Таньки и муж Натальи Михайловны, полагал, что у него есть возможность соединиться с тем праздничным Анфертьевым, вернее, стать им. Он не знал, как это произойдет, какие превращения должны случиться, что должно рухнуть, что возникнуть, но был уверен, что такое возможно. Надо только пройти через Сейф…
Выйдя на «Электрозаводской», Анфертьев почему-то задержался у газетной витрины. Вначале он не понял, что его остановило, осмотрел газетные листы подробнее и наконец увидел присобаченный к сводке метеоцентра маленький снимочек — мокрый асфальт, в котором отражались дома, а на первом плане девушка с зонтиком, перебегающая через лужу. Это была Света, он снял ее как-то осенью. Дали снимок только сейчас, весной, размером со спичечный коробок, даже не указав фамилии автора. Снимок получился неважно — детали пропали, отражение в мокром асфальте смазано, Свету, конечно, не узнать… Анфертьев надеялся, что его дадут как фотоэтюд, на трех, а то и на четырех колонках, а тут — одна колонка, да и подрезали безжалостно. Получилась маленькая заставка к завтрашнему дождю.
Анфертьев вошел и позвонил ответственному секретарю.
— А! — закричал тот обрадованно. — Видел? Дали тебя, старик, наконец! Поздравляю! С тебя причитается!
— Спасибо, — вяло поблагодарил Анфертьев. — А что производственные?
— Слушай! Стоял целый репортаж, три снимка! Но, оказывается, вы план завалили! Сняли прямо из полосы, старик! Я не виноват. Если квартал хорошо закончите, снова поставлю! Привет Подчуфарину!
Повесив трубку, Анфертьев постоял в будке и, лишь когда кто-то резко постучал монетой по стеклу, вышел, пересек дорогу и направился к аптеке. Потолкавшись у витрин, Вадим Кузьмич увидел то, что искал. Перчатки имели какой-то отвратный желтоватый цвет, были пересыпаны белесым порошком, упаковка у них тоже была неприятная — пересохшая бумага, склеенная в длинный рвущийся конверт. Анфертьев заплатил в кассу тридцать шесть копеек, взял конверт, сунул в карман плаща и не мешкая направился к заводу, при каждом шаге чувствуя у сердца неприятное сухое шуршание.
В планах Анфертьева большое значение имела странная на первый взгляд привычка заместителя директора Бориса Борисовича Квардакова: входя в кабинет, он вешал свой пиджак на спинку стула, оставаясь в рубашке и при широком уродливом галстуке, какие были в моде лет десять назад. Поскольку неотложных дел на заводе у Квардакова не находилось, он стремился создавать хотя бы видимость занятости, а когда человек, сбросив пиджак, закатав рукава и пустив галстук по ветру, с кем-то громко здоровается, интересуется здоровьем, курит или рассказывает анекдоты, то этого вполне достаточно. Люди неискушенные искренне полагали, что только благодаря Квардакову здесь что-то двигается и делается.
Не будь у Бориса Борисовича такой привычки, не будь у Подчуфарина такого заместителя, кто знает, может быть, Анфертьев вообще отказался бы от своей затеи. А так по подсчетам Вадима Кузьмича выходило, что Квардаков за годы сознательного безделья получил денег больше, чем он надеялся найти в Сейфе. Во-вторых, привычка зама вешать пиджак на спинку стула давала возможность Анфертьеву выйти сухим из воды. Во всяком случае, ему так казалось. Было и еще одно обстоятельство: Борис Борисович Квардаков последнее время относился к Анфертьеву явно теплее.
Все началось с того, что Вадим Кузьмич как-то мимоходом, не привлекая к себе внимания, в курилке между этажами щелкнул несколько раз Квардакова. У того было прекрасное настроение, оживленный и улыбчивый, он радовался возможности пообщаться с подчиненными в столь непосредственной обстановке, видел внимание к себе, которое, вполне возможно, принимал за обожание. Что делать, каждый из нас может допустить слабинку, всем нам не хватает преклонения и восторга. Прошло некоторое время, Квардаков начисто забыл о приятном перекуре среди снабженцев и диспетчеров, когда однажды приоткрылась дверь и показалась смурная физиономия Анфертьева, словно бы озабоченного постылой повинностью.
— Разрешите? — спросил он из коридора, не решаясь войти в кабинет высокого начальства.
— Слушаю вас, — строго сказал Квардаков, оторвавшись от важных бумаг.
— Тут вот снимки… Надо бы как-то… Я не знаю… — Анфертьев, поколебавшись, переступил порог, несмело приблизился к столу, забирая носками туфель внутрь, и почтительно положил перед Квардаковым ворох фотографий. И каких — играющих глянцем, отражающих солнечное окно, важные бумаги, самого Квардакова, искаженного, как в кривом зеркале.
Едва взглянув на один снимок, на второй, Квардаков онемел. Онемел, и все. А чего удивляться? Несмотря на отдельный телефон и право пользоваться служебной машиной, Борис Борисович слышал смешки за спиной, привык он и к молчаливым ухмылкам, с которыми выслушивали его вопросы и замечания, короче, жил на заводе без почета и уважения. А давайте-ка припомним да призадумаемся, так ли уж часто нам делают подарки? Редко. Да и делают ли… Чаще подарком просто откупаются, расплачиваются, свидетельствуют. А тут… Борис Борисович был снят крупным планом, красивый, умный, уверенный в себе руководитель. А кто вокруг? Вокруг какие-то хилые типы, да и те в тени, в нерезкости, да и срезаны как-то наперекосяк — от того одно ухо торчит, у того затылок оттяпан безжалостными анфертьевскими ножницами, тот рукой прикрылся, будто преступник какой, а в центре — Борис Борисович Квардаков.
— Елки-моталки! — искренне воскликнул он и от нахлынувших чувств опустил узел галстука, подпиравший кадык. — Да ты настоящий мастак, Вадим! Кому-нибудь показывал?
— Нет, никто не видел… Может, думаю, не понравится…
— Что ты! — и Борис Борисович, схватив снимки, несолидно сорвался с места, выскочил в коридор, чтобы позвать кого-нибудь, поделиться радостью, предстать таким, каким он видел себя в мыслях, во сне и в президиуме. Послышался частый стук его каблуков по лестнице — Квардаков рванулся вниз, в бухгалтерию, в диспетчерскую, где всегда было полно народа.
Не теряя ни секунды, Анфертьев подошел к старому, пошарпанному столу зама, выдвинул правый ящик. Прислушался. Вынув из кармана напильник, он на передней планке ящика сделал несколько надпилов, из стеклянной пробирки высыпал металлические опилки, которые собрал при обработке Ключа. Голоса в коридоре слышались достаточно далеко. У него было не меньше минуты времени. Изготовленным Ключом он с силой вдавил опилки в податливое дерево планки, чтобы отпечатались и срез Ключа, и толщина бородки, и главное — чтобы опилки поглубже ушли в дерево, чтобы не смахнул их Квардаков рукавом или бумагами. После этого Анфертьев задвинул ящик на место и обессиленно упал в кресло заместителя директора завода товарища Квардакова Бориса Борисовича.
«Послушайте, Квардаков! Что вы делали на этом столе?» Следователь остановится у раскрытого ящика и проведет пальцем по верхней планке.
«Работал!» — Борис Борисович обязательно вскинет подбородок, оскорбленно и даже с некоторым возмущением.
«Это я знаю, следы работы здесь видны очень хорошо. Спилы, царапины, опилки металла… Совсем недавно здесь действительно кто-то работал».
«Неужели вы в самом деле можете предположить, что я, задумав взять этот идиотский Сейф, вот так бы наследил на собственном столе?! Я живу в отдельной квартире! Вам не кажется, что гораздо удобнее было бы все проделать дома?»
«Вы переоценили неприкосновенность своей должности. Ну, ладно, с опилками мы еще разберемся. Отдадим на экспертизу, установим, что это за металл такой, чем сделаны эти вмятины… Разберемся. А как вы объясните остальное?»
«Что остальное? Что?!» — не сможет сдержаться Квардаков.
«А эта странная история с сумочкой вашего кассира, этот Ключ, напильники… Помните, в каком виде вы появились в бухгалтерии?»
Да, не забыть про напильнички, подумал Анфертьев и бросил несколько надфилей в нижний ящик стола. Напильнички легко соскользнули в узкую щель между папками, бланками, скоросшивателями и стали невидимыми. Они проваляются там никем не замеченные до самого следствия. А уж тогда обнаружатся обязательно. Анфертьев поднялся из кресла и с улыбкой пошел навстречу помолодевшему Квардакову — тот входил в кабинет, не отрывая взгляда от снимков.
— Старик, я хочу тебе помочь, — сказал Квардаков так непосредственно, будто проучился с Анфертьевым все десять лет в школе за одной партой. Что делать, незавидность положения неизбежно толкает человека к пониманию того, что все люди братья.
— Помочь? Как? — осторожно спросил Анфертьев, занимая прежнее положение в шаге от стола.
— Скажи честно, тебе не надоело сидеть в нашей дыре?
— У вас на примете есть дыра пошире?
— Ха-ха! Дыра пошире… Как-то ты выражаешься непристойно… У меня есть племянник. И он работает в театре, — Квардаков поднял указательный палец, давая понять, что его племяш — не фунт изюма. — Скажем так — в одном небольшом московском театре. В центре. Среди посольских особняков и вообще. Понял? Завхозом. И вот он вчера говорит — от них ушел фотограф.
— Ушел все-таки, — обронил Анфертьев.
— В лучший мир ушел! — строго поправил его Квардаков.
— Довели человека…
— Сам дошел. Достиг среднестатистической продолжительности жизни и ушел. Как порядочный.
— На что не пойдешь, чтобы поддержать нашу науку — социологию, статистику, геронтологию… Ведь от меня будут ждать того же?
— От тебя будут ждать хороших фотографий!
— Снимать нынче все научились. А вот назначать… Угасло мастерство.
— Какое еще мастерство угасло? — подозрительно спросил Квардаков.
— Я же говорю — мастерство назначать.
— А! Ха-ха! Это ты очень правильно сказал. Одобряю. По себе знаю, на своей шкуре чувствую. Так вот — смотри. Могу замолвить. Все-таки не передовиков в фуфайках на морозе снимать, не свалки и металлолом, а народных артистов, красавиц… А что, там и красавицы попадаются. Меня племяш водил как-то, показывал… Все сплошь в атласных платьях, кружевах, хахали ихние при шпагах, лентах, орденах… Обалдеешь. Опять же каждый вечер бесплатное представление, буфет… Правда, за буфет платить придется. Но ты освоишься, я в тебя верю. Бабу свою в театр поведешь, пусть культурки глотнет маленько. Нынче в театр — попробуй проникни! Станешь нужным человеком. Почет и уважение. Зуб просверлить — пожалуйста, температура прихватит — тебе больничный в карман. Продавец колбасы оставит — и то дело. Наш Подчуфарин на поклон придет. И тогда уж тебе решать, как с ним поступить, достоин ли, оправдает ли! А! Есть и побочный заработок — артисты страшно свои портреты любят, когда они в роли дворян! А если ты им размер дашь, глянец наведешь… В ногах кататься станут, позабудут все свое дворянство. Ну ладно, шутки шутками, а хвост, как говорится, набок. Подумай… Кстати, и ставка там побольше. Опять же среди людей искусства будешь жить. Матерятся, они, правда, не меньше любого грузчика, но, бывает, и понятное слово проскочит. Подумай. Шанец такой есть.
Анфертьев стоял в сторонке и смущенно ковырял ногой плашку паркета. Подцепив носком паркетину, он обнаружил под ней небольшое углубление, в которое мог поместиться металлический рубль, авторучка, Ключ… Главное, туда мог поместиться Ключ. Правда, плашка от такого вложения будет выступать, но это даже хорошо. Не заметить ее невозможно.
Как и положено фотографу, Анфертьев улыбался, разводил руками, прижимал их к тому месту, где, по его представлениям, должно было находиться сердце, даже приседал, слегка ошарашенный той непомерной заботой, которой окружил его заместитель директора завода. Но в это время самый-самый уголок анфертьевского глаза холодно следил за движениями Квардакова: вот он еще раз взглянул на снимки, словно бы ненадолго прощаясь с ними, бросил их в ящик и снова закрыл его. Борис Борисович не заметил повреждений. А если заметит потом, это уже не будет иметь значения, когда в кабинете был Анфертьев, зам ничего не заподозрил.
— Спасибо, Борис Борисович! Я подумаю. — Анфертьев осторожно взглянул в маленькие, узко поставленные глазки Квардакова, но увидел в них лишь доброжелательство. У двери повторил еще раз: — Спасибо. — И покосился на плашку. Все-таки она выступала, наверно, под нее набились грязь, мусор, камешки. А если туда сунуть еще и Ключ, она станет слишком уж заметной. Придется все выгрести, прочистить, чтобы были видны свежие следы чьей-то деятельности. Ну а уж чьей — пусть решает Следователь.
— Дерзай, Вадим, — Квардаков поднялся из-за стола и приблизился к Анфертьеву. — Если дело пойдет, глядишь, и за границу смотаешься, посмотришь, как люди живут, себя покажешь. Наберется снимков побольше — альбом загуляем, нынче издают такие альбомы. Мой племяш у них завхозом, должность обалденная. Знаешь анекдот, — Квардаков почему-то перешел на шепот. — Придумали горшок для малогабаритной квартиры. Все, как у обычного горшка, только ручка внутри. Так вот, сидя в кабинете, я напоминаю себе иногда эту самую ручку. Но это между нами, — Квардаков заговорщицки поднял указательный палец. — А то смотаться бы нам с тобой обоим отсюда, а? Племяшу повышение светит, на главного режиссера тянет мужик, он им там такие постановки выдает — закачаешься. Пока, правда, не на сцене, пока в коридорах, но ничего, доберется и до сцены. Мужик обалденно талантливый. И я пошел бы туда завхозом, а ты фотографом. Ох, и развернулись бы мы с тобой, ох, развернулись! На всю страну прогремели бы, на всю Европу! Билетов не достанешь! Если актеры слабаками окажутся — декорациями задавим! А?
— Это можно, — кивнул Анфертьев — Это мне нравится.
— Но не сразу, конечно, — спохватился Квардаков. — Подожду маленько. Авось еще и этот заводик из дыры вытащу.
А может быть, моя затея вовсе не подлость? Но то, что я делаю с этим убогим замом, иначе не назовешь. С другой стороны, высокопарная лживость освобождает нас, и несправедливость освобождает нас, и молчание, и умолчание освобождает нас… Черт с ним, с этим Сейфом, но если я начинаю послушно восторгаться вещами, над которыми вчера смеялся, презирать людей, перед которыми преклонялся, если я стыжусь собственных желаний, вместо того чтобы гордиться ими, — разве это лучше? Нет. Безопаснее. И только.
Придумывая уловки и ложные ходы, предугадывая будущие вопросы Следователя и заранее готовя ответы на них, выстраивая свои отношения с людьми в расчете на будущее, я все дальше удаляюсь от самого себя… Или приближаюсь к себе истинному?
Во всяком случае, похоже на то, что сегодня я уже не тот, каким меня знают приятели, жена, сотрудники заводоуправления…
И так ли уж важно — возьму я Сейф или нет…
«Скажите, Анфертьев, вы знаете, как открывать Сейф, закрывать его? Вы подходили к нему?»
«Я подходил к кассиру, следовательно, подходил и к Сейфу».
«Вы смогли бы открыть его?»
«А почему нет? Образование позволяет, есть опыт общения с техникой, в том числе с точной техникой».
«А вам никогда не хотелось забраться в Сейф?»
«Отчего же, я постоянно испытывал желание вскрыть его. Мне казалось несправедливым, что без дела валяется такая куча денег».
В красном сумраке лаборатории были видны только лицо Анфертьева — лицо мыслителя, мастера, мистика — и его руки, покачивающие ванночку с проявителем. Остальное как бы растворялось в темноте, как бы не существовало вовсе. Анфертьев прощался с жизнью, которая еще имела для него значение, но с каждым днем отдалялась. Зато все ближе становилось нечто угрожающее и бесформенное. Оно притягивало к себе, как пропасть. Анфертьев не мог остановиться, все ближе подползая к ее краю, чувствуя шорох камней под собой, пытаясь вытянутыми вперед руками нащупать провал. И наступил момент, когда его ладони ощутили пустоту — пропасть была на расстоянии вытянутой руки. Другими словами, через неделю обещали зарплату и квартальную премию, а это означало, что в кассе окажется около пятидесяти тысяч рублей.
Здесь, в лаборатории, Анфертьев решился наконец задать себе несколько вопросов, решился ответить на них. Не до конца, не откровенно, но давайте согласимся, ребята, что даже наедине с самими собой мы стараемся найти для наших поступков причины поблагообразнее, такие, чтоб не стыдно было в приличном обществе раздеться, простите, раскрыться. Не отрывая взгляда от волн проявителя, перекатывающихся от одного края ванночки к другому, глядя на завалы металлолома, которые возникали на снимке все отчетливее, становились все тяжелее и внушительнее, спросил Анфертьев у себя:
Скажи, Вадя, на фига тебе сдался этот Кандибобер? Зачем?
Лучше спросить — почему? Потому, что жизнь моя пуста, я не знаю, как изменить ее, как измениться самому. Мой труд не дает мне ничего, кроме зарплаты. Но я не могу работать только для зарплаты.
Какой бы она ни была?
Да если Подчуфарин будет платить не сто рублей, а двести, триста — это ничего не изменит. Общество сказало мне: не стоит жить ради денег. Я убедился, что это правда.
Но ты идешь на… ради денег?
Наверно, я запутался. У меня нет сил ждать, пока кто-то решит, что мне уже можно жить не на сто рублей, а на сто десять.
Ты хочешь бросить вызов?
Разве что вызов самому себе. Я не хочу умирать заводским фотографом.
А кем бы ты хотел умереть?
Я согласен умереть и фотографом, но перед этим должен хоть что-нибудь предпринять, чтобы этого не случилось. Предпринять — это главное. Независимо от результатов. Зачем люди лезут в горы, поднимаются на вершины, которые никому не нужны? Зачем погружаются на морское дно, зная заранее, что, кроме расползающихся червяков, там ничего нет? Зачем люди прыгают с парашютом, зная, что внизу их не ждут ни друзья, ни враги? Зачем?
Ты решил испытать себя Сейфом?
Можно сказать и так, хотя я не уверен, что это будет правильно.
Женись на Свете — это и приятнее и безопаснее. А тревог, волнений, суеты будет не меньше, чем с Сейфом.
Я так бы и поступил, приди мне эта мысль раньше.
А что мешает сейчас?
Сейф стоит на дороге, я не могу его обойти. И не хочу.
Тебе не кажется, что ты тронулся?
Я думал об этом… Очень даже может быть.
Неожиданно раздался несильный, но внятный стук в дверь.
Анфертьев вздрогнул, бросился что-то убирать, но тут же опустился на стул. Прятать было нечего. Кроме мыслей. «Ну ты даешь, Вадя», — пробормотал Анфертьев и, опустив снимок с металлоломом в закрепитель, откинул крючок. Света проскользнула в едва приоткрывшуюся дверь и тут же быстро закрыла ее за собой: она уже знала, как надо входить в лабораторию, когда внутри горит красный свет.
— Привет, — сказала она. — Все ушли на обед.
— Это хорошо, — Анфертьев поднялся, обнял Свету, запустив пальцы в ее волосы. — Какой ты молодец, что пришла… Ты не возражаешь, если я тебя поцелую?
— Не возражаю.
— Это хорошо, — повторил он, прижимая ее к себе. — Как я тебя люблю, если бы ты знала, как я тебя люблю, — шептал Вадим Кузьмич, глядя в ее темные при красном свете глаза.
— Скажи лучше, что я тебе нравлюсь.
— Почему лучше?
— Меньше ответственности.
— Я не хочу уменьшать свою ответственность.
— Как жаль, что у тебя здесь только стул…
— Я знаю место, где есть и другая мебель, не такая жесткая.
— Где? — спросила Света.
— У тебя дома.
— Кроме мебели у меня есть еще и соседи.
— Гори они синим огнем.
— Хорошо, — сказала Света. — Но мы должны прийти раньше их.
— Придем.
В этот вечер Анфертьев впервые побывал у Светы. Это была трехкомнатная квартира. В одной комнате жили молодожены с неимоверно крикливым ребенком, во второй две сестры, состарившиеся в этой коммунальной квартире. Сестры были на удивление одинаковы в повадках, обе считали себя здесь хранительницами очага, носителями нравственности, обе ходили в длинных цветастых халатах, шаркали шлепанцами и оберегали Свету.
План был такой. Света звонит в дверь, Анфертьев остается на нижней площадке. Если дома никого нет, Света открывает дверь своим ключом и входит в квартиру вместе с Анфертьевым. Они запираются в ее комнате и делают вид, что их там нет. И только вечером, когда сестры, вернувшись из магазинов, где они работали уборщицами, сядут к телевизору смотреть программу «Время», а молодожены начнут укладывать своего вампира спать, Анфертьев выскользнет на площадку и вниз, вниз по ступенькам на свободу, подальше от блуда, распутства, от любви, от счастья и блаженства, пока цел, пока чист и не пойман. Глаза блестят, колотится сердце, плащ распахнут, пояс болтается на одной петле. И — по лужам, по листьям, подальше, подальше!
Все получилось как нельзя лучше. Дома никого не оказалось. Света, приготовив ужин на скорую руку, заперла свою комнату и включила репродуктор — вроде бы забытый с утра. У них оказалось три часа чистого времени, которые они полностью посвятили друг другу. Лампу не включали, в комнате становилось все темнее, наступили сумерки, но это их нисколько не огорчало. Сестры-уборщицы обязательно увидели бы свет из-под двери, и тогда Анфертьеву не удалось бы уйти незамеченным. А так — удалось. Отойдя от дома на безопасное расстояние, он нашел окно Светы, увидел ее контур, помахал рукой и скрылся в свежей листве, освещенной фонарем.
Для Натальи Михайловны у него была приготовлена забавная история о срочной работе, неудавшихся снимках, перепроявленной пленке, которую пришлось ослаблять красной кровяной солью, но потом красная кровяная соль дала такое зерно, что пришлось все начинать сначала… Но эта история не понадобилась, поскольку Наталья Михайловна была озабочена своими взаимоотношениями с пылинками — последнее время они вели себя слишком уж нахально.
— Картошка на плите, — сказала она, услышав движение за спиной.
Анфертьев прошел на кухню, тщетно пытаясь вытравить из своих глаз сумасшествие любви и счастливой ошалелости. Опасаясь встретиться взглядом с Натальей Михайловной, Анфертьев присел к телефону и позвонил Вовушке. Тот отозвался сразу, неожиданно близко.
— Привет, старик, — сказал Анфертьев. — Ты не возражаешь, если я буду называть тебя дон Педро? — спросил и тут же спохватился, ужаснулся — не сказал ли чего лишнего? У него со Светой установилась игра: «Ты не возражаешь, если я расстегну эту маленькую вредную пуговицу?» — «Не возражаю». — «Ты не возражаешь, если я…» — «Не возражаю», — отвечала она, не дослушав. И сейчас вот вырвалось.
— Не возражаю, — ответил Вовушка. — Но можешь меня называть и с приставкой «фон».
— Побывал?!
— Недолго, совсем недолго. А я уже начал забывать твой голос.
— Это нехорошо, — заметил Анфертьев. — Нельзя забывать голоса родных и близких. Как поживает испанский меч?
— Ничего. Висит, улыбается. Скучает по Толедо. Он тебя помнит, чем-то ты ему понравился. Что Танька?
— Нормально. Спасибо. Леших рисует, кикимор, недавно вурдалака изваяла.
— А красавица жена?
— Спасибо.
— А сам?
— Спасибо.
— Старик, что случилось? — спросил Вовушка.
— Случилось? Ничего. По тебе маленько соскучился.
— Темнишь!
— В наши края не собираешься?
— Собираюсь. Через неделю.
— Ну, давай! Посидим, поокаем. Хорошо?
— Хорошо-то хорошо, да чует мое сердце, что ничего хорошего. А?
— Нет-нет… Полный порядок. — Вадим Кузьмич уже жалел, что позвонил. — В общем, пока… Будь здоров…
— Стой! — закричал Вовушка. — Дай трубку Наталье! Хочу говорить с Натальей!
Вадиму Кузьмичу ничего не оставалось, как взять аппарат и потащить к столику Натальи Михайловны, благо длина шнура позволяла. Он поставил телефон прямо на ее рукописи, рядом положил трубку.
— Вовушка, — сказал он.
Разговор был недолгий, стремительный. Вовушка выразил свою радость слышать столь приятный голос, Наталья была счастлива узнать, что у Вовушки все в порядке, на его вопрос о муже, не задумываясь, сказала, что у Вадима Кузьмича дела идут неплохо, он влюбился и, похоже, всерьез.
— Ну, тогда у него в самом деле полный порядок, — улыбнулся Вовушка и тут же застеснялся, сообразив, что говорить жене такие слова не совсем хорошо.
Наталья Михайловна бросила трубку на рычаги, отодвинула телефон и снова углубилась в бумаги. Когда Вадим Кузьмич попытался что-то сказать ей, решив, что глаза его приняли нормальное выражение, та сунула ему в руки телефон и сказала, не отрываясь от бумаг:
— Сгинь!
Вадим Кузьмич послушно отнес телефон в прихожую, потом прошел в спальню, разделся с некоторой острасткой, боясь, что на нем остались криминальные следы недавней встречи со Светой. И отправился в ванную. Пока упругие струи разбивались вдребезги о плечи, о голову, у него состоялся разговор с Квардаковым. Тот сам начал, и Вадиму Кузьмичу ничего не оставалось, как втянуться в неприятную беседу.
«Скажи, Вадим, почему именно меня ты решил принести в жертву?» — спросил Квардаков обиженно и недоуменно.
«Мне кажется, Борис Борисович, что вы как раз тот человек, про которого никак нельзя подумать…»
«Другими словами, ты топишь меня потому, что уверен — я не утону?»
«Можно сказать и так».
«Ты ошибаешься, Вадим. Тонут все. И потом, чем бы все ни кончилось, мне предстоит пройти через заключение, допросы, через подозрения и насмешки — это все за что?»
«А кого бы вы предложили?»
«Если уж ты решился на этот Кандибобер, попытайся сделать так, чтобы ни на кого не падало подозрение».
«Тогда виновной окажется Света. Мне бы этого не хотелось. Когда пропадают деньги, а все вокруг чисты, значит, их взял кассир».
«Но почему я?!»
«С вами удобнее все проделать. Вы, Борис Борисович, слишком простодушны, мне легче с вами».
«Но у меня своя жизнь, надежды… Тебя это не смущает?»
«Не настолько, чтобы все переигрывать. И чего вам, в конце концов, опасаться — деньги-то возьмете не вы! Их возьму я. Мне и дрожать. А истина, истина восторжествует».
«Ага, тебе дрожать, а мне отвечать?»
«Разделение труда, товарищ Квардаков. Кому-то надо быть директором, кому-то фотографом, кому-то принимать позы, а кому-то прыгать с фотоаппаратом. Все, Борис Борисович, все. Отстаньте».
Голос Квардакова смолк, и Анфертьеву стало одиноко. Он выключил воду, отодвинул в сторону красноватую штору и посмотрел на себя в зеркало. По ту сторону стекла стоял тощий человек с бледным телом и мокрыми волосами, он выглядел несчастным, и была в его глазах обреченность. Анфертьев улыбнулся, но и улыбка получилась какая-то ненастоящая, будто кто-то сзади подошел и пальцами растянул его рот в стороны.
— Ты еще там не утоп? — Наталья Михайловна постучала в дверь.
— Как знать, дорогая, как знать, — ответил Анфертьев, не в силах оторвать взгляд от зеркала.
Однажды Анфертьев испугался того, как легко все у него идет, все стыкуется. Нет ли в его действиях некой очевидности, которую Следователь установит сразу? Может быть, уже давно ясна его затея и все только посмеиваются да ждут, когда он раскроет себя губительно и необратимо? А тогда уж вволю посмеются над бедолагой. Оперативники не смогут даже надеть на него наручники — так их будет корчить от смеха над его тупостью и самонадеянностью…
Но, поразмыслив, Анфертьев решил, что страхи напрасны. Все его действия до того момента, когда он, открыв Сейф, возьмет первую пачку денег, совершенно невинны. Подумаешь, поцарапал стол Квардакову, подбросил напильнички в нижний ящик, паркетную плашку слегка потревожил… Ну и что?
Уверившись, что все предыдущее прошло гладко, Анфертьев решился на следующий шаг. Если уж выразиться точнее, то к этому шагу его подтолкнул Автор, прожженный лицедей и провокатор.
Света решила купить швейную машинку, поскольку угнаться за нарядами со своей зарплатой никак не могла. А за модой Света следила, старалась в меру сил следовать ей, но, сами понимаете, возможности ее были весьма ограниченны. О чем говорить, если платье сафари из выбеленной мешковины стоило ей примерно месячной зарплаты! Как-то, взяв у соседей машинку, она за один вечер сшила себе роскошное платье из двух завалявшихся льняных мешков. Даже фирменный лоскуток встрочила в карман. Бухгалтерия ахнула, увидев ее в новом наряде, и все почему-то посмотрели на Анфертьева, будто знали наверняка, что такое платье мог подарить Свете только он.
— Вадим, — сказала Света с решительностью, которая обычно выдает неуверенность, — ты должен мне помочь.
— С радостью, — ответил он так твердо, что согласие еще ни о чем не говорило.
— Как ты себя чувствуешь физически?
— Я? — Анфертьев так на нее посмотрел, что Света смутилась.
— Да нет, — сказала она. — Я имею в виду твои способности по переноске тяжестей. Хочу купить машинку, понимаешь… Швейную. Это недалеко. Как ты? Поможешь?
— А рубашку сошьешь?
— Договорились.
— Только из таких же вот мешков.
— У меня больше нет таких…
— Мешки за мной. Я знаю один завалящий хозмаг, там их навалом.
— Тогда и на мою долю.
— Заметано, — сказал Анфертьев и тут увидел, как из глубины коридора приближается Борис Борисович Квардаков, посланный непутевой своей судьбой. И сразу сложная цепочка из слов, жестов, поступков, из явных и тайных смыслов пронеслась перед Анфертьевым, и еще до того, как понимающезлорадная улыбка созрела на лице зама, Анфертьев уже знал, что сейчас скажет, что услышит в ответ и чем все кончится.
— Все воркуем? Все никак не наворкуемся? Ох, быть аморалке! — Квардаков приближался большими шагами прыгуна, его мохнатый пиджак светился на фоне окна, узко поставленные глазки сверкали отблеском чужой тайны.
— Борис Борисович! — воскликнул Анфертьев. — Вы единственный человек, к которому можно обратиться за помощью.
— Ну что вы! — смутился Квардаков. — В нашем коллективе много хороших людей. Мне, конечно, приятны ваши слова, но должен сказать… должен сказать… Так в чем дело?
— Людей у нас много, но таких, у которых есть «Жигули», можно сосчитать по пальцам, — уверенно шел Анфертьев по открывшемуся перед ним пути.
— Машина? А какое она имеет отношение к моим душевным качествам? — насторожился Квардаков.
— Дело в том, Борис Борисович, что Света, кормилица наша, которая два раза в месяц дает нам на пропитание, попала в безвыходное положение и…
— Света?! В положение?!
— Борис Борисович, у вас ложное направление мыслей. Трудности у нее чисто транспортные. Света решила приобрести недвижимость.
— Дом? — брякнул Квардаков.
— Пока нет! — рассмеялась Света. — Машинку, швейную машинку.
— Фу! — облегченно вздохнул Борис Борисович и тем самым замкнул вокруг себя нерасторжимую цепь улик. Что может спасти его после того, как он произнес это свое «фу!»? Если откровенно, то теперь его уже ничто не спасет. А впрочем, не для того ли он здесь и появился, чтобы в конце концов оказаться офлажкованным хитроумным фотографом? — А я уж подумал, что за положение такое у нашей Светы… Значит, так — нет ничего проще. Я большой знаток швейных машинок и буду рад, если мои знания и опыт окажутся полезными. Итак, — он посмотрел на часы, как полководец перед боем, — мы заканчиваем в семнадцать ноль-ноль. Магазины работают до девятнадцати. Времени предостаточно. В семнадцать пятнадцать я жду вас в машине. Договорились?
— Договорились! — Света, не сдержавшись, поцеловала Квардакова в щечку, чем привела его в счастливое смущение.
— А знаете, аморалка все-таки не исключена! — зловеще проговорил Анфертьев.
— А знаете, — ответил Квардаков, — я не против! Если мы со Светой свалимся в какую-нибудь историю, то пострадаете прежде всего вы, Анфертьев! Такое у меня возникло подозрение.
— Чему быть — того не миновать, — сокрушенно развел руками Вадим Кузьмич и подумал: сколько же сил скопилось в этом человеке, сколько жажды деятельности и как же он одинок, если такая ничтожная просьба всколыхнула его, если вспыхнули его белесые глаза, заострилось лицо, как перед чем-то рисковым, на что он идет с радостной самоотверженностью!
Анфертьев наверняка знал, что Квардаков не откажет в просьбе. Жил Борис Борисович в однокомнатной квартире, был одинок, ездил в красных «Жигулях», любил потолкаться в заводском гараже, потрепаться с водителями о запчастях, бензине, правилах движения и прочих тонкостях, в которых он разбирался получше любого шофера. А вот в заводоуправлении его сторонились, видя в нем человека временного, да и директора Подчуфарина остерегались, зная, что тот относится к Квардакову неодобрительно.
Квардаков откинулся на спинку сиденья, вперед смотрит внимательно, но все-таки находит возможность улучить секунду-вторую и взглянуть на Свету — она сидит рядом. На заднем сиденье расположился Анфертьев с сумочкой Светы. Он сам взял ее, чтобы она от избытка чувства не потеряла ее, не оставила бы где-нибудь. Тут же на заднем сиденье стоит коробка со швейной машинкой. Машина въезжает во двор, мягко останавливается. Анфертьев выносит машинку, захлопывает дверцу. Света благодарно целует Бориса Борисовича, тот опять смущается, его глаза влажнеют.
— Ребята, — говорит он. — Понимаете… Как-то не так мы живем, как-то все у нас косо-криво… Надо по-другому, иначе… Так нельзя, нельзя… Приезжайте ко мне, а? Хоть сейчас! Поехали! У меня холодильник есть, он неплохо работает, поехали, а?
— Спасибо, Борис Борисович, — Света в растерянности, она готова ехать, но Анфертьев непреклонен. Он твердо знает, что сегодня позволено, а что — ни в коем случае.
— Свете надо с покупкой разобраться, — говорит Вадим Кузьмич. — Мне нужно дите в саду забрать… Не получается, Борис Борисович.
— Давайте завтра! А что — прекрасный день! Дите заберем заранее, машинку Света к тому времени освоит, а?
— Мы же завтра увидимся, — говорит Анфертьев. — И договоримся.
— Пусть так! — соглашается Квардаков. — Главное, чтобы мы не забывали друг о друге, чего не бывает в жизни, ребята! Если бы вы знали… Договорились, да?
Квардаков мимолетно обнимает Свету, жмет руку Анфертьеву, садится в красную свою машину, хлопает дверцей, улыбается, машет рукой и отъезжает. Не заметив даже, вот простак! не заметив даже, что на заднем сиденье осталась сумочка Светы с проездным билетом, удостоверением кассира и ключами от Сейфа. До сумочки ли ему, если у него появились друзья, они договорились встретиться, если завтра, ну, не завтра, на следующей неделе к нему придут гости, он будет их угощать, доставать из холодильника бутылки, пакеты, банки, комната наполнится смехом Светы, ее словами, духами, она будет смотреть на него своими глазами, что-нибудь расскажет этот Анфертьев — незадачливый фотограф, но, похоже, неплохой парень. И Свету можно понять: до сумочки ли ей, если она купила наконец машинку и сможет шить себе наряды из чего только душа ее пожелает, до сумочки ли ей! А Анфертьев! Ему ли думать о чужих сумочках, если он все сделал, о чем его просили: достал машину, помог выбрать покупку, сейчас тащит ее на какой-то там этаж, распаковывает и устанавливает на столике… Какая сумочка, ребята, о чем вы говорите!
Наутро Анфертьев зашел за Светой, но та была очень расстроена — пропала сумочка. Вадим Кузьмич как мог успокоил ее, сказал, что почти наверняка сумочка осталась в машине Квардакова, и он, без сомнения, привезет ее, и оснований для беспокойства нет никаких. И столько было теплоты в голосе Вадима Кузьмича, что Света согласилась идти к заводу дальней дорогой, по набережной Яузы, которая в это летнее утро была так хороша, будто протекала не в каменном коридоре, а на просторе лугов и полей, и не бетонные громады высились по ее берегам, а трепетные березняки, и не бензиновый угар висел над ней, а самый настоящий речной туман. Короче говоря, Анфертьев и Света опоздали на пятнадцать минут, и все это время разнесчастный Квардаков бегал по заводуправлению с сумочкой, всем рассказывал, как неловко получилось, как он подвел Свету Лунину, но все только посмеивались над бестолковым замом, который так разволновался из-за пустяка.
К тому времени, когда появились подзагулявшие Анфертьев и Света, их новый друг Борис Борисович Квардаков успел едва ли не трижды обежать заводоуправление с женской сумочкой, из которой временами доносился тяжелый перезвон ключей. При желании в нем нетрудно было уловить сходство с приближающейся грозой. О, если бы слышал Квардаков раскаты будущего грома, если бы знал он, какую улику против себя так безоглядно творит своей легкомысленной беготней. Будут, будут к нему вопросы, и уже сейчас Анфертьев представлял их достаточно полно…
«Скажите, Квардаков. — вежливо спросит Следователь, — у вас была возможность снять копию Ключа?»
«Да я его в глаза не видел!»
«Многие утверждают, что вы могли это сделать. Помните историю с сумочкой кассира? Как получилось, что ключи пробыли у вас целую ночь?»
«Я только утром увидел сумочку в машине! Если бы я заметил ее вечером, то тут же отвез бы Луниной. Как вы этого не понимаете!»
«Но не отвезли. А как оказались напильнички в вашем столе?»
«Понятия не имею. Впервые вижу».
«А этот Ключ вам знаком?»
«Нет».
«Его также нашли в вашем кабинете. Он был тщательно спрятан под паркетом. Одна плашка вынималась, и в это углубление помещался Ключ. Выяснилось, что опилки, оставшиеся в надфилях, из того же металла, что и Ключ. Следовательно, Ключ изготовлялся именно этими напильничками. И то и другое найдено в вашем кабинете».
«Совпадение!»
«Исключено, Квардаков. Как следует из заключения экспертизы, в настоящее время такой металл не выплавляется. Он довольно невысокого качества, со своеобразным химическим составом Это металл прошлого века. Опилки из этого же металла обнаружены на ящике вашего стола. Мы сфотографировали вмятины на деревянной планке ящика. Они полностью совпадают с формой Ключа. Таким образом, цепь доказательств замкнулась. До сих пор было неясно лишь одно: как, когда вы смогли снять оттиски Ключа, как вы смогли изготовить копию? Но история с сумочкой отвечает и на этот вопрос…»
Вот такие примерно мысли пронеслись в склоненной голове Анфертьева, когда он увидел в конце коридора стремительно несущегося навстречу Квардакова. Борис Борисович шел широко, размашисто, и в его вытянутых руках в такт шагам раскачивалась сумочка, а Анфертьеву казалось, что это сам Квардаков раскачивается из стороны в сторону. Закачался зам, ох, закачался.
— Ребята! — воскликнул он. — Так же нельзя! Я весь исстрадался из-за этой сумки. Избавьте меня от нее!
Никогда тебе от нее уже не избавиться, подумал Анфертьев. Наверно, я нехороший человек, наверно, я достоин осуждения. А Квардакова никто не считает плохим человеком. Бездельник, тупица и карьерист, он грабит государство на триста рублей в месяц, не давая ничего взамен, и за последние десять-пятнадцать лет взял из Сейфа больше, чем надеюсь взять я, но остается хорошим человеком. Что же получается… Стоит растянуть преступление по времени, и оно перестает быть преступлением? Если очистить Сейф за десять минут — это ужасно, за это светит расстрел. Если в том же Сейфе взять те же деньги, но не за десять минут, а за десять лет — сойдет! Все знают, что деньги Квардаков берет давно, много и безвозмездно. И это вписывается в мораль общества. Он сидит в президиуме за красным столом, осуждающе качает головкой, сурово хмурит брови, заметив отступление от нравственности, от производственной и технологической дисциплины, вот-вот станет директором…
Но если это так, значит, и мне кое-что позволено.
Борис Борисович Квардаков, имевший когда-то успехи в спорте, прыгун не то с шеста, не то с вышки, а может, просто прыгун на дальние или ближние дистанции, ныне заместитель директора по хозяйственной части, в зауженных штанах и мохнатом пиджаке, который самым необъяснимым образом умел воспринимать настроение хозяина — шерсть на нем вздыбливалась каждый раз, когда Квардаков приходил в гнев, становилась мягкой и шелковистой, как на котенке, стоило Квардакову приблизиться к кассиру Свете, так вот, этот самый Квардаков маялся, ходил по кабинету из угла в угол, и шерсть на его замечательном пиджаке висела клочьями — он был растерян и обезображен неуверенностью, не зная, как напомнить Свете и Анфертьеву, что он ждет их в гости.
Как понятны Автору его страдания! Не так уж просто, оказывается, пригласить ныне человека в гости. О, сколькими опасениями обрастает это благороднейшее дело! Не показаться бы навязчивым, не заподозрили бы в делячестве, в том, что хочешь ты выбить из своих гостей какие-то блага, льготы, услуги, не решил ли ты застольем расплатиться с ними за вещи, расплачиваться за которые постыдно, нет ли у тебя шального расчета через своих гостей познакомиться с зубным техником, мясником, театральным кассиром, членом приемной комиссии торгового техникума, не задумал ли ты поселить свою мать у себя в Москве и тем самым преступно нарушить законодательство?
К каким только ухищрениям не прибегаем мы, чтобы умудриться пригласить друзей на пару часов на диковинную закуску с берегов Тихого океана, на кавказский шашлык, украинские галушки, сибирские пельмени, а то и просто на картошку! Это надо сделать как бы между прочим, не придавая значения, чтобы не поставить человека в дурацкое положение, чтобы самому не оказаться в дураках в случае отказа, чтобы не превратить приглашение в обязаловку, угнетающую своей неизбежностью.
И шагал, шагал из угла в угол бедный Квардаков, пока совсем не ошалел от непосильных мыслей. Хлопнув дверью, он вышел из кабинета, спустился во двор заводоуправления. И тут увидел в прозрачной рощице полузасохших деревьев мило прогуливающихся Анфертьева и Свету. И направился к ним широким шагом спортсмена-прыгуна с шестом в воду. Его небольшие глаза горели решимостью, кулаки были бледны от напряжения, шерсть на пиджаке встала дыбом.
— Значит, так, — сказал он тоном заместителя директора завода, — обязательства надо выполнять. Ясно?
— В самых общих чертах, — улыбнулся Анфертьев.
— Уточним в рабочем порядке, — отчеканил Квардаков.
— И в рабочее время? — спросила Света.
— Нет! Мы не можем тратить рабочее время на посторонние дела. Вы давали обязательство прийти ко мне в гости? Давали. Сегодня после работы едем. Вопросы есть?
— Есть, — Света сняла с пиджака Квардакова паутинку. — Форма одежды парадная?
— Рабочая!
— Добираемся своим ходом?
— Нет! На моей машине! В семнадцать ноль-ноль! Вопросы есть?
— А какой повод, Борис Борисович?
— Никаких поводов. Никаких предлогов. Никаких причин. Никаких самоотводов. Вопросы есть?
— Разрешите выполнять? — Анфертьев вытянулся, щелкнув каблуками.
— Что выполнять? — растерялся Квардаков.
— Ну, это… то-се…
— Ребята! — воскликнул Квардаков облегченно, и шерсть на его пиджаке улеглась, заиграла на солнце радужными переливами. — Все есть. Ни о чем не думайте. Когда вы меня пригласите, можете смотаться за бутылочкой, за баночкой… Ребята, — он перешел на таинственный шепот, — стынет в холодильнике. Стынет, — свистяще повторил он, и его маленькие глазки закрылись в предчувствии неземного блаженства.
Квартира Квардакова являла собой смесь бедности и достатка хозяина. Голые стены, пустой подоконник, плотные шторы, свободный от ненужных вещей стол, самые простые стулья, почти табуретки, и тут же стенка с баром, японский магнитофон с мигающими красными лампочками, с двумя гнездами для кассет, с дюжиной блестящих кнопок, с микрофонами по углам, магнитофон, вызывающий непреодолимое желание возобладать им немедленно и навсегда. В туалете у Квардакова висела японка, почти совсем голая, которая, как и магнитофон, тоже вызывала желание возобладать ею немедленно. И навсегда? — невольно возникает вопрос. И навсегда — хочется тут же ответить, не раздумывая. С одним только условием: чтобы не исчезала с ее губ невинно-порочная улыбка, заставляющая цепенеть неподготовленного посетителя, чтобы не просыхали капли на ее матовых плечах, чтобы плескалось море за ее спиной, и солнце вот так бы навсегда зависло, едва коснувшись алым краем теплых волн, и чтобы в глазах у юной японки навсегда осталась жажда обладания тобой, уважаемый товарищ. Чтобы не надоел ты ей, чтобы находила она в тебе все новые достоинства и прелести как физического, так и нравственного характера. Чтобы устраивали ее твое семейное положение, зарплата, должность.
Вот с такой японкой общался каждое утро Борис Борисович Квардаков, к ней он торопился после работы. Она утешала его, выслушивала жалобы на жизнь, на то, что Света гуляет по заводской рощице с никчемным фотографом Анфертьевым, а не с ним, с заместителем по хозяйственной части, бывшим прыгуном и будущим директором.
— Я сейчас, — сказал Квардаков, появляясь в проеме двери в переднике и с закатанными рукавами. Он, не глядя, ткнул пальцем в зубастый ряд магнитофонных клавиш, и комната заполнилась мужественными мужскими стенаниями. Роскошный и страдающий ухажер пел о том, как он принял суровое решение вернуть любимой женщине ее портрет, который она когда-то, в пору расцвета их чувств, подарила ему на долгую и добрую память. И вот он возвращает портрет, не упрекая ее в измене, хотя в этой измене и не сомневается. Однако каждый раз, когда ему приходится вдохнуть аромат розы, он сразу вспоминает тенистый сад и то давнее объяснение в любви, которое тревожит его и поныне…
На столе тем временем возникли жаренная в духовке курица, две бутылки сухого вина, хлеб и баночка с чем-то бурым и острым.
— Аджика! — пояснил Квардаков так яростно, будто произносил арабское заклинание. — Вы пробовали аджику? Я привез ее из Пицунды. В Пицунде на базаре продается потрясающая аджика. Есть курицу без аджики — это все равно, что пить сухое вино не из фужера, а из фуражки. Я сейчас! — и Квардаков опять исчез на кухне.
Света прошла вдоль стен единственной комнаты, постояла перед книжной полкой, заполненной едва ли наполовину: пособия по прыжкам, сказка про Конька-Горбунка — видимо, Квардакова интересовали необыкновенные прыжки горбатенького жеребчика, — дореволюционное издание поваренной книги и статистический справочник «Москва в 1985 году». Были еще школьные учебники по географии, астрономии и истории древнего мира. Тут же стоял небольшой кубок, какие вручают спортсменам за победы в соревнованиях. Крышку кубка украшало изображение прыгающего человека, однако понять, куда он прыгает, откуда и каким способом, было невозможно. Рядом лежала олимпийская медаль. Света с удивлением повертела медаль перед глазами, показала Анфертьеву. В это время в комнату опять ворвался Квардаков, весь в горении, запахах, с вилками и тарелками.
— Так вы олимпиец, Борис Борисович? — спросила Света.
Квардаков бросил взгляд на медаль и умчался на кухню.
— Да! — донесся его голос. — Я призер токийской олимпиады. Мне удалось там неплохо прыгнуть. Хотя в это и трудно поверить. Но ничего, мы еще попрыгаем, ребята, мы еще попрыгаем!
Анфертьев ходил по квартире, трогал пальцами клавиши магнитофона, любовался на японку в туалете, потоптался на кухне, но Квардаков его прогнал, чтоб не мешал. Анфертьев чувствовал себя лазутчиком, проникшим во вражеский лагерь, где все принимают его за своего. Обойдя стенку, он увидел приколотую небольшую фотографию — женщина в прыжке. Спортивное трико, волосы отброшены назад, лицо вдохновенное и целеустремленное.
— Кто это? — спросил Анфертьев, когда Квардаков появился в комнате с бутылкой водки, покрытой изморозью.
— А-а, — протянул он. — Моя жена. Бывшая. Она разлюбила меня и ушла к другому.
— Она тоже прыгала?
— Она допрыгалась! Теперь он разлюбил ее и ушел к другой.
— А она не хочет вернуться?
— Хочет.
— Но вы не хотите? — спросила Света.
— И я хочу. Но не допущу. В этом будет что-то нехорошее. Как вы думаете, Света?
— Трудно сказать…
— Да, — кивнул Квардаков. — Сказать трудно. Поступить проще. Поступки не обязательно сопровождать объяснениями, извинениями, обоснованиями. Поступил, и баста! Верно, Вадим?
— Да, в этом что-то есть, — уклончиво ответил Анфертьев. — Наверно, вы правы.
— Знаешь что? Кончай. Понял? Хватит мне выкать! Мы друзья, вы мои гости, и я не допущу, чтобы здесь кто-то кому-то выкал. Света, вы не возражаете?
— Как я могу, Борис Борисович…
— С Борисом Борисовичем тоже кончаем. Давайте выпьем. Знаете, где самая лучшая водка? В Калуге! Не верите? Прошу! Будем убеждаться. Давайте, ребята, почаще убеждаться. В собственной правоте, в честности своих друзей, в красоте женщин, в непревзойденных качествах калужской водки! Вперед! Будем друзьями, будем называть друг друга по имени, приглашать в гости и петь песни нашей молодости, когда утомленное солнце нежно с морем прощалось, а ты призналась, что нет любви. Дурь собачая. Любовь была. Иначе не было бы песни.
Квардаков выпил, отставил стакан. В глазах его не было ни веселья, ни воодушевления. Он разорвал курицу на части, положил каждому в тарелку щедрый кусок, не забыв и себя. Потом, словно вспомнив о чем-то, встал, перегнувшись через стол, снял со стены фотографию прыгающей женщины, изорвал ее и бросил под стол. И снова занялся курицей.
— Зачем вы, Борис Борисович? — воскликнула Света.
— Во-первых — Борис. Во-вторых — ты. В-третьих — поступки не нуждаются в объяснениях. А если уж они очень нужны, могу сказать — после того, как здесь побывала ты, Света, этой прыгунье в моем доме делать нечего. Попрыгала, и хватит. Если вы, ребята, не против, я повешу другую фотографию, — Квардаков встал, вынул из ящика снимок и приколол его на то место, где совсем недавно летела в прыжке целеустремленная девица с мощными ляжками. Теперь там красовался портрет Светы. Она смотрела исподлобья, улыбалась, и на ее щеке светился солнечный зайчик.
— Где… ты его взял? — воскликнула Света.
— А! — Квардаков махнул рукой. — У Вадима в лаборатории спер. У него их там много. Он даже не заметил. А эту… С глаз долой, из сердца вон.
Анфертьев диву давался — в каждом слове Квардакова было столько уверенности в собственной правоте, решительности, твердости, что, будь у него все это на заводе, в служебном кабинете, он бы давно стал директором и товарищу Подчуфарину пришлось бы уйти на повышение.
Отвернемся на минуту от служебных бумаг и любимых начальников, от красивых женщин и милых нашему сердцу обязанностей, посмотрим внутрь себя. О, сколько смелости, сколько дерзких и крамольных мыслей мы носим в себе, сколько отчаянных решений в нас скопилось, сколько мужественных поступков рвется наружу! И ведь все они продуманы, многократно разыграны перед друзьями, перед зеркалом, перед сном, когда голова утопает в подушке, когда мы сами утопаем в усталости и осторожности.
Но больше всего удивило Вадима Кузьмича выражение, с которым Квардакова слушала Света. Она смотрела на него всерьез. Она видела его впервые. Анфертьев окинул взглядом голые стены, похвальную грамоту в самодельной рамке под стеклом, мигающие красные точки магнитофона, мохнатый пиджак на спинке стула, узкую кушетку, застеленную пледом.
Квардаков захмелел, его серые глазки светились доброжелательством, он говорил что-то, говорил увлеченно, раскованно, убежденно. Анфертьев без устали снимал и складывал где-то внутри себя изображения квартиры Квардакова, его портреты, смятенные глаза Светы.
Потом наступил час прощания, и они действительно прощались не меньше часа. Квардаков рассказал, как удобно от него добраться и Свете и Анфертьеву, потом рванулся было развезти их на машине, но воспротивилась Света. Тогда Квардаков в каком-то паническом страхе, боясь остаться один, рванулся по квартире в поисках подарков для гостей. Он выдвигал ящики и тут же задвигал их, распахивал дверцы стенки, потом блуждающий взгляд его скользил по голым стенам, он хлопал себя ладонями по карманам, убегал на кухню, возвращался, и во взоре его была безутешность.
— О! — воскликнул он просветленно и поднял указательный палец. — Света! Я подарю тебе кассету с песнями Божественной Эллы.
— Но у меня нет магнитофона, — смущенно произнесла Света.
— Да? — остановился в движении Квардаков. — А у тебя, Вадим, есть магнитофон?
— Какой-то есть…
— Держи! Прекрасная кассета, не то японская, не то германская, но певица на ней наша, отечественная. Держи. Так, с тобой мы разобрались…
— Спасибо, — Анфертьев озадаченно рассматривал царский подарок Квардакова. — Я тебе этого не забуду, — пошутил он.
— Очень на это надеюсь! — захохотал Квардаков. — Теперь, Света, будем разбираться с тобой. Так… — он опять принялся шарить глазами по ящикам, но уже не выдвигая, лишь мысленно перетряхивая их содержимое. — Так… Так… Это отпадает, этого у меня уже нет, это не годится, это тебя недостойно. — Квардаков водил указательным пальцем по ящикам, полкам, чемоданам, пока наконец его сильный, тренированный палец прыгуна не остановился в направлении единственной книжной полки. И, следуя этому направлению, не убирая руки, словно по натянутой нити, Квардаков шел и шел, пока палец его не уперся в толстый кожаный, золоченый, тисненый и таинственный корешок тома. Палец изогнулся и выдернул книгу из жидковатого ряда. — Вот! Так и называется… «Подарок молодой хозяйке».
Света дрогнувшими руками взяла книгу, благодарно и румяно взглянула на Квардакова.
— Ребята, а вы знаете сколько он стоит? — спросил Анфертьев.
— Ну? — обернулся к нему Квардаков.
— Не меньше сотни. А то и больше.
— Не может быть! — счастливо воскликнул Квардаков. — А я уж боялся, что рухлядь вручаю. Света, ты должна обязательно угостить меня хотя бы одним блюдом, приготовленным по рецепту из этой книги. Открываю наугад… Ну, вот хотя бы этим…
— О, нет ничего проще! Продукты ваши, работа моя!
— Заметано! — вскричал Квардаков, и в этот миг никто бы не смог заподозрить в нем заместителя директора завода…
Лето оказалось жарким и душным. Москва опустела, все, кто мог уехать, уехали. Подчуфарин отбыл на юг и через день звонил Квардакову, интересовался выполнением плана, обязательствами, производительностью труда и другими очень важными делами. И Квардаков вынужден был постоянно сидеть в кабинете на случай, если из Гагры позвонит Подчуфарин и спросит о ремонте бульдозера или экскаватора. Без этого и море ему не море и пальмы не пальмы.
— О, море в Гаграх, о, пальмы в Гаграх, — напевал Квардаков в своем кабинете. Он сидел, подперев щеку кулаком и с невыразимой тоской глядя в стену. Рукава его рубашки были закатаны, разморенный жарой мохнатый пиджак висел на спинке стула поникше и безвольно.
Когда кончался рабочий день, солнце полыхало почти над головой, Анфертьев прогуливался по набережной Яузы в египетской маечке с собакой на груди и в затертых, а потому особенно приятных джинсах производства Венгерской Народной Республики. Часто его сопровождала Света. Она сшила себе потрясающее платье из серой мешковины, и Анфертьев рядом с ней чувствовал себя польщенным. Света загорела, собранные назад волосы открывали высокую шею, платье позволяло видеть плечи, спину, руки. Света любила жару. Иногда они подходили к ее дому и, убедившись, что сестры-старухи во дворе, а молодая семья расположилась на детской площадке, порознь проскальзывали в подъезд, ныряли в квартиру и запирались в комнате Светы до темноты, пока не улягутся старухи, не затихнут молодожены с суматошным сыном. Только тогда Света тихонько поворачивала ключ, бесшумно открывала дверь — Анфертьев сам закапал машинное масло в петли. Он поспешно целовал Свету на площадке, нырял в лифт и проваливался, проваливался до утра. Но это было нечасто. Что-то мешало. Оба чувствовали в этих свиданиях нечто недостойное. И шли на них, когда нельзя было иначе, когда достоинство уже не имело слишком большого значения.
Анфертьев скользил взглядом по высокой шее Светы, вместе с потоками жаркого воздуха оказывался за отворотами изысканнейшей мешковины и возвращался счастливый, с затуманенным взором.
— У тебя какая-то негуманная шея, — сказал он Свете.
— Это как?
— Ее нельзя показывать людям.
— Почему?
— От нее им плохо. Снижается производственная активность. Правда, повышается другая…
— Ты испорченный человек, Анфертьев.
— Ничего подобного. Я был испорченным, когда ничего этого не видел, не знал, не понимал. А сейчас ничего, исправляюсь.
— Знаешь, похоже, я тоже изменилась. Только не знаю в чем, как… Хорошо ли это…
Они остановились на мостике над рекой. Смотрели на воду, на проносящиеся по насыпи электрички, на черную громаду небоскреба, который вот уже лет десять стоял незаселенный. Все тридцать этажей его были пустыми, и не бегали по ним секретарши с папками, не стояли конструкторы за чертежными досками и начальники не сидели в своих кабинетах, поскольку при строительстве вкралась небольшая ошибка и дом стал медленно клониться набок. Как бывший шахтостроитель и маркшейдер, Анфертьев знал, что только нерешительность владельцев, которые никак не могут подобрать статью, чтобы списать неудачное сооружение, хранит его в московском небе, а то бы уже давно разобрали на блоки.
А на следующий день Анфертьев вот так же на этом самом мостике стоял с Вовушкой, рассказывая ему историю обреченного небоскреба. Вовушка приехал накануне вечером — постучал, протиснулся боком в приоткрытую дверь, поставил на пол предмет под круглым железным колпаком и виновато улыбнулся. Дескать, простите, дескать, больше не буду. Под железным колпаком оказался теодолит с лазерной приставкой, которая позволяла создавать светящиеся плоскости под разными углами к горизонту, позволяла измерять углы между домами, между звездами, между всеми видимыми и невидимыми предметами. Здесь, на мосту, Вовушкина лысина матово сверкала под московским солнцем, а в глазах мелькала какая-то шалая мыслишка.
— И сколько он вот так клонится? — спросил Вовушка, показывая на темный небоскреб, затаившийся в предчувствии плохих перемен.
— А! — Анфертьев махнул рукой. — Лет десять, не меньше.
— И на сколько в год?
— А черт его знает! Верхние этажи метра на три в сторону ушли. Не один миллион в трубу вылетел. И хоть бы хны! Виновных нет.
— Какой-то ты ворчун стал, — Вовушка взял Анфертьева под локоть и повел с мостика. — А ну-ка пойдем посмотрим, что с ним…
— С кем?
— С домиком. Может, он не так уж и безнадежен.
Отогнув какую-то доску, Вовушка проник на запретный участок, крадучись прошел между завалами мусора, щебня, металлолома, приблизился к стене, поцарапал ее ноготком, потом присел на корточки и, взяв щепку, принялся ковырять землю. Анфертьев наблюдал за ним со смешанным чувством озадаченности и сочувствия. А Вовушка, забыв об Анфертьеве, обошел вокруг дома, пиная комья окаменевшей на июльском солнце глины, поднимал железки, деревяшки, пластмашки. Потом, задрав голову, долго смотрел в слепящее небо, где в немыслимой вышине кончался небоскреб.
— А чей это дом? — спросил он у Анфертьева.
— Черт его знает! По-моему, все уже давно отреклись от него.
— Напрасно, — обронил Вовушка.
Вовушка нашел незадачливого хозяина и узнал, что небоскреб обошелся нам с вами, дорогие товарищи, в десять миллионов рублей, если, конечно, Вовушка не ослышался по телефону, а ослышаться он мог, потому что больше говорил, нежели слушал. Он предлагал выпрямить небоскреб и просил взамен метров десять в этом сооружении, чтобы мог останавливаться там, когда бывал в Москве. Подобный намек в министерстве восприняли как оскорбление и ответили, что скорее сами завалят небоскреб, чем удовлетворят наглые притязания заезжего шамана. Тогда Вовушка попросил оплатить ему командировочные и устроить на две недели в гостиницу или уж на худой конец в общежитие студентов этого министерства, а он за это время выправит небоскреб. Но министр отверг и это предложение, сославшись на то, что не может транжирить государственные средства. Тогда Вовушка, к тому времени уже полюбив небоскреб и привязавшись к нему, как детский врач к больному ребенку, согласился провести две недели своего отпуска у постели, простите, у стен небоскреба, ночевать в сторожке на фуфайке, питаться сосисками из соседнего гастронома и пить пиво у метро за одно лишь разрешение выправить небоскреб. Но министр ответил, что с частными лекарями дел иметь не желает. Вовушка все больше веселился, и блудливый огонек в его глазах к концу первой недели превратился в лесной пожар. Если бы упрямый министр увидел его хотя бы раз в таком вот настроении, он содрогнулся бы от дурного предчувствия и сам бы пошел в чернорабочие — Вовушка просил двух помощников, без них, сказал он, ему не выпрямить небоскреб, верхние этажи которого мало кто видел в Москве, поскольку они постоянно скрывались в облаках.
— Тебе не надоело? — спросила однажды Наталья Михайловна.
— Что? — не понял Вовушка.
— Да вся эта унизительная затея с небоскребом! Гори он синим огнем! Не хотят — не надо.
— Что ты, — застеснялся Вовушка. — Ведь иначе не бывает.
— И ты заранее знал, что все так и будет?
— Я был готов к худшему. А сейчас все идет просто блестяще. Мне разрешили спать в подвале, разрешили взять несколько досок, и я сделал себе нары; сторож оказался прекрасным стариком, он побывал едва ли не во всех концлагерях у немцев, отовсюду сбегал, а его рассказ о том, как он вывалился из тележки, когда его везли в крематорий… Только ради этого стоило затевать дело. Представляете, было еще темно, шел дождь, а крематорий все ближе, ближе, а они лежат в этой тележке и знают, ведь знают, что их в печи везут… Дед, а он тогда был еще молодым парнем, взял да и выкатился из тележки в канаву. А француз, дружок его, не смог, зацепился штаниной за какую-то железку. И тогда крикнул моему деду, что за третьей доской на нарах спрятан кусок хлеба в тридцать граммов, чтоб не пропал, съесть его надо. А министр и говорит: пусть, дескать, моя организация напишет письмо его организации, что она просит разрешить выпрямить небоскреб. А моя организация отвечает, что письма написать не может, поскольку такие работы не выполняет. Вот новый небоскреб возьмется построить, а старый выпрямить под силу только хорошему, четко направленному землетрясению.
— Где же выход?! — возмутилась Наталья Михайловна.
— Ну как где, — Вовушка совсем устыдился. — Я это… Начал. Мы со сторожем уже неделю выпрямляем… Верхний этаж на полметра вернулся, куда ему надо. Только никому! — Вовушка, кажется, всерьез испугался. — Нам еще неделя понадобится.
— Откуда ты знаешь, что небоскреб сдвинулся? — спросил Анфертьев.
— А вон, — Вовушка кивнул в сторону своего теодолита, установленного на подоконнике. Накрытый тускло отсвечивающим колпаком, он казался неземным предметом. — Вадька, ты должен помнить… Навел на низ, навел на верх, кое-что умножил, кое-что разделил, ввел коэффициенты… Это все чепуха. Главное — пошел домик, пошел. Я все боялся, что мне его с места не стронуть. Стронул. Завтра пойду на прием к министру, буду пальцы ломать, буду дураком прикидываться, глаза подкатывать, он тоже будет пальцы ломать, руки к груди прижимать, дескать, не знаю, как вам и помочь… Глазки делать будет, звонить куда-то… Причем так будет спрашивать: правда, ведь мы не можем разрешить?.. Ну, конечно, я так и думал, я так и доложил товарищу Сподгорятинскому… А товарищ Сподгорятинский уже неделя, как в преступном сговоре со сторожем.
— А зачем в это ввязываться сторожу? — Наталья Михайловна передернула все еще красивым плечом, когда оно прикрыто какой-нибудь тканью.
— Ему надоело на этом гиблом объекте. Говорит, что с тех пор, как из концлагерей бегал, не испытывал ничего остренького. Откровенно говоря, — Вовушка перешел на шепот, — мы со сторожем, с Сергей Иванычем, поначалу рванули лишку, и небоскреб повело больше, чем нужно. Теперь на место ставим.
— Вы его так раскачаете, потом середину не найдете? — осторожно спросила Наталья Михайловна.
— И такое бывало, — Вовушка снял с теодолита серебристый колпак, обернулся к Анфертьеву: — Сейчас в соседних домах с минуту не будет света. Ну, ничего, стерпят.
И действительно, когда Вовушка нажал неприметную кнопку на своем приборе, свет в домах начал медленно гаснуть. И вдруг из анфертьевского окна вырвался тонкий желтоватый луч и, пронзив облака, уперся в чернеющий контур небоскреба. Потом ночную темноту пронзил еще один луч, и Вовушка выключил теодолит. Снова вспыхнули окна и продолжилась многосерийная передача о поимке опасного преступника.
— Все в порядке, — сказал Вовушка. — Осталось около восьмидесяти сантиметров. Сегодня к утру верхний этаж пройдет с полметра. Хочешь посмотреть?
Когда они подошли к необъятной громаде, поднимающейся с земли и теряющейся среди звезд, на строительной площадке никого не было. Но вскоре из тени вышел старик.
— Воду не перекрыли, Сергей Иванович? — спросил Вовушка.
— Перекрыли. Но я договорился со сторожем на напорной станции. Две бутылки запросил, охламон поганый!
И тут Анфертьев увидел, что из толстой пожарной кишки вытекает струя воды и уходит в какую-то щель. Сколько ни пытался он обнаружить следы работ, усилия его были напрасны.
— Ну что? — подошел к нему Вовушка. — Догадался? Мы закачиваем воду, размягчаем грунт, и вся дура начинает клониться в эту сторону. Вот и все. Главное — рассчитать количество воды, характер закачки, особенности грунта, вес сооружения, глубину фундамента, местонахождение луны, все это увязать и соответствующим образом рассчитать.
— Луна-то здесь при чем?
— А притяжение! Я даже поправку на комету Галлея ввел, — шепотом похвастался Вовушка, и глаза его при свете фонаря диковато сверкнули. — Через неделю можно приглашать новоселов. Сколько же канцелярий здесь поместится, сколько директоров с секретаршами, сколько шкафов с бумагами… А как красиво засветятся окна зимним вечером или осенью сквозь мокрую листву…
— И все ради того, чтобы окна светились? — хмыкнул Анфертьев.
— Конечно, нет! — Вовушка приблизился к нему и жарко зашептал на ухо: — Когда небоскреб станет на место, будет проще доказать полезность моего теодолита. Во время концерта Эллы мне не удалось доказать его силу. Все решили, что это Элла затеяла шутки с пространством и временем. Представляешь, в чудеса верят, а в науку — нет! Вот и приходится по ночам небоскребы выравнивать. Но это еще ничего, спокойная работа… Приходилось поезда останавливать, самолеты сажать. А помнишь ту историю со спутником?
— Неужели ты?! — задохнулся от ужаса Анфертьев.
— Да как тебе сказать… — стыдливо потупился Вовушка. — Там с кристаллом накладка вышла — ромбододекаэдр перекошенным оказался, у него одна грань отсутствовала. А спутник ничего, его потом восстановили.
Стоял знойный вечер, и настырное солнце палило прямо в окна опустевшего заводоуправления, пробивая насквозь вылинявшие шторы. Где-то на втором этаже с размеренностью дня и ночи, зимы и лета, жизни и смерти слышались шаркающие звуки швабры. Покинув красноватые сумерки лаборатории, Анфертьев пересек комнату бухгалтерии и вышел в коридор. Здесь было тихо и пусто. Воняло перегретыми бумагами, потными телами, заводской гарью. Сквозь щель в двери, подпертой половинкой кирпича, проникало яростное солнце, и сухая мелкая пыль в его горячих лучах висела в воздухе, вихрилась галактиками, но не было рядом Натальи Михайловны, которая всмотрелась бы в пылинки, и поняла бы их, и сумела бы им понравиться. Раздвигая и круша эти вселенные, Анфертьев прошел сквозь них, заперся в бухгалтерии и задернул штору, стряхнув с нее несколько миллиардов вселенных, наполненных жизнью, страстями и бедами, до которых никому в нашем мире не было никакого дела.
Ручка у Сейфа была прохладной. Это удивило Вадима Кузьмича, ему казалось, что весь мир в эти минуты должен быть раскален. Он постоял несколько мгновений, давая возможность Сейфу узнать его. И, лишь ощутив соучастие, сунул руку в карман. Ключ был теплым. Со знакомым металлическим стуком он вошел в прорезь. Повернулся раз, второй. Ушли в пазы стальные стержни. Из темного нутра пахнуло спертым воздухом, пахнуло преступлением. В глубине мерцала зеленоватая стеклянная банка, на треть заполненная мелочью. Стоило коснуться монетки, и пальцы тут же покрывались красными пятнами.
Все это Анфертьев знал.
Кое-что вычитал в детективах, кое о чем догадался сам, да и Света не всегда должным образом хранила служебную тайну. Что делать, бывают случаи, когда, кроме одного человека, весь остальной мир не имеет ровно никакого значения, более того, вы сомневаетесь, что он вообще существует, что есть на свете что-то еще, кроме… В общем, понимаете.
Вадим Кузьмич надел резиновые перчатки на случай, если меченой окажется и сама банка, взял ее, встряхнул и ссыпал в приготовленный целлофановый пакетик около дюжины монет. Больше ему не требовалось. Поставил банку с мелочью на место, закрыл Сейф, вынул Ключ. Все это он проделал одной рукой. А во второй, отставленной в сторону, держал пакетик с монетами. В лаборатории положил пакет в ванночку, снял перчатки, бросил их в раковину, залил водой. Вода осталась чистой. Тогда он отряхнул перчатки и положил на полочку. Вернулся в бухгалтерию. Внимательно осмотрел Сейф, ближние столы, пол — не наследил ли. Только после этого отодвинул щеколду входной двери. Вернулся в лабораторию. Заклеил целлофановый пакет, чтобы не вылетела ни одна пылинка зловещего порошка. Но одну монету оставил, чтобы проверить возможности порошка. Осторожно подцепив монету пинцетом, Анфертьев бросил ее в раковину. Вода тут же запылала алой струей — из раненой монеты хлынула кровь.
— Очень хорошо, — сказал Анфертьев и, вынув пробку, спустил воду. Потом проточной водой смыл краску с монетки. Содой протер раковину и снова все смыл. — Ну, вот и все, — проговорил Анфертьев и, положив пакет с монетами в коробку из-под пленки, сунул ее в нижний ящик стола. — Ну, вот и все, — повторил Вадим Кузьмич, ощущая в душе прохладный сквозняк. Кто знает, ребята, не дует ли вот такой сквознячок постоянно, не пронзает ли он нас время от времени насквозь, внушая дерзкие желания, устремления, поползновения? И можно ли сказать твердо, когда мы бываем счастливы: прячась годами от этого сквозняка или когда мы, продырявленные им и потому бесшабашные, готовы в дорогу, готовы любить и ненавидеть, говорить правду и улыбаться, будто это нам ничем не грозит?.. И как нужно жить — залечь в окопы или подняться во весь рост под пронизывающий сквозняк, дующий откуда-то из глубин вселенной? Знать бы вот только, кто его запускает к нам, с какой целью, какую такую форточку там открывают, направляя сквозняк в нашу сторону и сбивая с пути истинного людей добропорядочных, правопослушных, с высшим горным образованием… Но не будем искать причины в глубинах мироздания. Они в нас в самих, все вселенные начинаются и заканчиваются в нас самих. И сквозняки тоже.
Медленно и отрешенно, под слепящим солнцем шел в тот вечер Анфертьев по горячей тропинке к щели в заборе. Неожиданно больно он ощутил полнейшее свое одиночество. О самом важном, что ожидало его, он не мог сказать ни единому живому существу. И как бы успешно ни закончился его Кандибобер, он и в будущем никогда не сможет рассказать о своей победе, о смертельном риске, о безумной попытке прорваться в лучшую свою жизнь, жизнь, которая неслась рядом, соблазняя и отпугивая. И дело даже не в том, посадят его на пятнадцать лет или сочтут за лучшее расстрелять. Об этом исходе Вадим Кузьмич не думал. Такая вероятность была настолько страшной, что организм Вадима Кузьмича взял на себя заботу о его умственном и физическом здоровье, запретив об этом даже вспоминать. И Вадим Кузьмич думал только о неприятностях, которые мог понять, осмыслить, которые надеялся преодолеть. Он уже знал, что звенящий нерв в его душе никогда не ослабнет и уже никогда он не будет чувствовать себя беззаботным. Что-то в нем тихонько, прерывисто скулило, постанывало, тянущая боль не отпускала.
— Ты похудел, Анфертьев, — сказала Наталья Михайловна вечером, наблюдая, как Вадим Кузьмич раздевается перед сном.
— Да? Возможно. Это хорошо или плохо?
— Смотря какая причина… Влюбился?
— От этого разве худеют?
— От всего худеют. От счастливой любви, от неудачной любви, от успехов на работе и от провалов, от надежд и безысходности, от взлетов и падений… Толстеют те, с кем ничего не происходит. Ты влюбился?
— Думаешь, могу?
— Можешь, — кивнула Наталья Михайловна, решив что-то про себя. — Вполне. Так кто же она?
— О! — Анфертьев сел на кровать, скрестив босые ноги и глядя на них брезгливо и разочарованно. Какими-то хилыми они показались ему, бесцветными, даже волосатости приличной не было. И свой живот ему тоже не понравился. Дряблое брюшко неудачника, уходящая вглубь раковинка пупка, красноватая гармошка от резинки отечественных трусов в синий горошек. Сколько раз собирался купить белые, облегающие трусы югославского производства. А то ведь раздеться в приличном обществе стыдно. Руки… Руки ничего. Длинные пальцы музыканта и преступника, усмехнулся Анфертьев. Линии любви, сердца, ума, бугорки Венеры, Марса, Меркурия… Чистая, ровная линия жизни без точек и пересечений выражает долгую спокойную жизнь в довольстве, а иногда при больших средствах. А вот линия головы, соединенная с линией жизни, обещает счастье и удачи, а прямая, ясная — сулит жизненный путь, освещенный разумом. Хорошо развитый бугорок Юпитера означает умеренную разумную радость. Разветвляющаяся линия сердца приносит богатство и счастливые случайности. Поперечные черточки на третьем и первом суставах указательного пальца обещают получение неожиданного выигрыша. А точки на бугорке Меркурия выдают человека, склонного к воровству… И все линии куда-то ведут, от чего-то уводят, все таят в себе будущее — Анфертьев пристально всматривался в ладонь и все больше проникался таинственным преклонением перед чем-то неведомым ему, живущим где-то рядом, наблюдающим за ним и про себя усмехающимся.
— Так кто же она? — спросила Наталья Михайловна.
— О! Это прекрасная девушка с лучистыми голубыми глазами, со светлыми волосами… У нее нетронутые губы, и грудь у нее тоже…
— А в остальном она тронутая?
— В остальном? — переспросил Анфертьев озадаченно. — Надо разобраться.
— Когда разберешься — скажешь. Меня это очень волнует. А сейчас гаси свет.
— Обязательно, — пообещал Анфертьев. — Надо только разобраться… Не откладывая, не передоверяя никому…
— Если сам к тому времени не тронешься, — прозвучал в темноте голос Натальи Михайловны.
— И это не исключено. Такие вещи не даются легко, как ты сама понимаешь.
— Отощал ты, брат, ох, отощал. Но таким ты мне больше нравишься, — проговорила Наталья Михайловна тем редким для нее голосом, которым пользовалась в полной темноте, в постели, в хорошем настроении и самочувствии. Анфертьев давно потерял надежду увидеть в этот момент ее глаза.
— Тогда я буду нравиться тебе все больше, — неосторожно сказал Анфертьев, но Наталья Михайловна в эту минуту слышала только голос своего чувства.
Теперь Автор получил возможность сделать кое-какие признания. Дело в том, что именно на этом месте кончился его отпуск на берегу Черного моря. И ему пришлось выдернуть из машинки едва начатую страницу и заняться упаковкой чемодана, что оказалось работой не столь простой, как это может показаться, — попробуйте в небольшой чемодан затолкать пишущую машинку, двести страниц рукописи, обувку, одежку, пряности с местного базара, дырявые камни с берега, несколько так и не прочитанных книг. Потом был дальний перелет на самолете рядом с красивой девушкой по имени Марина. Она была худенькой и смуглой, в красном платье и с распущенными волосами. Марина нервничала, все больше волновалась и, когда самолет благополучно приземлился во Внукове, совершенно потеряла самообладание. Она наспех кивнула Автору, наспех улыбнулась ему, наспех махнула рукой и скрылась в аэропортовской, внуковской, мечущейся толпе, оглушаемой дикторскими командами, прожигаемой безжалостными лучами августовского солнца. Скрылась. Похоже, навсегда. С тех пор, как были написаны эти строки, Марина действительно не появилась никаким образом. Нет, Автор не осудил ее, он лишь печально улыбнулся своему пониманию и предвидению и, подхватив чемодан с незаконченной постельной сценой супругов Анфертьевых, направился к стоянке такси.
Очевидно, Марина ждала, что ее кто-то встретит, и ей не хотелось, чтобы встречающий видел ее с Автором, поскольку это могло навести того на тягостные раздумья о нравах на южном побережье в районе поселка Пицунда. Кроме того, внешность Автора была не столь изысканна, чтобы это могло польстить ее самолюбию. Ладно, простим девушку Марину и забудем ее. Забудем. Навсегда. И даже если в будущем она вломится в сознание Автора, в его жизнь и судьбу, он ее не узнает. Не вспомнит ни распущенных волос, ни красного платья, ни загорелых и обласканных морем плеч, ни ее волнения в самолете, не вспомнит прощальной улыбки, взмаха тонкой руки, ничего не вспомнит. А какая же у нее фамилия… У нее была красивая фамилия, как у кинозвезды, а может быть, даже еще лучше… Нет, не будет у нее фамилии. Перебьется.
Итак, с тех пор, как Наталья Михайловна призналась своему мужу Вадиму Кузьмичу в том, что он ей нравится похудевшим, прошло полтора года. И все это время не было у Автора возможности продолжить повествование о злоключениях Анфертьева. Грустно столь надолго расставаться с героем, далеко тебе не безразличным, но что делать, ребята, что делать! Текучка, текучка, текучка. Проваливаются в какую-то прорву дни, недели, месяцы, годы, проносятся грузовыми составами только грохот от них, вздрагивающая под ногами земля, только ветер от них, и пыль, и запах уносящейся массы. И тишина. Не успеешь понять и постичь эту тишину, как снова перекрыт шлагбаум, и снова несется грузовой состав с машинами и песком, щебнем, бетонными блоками, танками и ракетами, туристами, школьниками, пенсионерами. Несутся составы, вздрагивает земля, звенят провода, наполненные электричеством, прогибаются рельсы… А ведь это годы твои несутся, и ничто их не остановит, ничто не вернет, не замедлит их хода.
В общем, как бы там ни было — полтора года прошло, а девушка Марина в красном развевающемся платье… Стоп. Сейчас осень, падают листья, льет дождь, в окно видно болтающееся на балконах мокрое белье — похоже, оно никогда не просохнет. Аэропорт Внуково закрыт из-за низкой облачности, в небе тишина, через пустырь бредет человек в черном длинном пальто и с зонтиком, рядом с ним большая мокрая собака, а у соседнего дома сидит белый кот с желтыми презрительными глазами. И вот в такую погоду Автор делает третью попытку закончить правдивое повествование о заводском фотографе Анфертьеве, с которым он так щедро делится своими мыслями, друзьями, чуть было даже не отдал ему и девушку Марину в красном платье. Лишь в последний момент спохватился и оставил ее себе.
Закончить эту работу будет непросто, и Автор прекрасно это знает. Снова за спиной появилась литературная дама с поджатыми губами, бдительно прищуренными глазами и алыми ногтями на концах пальцев. От нее несло валидолом и средством для растирки суставов, от нее несло смутной угрозой, дама была мстительна и бездарна. Она никого не любила, но молчала об этом. Она не любила Автора и гордилась этим. Но тут все ясно — уж больно подозрительный тип этот Анфертьев, да и дело затеял нехорошее. Не об этом надо писать, не к этому призывать подрастающее поколение. И даже то, что Автор не корит своего героя, не выискивает в глубинах его подсознания зловещие и сугубо отрицательные качества, говорит не в его пользу, а если уж назвать вещи своими именами — разоблачает Автора и его лукавые попытки оправдать Анфертьева.
Дама ушла, но остался после нее в комнате запах валидола и суставной мази. И осталось в воздухе ощущение непроизнесенной угрозы. И Автор дрогнул. Черт его знает, как оно обернется, подумал он и решил пригласить Анфертьева и попытаться отговорить от задуманного. Анфертьев вошел в дом и, не раздеваясь, не стряхивая воды с плаща и намокших волос, присел на подоконник. Он выглядел похудевшим и каким-то ожесточенным. В свете пылающих за окном кленов его лицо могло показаться прекрасным, если бы не издерганность и какая-то затравленность.
«Скоро закончатся твои приключения, твое ожидание, все закончится», — начал Автор.
«Скорей бы… У меня уже почти три года все готово. То я торчал в этой идиотской приемной Подчуфарина, то в кровати провалялся… Не могу больше».
«Может, откажешься?»
«Нет. Мне нечем будет заполнить пустоту в душе. Понимаешь, пустота и холод. Если откажусь, вообще станет невмоготу».
«А любовь? Ведь у тебя есть достойный выход, неужели любовь прекрасной женщины, правда с незавидной должностью, не заполнила…»
«Нет… Любовь тоже оказалась привязанной к Сейфу. Представь себе человека, который всю жизнь готовился к космическим полетам, прошел все многолетние тренировки, подготовки, отказавшись ради будущего полета от всех радостей жизни, а однажды ему говорят, что полет отменяется, возраст, дескать, вышел… Нет-нет, я пойду».
«Но это нехорошо…»
«Не надо! Я все знаю. Объяснения только раздражают. Никого еще проповеди не спасли от греха. Более того, возникает желание поступить наоборот, пойти поперек… Я не смогу уважать себя, если не совершу этого».
«А если совершишь — будешь уважать?»
«Но я уже покатился с горы и не хочу останавливаться. Я уже выпил одну рюмку, а вторая стоит наполненная. Этот проклятый Сейф не дает мне жить, спать, я не могу ничего делать, я думаю только о нем».
«Хорошо. Будем брать».
«Когда?!»
«Скоро. Дождемся, когда зарплата совпадет с квартальной премией, и… И с богом. Только предупреждаю — счастья не будет».
«Там разберемся».
«Ты будешь разочарован».
«Авось!»
«Тебе будет тяжелее, чем сейчас».
«Пусть!» — Анфертьев был непреклонен.
«Возможны последствия, о которых ты не думаешь, возможны неожиданности, вернее, они будут обязательно. Дело в том, что… Ладно, скажу… Ты исчезнешь. Тебя не будет. Вместо тебя возникнет другой человек, внешне похожий. Некоторые даже не заметят, что это уже не ты, и будут принимать тебя за прежнего Анфертьева…»
«Ну и черт с ним!»
«Послушай, — Автор решил прибегнуть к последнему доводу, — я не уверен, что тебе захочется жить после всего, что произойдет. То, что тебя еще как-то радует сегодня, все эти маленькие радости, маленькие слабости… Они потеряются, превратятся в труху. Дело в том, что и Танька…»
«А вот сюда не лезь! — Анфертьев спрыгнул с подоконника и запахнул плащ, собираясь уходить. — Понял? Не надо. Ты все сказал? Предупредил? Совесть твоя чиста? Ты думаешь, что все знаешь обо мне? Думаешь, что можешь предугадать каждый мой шаг, каждый поступок? Не утешайся этим. Может быть, ты совершенно меня не знаешь. Тебе известна только моя внешняя, шутовская, скоморошья сторона. Я другой, уважаемый Автор. Я другой. Ты вбил мне в голову эту затею с Сейфом и думаешь что это никак на меня не повлияло? Думаешь, я остался прежним? Ты пугаешь меня тем, что я исчезну, что я стану другим? Бедный ты, бедный! Я давно уже стал другим, давно уже исчез тот Анфертьев, которым ты умилялся на первых страницах. Его уже нет. И будь добр принять это к сведению».
«Ты очень азартен, Анфертьев».
«Это не азарт. Это что-то другое. Я разрушен, мне уже не стать прежним. Сейф вломился в меня, во мне дыра во всю спину от этого Сейфа. Ты заметил, что я ничего не говорю о деньгах? Я о них уже не думаю».
«Но в Сейфе не цветы. Там деньги».
«Тем лучше».
«Ну, ладно… Авось».
Да, Автор только сейчас, спустя полтора года, смог вернуться к Анфертьевым.
И вот наконец сырой и желтой осенью Автор раскрыл рукопись, вложил в машинку начатую страницу, и Наталья Михайловна проговорила заветные слова любви своему мужу, проговорила особенным ночным тембром голоса, и оба сразу поняли, как им быть дальше.
Оставим их. Пусть.
Войдем к ним в спальню позже, когда Наталья Михайловна, глядя в темноту широко раскрытыми глазами, вдруг спросит негромко:
— Так кто же эта женщина?
— Думаешь, она есть? — усмехнулся Анфертьев.
— Да. Я в этом уверена. Кто же она?
— Это имеет значение?
— Как сказать… Мне кажется, будет легче, если я ее увижу.
— Оставим это, — сказал Анфертьев. — Оставим. Ты ошибаешься.
Положив ладонь на мягкий живот жены, он заснул и не видел, как из глаз Натальи Михайловны выкатились две слезинки и, сбежав по вискам, затерялись в седеющих волосах. В эти самые секунды Анфертьев в полном одиночестве переносился в осенний лес. Где-то рядом чувствовалась Света, но он не пытался ее найти. Медленно брел он среди деревьев, видел солнечные лучи, пробивающиеся сквозь черные прочерки ветвей, холодное синее небо и боялся опустить голову, зная, что бредет не в листьях, а в шелестящих деньгах, раздвигает их ногами, ощущая, как пружинят они под его тяжестью. Деньги были сырые, мятые, будто в самом деле все лето их трепало ветром на этих ветвях, и вот, омертвев, они осыпались на землю и лежат никому не нужные, бесцельные и бесполезные…
Проснувшись, он тихо лежал в сером сумраке и наблюдал, как возникают из темноты переплет рамы окна, ручка двери, узоры обоев. И как-то незаметно пришло к нему понимание непреходящей вины, с которой он живет уже столько лет. Он был виноват, поздно вернувшись домой, не выстояв очередь за картошкой, не поклонившись Подчуфарину в пронесшейся мимо машине. Не купил подарок Наталье — виноват. Мало денег заработал, снимки не сдал вовремя, не улыбнулся продавцу в колбасном отделе, не бросил всю свою прежнюю жизнь ради Светы — виноват, виноват, виноват. И он улыбается, кланяется во все стороны, извиняется, говорит дерзости, меняет галстуки, подшучивает над Квардаковым и все надеется скрыть пропитавшую его вину, притворяется, будто не чувствует, как виноват кругом, как виноват…
И день настал.
А чего тянуть кота за хвост?
Вообще-то можно увлекательно и нравоучительно описать поездку Анфертьева в никудышный город Малая Виска, где уж который год мается от неопределенности чувств и желаний давний его друг Семидольский, или в город Ялту, где безысходно нежится на солнце другой его друг — Макар Козов, или в город Днепропетровск, куда как раз вернулся после долгого отсутствия еще один его друг — рыжебородый болтун Кравчук, можно было бы занятно описать его поездку к Шестакову и его молодой жене Татьяне, к Бондарчику в Ленинград, к Ткачеву в горы Чечено-Ингушетии, и все это было нелишним, потому что в поездке Анфертьев бросался, чтобы хоть немного заглушить в себе непрекращающийся внутренний скулеж, который все усиливался с приближением квартальной премии. В этих поездках и встречах Вадим Кузьмич пытался найти уверенность, а может быть, оправдание, чтобы проделать все бестрепетной рукой. Но нет, ничего он не обрел. Кравчук умер в больнице после укола грязной иглой. Козов переживал трудные времена в личной жизни, у Шестакова обвалилась крыша, и он вместе со своей молодой прекрасной женой месил глину, заделывал провал в бездонное ночное небо, усыпанное роскошными звездами, но звезды не радовали ни Шестакова, ни его жену, поскольку из проломленного потолка они смотрятся не так красиво. Семидольский был под хмельком по случаю перемены места работы, Ткачев покинул Чечено-Ингушетию и проживал в Сыктывкаре, Бондарчик ловил рыбу где-то у берегов Африки, а Вовушка снова собирался в Пакистан.
Не обретя желанной твердости, Анфертьев вернулся уставший и растерянный, хотя поездки эти он совершил однажды утром, не поднимаясь с кровати, — только и того, что рано проснулся и не мог заснуть.
И день настал.
Настал, ребята. Пора.
Убрав руку с живота жены своей, Натальи Михайловны, Анфертьев прислушался. Но ничего, кроме шума дождя за окном, не услышал. Дождь стучал по оставшимся листьям, сбивая их на землю, по крышам легковушек, мокнущих у подъезда, по зонтикам прохожих, которые торопились занять свои места за канцелярскими столами, прилавками, станками. Часто и звонко стучали капли дождя по молочным пакетам в соседнем мусорном ящике, бесшумно сочились по забытому белью на веревке, слезами стекали по лицу бронзового классика. И постепенно Анфертьев ощущал, как в этот мирный перестук капель тревожными ударами тамтама входит биение собственного сердца. Вадим Кузьмич начал волноваться, еще не поднявшись с постели.
Он долго ходил босой в полосатой бело-голубой пижаме, мыл тарелки, чистил картошку, срезая в ведро подгнившие бока. Где-то за его спиной набирала дневные обороты Наталья Михайловна — шуршала платьем, грохотала сковородкой о газовую плиту, что-то выкрикивала хриплым со сна голосом. Нечаянно подняв глаза от ведра с картофельной шелухой, Анфертьев увидел, что перед ним стоит Танька.
— Слушаю вас, — сказал Анфертьев.
— Скажи, папа, когда ты будешь снова маленьким, как тебя будут звать?
— Ты думаешь, что я снова когда-нибудь сделаюсь маленьким?
— Конечно. Ведь я уже была большая.
— Да? Это интересно… И кем же ты была? Какая жизнь была у тебя?
— Неважная, — серьезно ответила Танька. — Мой муж был пьяницей, я его два года била, а потом прогнала.
— Даже так, — погрустнел Анфертьев. — А что произошло потом? Ты жила одна?
— Нет, у меня к тому времени уже родился ребенок, но он часто болел.
— Понимаю, — сказал Анфертьев, бросая картофелину в кастрюлю с водой. — А замуж ты больше не вышла?
— Кому я нужна с больным ребенком от пьяницы, — вздохнула Танька и отошла.
— Чем же кончилась твоя прежняя жизнь? — спросил Вадим Кузьмич уже вслед.
— Наверно, я умерла.
— А ребенок?! — чуть не закричал Анфертьев. — Где он сейчас?
— Не знаю… — Танька пожала плечами. — Он уже старый.
— Тебе его не жалко?
— Нет, ведь это была моя прошлая жизнь. Если мы встретимся, я его даже не узнаю и он меня не узнает. — Танька помолчала, потом, обернувшись, пристально посмотрела на Анфертьева: — Мне кажется, что мой ребенок — это ты.
— Ну, ты даешь! — единственно что нашелся сказать Вадим Кузьмич.
Наталья Михайловна жарила картошку, и было у нее такое выражение, будто картошка виновата во всех ее прошумевших бедах и в бедах, которые к ней только приближались, а Вадим Кузьмич был соучастником картошки, он вроде с ней в преступном сговоре, и самое сильное их желание — насолить Наталье Михайловне, испортить ей жизнь, ту самую жизнь, от которой уже почти ничего не осталось, разве что десяток лет, наполненных жареной картошкой и такими вот судорожными, торопливыми, унизительными утрами, когда она вынуждена метаться от зеркала к сковородке, от вешалки к спальне и бояться, бояться, бояться опоздать на автобус, в метро, опоздать проскочить в стеклянные двери своей конторы, и ее вызовут, спросят, почему она опоздала к заждавшимся пылинкам, затосковавшим без нее пылинкам, взбудораженным ее отсутствием пылинкам, и не желает ли она написать объяснение, и может ли поклясться, что подобное никогда не повторится. И никто на белом свете не посочувствует ей, не спросит, что же она сделала полезного за весь рабочий день, а если не сделала ничего, то это никому не интересно, потому что главное в ее работе — прийти вовремя и уйти ни на минуту раньше положенного.
Вадим Кузьмич и Танька шарахались в стороны от проносящейся шутихой Натальи Михайловны, прижимались к стенам, втягивая животы, но та все равно задевала их, касаясь лиц рукавом платья, обдавая горячим дыханием, пронзая насквозь, пригвождая к замусоленным обоям напряженным взглядом опаздывающей женщины. И наконец, прошуршав плащом, Сверкнув зонтом, простучав каблуками, словно бы в последней попытке спастись, выжить, она рванулась к выходу, успев на прощание вскрикнуть: «Пока!»
И все.
Подойдя к окну и прижавшись лбом к холодному стеклу, Вадим Кузьмич увидел внизу жену. И что-то в нем дрогнуло. Наталья Михайловна Анфертьева, в девичестве Воскресухина, потеряв всякое достоинство, совершенно неприлично, на виду прохожих, подламывая каблуки, бежала по мокрому асфальту, прыгала через лужи, уворачивалась от летящей из-под колес грязи и бежала, бежала, чтобы успеть к приближающемуся автобусу. Стояли еще ранние осенние сумерки, и увидела она не автобус, а лишь его огни, смазанно двоившиеся в залитом дождем асфальте. Вадим Кузьмич испытывал еще большее потрясение оттого, что понимал — его жена в этот миг была счастлива, она успевала на автобус, значит, она успеет проскочить в стеклянные двери, успеет к своим пылинкам. И сегодня будут прорабатывать кого-то другого, кто-то другой будет выцарапывать на бумаге покаянные слова. Наталья Михайловна бесстрашно и расчетливо стала у самой проезжей части, и, едва автобус остановился, жарко дышащая за ее спиной толпа внесла, вдавила ее в распахнувшиеся двери. Потом со скрежетом, будто навсегда, двери захлопнулись, автобус присел, крякнул, поднатужился и поплыл, поплыл, оставив на асфальте мечущихся от горя неудачников.
Утро получилось довольно долгим. Вадим Кузьмич брился, одевался, долго и придирчиво выбирал галстук, словно от этого что-то зависело. Уже надев плащ, он, взглянув на себя в зеркало, вдруг заподозрил галстук в недоброжелательстве и тут же снял его, надел другой. Но в чередовании сине-красных полосок Вадим Кузьмич увидел намек на милицейские цвета, да и узел ему показался каким-то тощеватым, твердым, как желвак, — сразу видно, что человек, у которого на галстуке такой узел, нервничает и дрожит. Следующий галстук оказался не лучше, в нем чувствовалась расхлябанность. Анфертьев ощущал себя некрасивым и обреченным И он снова прошел в спальню, раскрыл шкаф и, сев на кровать, долгим раздумчивым взглядом уставился на висевшие галстуки.
Провел по ним рукой, словно проверяя их готовность к делу важному и рисковому. Рука его сама остановилась на тускло-красном, в котором на изломе возникала легкая, почти незаметная голубизна. Узел получился мягким, свободным, но в то же время достаточно строгим. Внизу галстук едва касался пряжки ремня. Это тоже было хорошо. Узел не вдавливался в шею, висел свободно, с воздухом. Анфертьев содрогнулся, вспомнив, что чуть было не вышел с маленьким, напряженным от усердия узелком, который, кажется, даже лоснился от натуги, во всяком случае, его блеск, его стянутые морщины вызывали у Анфертьева отвращение. А от этого, красного с голубым отливом, исходила спокойная уверенность.
Лишь теперь Вадим Кузьмич осмелился взглянуть себе в глаза. И удивился, не увидев ничего, что обращало бы на себя внимание. Ни страха, ни затравленности, ни отчаянной решимости не заметил Анфертьев в своих глазах. Пустота, забитость. Ну что ж, решил он, может быть, так даже лучше. Пустота и забитость.
Улучив момент, когда Танька отвернулась, он быстро взял на высокой полке под потолком Ключ и опустил его в карман. Ключ улегся весомо, вошел, будто патрон в ствол. Анфертьев сжал его в кулаке, но Ключ не отозвался. Он отвергал все эти нежности и оставался холодным, как наемный убийца.
— Пошли, — сказал Анфертьев. — Пора.
— Пошли, — отозвалась Танька.
— Не опоздаем?
— Уже опоздали.
— Ну и ладно, — обронил Анфертьев.
— Они уже привыкли.
— Кто они?
— Ну эти… — Танька махнула рукой в пространство. — Воспитатели.
— Они тебе не нравятся?
— Не знаю, — ответила Танька с полнейшим равнодушием к вопросу.
Вот они идут по осенним лужам, усыпанным опавшими за ночь листьями, Анфертьев держит Таньку за маленькую холодную ладошку, и это касание заменяет им общение. Из котельной со свистящим шумом вырывается пар, и ветер уносит его рваные клочья. Над пустырем кружатся черные вороны, хриплым лаем оглашая окрестности. Из-за поворота время от времени доносится металлический визг трамвая на повороте. Надо же, подумал Анфертьев, осенью и люди выглядят неприкаянно, будто их тоже сорвало ветром и несет куда-то вдоль улицы, заметает в метро, в подземные переходы, загоняет в трамваи… И несутся они, раскрыв зонтики, ловят этими перепончатыми парусами порывы ветра, пытаются менять направление, управлять полетом, но все равно их несет совсем не туда, куда они стремятся, куда им хочется…
Подведя Таньку к калитке детского сада, Анфертьев легонько подтолкнул ее в спину и пошел по дорожке вдоль забора. Танька, вцепившись пальцами в железную сетку, ограждающую двор, неотрывно смотрела ему вслед, ожидая, когда он оглянется. Анфертьеву хотелось до самого поворота идти спиной вперед, чтобы все это время видеть Таньку, ее лицо, исполосованное прутьями ограды. Но он держался и только в конце дорожки обернулся и помахал рукой. Танька не ответила, как бывало обычно. Для нее эти пустые формальности уже ничего не значили. Оба постояли, глядя друг на друга, и молча, почти одновременно разошлись.
Сунув руки в карманы плаща, подняв воротник, Вадим Кузьмич брел дворами, обходя лужи, усыпанные листьями. Неожиданно он остановился перед торчащей из земли ржавой скобой и уставился на нее с напряженным вниманием, словно пытаясь понять какой-то скрытый смысл, заключенный в ней.
И он вспомнил. Сегодняшний сон. Да, это оно…
Из белоснежных облаков, разрывая их, вывалился громадный черный Сейф и понесся, понесся вниз, слегка поворачиваясь в воздухе, так что Анфертьев, задравший голову где-то на маленькой Земле, видел его поблескивающие на солнце ручки, запоры, видел днище, затянутое паутиной и заросшее мусором, ржавые колесики по углам. Сейф приближался с нарастающим пронзительным свистом, а в облаках так и осталась рваная дыра, и сквозь нее виднелось страшноватое темно-фиолетовое небо, хотя вокруг облаков оно было обычного цвета — нежно-голубого, каким ему и положено быть. И еще показалось Анфертьеву, что там, в дыре, что-то происходило, там шла какая-то возня, сдвиги, перемещения. А Сейф все приближался и никак не мог достичь поверхности земли, и Анфертьев стал понимать, что он летит из неимоверной дали, чуть ли не из другой галактики. Но вот Сейф закрыл полнеба, вокруг Анфертьева потемнело, как при солнечном затмении, лишь на горизонте осталась светлая полоска, а все вокруг погрузилось в тень. Момент падения Анфертьев не помнил. Следующее его воспоминание — он подходит к лежащему Сейфу и сквозь подошвы чувствует почву, разогретую ударом. Сейф упал в такие же мокрые желтые листья и почти весь погрузился в землю. Анфертьев подошел ближе, пнул железный угол ногой и отшатнулся — Сейф дышал. Мерно поднималась и опускалась его задняя стенка, причем движение было живое, стенка выгибалась, как выгибается при дыхании спина живого существа. Раздвигая сомкнувшуюся над ним землю, Сейф начал приподниматься, с него сыпались мокрые комья. Анфертьев хорошо запомнил прилипшие к его бокам листья, хриплое дыхание и выгибающуюся при вдохе стальную плиту…
И бросился бежать.
Надо же, он начисто забыл сегодняшний сон и, только увидев железную скобу, вспомнил свои ночные страхи. Ладно, подумал Анфертьев, Сейф все-таки рухнул, свалился из заоблачной выси, и я не видел, чтобы ему удалось приподняться. Он рухнул. И все. И будем считать, что это был счастливый сон. И потом, так ли уж важно, как все это кончится, лишь бы кончилось.
«Лукавите, Анфертьев! — услышал он голос Следователя. — Если вам все равно, как объяснить кропотливую подготовку, на которую ушло больше года, как объяснить эти кружева из улик, сплетенные вокруг несчастного Квардакова? Ведь вам стоит потянуть за веревочку, и все эти невинные кружева превратятся в стальную сеть!»
И потяну! — подумал Анфертьев. И отстань. Отвали. Потом поговорим, если будет желание. Сейчас не до разговоров. Да и не о чем пока говорить. Сгинь.
Сразу за щелью в заборе к Анфертьеву подошла Света — похоже, она прогуливалась по тропинке, поджидая его. Коснулась рукой локтя Вадима Кузьмича и молча пошла рядом. На ней было серое свободное пальто, черные высокие сапожки, которые великодушные спекулянты уступили ей за полторы месячных зарплаты, и вязаная шапочка. Лицо ее стало строже, во взгляде уже не было той безоглядной надежды увидеть нечто счастливое за ближайшим поворотом. Сейчас в глазах Светы застыла полнейшая уверенность в том, что ничего ее не ждет ни за этим поворотом, ни за следующим. Разве что там будет маячить нескладная фигура Анфертьева в светлом плаще с коротковатыми руками и поднятым воротником. Потом, когда пройдут годы после сегодняшнего утра, когда не будет в ее жизни Анфертьева, завода, Сейфа, бухгалтерии, когда все это уйдет в далекое прошлое, как-нибудь случайно, в хлопотах она вспомнит нескладные встречи, свидания в коммуналке за запертыми дверями, в темноте, чтоб соседи не догадались, хотя те прекрасно знали, что она дома, догадывались по шорохам и воровскому шепоту, невнятно доносящемуся из-под ее двери, так вот ей покажется, что это и было счастье. Но до прозрения еще далеко, пройдет много времени, с ней много чего случится, будут в ее жизни другие мужчины, и получше Анфертьева, и гораздо хуже его, но эти годы не войдут в наше повествование, и скомканные ее будущие свидания, и затяжные встречи, до пресыщенности, до отвращения, все это нам, ребята, не понадобится.
— Что скажешь, Анфертьев? — спросила Света, свернув с дорожки в густую опавшую листву, раздвигая ее черными сапожками производства нейтральной Австрии.
— Прекрасная погода, не правда ли? — ответил вопросом Анфертьев, пытаясь придать голосу игривость.
— Где? Где прекрасная погода? В тебе? Во мне? В мире?
— А, — улыбнулся Анфертьев. — Хорошее уточнение. Я полагаю…
— Дальше не надо. Ты ответил достаточно полно. Достаточно того, что ты полагаешь. Остальное не важно.
Вадим Кузьмич сошел к Свете в листву, повернул ее к себе. Она не отвела глаза в сторону, но смотрела на него с любопытством. Ну-ну, дескать, что ты еще скажешь?
— Света, давай не будем. Ведь мы с тобой и без этого еще понимаем друг друга.
— Без чего?
— Без выяснения отношений. Слова мешают человеческому общению, Света. Надо произносить их как можно реже, в случае самой крайней необходимости. А кроме того, далеко не все слова годятся для общения, большинство лишь все обостряют, усугубляют, раздражают…
— Оставим это, Вадим, — Света прошла вперед, под клены с громадными красноватыми листьями. Листья отламывались от веток со свежим хрустом. Но даже на земле они еще сохраняли упругость. Света вошла в низкую ветку клена, лицом коснулась холодных листьев и остановилась, ощущая щеками, губами их зябкость.
— Возможно, я веду себя не так, как тебе хочется… Но я не могу вести себя иначе, не могу поступать, как хочется мне, — проговорил Анфертьев, глядя ей в спину. Он хотел сказать больше, подробнее, но остановился. Так уж устроилось в нашей жизни, что даже собственные чувства не кажутся нам настолько важными, чтобы о них говорить кому бы то ни было Мы не таимся, мы стесняемся. Как-то незаметно привилась грубоватость. Человек, обронивший о себе что-то искреннее, долго страдает и мается, будто сморозил вопиющую бестактность.
— Ты не можешь жить, как хочется мне, не живешь, как хочется тебе, Наталья Михайловна, по твоим словам, тоже от тебя не в восторге… Как же ты живешь? Для кого? Для чего?
— Ты забыла упомянуть еще одного человека.
— Танька? Думаешь, она одобрит тебя, когда все сможет понять?
— Мне достаточно того, что она не осуждает меня сейчас.
— Немного же тебе надо.
— Ты так думаешь? — спросил Анфертьев серьезно, входя в листья и найдя в них глаза Светы. — Ты ошибаешься.
— Я знаю. Я знаю, Вадим. Прости. Я слегка раскисла. Буду исправляться.
— Ну что ж, давай исправляться вместе.
— А знаешь, они пахнут. Листья, — Света отломила большой лист клена.
— Чем?
— Листьями. Мертвыми листьями.
— Хороший запах?
— Да, мне нравится. Он настоящий. Честный. Спокойный.
— А как пахнут деньги? — неожиданно спросил Анфертьев и сам испугался своего вопроса.
— Деньги? — Света быстро взглянула на Анфертьева и отчужденно пошла по дорожке. Остановилась, поджидая. А он задержался немного, услышав вопрос, который задаст Свете Следователь: «Не говорил ли кто-нибудь с вами в то утро о деньгах?» — «Нет», — ответит она. И в ее глазах будет воспоминание, может быть, даже понимание. Понимание? — содрогнулся Анфертьев. — Неужели понимание?
— Пошли, — он взял ее под руку, надеясь, что она забыла о его вопросе.
— Спрашиваешь, как пахнут деньги, — проговорила Света. — Плохо пахнут. Неприятно. Он них исходит какой-то нервный зуд. Мечутся из рук в руки, будто ищут настоящего хозяина и не могут найти. И к кому бы ни попали, им кажется, что хозяин их недостоин. Лезут в душу, им все интересно, любопытно, везде гадят, у них мелкий и пакостный смех. Знаешь, так может смеяться последняя сволочь, поймав хорошего человека на какой-то слабости… При этом пыжатся, изображая из себя нечто значительное. О нас, о людях, они думают плохо, пренебрежительно, с издевкой. Я это знаю.
— А что думают о нас листья?
— Листья о нас не думают. Они общаются с солнцем, дождем, ветром… Мне кажется, они воспринимают людей, как некую враждебную бездумную силу, предугадать действия которой невозможно. Как мы воспринимаем ураган, землетрясение, извержение…
Ключ в кармане источал мелкую дрожь, словно в нем бился какой-то моторчик, то останавливаясь, то снова начиная работать, и его содрогание передавалось в ладонь. Анфертьева охватила медлительность, как это бывает у спортсменов, которым через некоторое время необходимо проявить скорость, силу, безошибочность в принятии решений. Он плелся за Светой, едва волоча ноги. Проницательный человек, зная о том, что задумал Анфертьев, мог бы подумать, что тот колеблется, что его охватили не то сомнения, не то угрызения совести. Но это была бы ошибка. Никаких сомнений Вадим Кузьмич не испытывал. Он молча прощался со Светой, понимая, что сегодняшний его Кандибобер сомнет все его нынешние отношения с людьми и весь мир после обеда будет другим, он перешагнет какую-то черту и окажется там, где никогда не был до сих пор и где ему предстоит остаться навсегда. Может быть, в том мире земля окажется плоской, может быть, звезды там похожи на окна и все небо усыпано этими окнами, как новые микрорайоны Москвы в праздничный вечер. А этот мир, где земля круглая, а звезды похожи на острия цыганских игл, мир, где красть плохо, а честность угнетает и кажется неподъемным грузом, где Света все недоступнее и желаннее, этот мир отшатнется куда-то в сторону Тибетских гор, Марианской впадины, Бермудского треугольника, отшатнется и пропадет.
Ну и черт с ним, вяло подумал Анфертьев. Может быть, по ту сторону Сейфа мне повезет больше. Там идет другая жизнь, и я там другой… Разберемся.
В бухгалтерию Анфертьев вошел порывисто, приветствовал женщин поднятой рукой, и те тоже заулыбались, загалдели. Трудовой день еще не начался, и, сидя на своих протертых, покрытых тряпочками стульях, они впихивали в волосы железные скобы, выравнивали перед зеркальцами носы, брови, губы, дорисовывали недостающее, закрашивали излишнее, одергивали кофты, у всех почему-то были тесные кофты, раскладывали бумажки с таким нечеловеческим старанием, что Анфертьев, увидев все это, сказал про себя — надо. Только так ты сможешь все поставить на место и восстановить в себе хоть какое-то равновесие. Сдвинут ты, Вадим, перекошен, искорежен и жить дальше в этом состоянии не сумеешь, загнешься.
Не было, конечно, в душе Анфертьева радости от встречи с родным коллективом бухгалтерии, он притворялся, причем так увлеченно, что Света с удивлением посмотрела на преобразившегося Анфертьева. Но ничего не сказала.
Войдя в лабораторию, Анфертьев заперся, снял плащ, повесил на гвоздь. Ключ от Сейфа переложил в карман пиджака. Нашел коробочку с крашеной мелочью. Из-за увеличителя достал еще два ключа — от кабинета Квардакова и от соседней двери в архив. Все эти заботы и приготовления как-то гасили нервную дрожь. Выключив верхний свет, оставив лишь красный фонарь, он сел на единственный стул и вжался в угол. Он просидел так не меньше получаса, не находя сил подняться. А когда все-таки вышел с фотоаппаратом через плечо, глаза его были беспомощно сощурены от яркого света, на губах играла добродушная улыбка За то время солнце рассеяло осенний туман и теперь заливало большую комнату бухгалтерии. Яркий свет слепил пожилую женщину у окна, и Анфертьев заботливо задернул штору.
— Спасибо, Вадик, — сказала женщина, продолжая перебирать короткими пальцами бумажки, сжатые громадной канцелярской скрепкой. Глядя на нее, Анфертьев вдруг ясно вспомнил, как давным-давно, когда он, босоногий, в одних лишь длинных черных сатиновых трусах, бегал по глиняным кручам, к ним во двор заглянул старик с ящиком, на котором сидела белая крыса с красными глазами и маленькими лапками выдергивала из ящика почти такие же вот бумажки. Развернув их, можно было прочитать, что тебя ожидает в ближайшем и более отдаленном будущем. Тогда за кусок хлеба, который он отдал старику, крыса вытащила пустую бумажку. Старик предлагал ему попытаться еще раз, но Анфертьев отказался. Он не хотел знать своего будущего, оно страшило его.
— Что нового на финансовом фронте? — спросил Вадим Кузьмич весело.
— Ну как же! — укоризненно воскликнула женщина с тощим узлом волос на затылке. — Вот Свету отряжаем за деньгами.
— Донесет ли?
— Люди добрые помогут.
Разговор продолжался безобидный и необязательный, обычный разговор в день зарплаты. Анфертьев, участвуя в этом разговоре, подшучивая и подтрунивая, ни на секунду не прекращал беседы со Следователем…
«Скажите, Анфертьев, вы ничего странного не заметили утром в бухгалтерии?»
«Как же, заметил. Царило всеобщее оживление. Это был день зарплаты, кроме того, обещали выдать квартальную премию».
«Да, это я знаю. Послушайте… Единственное окно, через которое с заводского двора можно видеть все, происходящее в бухгалтерии, было задернуто шторой. Остальные окна выходят на глухую стену цеха. Вам не кажется, что все это было продумано? Некоторые свидетели утверждают, что это окно задернули вы?»
«Если свидетели утверждают, значит, так оно и есть».
«Зачем вы это сделали?»
«Солнце светило в глаза женщине, которая работает за столом у окна… Но если это сделал действительно я, то в самом начале рабочего дня, потому что потом солнце уходит за цех».
«Видите ли, в чем дело… Женщина эта подтверждает, что вы задернули штору, но она настаивает на том, что отдернула ее через час, поскольку в ней уже не было надобности. Но когда я пришел в бухгалтерию, штора была задернута. Как вы это объясняете?»
«Можно допустить, что кто-то задернул штору после всего случившегося, чтобы рабочие, столпившиеся у окна, не мешали следствию».
«Да, пожалуй».
Не услышав больше вопросов от Следователя, Анфертьев вышел из бухгалтерии и направился к заместителю директора Квардакову Борису Борисовичу.
— А! — закричал тот, едва Анфертьев появился в дверях. — Заходи!
— Здравствуй, Борис Борисович, — сдержанно поздоровался Анфертьев.
— Привет! Слушай, я говорил о тебе в театре. Берут. Ты понял? Я показал твои снимки, целую папку вывалил. Они ошалели. Они пришли в восторг, ты понял?! Они никогда не видели ничего подобного. Понял? Подобного они не видели. И не увидят. Говорят, эти снимки делал большой мастер своего дела, настоящий художник.
— Это я, что ли? — не то удивился, не то озадачился Анфертьев.
— Ну не я же! — расхохотался Квардаков, и ворс его мохнатого пиджака приподнялся дыбом от нахлынувших чувств. — Сегодня же, понял? Сегодня после обеда мы едем с тобой в театр. Они хотят тебя видеть.
— Думаешь, стоит?
— Да тут и думать нечего! Ты будешь работать в театре, снимать актеров, ездить на гастроли, твои снимки будут печатать газеты и журналы! Глядишь, и меня как-нибудь тиснешь, а? По старой памяти и в знак благодарности. А какая у них там фотолаборатория, слушай! — Квардаков обхватил ладонями лицо и застонал, раскачиваясь из стороны в сторону. — Знаешь, одно время я занимался прыжками, имел успехи… В спорте, понял? Так вот однажды…
— И мы можем поехать прямо сегодня?
— Сразу после обеда. Сразу. Я освобождаю тебя до конца рабочего дня. Возьмем машину и шуранем.
А пиджак он не снимает, озадаченно подумал Анфертьев. Сегодня холодно, и пиджак не висит, как обычно, на спинке стула. Это плохо. Надо что-то придумать.
Вадим Кузьмич осторожно осмотрелся. Паркетина на месте, никто ее не вогнал в гнездо, не приклеил, стол тот же, ящики, как и прежде, забиты папками, и вряд ли Квардаков обратил внимание на забившиеся в щели надфили, подумаешь, надфили… Если он не снимет пиджак, придется все менять на ходу. Вымазать ему спину известкой и заставить снять пиджак? Пусть он снимет его на минуту и отлучится на десять секунд. И все. Сливай воду. Надо же, похолодало, а батареи еще не включили. Такой пустяк — холодные батареи, и все оказывается под угрозой… Ладно, Борис Борисович, ладно. Договорились. Заметано. Едем в театр. Но с одним условием: до этого ты должен будешь зайти в туалет и помыть руки. Можно это сделать и в рукомойнике возле буфета. Как будет угодно. Это ведь не очень обременительно? А потом, пожалуйста, хоть в театр, хоть в цирк… Но, боюсь, после этого тебе и дома оказаться будет весьма сложно…
— Я очень благодарен, — с неожиданной церемонностью произнес Анфертьев и тут же устыдился своих слов, столько было в них надсадной уважительности, а если уж говорить точнее — столько в них откровенной подлости. Но странное дело, Борис Борисович Квардаков принял эти слова за настоящие и даже растрогался. С повлажневшими глазами он подошел к Анфертьеву и с чувством пожал ему руку.
— Ничего, Вадим, — сказал Квардаков крепнущим голосом. — Пробьемся. Главное — держаться друг друга. Мы еще немного попрыгаем. Должен сказать, что прыжки — далеко не самое худшее в мире занятие.
— А ты долго занимался прыжками? — полюбопытствовал Анфертьев.
— Было дело, — сразу замкнулся Квардаков.
— Ну что ж, будем стараться.
— Стараться?! — с шалым восторгом воскликнул Квардаков. — Стараться мало. Надо рвать и метать. Понял? Рвать и метать!
— Да, наверно, ты прав, — промямлил Анфертьев. — Спасибо, Борис Борисович. Я пойду. Мне надо.
— Вперед без страха и сомнений! — крикнул ему вслед Квардаков слова, слышанные им на каком-то спектакле и запомнившиеся своей бесшабашной удалью.
«Многие свидетели утверждают, что вы были в кабинете Квардакова незадолго до обеда, это верно?» — тут же в коридоре спросил Следователь.
«Наверняка не помню. Но если они так утверждают, возможно, это и было. Могу назвать вам десяток причин, и по каждой из них я мог заглянуть к Борису Борисовичу. Например, для того, чтобы решить вопрос с альбомом, который мне поручено сделать. Чтобы согласовать размеры стенда, его решено установить у проходной. На нем предполагается вывешивать снимки, поощрительные, порицательные… Я мог заглянуть к нему и по личному вопросу».
«Какому?»
«Мне бы не хотелось говорить об этом, Борис Борисович хорошо ко мне относится… Дело в том, что он предложил мне другую работу. Более интересную».
«Вам не показалось, что в день ограбления Квардаков выглядел странно? Может быть, возбужденно, или он был замкнутым, молчаливым?»
«Нет. Борис Борисович всегда ровен с подчиненными. Ничего необычного в его поведении я не заметил. Разве что уже в бухгалтерии, а перед этим в буфете… Но на его месте каждый мог бы потерять самообладание».
«Пожалуй… Знаете, Анфертьев, вы единственный человек, который говорит о Квардакове столь доброжелательно. Чем это можно объяснить?»
«На многих подействовало само событие, и они невольно, сами того не замечая, ищут в Борисе Борисовиче нечто отрицательное. Если бы оказалось, что Квардаков завтра летит в космос, вы не представляете, сколько самых восторженных показаний принесли бы вам те же люди о Квардакове. Мнение людей — понятие растяжимое. Вы ищете преступника, и все включаются в вашу работу. Если бы вы искали героя, начались бы другие игры».
«В столе Квардакова нашли его фотопортреты. Это ваша работа?»
«Моя».
«Как это понимать?»
«Как угодно. Подобные снимки вы можете найти во многих столах заводоуправления».
«Уже нашли. И тут вы правы. Знаете, почему я задаю вам столько вопросов? Только у двух сотрудников заводоуправления была возможность снять оттиски Ключа. У вас — по причине особых отношений с кассиром, мы знаем об этом, включая запорожские похождения, и у Квардакова — эта злосчастная история с сумочкой. Но и здесь замешаны вы… Странно, не правда ли?» — Следователь попытался заглянуть Анфертьеву в глаза.
«Нет. Странной выглядит ваша логика, гражданин Следователь. Оттиск Ключа мог сделать каждый сотрудник заводоуправления, знакомый Луниной, сосед или соседка, оттиск мог снять любой посетитель нашей бухгалтерии год, два, три, пять лет назад, пришел, чтобы подписать какую-нибудь бумажку, постоял, рассказал занятную историю, покрутил ключи на пальце, ткнул Ключ в кусок пластилина, зажатый в другой руке, и ушел посвистывая».
«Тоже верно», — вынужден будет согласиться Следователь.
Как ни медленно шло время, оно все-таки шло, и стрелка часов над входной дверью, преодолевая силы всемирного тяготения, неумолимо поднималась к двенадцати. Заглянув в очередной раз в бухгалтерию, Анфертьев увидел, что Светы нет, сумочка ее не висит на спинке стула, а стол убран и безжизнен. Он испугался, вбежал в свою каморку, тут же снова выскочил:
— Где Света?
— Что, прозевал свою Свету? — рассмеялись женщины. — За деньгами поехала.
— Ах, да! Опять эти деньги.
Анфертьев присел за стол Светы. Покосился на Сейф. Попытался понять его настроение. Холод. И пренебрежение. Больше ничего не уловил. Откинувшись на спинку стула, коснулся затылком стальной двери. На какой-то миг ему показалось, что Сейф дышит, как в сегодняшнем сне. Дверь выгибалась, потом опадала, снова выпирала…
— Наверно, Света до обеда не вернется, — сказала одна женщина. — И зарплата, и премия…
— Может и успеть, — ответила ей другая
— Если очень уж повезет
— Света везучая.
— Ничуть. Просто молодая, верно, Вадим Кузьмич? И красивая, да?
— Вам виднее, — Анфертьев резко поднялся и вышел в коридор, оставив за спиной беззлобный смех.
Тощая рощица играла на солнце бледными стволами. Пройдя по шуршащим листьям к дальней скамейке, Анфертьев сел, запахнул плащ, сунул руки поглубже в карманы, поднял воротник.
— Так, — проговорил он вслух. — Батареи холодные, Квардаков ходит в пиджаке, Света не успевает к обеду, меня ждут в театре… Неужели все срывается?
— Ничего не срывается, — сказал подошедший человек в сером берете и в плаще с капюшоном. Он сел рядом с Анфертьевым, оставив просвет, чтобы не коснуться его.
Да, дорогой читатель, это был Автор. Не мог он оставить своего героя в столь ответственный момент, в столь трудную минуту, в столь опасный день. Разумеется, Автор не одобрял действия Анфертьева, более того, он искренне осуждал его, но бросить на произвол судьбы… Нет, это было бы слишком. Кроме того, Автор отвечал за ту громадную сумму, которую собирался похитить его герой. А кто может предсказать действия человека, который вдруг становится обладателем пятидесяти тысяч рублей? Никто, и даже сам обладатель, не сможет внятно ответить, как он поступит через минуту. Он попадает в некое силовое поле, которое начисто лишает его способности поступать разумно, трезво, здраво. Весь мир предстает перед ним в искаженном виде, смещаются обычные понятия, некоторые исчезают вовсе, а вместо них возникает в сознании нечто совершенно непристойное. Ближние могут подумать, что он влюбился, что он пишет стихи, собирается поразить мир чем-то возвышенно прекрасным, а все оказывается куда проще — человек кассу хапнул. Автор заверяет читателя, что все сказанное вовсе не досужий вымысел или домысел, призванный украсить эту страничку, нет, все сказанное зиждется на документальной основе.
Да, так бывает. Человек разумно тратит большие деньги в мечтах, а стоит ему найти на дороге четвертную, его сердце колотится до следующего утра. Автору известен случай, когда женщина, найдя сотенную, потеряла сознание. С тех пор прошло много лет, но до сих пор эта находка — самое яркое впечатление в ее жизни. Кто знает, может быть, в последний миг перед ее затухающим взором промелькнет мятая сотня, обещая все радости мира и не давая их, кто знает. Помня об этом, Автор оставил свой стол и со скоростью мысли примчался на заводской двор, едва успел Анфертьев опуститься на холодную скамейку.
«Все остается в силе», — добавил Автор, видя неуверенность Анфертьева.
«Посмотрим», — недоверчиво сказал тот и неприязненно посмотрел на Автора. Так же вот смотрит хозяин на слесаря, который пришел чинить ему унитаз.
«Света успеет вернуться к обеду. Шпингалет сработает. Об этом тоже не беспокойся. Ты помнишь о шпингалете?»
«Помню! Дальше!» — нетерпеливо бросил Анфертьев.
«Борис Борисович останется в пиджаке. Он слегка простыл, когда вчера возился с машиной».
«Что же делать?» — Анфертьев капризно скривил губы.
«В кабинете висит его пальто».
«А на кой мне пальто Квардакова?»
«В карманах мелочь».
«Ну и что?»
«Не могу же я тебе все время подсказывать. В конце концов, ты собрался на это дело, а не я… Пальто ничуть не хуже. Даже лучше. Безопаснее. И если уж тебе все так тяжело дается, могу сказать… В буфет завезли кефир».
«Не может быть!» — воскликнул Анфертьев.
«Завезли. Пришлось поработать», — скромно заметил Автор.
«Вот за это спасибо! — с воодушевлением сказал Анфертьев, поднимаясь. — Это уже кое-что».
И он быстро, не оглядываясь, зашагал к заводоуправлению. Но прежде чем войти в дверь, обернулся. Скамейка была пуста. Анфертьев нервно взбежал на второй этаж, подошел к запертому буфету и, наклонившись, приник к еле заметной щели. В тесном закутке мерцали голубовато-зеленые бутылки с кефиром. Все правильно, четыре ящика. Бутылки, видимо, совсем недавно стояли в холодильнике — на них сверкали маленькие капельки влаги. Проволочные ящики тихонько вздрагивали от ударов кузнечного пресса в соседнем цехе, и из буфета доносился еле слышный перезвон бутылок.
Спустившись в бухгалтерию, Анфертьев увидел, что Света на месте. Что-то она рановато сегодня, подумал он.
— Что-то ты рановато сегодня, — не удержавшись, сказал Вадим Кузьмич.
— Представляешь, как повезло! — радостно откликнулась Света. — Только подъезжаем к банку, а тут директор. Здрасьти, говорит, Светлана Николаевна, что-то вас давно не видно! И под локоток, под локоток в общий зал, к окошку. Выдайте, говорит, срочно, это мое личное указание! — Света рассмеялась.
Что-то заставило Анфертьева обернуться, и он на секунду сквозь раскрытую дверь увидел всеведущую физиономию Автора. Дверь захлопнулась, и Автор исчез. Да и был ли он?
— А в буфет кефир привезли, — промолвил Анфертьев как бы между прочим. И хотя слова его были негромки и сказаны безразличным тоном, в бухгалтерии, в самых дальних и ближних ее углах, наступила тишина. Из своей каморки выглянула даже Зинаида Аркадьевна и настороженно уставилась на Вадима Кузьмича.
— Вы что-то сказали, Вадим Кузьмич? — спросила она.
— Кефир, говорю, завезли.
— Ну и шуточки у вас! — Зинаида Аркадьевна хотела было уйти, но что-то ее остановило.
— Сам видел, — сказал Анфертьев, пожав плечами.
— И молчите?! — возмутилась главный бухгалтер, с грохотом закрыв дверь. Впрочем, она тут же вновь раскрыла ее и спросила у Светы: — У вас нет лишней авоськи?
— Лишней нет… Но вы можете взять мою, — виновато ответила Света. — Если вам нужно.
— Спасибо, Светочка! Спасибо, милочка! — Зинаида Аркадьевна что-то сделала со своим лицом, оно сморщилось так, что на нем затерялись и исчезли все черты. Потом Зинаида Аркадьевна еще что-то сделала, и черты проступили снова, правда, немного другие, но все же главного бухгалтера можно было узнать.
Женщины затихли, прикидывая емкость сумочек, и мысленно были уже там, на втором этаже, уже толпились у буфета. Но пока они были еще в бухгалтерии, пока до обеденного перерыва оставалось еще минут пятнадцать. Однако, когда женщины устремили свои взоры на часы, стрелка, не выдержав массового гипноза, прямо на глазах поползла к двенадцати.
Не дожидаясь, пока стрелка коснется вертикальной черточки, Анфертьев позвонил своей жене Наталье Михайловне в ее далекий и недоступный институт, где она общалась со своенравными пылинками. Наталью Михайловну долго искали, бегали за ней по коридорам, объявляли по местному радио, и Анфертьев слышал в трубке голос диспетчера: «Наталья Михайловна Анфертьева! Вам нужно срочно подойти к телефону! С вами будет говорить ваш муж! Наталья Михайловна! Ваш муж срочно вызывает вас к телефону!»
— Слушаю! — прозвучал наконец в трубке запыхавшийся сипловатый голос.
— Тут у нас кефир завезли, — сказал Анфертьев, и вся бухгалтерия посмотрела на него с уважением — прекрасный семьянин, заботливый отец, любящий муж. — Может, взять?
— И ты спрашиваешь?! — привычно возмутилась Наталья Михайловна, поскольку она частенько возмущалась словами, поступками, самим видом Вадима Кузьмича. — Конечно! Возьми пять бутылок. Деньги найдешь?
— Найду, — подумав, сказал Вадим Кузьмич. — Надеюсь, мне без очереди разрешат взять, учитывая, что я первым принес эту новость, — он вопросительно посмотрел в бухгалтерское пространство.
— Разрешим, разрешим, — закивало, заулыбалось пространство.
И опять все пятнадцать женщин, впрочем, вполне возможно, что их было пятеро, с таким напряжением уставились на минутную стрелку, и столько было в их глазах нетерпения, мольбы и страсти, что стрелка, замедлившая было свой ход, с новой силой рванулась к заветной цифре «двенадцать», когда всем можно будет сорваться с места и помчаться, помчаться, помчаться по стонущей лестнице на второй этаж, где в запертом помещении стояли четыре ящика с кефиром.
Поведение стрелки никого особенно не удивило, бухгалтеры частенько прибегали к подобным шалостям. Однако они знали меру и не озорничали со временем в конце квартала, месяца, года. Дело в том, что в те самые мгновения, когда они дружными усилиями ускоряли бег часов в своей комнате, сами собой передвигались стрелки и на всей территории завода — в цехах, на столбе у проходной, в кабинетах и конструкторских бюро и даже на волосатой руке директора Подчуфарина. Никто не догадывался о бухгалтерских проказах, и все только дивились тому, как трудно в иной день выполнить производственное задание. Казалось бы, всего в достатке — и сырья и заказов, и никто не прогулял, и начальство на месте, нигде не ездит, не совещается, не конференничает, а план выполнен процентов на семьдесят, не больше…
Желая подольше сохранить в тайне свои злоупотребления со временем, бухгалтеры переставляли иногда запятые в отчетных ведомостях. И надо же — сходило. Ни одна ревизия не обнаружила обмана. Чудно это было и непонятно, какая-то нечистая сила таилась в сумрачном помещении с двумя окнами, затянутыми легкомысленно выгнутыми железными прутьями, чтобы облагородить впечатление, чтобы никому и в голову не пришло назвать эти прутья решеткой. Подчуфарина зазывали поделиться опытом, он, разумеется, щедро делился, не подозревая даже об истинных пружинах и рычагах, действующих в заводоуправлении. Его хвалили, обещали повысить, сулили главк или трест, а если будет хорошо себя вести, то, может быть, и министерство, но пока ограничивались благодарностями к праздникам.
Если бы кто-нибудь простодушный и простоватый заглянул в бухгалтерию в эти минуты, он не заметил бы ничего необычного — сидели женщины и обрабатывали важные финансовые документы. Но человек, обладающий проницательностью, сразу бы заметил, что все неотрывно и пристально смотрят на часы — сквозь дырочки в чеках, сквозь счеты, поверх очков, в отражениях настольного стекла, сквозь друг друга, что многие уже выставили ноги из-под стола, чтобы в тот самый миг, когда большая стрелка займет вертикальное положение, рвануться и, сшибая стулья, роняя счеты и кипы бумаг со столов, понестись и упиться радостью победы, чувством молодости и превосходства — когда удастся первой коснуться выкрашенной коричневой краской ручки буфета. Человек наблюдательный заметил бы, что в потных кулаках женщины сжимают авоськи и рублевки, заметил бы их учащенное дыхание, порозовевшие щечки, глаза, сверкающие азартом предстоящей борьбы, — все настраивались на предстоящие перегрузки, вполне сопоставимые с космическими, хотя они не принесут ни славы, ни звезд.
Анфертьев прошел по извилистому проходу между столами и скрылся в своей лаборатории. Света проводила его взглядом, поскольку не смотрела на часы. Она подумала, что Вадим Кузьмич, пользуясь положением свободного художника, мог бы не торопясь подняться к буфету, но нет, почему-то остался здесь.
Когда стрелка коснулась наконец заветной черточки и женщины необузданно умчались вон из бухгалтерии, чудом не вынеся дверь вместе с рамой, Света лишь посмотрела им вслед, и не было в ее взгляде ни усмешки, ни осуждения. Возможно, она их и не видела, не слышала топота над головой, не заметила, как легкой рябью пошел потолок. Она подошла к двери фотолаборатории и, изогнув указательный палец, легонько постучала в картонную дверь, уверенная, что Анфертьев там, в красных своих сумерках. Но никто не ответил ей, хотя Вадим Кузьмич всегда узнавал ее стук и всегда радостно откликался. «Бегу! — кричал он. — Спотыкаюсь! Теряю калоши!» И Света заранее улыбалась, чувствуя, что Анфертьеву приятно ее видеть.
Но сегодня Вадим Кузьмич не отозвался. Он сидел, затаив дыхание, презирая себя и оставаясь твердым в своем злом замысле. Света удивилась, постучала еще раз и, не задерживаясь больше, набросила пальто, прихватила сумочку и вышла, заперев за собой дверь. Анфертьев слышал, как проворачивается в замке ключ, как Света для верности дергает дверь с той стороны. Уже с той стороны. Он услышал даже стук удаляющихся каблучков, и стук этот отозвался в его душе безутешной болью. Все в этот проклятый день происходило в последний раз, все обрывалось, все исчезало в пропадающем времени, хотя и оставалась у него немыслимая надежда, что не все гибнет, не навсегда, что можно еще кое-что сохранить, оставить на черный день. Ошибка. Единственное, что удается в таких случаях, — оттянуть конец, только оттянуть, но это сделает его еще страшнее. Ничего не останется.
Где-то там, в оставленном мире, слышались голоса, чьи-то шаги, хохот, глупый, безудержный хохот людей грубых и бездушных. Что делать, в таких случаях самый мелодичный смех кажется вопиюще неуместным. Мы все слышим время от времени такой смех, ненавидим его и потом стыдимся своих чувств.
Из своей преступно-красной комнаты Анфертьев видел плотную очередь бухгалтерских женщин, втянувших животы, чтобы быть ближе к прилавку с кефиром, видел Свету в пронизанной осенними лучами рощице, Квардакова в мохнатом пиджаке и со сжатым кулаком, плотно лежащим на холодном стекле стола, Таньку в детском саду — ее взгляд был устремлен на часы, висящие между домами у подземного перехода, Танька с нетерпением ждала, когда за ней придет отец, Вадим Кузьмич Анфертьев, обуреваемый в эти минуты страстями подлыми и корыстными. На какое-то мгновение его охватило полнейшее безразличие и к Сейфу, и к его содержимому, но он подавил в себе это чувство как слабость, как страх перед неизвестностью и, казнясь, страдая… поднялся и откинул крючок.
Шагнув в залитую солнечным светом бухгалтерию, придирчиво осмотрел ее, заглянув за шкафы, под столы — не остался ли кто за вешалкой, чтобы подтянуть рейтузы, или почесать между лопатками, или пришить пуговицу. Но нет, бухгалтерия была пуста. Тогда еще раз проверил снаряжение.
Ключ от Сейфа? В кармане.
Перчатки резиновые? Есть.
Меченые монеты? На месте. Потерпите, дорогие, недолго осталось.
Пакет для денег? Держись. Совсем скоро.
Ключ от двери в комнату архива? Есть.
Ключ от кабинета Квардакова? Где же он?! Черт! Ага, нашелся.
Все?
Или что-то упущено?
Кажется, все.
Анфертьев вышел на свободное пространство комнаты и остановился в солнечном квадрате. За окнами ходили люди в промасленных прожженных спецовках, отъезжали машины, кто-то кого-то искал, кто-то от кого-то прятался — обычная производственная жизнь. Анфертьев не удержался, задернул штору. Мало ли кому придет в голову — расплющить поганую свою морду о стекло и заглянуть в бухгалтерию. И Вадим Кузьмич старательно поправил складки пыльной шторы. Подошел к двери и опустил кнопку запора — теперь никто не войдет. Будет ковыряться с замком, будет чертыхаться и звать на помощь, но не войдет. Не помешает. Не застанет.
Подошел к Сейфу.
Никаких чувств, исходящих от этой громадины, уловить Анфертьеву не удалось. Перед ним стоял железный сундук и ничего более. И ладно. И хорошо.
По прикидкам Анфертьева получалось, что у него было минут пять, не более. Две минуты уже прошло. Оставалось три. Те самые три надежные минуты, в течение которых ни одна из женщин не начнет колотить в двери, не вернется Света, чтобы подготовиться к выдаче денег, не придет шальная мысль в непутевую голову Квардакова.
С улыбкой, более походившей на оскал, Вадим Кузьмич Анфертьев натянул резиновые перчатки, пошевелил в воздухе припудренными тальком пальцами и с такой же напряженной улыбкой, с какой его отец когда-то резал свинью, приговаривая: «Потерпи, милая, сейчас все пройдет, все будет хорошо, потерпи немного, вот видишь, тебе уже не больно…» — ласково говорил, жалеючи и сострадая этой захлебывающейся кровью свинье, проталкивая тем временем в нее длинный, отточенный накануне нож с деревянной надколотой ручкой, вот с такой же улыбкой Анфертьев протолкнул в Сейф длинный тяжелый Ключ и не заметил даже, как произнес те же слова: «Потерпи, дорогой, я быстро, я сейчас… Вот тебе уже и не больно…»
Оглушительно прозвучал щелчок в глубинах замкового устройства, потом еще один, уже потише. Тяжелая литая рукоять повернулась легко, даже охотно, словно поощряя Анфертьева к решительным действиям.
Дверь знакомо поплыла в сторону, раскрывая темное нутро Сейфа. На металлической полке лежали пачки денег, излучая желтый, зеленый, фиолетовый свет. «Пятьдесят тысяч или больше, — обронила в разговоре с кем-то Света. — Думаешь, легко тащить на себе пятьдесят тысяч!» — сказала она, и, хотя Анфертьева не было в бухгалтерии, он услышал эти слова через несколько комнат и коридоров, стен и потолочных перекрытий, через кирпичные простенки, слои сухой штукатурки, ободранный кафель туалета. То ли опасность обострила его чувствительность, то ли нечистая сила взялась помогать ему в этом подлом деле, а может, он и не слышал этих слов — они сами возникли в нем…
С ласковой улыбкой, будто он все еще вдавливал нож во вздрагивающую свинью. Анфертьев принялся сгребать деньги, захватывая сразу несколько пачек и сбрасывая их в целлофановый мешок. Он ожидал, что это будет долгая работа, но с удивлением увидел, что деньги на полке кончаются, что осталось всего пять, три, одна пачка, потом и она с легким шелестом соскользнула в прозрачный похрустывающий мешок.
Все.
Сейф пуст.
Тише! — приказал себе Анфертьев. Ему показалось, что он слишком громко захлопнул дверцу. Впрочем, возможно, пустой Сейф всегда закрывается громко, посрамленно, будто причитая от горя.
— Ну, вот и все, — проговорил Анфертьев вслух. — Видишь, как хорошо все получилось… А ты, дурочка, боялась, переживала, крик подняла… — Так говорил когда-то усатый Кузьма, поднимаясь от затихшей свиньи и снимая с рук ее кровь, как снимают мыльную пену.
А мешок и в самом деле был тяжеловатым, для нежных рук Светы уж во всяком случае. Надо же, и никого не посылают в подмогу, кроме хромоногого охранника с разболтанным револьвером, из которого последняя пуля ушла еще в гражданскую войну, когда выясняли между собой отношения махновские хлопцы.
Теперь в архив. Ключ пляшет в руке, вырывается, тычется тупой своей железной дурной мордой вокруг дырки и все никак не может в нее попасть, а где-то голоса, топот по лестнице, кто-то пробежал мимо двери бухгалтерии, а ключ все никак, а в пальцах легкость, в ногах слабость, тошнота, а ключ дребезжит о края скважины, но наконец проникает внутрь, и картонная дверь проваливается. Анфертьев бросает мешок и тут же в два прыжка возвращается к входной двери, откидывает кнопку стопора. Боже! Как он вспомнил о ней! Если бы не вспомнил — все бы пропало! Вся его затея лопнула бы! И вся хитрость и многомесячные прикидки рассыпались бы в пепел. Но — вспомнил. И опять в два прыжка в архив и тут же за собой дверь на ключ. И обессиленно привалился к стене — пронесло.
Дальше — проще.
Сквозь пыльные папки, разваливающиеся скоросшиватели, сквозь мешки с бухгалтерскими бумагами, которые никому на всем белом свете не нужны, но хранятся и одним своим существованием делают мир злым, Анфертьев пробрался к старой, заваленной, прогнувшейся, отвратительной полке. Выдернул из глубины приготовленную папку толщиной сантиметров двадцать. Мешок с деньгами вошел в нее легко, все тесемки завязались с первого раза — и продольные и поперечные. Папка встала на свое место в дальнем углу, отсыревшем и пропыленном, населенном пауками, усыпанном дохлыми мухами, встала и притворилась непорочной, будто ничего не держала в себе, кроме документов о производственной деятельности предприятия по ремонту строительного оборудования, отчетов о перевыполнении планов, итогах соревнования, о премиях и зарплатах, выданных за работу честную и самоотверженную, — вот такой вид был у этой сволочной папки. Но Анфертьев затолкал ее еще дальше, вглубь, завалил папками потоньше, скоросшивателями потолще, с физиономиями попроще, поглупее, не вызывавшими подозрений.
Отдохнуть бы, на юг, к морю, а уж потом закончить остальное. Но нет, нельзя, только сегодня, только сейчас, только в сию секунду нужно заканчивать все, а если останется хоть малая малость, то можно считать, что ничего не сделано.
Окно. Тот самый шпингалет. От всех прочих шпингалетов мира он отличается тем, что может упасть и сработать сам по себе, без прикосновения человеческой руки. Нужно только с той стороны посильней хлопнуть рамой, и шпингалет упадет в гнездо. И его железный глухой стук обезопасит преступника. Выпрыгнув в сухую, мертвую траву, Анфертьев закрыл за собой окно и в последний момент с силой ударил кулаком по раме. О, восторг, счастье и упоение! Стержень шпингалета — милый, дорогой, послушный! — соскользнул в уютную, приготовленную для него ямку в раме окна. Он стал в гнезде, как обученный солдат в окопе.
«Нет-нет! — раздался уверенный голос Следователя. — Это исключается. Окно в архиве заперто изнутри. Значит, преступник мог уйти только через бухгалтерию, только через коридор и главный выход. Но в коридоре все время были люди. Главный выход просматривается. И выйти незамеченным с такой кучей денег… Нет-нет».
— Нет так нет, — проговорил Анфертьев вслух, оказавшись между горой бракованных конструкций и глухой стеной заводоуправления. Наклонившись, он расправил смятые травинки, разровнял землю в том месте, где отпечатались его подошвы после прыжка из окна, бросил сверху несколько пучков травы и быстро прошел за ржавые конструкции — их берегли, чтобы в трудный момент, когда будет решаться судьба квартального знамени, сдать как металлолом и обойти по этому важному показателю всех остальных конкурентов. О, Подчуфарин был большим мастером по выколачиванию знамен победителей соревнования.
В какой-то миг Анфертьеву показалось, что кто-то мелькнул за деревьями, краешком глаза он уловил движение. Судорожно дернулся, рванулся в сторону, выглянул из-за кучи железок, но нет, никого не увидел. И уже хотел было выйти из своего укрытия невинной походкой, с руками, небрежно сунутыми в карманы, но обнаружил, что в карманы они не проходят, что-то им мешает, за что-то они цепляются. И когда посмотрел на руки, то содрогнулся — на них все еще были резиновые перчатки. Стоило ему показаться в таком виде… Анфертьев содрал перчатки, разрывая их, скомкал в пружинящий комок и, приподняв балку, сунул перчатки под нее. Железка снова легла на место, плотно вдавив перчатки в пропитанную маслами землю.
Обойдя гору металла, Анфертьев вышел на открытое, залитое низким осенним солнцем, пронизанное здоровыми и честными отношениями пространство заводского двора. Вышел, сотрясаясь от ударов сердца, с пересохшим горлом, никого не видя, не узнавая. А со стороны казалось, что шел он спокойно, с ленцой, щурился, глядя на солнце, улыбнулся пробегавшему водителю подчуфаринской «Волги», поддал ногой камешек, понимая, глубинным своим нутром чувствуя, что этот простой жест говорит о незамутненном состоянии его духа, и каждый, взглянув на него, подумает только одно: «Делать дураку нечего». А он в эти рисковые секунды прикидывал, что ключ от архивной двери не забыл, кнопку замка поднял, шпингалет не обманул, сработал, в дверь никто не колотился…
Ну и ладно, — сказал он себе. — И ладно. Потерпи немного, уже не так больно… Скоро тебе станет совсем хорошо. Потерпи…
И, глубоко вздохнув, словно расправляя слежавшиеся легкие, поднялся на второй этаж заводоуправления. Квардаков был на месте. Это плохо. Придется работать, подумал Анфертьев. И толкнул дверь. Квардаков сидел за своим столом, напряженно уставившись в телефонный диск.
— А! Анфертьев! — обрадовался он. — Заходи. У тебя все в порядке?
— Пока… вроде… все.
— После обеда едем в театр?
— Едем, — обронил Анфертьев. — Там кефир завезли в буфет… Не хотите?
— Кефир?! — Квардаков поднялся, его узко поставленные глазки загорелись, на спину упали солнечные лучи, и длинный ворс вспыхнул, засветился, шерсть на загривке поднялась. — Надо бы перед дорогой, да очередь, наверно?
— Вам-то дадут.
— Вообще-то да! Зам я или не зам?! — угрожающе проговорил Квардаков и выскочил в дверь. — Подожди меня! Я счас! — донеслось уже из коридора.
Анфертьев устало подошел к вешалке и вытряхнул в обвисший наружный карман квардаковского пальто меченые монетки из пакетика. Потом под плашку паркета положил Ключ от Сейфа. Прошел в туалет, бросил в унитаз пустой целлофановый пакетик, спустил воду. Из окна туалета открывался вид на бесконечное скопище ржавого металла. Размахнувшись, он запустил туда ключ от архивной двери.
И направился в буфет.
— На твою долю взять? — спросил его Квардаков, радостно сверкая очами: его без очереди пропустили к прилавку — женщины проявили великодушие к заместителю директора, поскольку кефира, похоже, должно было хватить всем.
— Можно, — ответил Анфертьев, мучаясь негаснущей заботой Бориса Борисовича.
— Деньги сейчас принесу, в пальто остались, — сказал Квардаков буфетчице и, вручив Анфертьеву две бутылки, две зеленоватые, холодные, покрытые капельками влаги бутылки, с улыбкой и ясным блеском глаз помчался навстречу своей погибели.
Анфертьев проводил его прощальным взглядом. Он видел Бориса Борисовича Квардакова последний раз. Через минуту-вторую в буфет войдет другой человек — войдет опасный преступник, и кто знает, чем все кончится, чем обернется, как скоро удастся ему снять с себя подозрение, да и удастся ли…
Вот он заходит, порывистый и счастливый, улыбается женщинам, и ворс на его пиджаке сверкает радостно, как одуванчик на весеннем солнце, отсчитывает в ладошке мелочь, что-то говорит, и все улыбаются, потому что слова его приятны, он горит нетерпением быстрее выпить этот холодный кефир и умчаться в театр, где его ждут, где он сделает доброе дело — представит талантливого фотографа. А Анфертьев, скосив глаза, уже видит, видит в ладони Бориса Борисовича расплывающееся красное пятнышко. Оно наливается силой, становится кровавым, будто Квардаков только что зарезал свинью и она, еще вздрагивающая, лежит здесь же, на полу буфета. Борис Борисович не видит этого красного пятна, он видит только монетки, передвигает их пальцем по ладони, набирает нужную сумму и вручает буфетчице. Анфертьев, взяв бутылку за горлышко, протягивает Квардакову. И едва тот коснулся ее, все маленькие голубенькие капельки на холодном боку становятся красными, стекают вниз, просачиваются сквозь пальцы. Квардаков оцепенело смотрит на бутылку с кровавыми отпечатками пальцев — кефир ли в ней?
— Что это… — пробормотал Борис Борисович невнятно. — Что вы мне дали?
— Кефир, — растерянно ответила буфетчица — женщина с неимоверным количеством завитых медно-красных волос и с большими алыми губами. — Кефир, — повторила она тверже. Многолетний опыт работы в таких вот замызганных торговых точках подсказал ей единственно правильное решение — она бросилась в атаку: — Видно, руки у вас в чем-то, Борис Борисович! Где-то в краску влезли! Ничего страшного! Там в углу рукомойник, пройдите. А бутылку я вам заменю. Давайте ее сюда!
Квардаков тягучими какими-то шагами прошел в угол буфета, плечом отодвинул занавеску, открыл кран и, помедлив, поднес к струе руки, и… Вода окрасилась. А ладони не становились чище, они делались все краснее, и вода, которая скапливалась в рукомойнике, тоже была красного цвета.
Рядом стояла онемевшая буфетчица, из-за ее спины выглядывали женщины бухгалтерии, Анфертьев остался в отдалении — ему не было надобности приближаться к Квардакову, он знал, что происходит у рукомойника. В этот момент в буфет вошла Света. Она протиснулась сквозь толпу, встретилась глазами с Квардаковым.
— Понимаешь, Светочка, — Квардаков почему-то обращался только к ней, — это… краска какая-то… Я мою, а она все сильнее… Даже не знаю… Нигде вроде не был… В кабинете, здесь вот… Понятия не имею, — Квардаков повернулся ко всем лицом и с полнейшим недоумением показал растопыренные красные ладони.
Света отступила на шаг, выбралась из толпы и побежала вниз по лестнице легко и часто, как теннисный шарик, едва касаясь деревянных ступенек. В бухгалтерии уже кто-то был, она влетела в раскрытую дверь, бросилась к Сейфу, прижалась к нему, как Настенька к чудищу безобразному.
— Я уж подумала, с Сейфом что-то случилось, — Света села на стул и улыбнулась беспомощно.
— А что с ним может случиться, — спросила женщина, натягивая нарукавники, чтобы не пачкать бумаги, чтобы дольше носилась кофта, чтобы не было ей сносу, чтобы напоследок еще можно было ее распустить и связать кофточку поменьше, для дочки, для внучки. — Ничего с ним не может случиться, — продолжала рассуждать учетчица, натягивая нарукавники, как натягивает хирург перчатки перед операцией.
— Мало ли… Борис Борисович в краску где-то влез, ну я и подумала…
— А, — протянула женщина, не слыша Светы. — Ну и слава богу.
Вошел бледный Анфертьев. Увидев счастливое лицо Светы, он приблизился к ней, что-то сказал, но слов его никто не услышал — ни он сам, ни Света, ни женщины вокруг, потому что не было в этих словах ничего, кроме тихого, незатихающего визга, напоминающего комариный писк. В дверях появился Квардаков с красными, как у гуся, лапами и с доверчивой улыбкой. За ним в бухгалтерию протиснулись те, кто был в буфете, — узнать, чем все кончится.
— Единственное, что меня утешит, — это зарплата, — пошутил Квардаков. — А, Света?
— Ну что ж, если вам нужно так мало, — Света беззаботно вставила Ключ в железную щель, повернула его два раза, обхватила тонкими пальцами литую латунную ручку, и Анфертьев с болезненной четкостью услышал стон в глубине Сейфа. Чудище будто оживало, будто просыпалось после гнетущего сна. Впрочем, вполне возможно, что стон прозвучал в глубинах самого Анфертьева.
Света потянула на себя тяжелую дверь Сейфа, и, когда внутрь ворвался солнечный свет, она невольно замерла на какое-то мгновение, словно не понимая, что с ней происходит, просунула руку в пасть чудищу, провела пальцами по пустой холодной полке и, обернувшись, виновато посмотрела на Квардакова.
— Здесь ничего нет, Борис Борисович, — Света не могла оторвать взгляда от его красных рук. И все, кто был в комнате, уставились на пылающие пальцы Квардакова. Вначале все колыхнулись в сторону, чтобы убедиться, что Сейф действительно пуст, потом раздался тяжкий общий вздох, а уж потом взгляды сами собой скрестились на руках Квардакова. И он сам, словно подчиняясь какому-то приказу, тоже уставился на свои ладони. В его маленьких, серых, узко поставленных глазках не было ничего, кроме полнейшего недоумения.
— Да, действительно… Ничего нет, — проговорил Квардаков, заглянув в Сейф.
— А до обеда деньги были на месте, — бесстрастно произнесла главбух Зинаида Аркадьевна, стоя в проеме двери своего кабинетика.
— Света, это не я! — твердо сказал Квардаков.
Девушка лишь пожала плечами. Дескать, как скажете.
— Это не я, ты слышишь?! — вдруг заорал Квардаков, схватив Свету за плечи и притянув ее к себе так, что их лица почти соприкоснулись. А Анфертьев не мог оторвать взгляда от красных рук Квардакова, впившихся в белую блузку Светы. — Ты мне веришь?!
— Верю, — Света передернула плечами. — Мне больно, Борис Борисович.
— Света, я не прикасался к этому вонючему ящику!
«Боже! — воскликнул про себя Анфертьев. — Да ведь он живой! Квардаков-то, оказывается, внутри живой! А я, я все время относился к нему, как к какому-то ходульному существу… А он живой, у него внутри болит…»
Квардаков оттолкнул от себя Свету, оставив на ее плечах отпечатки красных ладоней, и, круто повернувшись, направился к выходу. Перед ним расступились. Он вышел, с грохотом захлопнул за собой дверь, и все услышали его шаги по лестнице.
— Надо позвонить в милицию, — сказал Анфертьев бесцветно. Он еще хотел что-то сказать, но смолк, споткнувшись о взгляд Светы. Она смотрела на него с бесконечным удивлением, и больше ничего не было в этот момент в ее прекрасных глазах. Только удивление. — Я сказал что-то не так? — спросил он.
— Нет-нет, все правильно, — Света часто заморгала. — В самом деле, надо позвонить… Все-таки пятьдесят тысяч…
— Не надо никуда звонить, — раздался голос Зинаиды Аркадьевны. — Я уже позвонила. Следователь сказал, чтобы никто не уходил. Всем оставаться на местах. Мужчины! Быстро к Квардакову. Его надо задержать.
— Как?! — вскрикнула Света и опять почему-то посмотрела на Анфертьева. Впрочем, все ясно — она просила его вмешаться, вступиться за Бориса Борисовича, не доводить дело до крайности. А то ведь, чего греха таить, люди мы простые, всяким тонкостям не обучены, и кто знает, в каком виде застанет Следователь Бориса Борисовича, если заводские ребята, лишенные зарплаты и премии, пойдут выполнять указание главного бухгалтера.
— Я пойду к нему, — сказал Анфертьев.
— Опасно! — предупредила Зинаида Аркадьевна. — Крыса, зажатая в угол, может броситься на человека.
— Борис Борисович — крыса?! — вскричала Света.
— Какая разница, кто он, — рассудительно заметила Зинаида Аркадьевна. — Может, крыса, может, змея… Я, например, тигр… Все это неважно. Денег-то нет, а на нем краска.
Света рванулась было за Анфертьевым, но Зинаида Аркадьевна с неожиданной ловкостью, преодолев несколько метров, перекрыла ей путь к двери.
— Тебе нельзя отсюда уходить, — твердо сказала главбух.
— Почему?!
— Потому что твой Сейф пуст.
— Но не съела же я эти пятьдесят тысяч!
— Об этом ты скажешь Следователю, — Зинаида Аркадьевна кивнула в сторону окна — на заводском дворе разворачивалась милицейская машина. Когда она остановилась, из нее вышел высокий человек в длинном черном пальто и шляпе с широкими полями. В руке он держал папку с никелированным замочком. Следователь безошибочно глянул в окно, из которого на него смотрели, и, наклонив голову, вошел в подъезд.
Ну вот, свершилось.
Совсем недавно, еще сегодня утром, один лишь вид Сейфа внушал почтение и острастку. Он олицетворял надежность на этом маленьком участке строительства нового общества. Теперь же, опустошенный и обесчещенный, он являл собой жалкую картину. Все вдруг увидели его дряхлость, ненужную и смешную громоздкость, за которой не стояло ничего, кроме никчемных потуг на значительность. Увидели и ржавчину, и облезлость, и грязь под его чугунными колесиками, и паутину над ним. То, что вчера казалось надежностью и достоинством, сегодня предстало, простите, дурью собачьей. И все мечты о достатке, о красивой жизни, все надежды и упования, которые он возбуждал в душах слабых, глупых и нетерпеливых, тоже оказались дурью собачьей. Может быть, это покажется странным, но происшествие многих отрезвило — они увидели, что их зарплата не настолько значительна, чтобы к ней относиться с почтением. Уж если пятьдесят тысяч могут исчезнуть средь бела дня так легко и просто, то что говорить о сотне — она исчезает, как с белых яблонь дым, сама по себе, без каких бы то ни было усилий со стороны владельца.
Нет-нет, никому крамольный образ жизни не показался более привлекательным, но вот собственная жизнь, которая до сего дня была не так уж и плоха, после печального происшествия в заводоуправлении неожиданно предстала унизительно убогой. Достаточно было вообразить в своем кармане пропавшие пятьдесят тысяч, чтобы дух перехватило от появляющихся возможностей.
А Анфертьев, запершись в лаборатории, с безнадежностью думал, что никаких новых возможностей у него не возникло. Что он мог купить за эти деньги?
Написав последние строки, Автор подумал; а не удвоить ли сумму, похищенную Анфертьевым? Все-таки маловато ему досталось, учитывая переживания. Но, поразмыслив, решил этого не делать. В конце концов, так ли уж важно, сколько спер Вадим Кузьмич, ведь мы с вами прекрасно знаем, что не потратить ему и этих денег, несчастные пятьдесят тысяч не принесут ему ни радости душевной, ни счастья безоблачного, ни сытости беспросветной. А стащи он из Сейфа сто тысяч, они его попросту раздавят.
Ну да ладно, не будем об этом.
Анфертьева пригласили в кабинет Квардакова понятым. Он обязан был все видеть, понимать, а потом подписать составленный протокол и тем самым придать ему силу юридического доказательства. И Зинаида Аркадьевна тоже вызвалась в понятые. Они сидели рядом у стены и молча смотрели, как оперативные работники обыскивают кабинет. Сам Квардаков сидел тут же, в сторонке, и с интересом наблюдал за происходящим. На лице его застыла скорбная улыбка, глаза от переживаний стали вроде еще ближе друг к другу, ладони он сцепил вместе и зажал коленями. Впрочем, такое вот спокойствие ему удавалось сохранять до того момента, пока один из оперативников не приподнял выступающую плашку паркета. Заглянув в углубление, он подозвал Следователя, который так и не снял широкополой шляпы и длинного черного пальто. Тот подошел, покачал головой, оглянулся на понятых, призывая их к внимательности, взял лежавший под паркетиной Ключ и показал его Квардакову:
— Борис Борисович, как это понимать?
— Впервые вижу! — Квардаков откинулся на спинку стула и схватился руками за сиденье, будто боялся упасть.
Следователь, не говоря больше ни слова, спустился в бухгалтерию, и. пока его не было, все сидели, остро ощущая, как где-то там, внизу, в эти самые секунды проворачивается Ключ в железных лабиринтах Сейфа.
— Подходит, — сказал Следователь, вернувшись.
Потом прошел еще час, еще час, и за это время добросовестный Следователь и его помощники нашли маленькие напильнички в нижнем ящике стола, увидели исцарапанную планку ящика стола, срезали несколько стружек вместе с въевшимися металлическими опилками и сложили их в целлофановые мешочки.
Закончив работу, Следователь сел за стол Квардакова и не торопясь составил подробный протокол обыска, прочитал вслух, отставив на вытянутые руки: видно, глаза его ослабели от многолетней кропотливой работы.
— Понятые, — обратился Следователь к Анфертьеву и Зинаиде Аркадьевне, — прошу вас подписать протокол. Как вы слышали, здесь перечислены наши находки — Ключ, опилки, надфили, описан тайник в паркетном полу, отражено и то обстоятельство, что найденный в тайнике Ключ подошел к замковому устройству Сейфа. Прошу.
Анфертьев приблизился к столу, беспомощно оглянулся на Квардакова. Тот подбадривающе кивнул ему — подписывай, мол, куда деваться, сейчас от тебя ничего не зависит. И Анфертьев подписал, испытывая гадливое чувство к самому себе. Он надеялся, что такое ощущение не придет к нему, но нет, пришло. И осталось. Прислушавшись к себе, Анфертьев убедился — гадливость не исчезла. Потом подписала Зинаида Аркадьевна.
— Нехорошо, Борис Борисович, — сказала она негромко, но напористо. — Я от вас этого не ожидала.
— Что делать, Зинаида Аркадьевна, мне очень неприятно видеть вас огорченной, — вежливо улыбнулся Квардаков.
— Прошу в машину, — прозвучал голос Следователя.
Квардаков, нескладно поднявшись, направился к выходу, почему-то сложив руки за спиной. Проходя мимо Анфертьева, остановился:
— Вадим, ты это… Скажи Свете, что я… Я не виноват. Скажешь?
— Скажу, — кивнул Анфертьев.
— Ты извини, но… Видишь, как получилось… Не можем мы сегодня в театр съездить. Никак не получится. Давай отложим на несколько дней. За это время все выяснится, и мы провернем наше дельце.
Следователь стоял рядом, его лицо в тени широкополой шляпы казалось сочувствующим.
— Боюсь, гражданин Квардаков, что вам не скоро предоставится возможность проворачивать делишки.
— Да? — живо обернулся Квардаков. — Ну, тогда… Вадим, тогда тебе придется съездить без меня. Все равно они тебя ждут. Покажешь снимки, и все сразу станет на свои места. Ни пуха.
— К черту! — ответил Анфертьев.
Анфертьев шел по вечерней Москве медленно и опустошенно. Он хотел выйти с завода вместе со Светой, но в последний момент обнаружил, что ее уже нет, ушла. Это его уязвило, он думал, что ей будет интересно обсудить с ним подробности происшествия, прикинуть дальнейшие события. Кроме того, он надеялся просто побыть со Светой, поговорить с ней, попытаться сгладить, убить в себе неприятное чувство, оставшееся после обыска у Квардакова. И еще ему нужно было убедиться, что Света ничего не подозревает, что между ними, как и прежде, все в порядке и, кто знает, может быть, им удастся в этот вечер уединиться в ее комнатке за плотными шторами, за тяжелой дверью, отгораживающей их от остальной коммуналки. Но это было бы слишком хорошо, так не бывает. Смирившись, Анфертьев надел плащ и направился к знакомой щели в заборе. Он шел по мокрой тропинке и слышал собственные шаги по размокшим листьям, гудение пара в заводской котельной, редкие автомобильные гудки, слышал голоса сегодняшнего дня, и стояли перед ним недоуменные глазки Квардакова.
Он не ощущал никакого облегчения после страшного риска: ведь всем рисковал, всей оставшейся жизнью. И привычный разговор со Следователем получился без обычной напористости, Анфертьев отвечал вяло, нехотя, не испытывая никакого интереса к вопросам.
«Скажите, Анфертьев, вы не задумывались над тем, как удалось Квардакову вскрыть Сейф и унести добычу, чтобы этого никто не заметил?»
«Нет, не задумывался. А вы уверены, что это сделал он?»
«Кто же тогда? Я не встречал в своей жизни столько улик против одного человека».
«А это вас не настораживает? — спросил Анфертьев и тут же вычеркнул из своей памяти эти слова, будто он никогда их и не произносил. — Но это же косвенные улики», — поправился он.
«Какие же они косвенные?! Ключ от Сейфа. Напильники. Опилки в ящике стола. А вспомните его красные руки! Это тоже косвенная улика? Во всем заводе есть только одно место, где можно вымазаться в эту краску, — внутри Сейфа».
«Вам виднее».
«Да, конечно, мне виднее. Но видите ли в чем дело… Я восстановил по минутам весь обеденный перерыв Квардакова. И оказалось, что у него не было возможности войти в бухгалтерию незамеченным, не было времени возиться с Сейфом, выгребать оттуда эти пачки, у него ни на что не было времени».
«И как же вы это объясняете?»
«Он сумел убедить людей, что они видели его не в то время, когда они действительно его видели. Если у Квардакова все было хорошо подготовлено, ему вполне хватило пяти минут».
«А где деньги?»
«Скорее всего их унес сообщник».
«Никто не видел в заводоуправлении посторонних».
«Его сообщник необязательно должен быть посторонний», — заметил Следователь проницательно.
«Вам виднее», — повторил Анфертьев и спустился по ступенькам в полуподвал пивного бара, оставив настырного Следователя под осенним дождем, на мокром асфальте Столешникова переулка. Здесь был слабый желтый свет, сводчатые потолки, запах пива и рыбьих внутренностей. Пожилая женщина в замызганном халате сгребала со столов шелуху, красные раковые панцири, сама с собой ругалась по-матушке и, тяжело ступая больными ногами, уносила кружки и опустевшие бутылки. Анфертьев взял пива и устроился в самом углу. Опустив лицо, он ничего не видел, кроме стеклянного полумесяца кружки, отороченного пеной. Выпил, не ощутив ни вкуса, ни запаха, ни горечи пива.
— Ну и ладно, — время от времени приговаривал он. — Ну и ладно. Там будет видно. Разберемся.
— Вы что-то сказали? — добродушно спросил его красноликий детина, отгородившийся от напиравшего на него мира дюжиной кружек.
— Все в порядке, старик, все в порядке, — Анфертьев приветственно поднял руку.
— А почему ты не спросишь, отчего у меня такой красный нос? — улыбнулся толстяк.
— Действительно, отчего он у тебя такой красный? — послушно спросил Анфертьев.
— От беспробудного пьянства, деточка.
— Надо же, — проговорил Анфертьев и направился к выходу.
Неожиданно для самого себя он оказался на Садовом кольце, рядом с американским посольством. Прошел мимо расчетливо выставленных автомашин, которыми американцы пытались поразить воображение москвичей. Анфертьев только улыбнулся этой наивной хитрости заокеанских идеологов. Постоял перед высотным зданием на площади Восстания — оно возвышалось над ним, как Кара-Даг, который он помнил еще с тех пор, когда студентом на попутных рванул в Крым со своим другом Семидольским, для которого жизнь действительно уготовила не менее семи разных судеб: был Семидольский и начальником изыскательской партии, и домовладельцем, торговал мороженым, несколько лет прослужил горноспасателем, потом женился, еще раз женился, еще раз, но в конце концов оставил это занятие и уехал в свою глухую деревню, где занялся разведением кур и уток. Но на его счастье или несчастье мимо деревни вели дорогу, Семидольский нанялся геодезистом, через сотню километров стал главным инженером, продал дом вместе с живностью и переселился в вагончик дорожных строителей.
Все это вспомнил Анфертьев, пока стоял за водкой, торопясь потом уйти в безопасное место, чтобы сорвать алюминиевую нашлепку с горлышка и, припав к нему, сделать несколько нетерпеливых больших глотков… Он миновал метро «Баррикадная» и шел дальше, не видя жизнерадостных афиш мультиков, где зверюшки выясняли отношения, ссорились и смеялись, искали друзей, обижали их, но потом все-таки мирились, они не могли не помириться со своими друзьями, потому что детишки, посмотрев фильм, могли усомниться в победе добра над злом, могли решить, что подлость выгодна, спесь вызывает уважение, а сила куда надежнее ума и совести.
Выпив в темноте подъезда почти половину бутылки единым духом, Вадим Кузьмич обнаружил, что заткнуть ее нечем. Подобрав с асфальта несколько кленовых листьев, он свернул их в плотный валик и, откусив бахрому, заткнул бутылку этой осенней пробкой. Сунув ее в карман, Анфертьев уже безбоязненно вышел на свет фонаря. Теперь никто не может поймать его на распитии спиртного в общественном месте, никто не будет писать суровых писем на работу с требованием наказать его примерно, премии лишить, снять с очереди на получение квартиры, не давать путевок в пионерские лагеря его детям, не придет указаний плакат у проходной вывесить, чтоб все смеялись над ним, пальцами на него показывали, комья земли ему вслед бросали и улюлюкали и чтоб по телевизору его показали.
Миновав плотную группу дружинников, Анфертьев облегченно перевел дух. Удаляясь от мужчин и женщин с красными повязками, он невольно пошел четче, чуть ли не печатая шаг, и хотя проводили его взглядами, но не остановили. Пронесло. Внутренний скулеж, не затихавший с утра, отдалился, стал глуше и уже не вызывал болезненной дрожи в теле. Анфертьев обмяк и почти равнодушно думал об оставшейся на заводе добыче. Света вообще расплылась в его сознании и представлялась теплым радужным пятном. Оно немного грело, немного тревожило, но не настолько, чтоб думать об этом всерьез. Вскоре Света уплыла в темноту зоопарка, растворилась в сырой мгле, но перед Анфертьевым вдруг возникли пронзительные, узко поставленные глаза Квардакова — невидимый зам пронесся мимо на невидимой своей машине.
— Ну, ни пуха, старик! — сказал ему вслед Анфертьев. — Помогай тебе бог.
И он рассмеялся пьяно и беззаботно. Потом уловил запах листьев клена, торчавших из бутылки, и посерьезнел, погрустнел. На какое-то время он словно исчез — Анфертьев не помнил себя часа два. В памяти остались лишь гул голубых вагонов метро, бесконечные лестницы с рифлеными ступеньками, полыхающие ночными факелами буквы М на столбах у подземных переходов, и он шел от факела к факелу, нырял под землю, снова оказывался на поверхности и, даже не узнав, где он, снова уходил вглубь, под город. И вдруг все это оборвалось, и Анфертьев обнаружил себя на сырой скамейке, перед ним раскачивался пасьянс окон большого дома, за шторами мелькали тени людей, изредка хлопали двери подъездов.
— Где я? — спросил Анфертьев у проходящего парня.
— В Москву тебя занесло на этот раз, — рассмеялся тот.
— Тогда еще ничего, — пробормотал Анфертьев и, вынув бутылку из кармана, убедился, что там еще кое-что осталось. Водка нагрелась и не холодила его левый сосок. Анфертьев догадался, что сидит во дворе дома, где живет Света. Да-да, все правильно. Он здесь уже бывал, и вот надо же, опять его затащили сюда смутные желания. Потом он понял, что сидит на скамейке давно, не меньше часа, и ждет Свету. Он почему-то решил, что она обязательно должна почувствовать, что он здесь.
И тут он увидел Свету. Она вышла из подъезда в наброшенном на плечи пальто и с ведром в руке. Придерживая пальто, Света пробежала к мусорному ящику.
— Вот видишь, старик, твой расчет оказался верным, — похвалил себя Анфертьев и крикнул: — Света!
Она остановилась, посмотрела в его сторону и, увидев светлое пятно плаща, подошла:
— Вадим? Что ты здесь делаешь?
— Отдыхаю. Шел домой, решил передохнуть… Сейчас дальше пойду, — он махнул рукой вдоль двора.
— Но тебе в другую сторону!
— Ох, Света… Кто может сказать наверняка, какая сторона наша, в какую стоит идти, в какую не стоит… Где я смерть найду, где богатства, где красавица меня поджидает…
— Боже! Да ты пьян!
— Самую малость, Света, самую малость… Присядь. Я это место и нагрел и высушил… Садись, тебе понравится, — Анфертьев сдвинулся в сторону. — Хочешь выпить? — он вынул из-за пазухи бутылку.
— Нет. Не хочется.
— А ты не будешь возражать, если я выпью?
— Пей, — Света передернула плечами.
Анфертьев запрокинул голову и двумя большими глотками допил водку. Повертев бутылку в руках, он осторожно поставил ее в ведро.
— Это ты виновата, что я так напился. Я хотел с тобой выйти, а ты сбежала… Нехорошо. Мне стало так горько, так обидно… Что я чуть было не заплакал.
— Сейчас уже легче?
— Да, отпустило маленько, — Анфертьев замолчал, будто прислушиваясь к себе. — Да, полегчало. Еще бутылку-вторую, и станет вообще легко.
— Ты уже был дома?
— Нет, только иду.
— Ты что же, пять часов добираешься?!
— Может быть… Скажи, что я добираюсь пять лет, и я соглашусь с тобой еще охотнее. Не исключено, что я иду к себе уже пять тыщ лет и мне быть в пути еще столько же… Мы идем, бежим, едем, хотя заранее знаем, что никто нас нигде не ждет, что топать нам до самой смерти. А прийти куда-то и убедиться, что мы на месте, что путь окончен… Нет, этого нам не суждено. Представляешь ужас! Найдем ночевку — и уже считаем, что мы дома… Нам дадут какой-нибудь похлебки, а мы уже готовы выть от радости, что родню обрели… Где-то на работу взяли, жалованье определили, метлу в руки сунули, а мы уж кричим, что себя обрели…
— Как ты думаешь, — отрешенно проговорила Света, глядя на окна, разноцветными искорками светящиеся в ее глазах, — как ты думаешь, мог Борис Борисович взять деньги?
— Борис Борисович? Кто это? А, Квардаков… А почему бы и нет? Ведь он брал их всю жизнь и, не случись сегодня этого печального происшествия, продолжал бы брать до конца жизни.
— Ты имеешь в виду зарплату?
— Назови это зарплатой, жалованьем, пособием, взяткой… Какая разница? Он брал эти деньги из твоих рук, отлично понимая, что не заработал их. Но ни разу не отказался. Ведь ни разу?
— Но и ты не отказался.
— Я — другое дело. Мне платят меньше тех денег, на которые можно прожить.
— Как же ты живешь?
— Жена кормит. И потом, я свои деньги все-таки зарабатываю. Может быть, снимки не входят в число основной продукции нашего завода, но меня наняли делать снимки, и я их делаю. И неплохо справляюсь со своими обязанностями. Свои сто рублей я зарабатываю.
— Тебе платят сто двадцать.
— Нет, Света. Это в каких-то ваших бухгалтерских ведомостях стоит цифра «сто двадцать». Но ты хоть раз дала мне эти деньги? Нет. Ты даешь мне сто рублей, а все почему-то считают, что я получаю сто двадцать.
— Вот и о деньгах поговорили, — улыбнулась в темноту Света.
— Видишь ли, мы можем о них говорить, можем о них молчать, можем о них слагать стихи или распевать песни — все это не имеет ровно никакого значения, потому что мы о них никогда не забываем, как и о собственной смерти. Предстоящей смерти, которая все ближе.
— Ты так никогда не говорил, Вадим, — озадаченно произнесла Света. — Что произошло?
— Большие деньги… Особенно в чужих руках заставляют смотреть на вещи трезвее. Даже после бутылки этой паршивой водки.
— Пей коньяк.
— Коньяк пусть пьет Квардаков. Если его выпустят.
— А могут и не выпустить?
— Откуда мне знать, — Анфертьев отгородился воротником плаща и от Светы, и от ее вопроса.
— Подожди, — сказала Света. — Какие-то слова ты произнес недавно, я все время пытаюсь понять, что стоит за ними… Да, ты сказал, что, не случись сегодня этого происшествия, Борис Борисович и дальше получал бы свою зарплату…
— Получал бы! — убежденно сказал Анфертьев.
— Я не о том. Из твоих слов выходит, что ты не веришь в его виновность?
— Света, — Анфертьев решился наконец положить ей руку на плечо, — так ли уж важно, во что я верю?
— Что же важно?
— То, как я поступаю. Как ты относишься ко мне, а я к тебе. Важно, сколько я зарабатываю, потому что это определяет мой образ жизни. И определит мой образ смерти.
— И качество потребляемых напитков.
— Я не прав?
— Нельзя же все время говорить о собственной смерти. Это попросту неприлично.
— Да? Извини. Это все она, — Анфертьев кивнул в сторону светящегося в темноте круглого горлышка бутылки — оно напоминало плавающее над землей колечко. — Маленько перебрал… Сказывается отсутствие опыта.
— Это дело наживное, — Света поднялась. — Тебе пора, Вадим. Да и я продрогла. Пока.
— Ты не будешь делать нехороших выводов?
— Там видно будет. Посмотрю на поведение.
— Я исправлюсь! — горячо воскликнул Анфертьев. Эти слова прозвучали куда серьезнее, нежели требовал полушутливый разговор. — Вот увидишь, я исправлюсь.
— Думаешь, это возможно?
— Надо верить в человека, Света!
— Ага, значит, все-таки надо во что-то верить… Пока, Вадим.
Света взяла ведро и направилась к подъезду. Оглянувшись, она увидела, что Анфертьев остался сидеть на скамейке. Поколебавшись, вернулась.
— Прости, — сказал он, вставая. — Задумался.
— О чем?
— О себе, о тебе… Если не возражаешь. Откровенно говоря, это единственное, о чем я думаю последнее время… Хотя… — он пьяно рассмеялся. — Прости, я вспомнил чьи-то слова… Люди думают — что-нибудь придумают, а мы начнем думать — из раздумья не выходим. Ты не помнишь, кто это сказал?
— Знаешь, мне вполне достаточно, что эти слова произнес ты. Пока.
Когда Света, поднявшись на площадку второго этажа, выглянула в окно, скамейка была пуста.
Пьяные мысли Анфертьева:
«Самыми жестокими часто оказываются близкие люди. Право на безжалостность дает им хорошее к тебе отношение. Любя и жалеючи, они посыпают твои раны солью, чтобы убить в них заразу… Сочувствуя, напоминают о самых постыдных твоих словах и поступках… Желая видеть тебя и дальше счастливым и здоровым, они вынимают тебя из петли, вылавливают в проруби, подсовывают тебе холостые ружейные патроны — ими ни за что не развалить себе череп…»
Горечь свершения…
Печаль исполненности…
Боль удачи…
Похолодало.
Дожди кончились, да и осень, судя по всему, шла к естественному своему завершению. Утра стояли ясные и звонкие, желтую траву покрывала изморозь, листья давно лежали на земле и каждую ночь промерзали насквозь. Они ломались и хрустели под ногами утренних бегунов, первых прохожих, под когтистыми лапами ворон, вразвалку шагающих у мусорных ящиков.
Автор хорошо слышал этот невеселый хруст, и его почему-то тревожил безобидный звук ломающихся мерзлых листьев. И белый кот из подвала соседнего дома тоже не оставлял Автора равнодушным. Когда-то он жил у хороших хозяев в этом же доме и пользовался самой горячей любовью всех членов семьи. Но однажды, выйдя подышать свежим воздухом и пообщаться с себе подобными, он понял вдруг, что нет у него никакого желания возвращаться в духоту квартиры, к сюсюкающей любви и навязчивым ласкам, он понял, что ненавидит вареную рыбу и теплую воду из надколотого блюдца. И не вернулся. Стал пить воду из холодных подмерзающих луж, охотиться за ленивыми голубями, пользовался благосклонностью чистеньких кошечек всех этажей, несмотря на то что шерсть его потускнела, свалялась и стала весьма далека от той белоснежности, которой так гордились его хозяева. Иногда бывало — сядет кот под окна своей бывшей квартиры, взвоет страстно и безнадежно, как по безвозвратно ушедшей молодости, но не возникает в нем желания вернуться, нет. А в доме появилось немало белых котов, и с каждой весной их становилось все больше…
Ну вот, отвлекся Автор, постоял у окна и снова за работу.
Набирайся мужества, Анфертьев. Самое тяжелое впереди. Самое тяжелое всегда впереди.
Можно было бы подробно рассказать о следствии, многочисленных допросах, свидетельских показаниях, но все это нетрудно представить по предыдущим описаниям, и вряд ли стоит возвращаться к тому, что уже известно читателю. А вот очная ставка нужна, поскольку она имеет важное значение для дальнейших событий.
Что, Анфертьев, готов посмотреть в глаза Борису Борисовичу Квардакову? Очень хорошо. Вот повестка, пожалуйста, к девяти утра будь добр явиться в кабинет Следователя. Пройди сквозь холодное утро, по мерзлым листьям, по булыжникам, покрытым изморозью, скользни взглядом по белому коту с желтыми глазами, по жирным голубям, роющимся в объедках, оглянись на одинокого бегуна, наматывающего спозаранку круги по школьному стадиону, помаши рукой Таньке, приникшей к железной решетке детского сада, подними воротничок плаща, сунь руки в карманы и шагай, не оглядываясь. Кто знает, будут ли у тебя в жизни еще столь радостные впечатления, кто знает? Во всяком случае, Автор еще не решил, как с тобой поступить, поэтому кое-что и от тебя зависит. Деньги пусть пока полежат в той каморке, вряд ли кому придет в голову мысль перебрать тысячи папок, так что можешь не беспокоиться. Там они могут пролежать и год, и два, и пять, пока не решит Зинаида Аркадьевна сдать весь этот хлам в макулатуру, чтобы купить Дюма или Дрюона. Если талон на книгу дается за двадцать килограммов макулатуры, то за бухгалтерский архив вполне можно приобрести полное собрание сочинений и того и другого. А сдав папку с целлофановым мешком, наполненным разноцветными тугими пачками в банковской упаковке, можно даже попытаться купить пару детективов Автора, но для этого нужно слишком уж невероятное везение. Оставим это, хотя Автор не прочь пощекотать собственное самолюбие рассуждениями на столь приятную тему…
— Входите, Анфертьев, — сказал Следователь, поднимаясь из-за стола. Был он высок, худ, в глубоко посаженных глазах таилось смущение человека, вынужденного задавать людям неприличные вопросы, подозревать их по долгу службы, уличать в непристойностях.
— Здравствуйте, — Вадим Кузьмич остановился у двери, не зная, как ему быть дальше.
— Раздевайтесь, разговор у нас достаточно долгий, — Следователь еле заметно улыбнулся.
Анфертьев повесил плащ, пригладил волосы перед маленьким зеркалом, приколоченным к боковой стенке шкафа, сел на предложенный стул.
— Прежде чем провести очную ставку с Квардаковым, я хотел задать вам несколько вопросов. Это даже не вопросы… Просто хочу поделиться сомнениями, — Следователь прошелся по кабинету. — Совершенно невероятное нагромождение улик, понимаете? Дикое нагромождение. Краска, Ключ, напильники, опилки… Для того чтобы задержать человека и предъявить ему обвинение, вполне хватило любой из этих улик. Одной. А тут они все вместе, все на поверхности, прямо в кабинете у Квардакова, на нем самом. Если он не круглый дурак, то должен был знать, что будет следствие, обыски, допросы… А если он круглый дурак, то где деньги? Следуя его поступкам, мы вправе надеяться, что и деньги окажутся в кабинете. Правильно? А их там не оказалось. Что я хочу сказать… Подготовка проведена очень плохо. Грязно. Безграмотно. А все остальное — блестяще. Такое ощущение, что это делали два разных человека. Что вы об этом думаете, Вадим Кузьмич?
Анфертьев оказался в сложном положении. Он готов был отвечать на прямые, самые жестокие вопросы, но у него ни о чем не спрашивали, его просили поделиться соображениями, и он почувствовал подвох.
— Мне трудно об этом говорить, — начал Анфертьев, но Следователь перебил его:
— Почему?
— Вы знаете гораздо больше меня…
— Ничуть! — воскликнул Следователь. — Мои знания никак не связаны, они рассыпаются в руках, понимаете?
— Вы говорите о подготовке к ограблению… Мне об этом ничего не известно. Грамотно ли она проделана, проделана ли… Вы сказали, что все сделали два человека…
— Как бы два! — в горячности воскликнул Следователь. — Как бы два! А сколько на самом деле… Я этого не знаю.
— Вы говорите, что вина Квардакова доказана?
— Да!
— Мне трудно в это поверить, — осторожно сказал Анфертьев. — Очевидно, доказательства имеют значение для суда, я же позволю себе… не поверить. У меня хорошие отношения с Борисом Борисовичем, и я…
— Другими словами, вы сомневаетесь в его вине? Вы что-то знаете? Скажите, помогите следствию… Уж если вы цените свои отношения с Квардаковым, то вы не можете безразлично относиться к его судьбе, вы должны ему помочь, верно?
Такого поворота в разговоре Анфертьев не ожидал. Он помолчал, глядя в пол, перекинул ногу за ногу, исподлобья посмотрел на Следователя:
— А как отнесся к вашим доказательствам сам Борис Борисович?
— У меня такое ощущение, что он все время думает о другом. Мои вопросы словно отрывают его от более важных мыслей… Он как-то спросил меня, допрашивал ли я вас… Потом поинтересовался показаниями Луниной, вашего кассира… Мне кажется, что он не всерьез относится к тому положению, в котором оказался. Как если бы слишком затянулась неудачная шутка и вот-вот все прояснится и станет на свои места.
Ввели Квардакова.
Борис Борисович был все в том же своем мохнатом пиджаке, но теперь ворс совсем погас, свалялся комьями. Однако вошел он легко, увидев Анфертьева, быстро шагнул к нему и, двумя руками сжав ладонь Вадима Кузьмича, пытливо посмотрел в глаза, словно хотел спросить о чем-то, но так и не спросил. Анфертьев отметил про себя, что Борис Борисович похудел, черты лица его обострились, глаза стали еще ближе друг к другу, сделались меньше, и в них появилась смятенность. Квардаков сел на приготовленный для него стул, уставился в стену прямо перед собой, ожидая вопросов.
— Вадим Кузьмич Анфертьев — единственный человек, который не верит в вашу виновность, — бесстрастно произнес Следователь.
— Да? — живо обернулся Квардаков и посмотрел на Анфертьева с некоторой подозрительностью. — Это правда, Вадим? Но почему ты не веришь очевидному?
— А что очевидно, Борис Борисович? — с чувством произнес Анфертьев и вдруг осознал, что вот эти его слова, произнесенные так сочувствующе, едва ли не самое подлое из всего, что он сделал. Он мысленно усмехнулся своему падению, но не возникло в нем ни раскаяния, ни сожаления. Он начинал привыкать к этому нервному типу с бледным лицом и хорошим галстуком. Хотя прошло больше месяца после происшествия в заводоуправлении, Анфертьев не торопился брать деньги из папки. Но все чаще ловил себя на мысли, что и затягивать с этим делом не следует. Ему стали видеться кошмары, от которых он просыпался, вцепившись пальцами в подушку, — какие-то люди очищали архив, выбрасывали в окно пыльные папки, грузили в грязные машины, вывозили на городскую свалку и там сжигали их. А грузчики были неестественно веселы, они не знали, что ворочается в толстой папке, отчего из-под ее картонок просачивается такой тяжелый стелющийся дым — желтый, зеленый, фиолетовый. Струи его свивались, заворачивались в спирали и походили на галактики, которые Анфертьев видел когда-то в школьном учебнике по астрономии. И эти зеленые, красные, синие вселенные вертелись у него перед глазами, как шутихи в праздничном небе, сталкивались, кружились, возникали и гасли звезды, и миллиарды лет со свистом проносились мимо него, и миры корчились в денежном дыму, рождаясь и умирая в тяжелом воздухе городской свалки… — А что очевидно, Борис Борисович? — с чувством произнес Анфертьев, протянул руки к Квардакову, даже пальцами своими пытаясь послать волны сочувствия и скорби.
— Но столько улик, Вадим! Откуда они?
— Для меня их не существует! — и ответил, и уклонился от ответа Анфертьев.
— Почему? Почему ты им не веришь, если уже я начинаю принимать их, если мне они уже кажутся убедительными?
— Я видел вас все обеденное время. До последней минуты. Мы с вами договаривались ехать в театр. Может быть, для кого-то, — он покосился в сторону Следователя, — эти напильнички имеют значение, но я знаю совершенно твердо — у вас не было времени совершить все это.
— А краска? — напомнил Следователь.
— Неужели она была в бутылке с кефиром? — вскинулся надеждой Квардаков.
— Но я тоже держал ее в руках, — заметил Анфертьев.
— Да, верно… Пока я ходил за деньгами, ты держал ее в руках. И твои руки остались чистыми. Ты был в театре? — спросил Квардаков.
— Был, — кивнул Анфертьев. — Им понравились мои снимки, они сказали, что у меня золотые руки.
— Тебя берут? — спросил Квардаков с таким напряжением, будто для него сейчас не было ничего важнее.
— Берут. Я сказал, что буду с месяц занят… Пока идет следствие. А потом готов отдать себя в полное их распоряжение.
— Ну и слава богу, — облегченно откинулся Квардаков. — Хоть это удалось. А что Света?
— Нормально. Подписка о невыезде… Мы с ней почти не видимся.
— Почему?
— Не знаю. Она… переживает… От разговоров уклоняется. С ней что-то происходит… Мне так кажется.
— Вы не могли бы мне устроить очную ставку с Луниной? — обратился Квардаков к Следователю.
— Зачем? У вас нет расхождений в показаниях. А устраивать из очной ставки свидание… Так не принято.
— Я хочу ее видеть! Поймите, — Квардаков прижал руки к груди, — у меня нет других просьб, жалоб, нареканий… Мне нужно ее увидеть. Хотя бы для того, чтобы попрощаться. А?
— Скоро будет суд. Она вызвана в качестве свидетельницы. Увидитесь и попрощаетесь. Взглядами, — жестковато ответил Следователь.
— Вы думаете, будет суд? — спросил Квардаков со странной улыбкой.
— Совершенно в этом уверен.
— Суда не будет, — твердо сказал Квардаков, глядя невидяще в стенку прямо перед собой. — Вадим, скажи Свете, что суда не будет.
— У вас есть доказательства вашей невиновности? — растерянно спросил Следователь.
— Да. Есть.
— Так предъявите их!
— Я сделаю это, когда сочту нужным. А теперь прошу отвести меня в камеру. Я устал.
Квардаков вышел, не взглянув на Анфертьева.
Ближайшей ночью Квардаков покончил с собой в тюремной камере.
Он повесился на оконной решетке, использовав жгут, сплетенный из собственной рубашки, которую купил когда-то исключительно ради Светы и был несказанно рад, когда она заметила его обнову. На рассвете сокамерники увидели раскачивающееся тело, подняли крик, вызвали дежурного. Срезали жгут, освободили шею, но было уже поздно. Борис Борисович провисел несколько часов.
Накануне он затребовал нотариуса и по всем правилам юридического искусства составил дарственную. Отныне его машина принадлежала Анфертьеву. Это были «Жигули» красного цвета, в отличном состоянии, поскольку Квардаков, слегка злоупотребляя служебным положением, время от времени поручал лучшим механикам завода посмотреть машину. Да и стояла она в заводском гараже — в безопасности, в тепле, всегда смазанная и заправленная.
А Свете завещал несколько подписных приложений к журналу «Огонек» на будущий год и японский магнитофон.
Произошло событие настолько значительное, что оно потребовало отдельной главы, подробного описания душевного смятения Бориса Борисовича Квардакова, чувства безысходности, охватившего его, возникла необходимость рассказать о тюремной камере, ее гнетущей обстановке, о сокамерниках, этих непрошеных советчиках, которые и убедили Квардакова в безнадежности его положения. Но Автору пришлось, не без колебаний правда, отвергнуть эти соблазны. Они нарушили бы все повествование, перекосили бы его в криминальную сторону. А кроме того, описывать, как Борис Борисович, в ужасе перед судом, на котором ему пришлось бы предстать опасным преступником, безнравственным, падшим человеком, расхитителем народного добра, не выдержал душевных мук и повесился, — работа тяжелая и неблагодарная. Эти страницы обязательно вычеркнет знакомая нам литературная дама, и правильно сделает. В самом деле, только представьте: Квардаков раскачивает тюремную решетку, чтобы убедиться, что она выдержит его вес, небольшой в общем-то вес заместителя директора ремонтного завода, рвет на полоски белую рубашку, с которой у него связано столько воспоминаний и надежд, плетет из полосок жгут, захлестывает его на собственной шее и под равнодушный храп преступников…
— Нет, так нельзя, — убежденно скажет дама и перечеркнет страницу крест-накрест.
Но в то же время нужно заметить, что жизненные неурядицы, случавшиеся с Квардаковым до сих пор, были не слишком серьезными, они не закалили его, не воспитали в нем разумного недоверия или, скажем, здравого пренебрежения к общественному мнению. Наверно, не было у него случая убедиться, что мнение это не всегда справедливо и окончательно. Похоже, Квардаков был из тех людей, для которых самой страшной была мысль о том, кто что про них подумает, скажет, как посмотрит, в каком виде во сне увидит. Вообще-то, все мы испытываем подобные страхи, но ведь не вешаемся же… Иначе некому было бы описывать такие вот истории, некому было бы их читать.
Задумаемся о другом: а почему, собственно, Квардаков завещал свою машину именно Анфертьеву? Промашка Автора? Никакой промашки. Прежде всего, Квардаков был одинок. А те люди, с которыми его сталкивала судьба, не вызывали в его душе теплоты и привязанности. С Анфертьевым у Квардакова установились дружеские отношения достаточно давно. Анфертьев изготовил несколько превосходных портретов зама, тот, в свою очередь, отвел его в театр, где ему предложили работу, более интересную и выгодную. Вадим Кузьмич на протяжении долгого следствия твердо придерживался мнения, что Квардаков ни в чем не виновен, что он честный человек и оказался втянутым в эту историю только по дикому стечению обстоятельств. И ни улики, обнаруженные Следователем. ни общее осуждение коллектива, ни доводы разума не могли поколебать Анфертьева. Приказав себе вести себя столь мужественно и благородно, Вадим Кузьмич этим как бы искупал собственную вину.
Шли дни, мелькали допросы и очные ставки, уточнялись минуты и секунды злосчастного обеда, Следователь заполнял документами третий том уголовного дела — Анфертьев оставался непреклонен. О, сколько знакомых, соседей, подчиненных и руководителей отшатнулись за это время от преступного Квардакова, сколько людей искали и находили в его характере, в его внешности, в прошлом столько отрицательного, что было даже удивительно, как он до сих пор оставался на свободе.
А Анфертьев твердил свое.
И постепенно само ограбление, которое он так ловко провернул, позабылось, подернулось дымкой времени, страхи ушли, а суть происшедшего измельчилась в вопросах Следователя, в бесконечном уточнении подробностей, в долгой череде дней, не приносящих ничего нового. И нет удивительного в том, что в предсмертный час перед мысленным взором бедного Квардакова возник именно Анфертьев, как человек неподкупной порядочности и высокой гражданской совестливости.
Дотошный читатель, однако, призадумается: а почему бы Борису Борисовичу не подарить машину Свете? Ведь, судя по некоторым скромным намекам Автора, он относился к кассиру далеко не равнодушно, и только его недоступная должность мешала Квардакову вести себя более раскованно и целеустремленно по отношению к Луниной. Знали, знали же о подавленных вздохах Квардакова и он сам, и, конечно, Света, она о них догадалась раньше самого Бориса Борисовича, знал и Анфертьев, относясь к ним со смешанным чувством ревности и снисходительности. Более всего умиляли Анфертьева томные взгляды узко поставленных глаз Квардакова — в них столько было любовной тоски и неги! И вздохи его умиляли, и новые несуразные галстуки, и даже кисточки, которыми Квардаков украсил окна своей машины, чтобы сделать ее более привлекательной для Светы.
Так почему же в таком случае «Жигули» не достались кассиру? При нынешнем повальном стремлении к обладанию автомобилями такой вопрос никому не покажется праздным.
Мелькнула у Квардакова мысль подарить машину Свете, мелькнула. Но, поразмыслив, он отказался от этой затеи. И правильно сделал. Подарок от человека, запятнавшего себя грязными делами, от человека, который повесился в тюрьме… Нет, дорогие товарищи, такой подарок мог пагубно отразиться на чести и достоинстве девушки. Едва только в смятенном мозгу Квардакова пронеслись слова «машина висельника», он тут же отказался от своего намерения. Анфертьеву же положено быть менее чувствительным к подобным нравственным тонкостям.
Было еще одно соображение. Хотя задержанным оказался один Квардаков, не снимались подозрения и со Светы. Она кассир, у нее ключи, во время знаменитого обеда она несколько раз отлучалась, якобы прогуливалась. Поэтому Следователь не обделял и ее своим вниманием. А теперь представьте, что Квардаков дарит ей свою машину, — подозрения только усугубятся. Значит, решат многие, между ними действительно был сговор! «Просто так невинным девушкам не дарят в наше время машины», — скажет испорченный жизнью обыватель. И будет прав.
И Борис Борисович Квардаков отказался от мысли подарить машину Свете. Он отписал ей магнитофон и приложения к журналу «Огонек», которые сумел как-то выбить, опять же злоупотребив служебным положением. Вряд ли стоит осуждать его, поскольку подписаться в наше время на приличное издание можно, лишь злоупотребив положением, деньгами, знакомством с театральным кассиром, с уборщицей поликлиники, с банщиком, официантом. Что делать, злоупотребляем старыми заслугами, орденами отцов, юными секретаршами, собственным происхождением, произношением и подписываемся, подписываемся, подписываемся! Но не будем каяться и посыпать голову пеплом. Что ни говори, а из своих скромных доходов мы оплачиваем полиграфическую промышленность крупнейшей державы мира, а потом вовсе не исключено, что как-нибудь тихим одиноким вечером мы возьмем да и раскроем новенький, похрустывающий, попахивающий волнующим запахом клея и коленкора томик, возьмем да и прочтем страничку-другую, чего не бывает…
Когда Анфертьев получил очередную повестку от Следователя, его охватило состояние покорной безнадежности. Он еще не знал о трагическом происшествии в тюремной камере и поэтому лишь хмыкнул, прочитав приглашение.
— Что-то, я смотрю, не остывает у Следователя интерес к твоей особе, — сказала Наталья Михайловна. — Что ему от тебя нужно? — спросила она, не дождавшись ответа.
— Черт его знает, — вяло ответил Вадим Кузьмич, заталкивая руку в рукав плаща. Пиджак на нем сбился комом, плащ оказался перекошенным, но Анфертьев не замечал этого.
— Вадим! — произнесла Наталья Михайловна ошарашенно. — Да ты небрит!
— Думаешь, Следователь это заметит?
— Тебе мало, что заметила я?
— Если бы я взялся исправлять все недостатки, которые ты во мне видишь… У меня бы ни на что другое не осталось времени.
— А зачем тебе еще на что-то время? По-моему, самое достойное занятие для мужчины — исправлять недостатки, замеченные женщиной. Учти, Анфертьев, я вижу далеко не все, я ко многому привыкла, со многим смирилась. Свежий взгляд рассмотрит куда больше, он будет безжалостнее и потому справедливее.
— Ты полагаешь, что безжалостность и справедливость…
— Да! — ответила Наталья Михайловна уже из прихожей. — Да! — повторила она с лестничной площадки. — Да! — донесся ее голос с улицы.
Анфертьев отвел Таньку в сад, вернулся домой, медленно разделся, бросив в кресло плащ, пиджак, рубашку. Он хотел бросить в эту кучу и галстук, но с удивлением обнаружил, что на нем нет галстука. Анфертьев озадачился, пригорюнился. Надо же, подумал он, похоже, со мной что-то происходит…
— Так нельзя, с этим надо бороться, — проговорил он подвернувшиеся слова и отправился бриться. А через полчаса поймал себя на том, что сидит на краю ванны, уставившись в махровое полотенце производства Китайской Народной Республики. На полотенце были изображены диковинные птицы с длинными хвостами, но от многократной стирки хвосты поблекли, повылезли, и птицы стали похожи на обыкновенных кур.
С трудом поднявшись, Анфертьев заставил себя побриться, надел голубую рубашку, постоял перед дверцей шкафа, выбирая галстук. Безошибочно взял темно-синий, гладкий и, остановившись перед зеркалом, неприязненно осмотрел себя.
— Да, старик, — сказал он вслух, — что-то, я смотрю, большие деньги если и повлияли на тебя, то далеко не в лучшую сторону. Хиреешь, старик. И что-то не торопишься вынести с завода эту паршивую папку с мешком внутри, не торопишься…
Он попытался понять, почему. Страшно? Нет, теперь это можно сделать спокойно, вынести в фотосумке, можно вообще каждый день брать по пачке, по две, по три… Нет. Он даже заметил за собой нежелание смотреть на дверь архива. Иногда накатывалось желание, чтобы в квартире сделали обыск и убедились в его честности, хотелось, чтобы за ним следили, записывали бы все покупки и чтобы каждый раз убеждались: он не тратит ни копейки сверх того, что зарабатывает. Он стал брать билеты в автобусе, чего раньше избегал. Как-то продавщица дала ему лишнее яйцо, и Анфертьев с гордостью за самого себя это яйцо ей вернул. Как-то его охватила полнейшая уверенность в том, что за ним следят, и он начал вести себя подчеркнуто раскованно, показывая невидимым наблюдателям свою беззаботность. И даже то, что он не торопился брать мешок из архива, наполняло его надеждой, что все происшедшее еще может обернуться шуткой и он еще подумает, он еще решит, как ему поступить.
— Присаживайтесь, Анфертьев, — сказал Следователь, когда Вадим Кузьмич вошел в кабинет. — Что нового?
— Что у меня может быть нового… Сделал витрину передовиков производства, альбом для треста — история становления нашего завода, Подчуфарин сына в армию провожал, нужно было отснять пару пленок… Вот и все.
— Небогато, — вздохнул Следователь. — У нас тут события куда серьезнее… Борис Борисович Квардаков прошлой ночью покончил с собой.
— Не понял, — с трудом произнес Анфертьев, боясь поверить в услышанное.
— Да-да, — кивнул Следователь. — Так и есть.
— Квардаков умер? — выдохнул Анфертьев, ощутив вдруг тошноту и слабость.
— Повесился.
— Но ведь в камере люди!
— Он сделал это ночью, когда все спали. И потом, Вадим Кузьмич, камера — это не то место, где царит атмосфера дружбы и взаимопомощи.
— И ничего нельзя изменить? Ничего нельзя сделать?
— Что сделать… Похоронить надо.
— Но почему он… почему он так поступил?
— Помните, я сказал ему, что будет суд… А он ответил, что суда не будет. Теперь вы понимаете, что он имел в виду? Предстоящий суд почему-то произвел на него очень сильное впечатление… Странно. Человек, решившийся на подобное преступление… не должен вешаться. Он уже через многое перешагнул, и ему в общем-то плевать, что о нем подумают, увидят ли в президиуме или на скамье подсудимых… А тут вдруг болезненно обостренная порядочность. Грабители так не поступают. Что вы думаете обо всем этом, Вадим Кузьмич?
— Что думаю… Похоже, я был прав, не веря в виновность Бориса Борисовича. Теперь и вы со мной соглашаетесь.
— Соглашаюсь, — кивнул Следователь, не сводя взгляда с Анфертьева. — Но ваша настойчивость, или, скажем, упрямство… обрели другой смысл. То, что ваша правота подтвердилась столь неожиданно, необратимо и столь убедительно… меня настораживает.
— Вы поверили уликам, а я поверил человеку, — сказал Анфертьев первое, что пришло на ум.
— Хороший ответ. Но это слова… За ними пустота. Ни доводов, ни доказательств, ни объяснений.
— Если бы я постоянно умел объяснять свои поступки, обосновывать их, подкреплять доводами и доказательствами, то я не работал бы фотографом на заводе по ремонту строительного оборудования.
— И это хорошо. Четко. Но это как раз и доказывает, что при желании вы можете обосновать свои поступки, — улыбнулся Следователь, показав длинные желтоватые зубы. — А знаете, Квардаков завещал вам свою машину.
— Что?! — Анфертьев распрямился на стуле.
— Да-да, все так и есть. Накануне днем он вызвал в камеру нотариуса и оформил все необходимые документы. Теперь вы являетесь полноправным владельцем «Жигулей». Поздравляю.
— Спасибо, — механически ответил Анфертьев. — Большое спасибо… Но здесь какая-то ошибка… Он не мог… Это невозможно!
— Но почему же? Он поверил в вас так же, как и вы в него. — Следователь опять улыбнулся, и на этот раз Анфертьев заметил, что зубы у него необыкновенно высокие, с небольшими, еле заметными щелочками. — Вот документы… Взгляните… Все правильно, — вполголоса говорил Следователь, раскладывая перед Анфертьевым листки бумаги. — В том-то и дело, что все правильно. Это достойный подарок за вашу веру в человека… Хотя она и не согласуется со здравым смыслом.
— А много ли есть вещей на белом свете, которые бы полностью согласовывались со здравым смыслом? Истина, порядочность, любовь — все это в стороне от здравого смысла. Я вам назову десятки имен, которыми гордится человечество, но эти люди только и делали, что поступали против здравого смысла. Разве не так?
— Все правильно, — вздохнул Следователь. — Все правильно. Я еще раз убедился в том, что вы очень цепкий спорщик… когда это вам нужно. Если вы так отстаиваете право человека на отход от общепринятых норм, если вы видите в этом доблесть и готовы призвать в свидетели великих прошлого и настоящего… Это…
— Что это значит? — не выдержал паузы Анфертьев.
— Это говорит о многом, Вадим Кузьмич.
— О чем же?
— О вас.
— Интересно! — хмыкнул Анфертьев.
— Поясню, — тусклым голосом проговорил Следователь. — Видите ли, можно уходить от постылого здравого смысла, создавая хулиганские полотна. Можно придумывать безрассудно смелые философские, научные, политические теории. Можно бросать вызов манерой одеваться, вести себя, выражаться. Можно уходить от здравого смысла в любовь, как вы только что сказали… В чем же ваш уход? Одеваетесь вы вполне пристойно. Ведете себя нормально. Ваши фотографии хороши с технической точки зрения, но они в границах здравого смысла. Ни единого выплеска в сторону я не нашел, хотя просмотрел немало ваших фотопроизведений. Ваша любовь…
— Не надо! — испуганно вскрикнул Анфертьев.
— Надо, — негромко сказал Следователь. — Ваша любовь оказалась настолько… бесхребетной, что вообще можно усомниться: да была ли это любовь? Или всего лишь некоторое разнообразие в семейной и производственной жизни? Светлана Николаевна могла надеяться на более яркие чувства с вашей стороны. Нет, любовь не лишила вас здравого смысла. Так в чем же ваш уход? В чем хулиганство?
— А вы уверены, что оно есть? — с издевкой спросил Анфертьев.
— Конечно, нет, — улыбнулся Следователь. — Я только согласился с вами… На время. Когда вы сказали, что большие достижения разума стоят в стороне от разума. Я попытался примерить эту мысль к вам.
— И что же?
— Выяснилось, что эта мысль вам явно великовата. Она вам не по плечу.
— Благодарю.
— Как вы намерены поступить с машиной?
— Ах, да… — Анфертьев опустил бледное лицо в ладони и на некоторое время замер. — Простите… Я что-то воспарил ввысь, забыв, что на земле остается…
— Да-да, на земле остается труп Бориса Борисовича Квардакова. И его «Жигули», которые отныне принадлежат вам.
Шутки кончились, подумал Анфертьев. Шутки кончились. Необычный холод охватил его сознание. Смерть Квардакова сделала все необратимым. Не сможет он теперь оправдаться даже перед самим собой, не сможет сделать вид, что волнения позади и жизнь прекрасна. Не сможет он и вернуть деньги. Собственно, он и не собирался возвращать их, но сама возможность такого решения давала надежду на освобождение. Можно было, например, позвонить Следователю и, не называя себя, сообщить, где лежат деньги. И он чист. И все чисты. И все позади. Но теперь… Что бы он ни сделал, чистым уже не быть.
— Вы уже сообщили на завод о смерти Квардакова? — спросил Анфертьев.
— Нет, вы первый. Можете сами рассказать.
— Мне бы не хотелось…
— Почему?
— Не знаю… Лучше это сделать официально.
— Вы так думаете? — Следователь с недоумением посмотрел на Анфертьева. — Если уж вы такого хорошего мнения о Квардакове и ваше мнение подтвердилось, вам должно быть важно сказать об этом… Ваш отказ для меня странен.
— Ничего странного, — буркнул Анфертьев. — Не привык я похоронки разносить.
— Думаете, к этому можно привыкнуть?
— Вам виднее!
— Вадим Кузьмич, простите меня, но вы стали нервным и обидчивым. Вы изменились. Погиб ваш добрый знакомый, тот самый, которого вы несколько месяцев расхваливали, и вдруг такой холод — не хочу разносить похоронки. И это о человеке, который подарил вам перед смертью машину.
— Что-то вы очень часто напоминаете мне о ней!
— Завидую, — улыбнулся Следователь, показав длинные желтые зубы.
— Нет, вы мне не завидуете. Вы меня прощупываете.
— А зачем это мне?
— Может быть, по случаю смерти основного подозреваемого вам требуется замена.
— Вадим Кузьмич, — укоризненно протянул Следователь. — Это вы напрасно. Подозреваемый — не выборная должность. Каждый подозреваемый, обвиняемый, преступник… Все они незаменимы.
— Во всяком случае, я хочу вам сказать, — вдруг быстро заговорил Анфертьев, — что тот обеденный перерыв я был у всех на глазах!
— Простите! — удивился Следователь. — Но все уже подтвердили это. И если я вызываю вас время от времени, то единственно надеясь на вашу помощь. Кроме того, ваше мнение о Квардакове отличается от прочих… Вы сами поставили себя в особое положение. А что касается сегодняшнего вызова, то ведь произошло чрезвычайное событие. Опять же, завещанная вам машина…
— Оставьте меня в покое! — вдруг закричал Анфертьев тонким голосом. Он вскочил, рванулся было к окну, потом подбежал к двери, но, вспомнив о плаще, вернулся к вешалке. — Что вы привязались ко мне с этой машиной?! Не нужна мне машина! Можете взять ее себе!
Следователь налил в стакан воды и поднес Анфертьеву. Настоял, чтобы тот выпил до дна, поставил стакан на подоконник, подвел Анфертьева к стулу, заставил сесть.
— Извините, — проговорил Анфертьев слабым голосом. — Я вел себя глупо… Смерть Бориса Борисовича…
— Вы глупо вели себя не сейчас.
— А когда же?
— Когда мы разговаривали с вами о посторонних вещах, — жестко сказал Следователь. — Но вернемся к машине.
— О, господи, — простонал Анфертьев.
— Да, нам надо закончить разговор о вашей машине. По документам она действительно принадлежит вам. Но если вина Квардакова будет установлена в судебном порядке, его имущество подлежит конфискации. И тогда машину вы не получите. А Светлана Николаевна Лунина не получит приложение к «Огоньку». Все. Пока можете быть свободны.
— Пока? Почему пока? — осевшим голосом спросил Анфертьев.
Следователь рассмеялся, не сдерживаясь:
— Все мы свободны только пока. Разве нет?
— Вам виднее, — Анфертьев вышел, волоча плащ по полу.
А я-то, дурака кусок, придумывал хитрые вопросы, ответы, и в результате перехитрил самого себя. Да, улики сработали, да, они погубили этого бедолагу Квардакова, но ты, Анфертьев, прокололся на другом, ты оказался не готовым к простой человеческой беседе. С напильниками ты управился, а с самим собой не смог. Но как знать, каким ты выйдешь из преступления, каким окажешься по ту сторону поступка… Это никому не известно. Одни не меняются вовсе и это говорит только о том, что они изменились раньше. Другие попросту исчезают, перерождаются и становятся другими людьми, сохраняя разве что прежнюю оболочку, третьим не удается сохранить и ее…
Автор: Жизнь не прочь иногда исполнить самое заветное наше желание, самую невероятную мечту, когда та потеряет всякий смысл и не приносит ничего, кроме хлопот. Чего с ней делать-то, с мечтой? Как избавиться от этого громоздкого подарка, от сверкающей коробки, перетянутой лентами, — их не хочется даже развязывать…
В бухгалтерию Анфертьев вернулся в конце дня — повестка к Следователю давала ему право вообще в этот день не являться на работу. Женщины уже увязывали свои авоськи с дневными покупками, Зинаида Аркадьевна стояла на обычном своем месте — в проеме двери, зажатая в нем плотно и навсегда. В синих джинсах и сером свитере. Света сидела, откинувшись на спинку стула и скрестив руки на груди. Во всем ее облике ощущалось что-то вдовье. Сейф был уже заперт, сумочка с ключами и косметикой лежала на столе. Все ждали, когда большая стрелка коснется верхней черточки, чтобы тут же выйти из этой провонявшей бумагами комнаты на свежий воздух, за проходную, и — по магазинам.
— А вот и Вадим Кузьмич, — обронила Зинаида Аркадьевна. — Здравствуйте, Вадим Кузьмич! Вы что, на вторую смену пришли?
Анфертьев рассеянно улыбнулся, боком, наискосок протиснулся к столу Светы, улыбаясь все так же неопределенно, нащупал спинку стула, не глядя, придвинул его и сел лицом к Свете.
— Что с тобой, Вадим? — спросила Света, но не изменила позы, не посмотрела на Анфертьева.
— Со мной… Со мной ничего. А у тебя как?
— Нормально.
В ее ответе прозвучала холодность, даже неприязнь. Последнее время она разговаривала с Анфертьевым таким вот тоном, словно пытаясь оттолкнуть его, отдалиться самой. И то, что он открыто подошел к ней, сел рядом, уставился в глаза, не осталось незамеченным, потому что все уже привыкли к их отчуждению. Женщины переглянулись, состроили озадаченные гримасы и засобирались, не дожидаясь стрелки. Света тоже поднялась, взяла сумочку, требовательно посмотрела на Анфертьева сверху вниз — он сидел, загораживая проход.
— Пропусти, пожалуйста, — сказала она, глядя на часы, на женщин, на закат, на звезды, на светящуюся между домами факельную букву М, пылающую с неуместной яркостью.
— Останься, — сказал он тихо. Свете ничего не оставалось, как пожать плечами, взглядом извиниться перед женщинами и сесть. Сумочку она оставила на коленях, подчеркивая этим, что не собирается задерживаться. Анфертьев взял сумочку и положил на стол: мы, дескать, будем здесь столько, сколько потребуется.
— Потом закроешь, Света, — напомнила Зинаида Аркадьевна.
— Да, я все сделаю.
Бухгалтерия опустела. Свет не включали, и в комнате наступил густой полумрак. Только из окна бил яркий свет от фонаря. Тень от рамы лежала на столе черным крестом.
— Слушаю, — сказала Света нетерпеливо.
— Борис Борисович прошлой ночью повесился в камере.
Света не издала ни звука. Она сидела все так же, скрестив руки на груди и глядя в окно. На лице ее лежали голубоватые блики перекальной лампы, и вся она в это время казалась бледно-голубой.
— Откуда ты знаешь?
— Я только что от Следователя.
— Борис Борисович мертв?
— Да. Он завещал мне свою машину.
— Покатаешь?
— Обязательно.
— Я хочу, чтобы ты свозил меня в Крым.
— Поедем в Крым. А в дороге будем слушать магнитофон, который он завещал тебе.
— Ты счастлив, Вадим? — она повернулась к Анфертьеву.
— Не знаю… Вряд ли.
— Но ведь ты теперь состоятельный человек?
— Что ты имеешь в виду? — Анфертьев похолодел. В словах Светы он услышал намек не только на машину, не только на машину, не только, ребята, на машину. — Что ты имеешь в виду? — снова спросил он, не дождавшись ответа.
— Все.
— Что все?! Что?!
— Все, — чуть слышно повторила Света. — Все… Это ведь ты сделал, я знаю.
Анфертьев молчал, глядя на Свету широко раскрытыми глазами, в которых метались огни перекальной лампы. Он ощущал неудобство своей позы, затекшие ноги, слишком уж круто повернутую голову к Свете, но не мог пошевелиться, сесть удобнее.
— Я видела, — сказала Света буднично. — Ты остался в лаборатории, когда все вышли и заперли бухгалтерию. Я хотела тогда с тобой поговорить, потому и заметила. Я стучалась к тебе, но ты не отозвался.
— Что же из этого… Я часто остаюсь в лаборатории…
— Я видела, как ты выпрыгивал из окна, — она кивнула в сторону архива. — Как раз в тот обед. А потом ты с Борисом пришел в буфет… Там с ним все и случилось… Краска и прочее… Я все знаю, Вадим. Я знала с самого начала. Это ты все подстроил. Я хотела тебя просить вернуть деньги, но теперь, когда Бориса нет… Даже не знаю.
Анфертьев молчал, ощущая ломоту в шее, в спине и не решаясь повернуться. Трудно сказать, сколько это продолжалось. Спутники описали полный круг у Земли, комета Галлея удалилась на миллион километров, доблестные металлурги выплавили немыслимое количество чугуна и стали, родились миллионы детей, а миллионы стариков зарыли в землю, сталкивались машины, падали самолеты, извергались вулканы, в кого-то втыкали нож, гремели свадебные марши, люди предавались любви и ненависти, американцы высаживались в Гренаде, японцы — в Америке, французы — в Африке, иранцы — в Ираке, принц Саудовский бороздил космический океан, пенсионер Енсен к исходу вторых суток заканчивал свой семитысячный анекдот, а эти двое молчали в полутемной комнате, пропитанной запахами пыльных бумаг, женского пота и заводской гари.
Потом Анфертьев поднялся, с беспомощной улыбкой подошел к архиву, подналег на дверь, открыл ее и через минуту вышел. Не говоря ни слова, положил папку на стол, вынул из сумочки Ключ от Сейфа. Света безучастно смотрела, как Анфертьев открывает Сейф и ссыпает туда тугие денежные пачки. Папку и мешок он скомкал и сунул в мусорное ведро. Уборщица заберет их, даже не догадываясь, какие важные улики уничтожает.
— К тому времени, когда у людей появляются миллионы, они теряют желание их тратить, — криво усмехнулся Анфертьев.
— Там все? — спросила Света чужим голосом.
— Я к ним не прикасался.
— Приходи завтра за премией.
— Ты хочешь сказать…
— Приходите за премией, Вадим Кузьмич. Я шла сегодня мимо детского сада, видела Таньку… Ей нужны ботинки на осень. Она у вас до сих пор в босоножках бегает.
Они вместе вышли из заводоуправления, задержались, взглянули в глаза друг другу.
— Пока, — сказала Света.
Анфертьев боялся, что им придется разойтись в разные стороны, и в то же время хотел этого. Но когда Света одним словом дала понять, что дороги у них разные, его охватило такое горе, что забылись все страхи, вся нервотрепка сегодняшнего дня. Простое «пока» оказалось куда безжалостнее всех подозрений Следователя.
Света привычно направилась к щели в заборе. Анфертьев хотел было пойти за ней, но не решился. Отныне он вынужден будет пользоваться проходной, он уже не имел права отличаться.
— Пойдем вместе? — Анфертьев сделал попытку повернуть колесо судьбы, вмешаться во вращение земного шара, подправить круговорот мировых событий. И конечно, за эту безрассудную попытку был тут же наказан — его отшвырнуло в прошлое, забросило в будущее, в безвременье, где уже нет никаких чувств, никаких привязанностей, нет ни любви, ни ненависти, есть только потребление пищи и отправление естественных надобностей.
— Послушай, — Света остановилась, повернулась к нему. — Борис некоторое время назад предложил мне жить вместе. Тебе понятно, о чем я говорю?
— Квардаков?!
— Да, Борис, — подтвердила Света. — Теперь… не состоится. Здесь есть доля и твоей вины, правильно? Но ты не беспокойся, премию получишь. Там тебе около пятнадцати рублей причитается. Я, конечно, зря молчала, но… Понимаешь, все никак не могла решиться поговорить с тобой… А теперь уже ничего не изменить. — Света помолчала, глядя куда-то сквозь Анфертьева, потом тронула его за рукав, улыбнулась: — Не вздумай снова забраться…
Так, подумал Анфертьев. Еще раз по морде. Привыкай, дорогой. Отныне это будет самое обычное обращение с тобой. Подняв воротник плаща, сунув руки в карманы, он мерно зашагал к проходной.
Наталью Михайловну Анфертьеву, в девичестве Воскресухину, ее муж Вадим Кузьмич Анфертьев застал в хорошем расположении духа. Она была возбуждена, щечки ее горели, пылали, светились, по дому Наталья Михайловна ходила походкой одухотворенной, на Вадима Кузьмича взглядывала усмешливо, свысока.
— Как поживаешь, дорогой? — спросила, обдав его душистым ветром, настоянным на духах из города Парижа, столицы прекрасной Франции. Спросила и тут же пропорхнула мимо, давая понять, что он отвечать вовсе и не обязан, если уж это для него сложно, если слова у него тяжелы и громоздки, а сам он удручен и угнетен.
— Поживаю, — ответил Анфертьев, когда Наталья Михайловна была уже далеко, когда она уже забыла о своем вопросе и о странном человеке в мокром плаще, обреченно стоявшем посреди прихожей.
— Что-нибудь случилось? — снова спросила Наталья Михайловна, проносясь, как ласточка мимо завязшей в паутине мухи, — стремительно, нарядно, празднично.
— Нет, ничего, — выдавил из себя Анфертьев, как выдавливают засохшую зубную пасту из старого тюбика. — Завтра обещают премию.
— Премию? — игриво воскликнула Наталья Михайловна. — Тебе? За что?
— За хорошую работу.
— Они ничего не напутали?
— Скорее, я напутал.
— О! Ничуть этому не удивляюсь.
— И кажется, даже рада?
— Анфертьев! Ты ненасытен. Тебе мало, чтобы твоя жена была красива, умна, счастлива! Тебе надо, чтобы я приходила в восторг, едва увидев тебя? Это слишком. Подойди к зеркалу и посмотри на себя. Ты бледен. У тебя потухший взор. Ты выглядишь старше своих лет, хотя у тебя и своих предостаточно. На тебе дешевый мятый костюм. Размокшие туфли. У тебя в кармане рубль с мелочью.
— Мелочь без рубля, — поправил Анфертьев. — Но зато у меня галстук ничего, — шуткой Вадим Кузьмич попробовал пресечь разоблачения жены.
— Да! — согласилась она быстро и решительно. — Галстук тебя вполне выдержит. Это единственное его достоинство. Анфертьев, у тебя были неплохие галстуки, а посмотри на этот! Он мят, он широк как лопата, его узел перекошен и сморщен. И самое страшное — он у тебя коричнево-зеленого цвета. Где ты его взял?
— Не знаю, — растерянно проговорил Анфертьев. — Наверно, купил… Я только сейчас увидел его…
— Он тебя выдержит, — повторила Наталья Михайловна.
— Надо будет попробовать, — Анфертьев снял плащ и повесил его на дверь туалетной, чтобы на вешалке не намокло пальто Натальи Михайловны. Не нагибаясь, зацепив носком за пятку, снял размокшие туфли и, оставляя мокрые следы от носков, прошел в комнату.
Забравшись с ногами в кресло, Танька смотрела телевизор. Шла передача «Спокойной ночи, малыши!». Показывали мультик с привычным и весьма злободневным содержанием. «У тебя есть друг?» — спрашивает мышонок, зайчонок, медвежонок. «У меня нет друга!» — отвечает поросенок, утенок, кикиморенок. «Пойдем искать друга!» — предлагает нетопыренок, удавенок, упыренок. «А ты хочешь быть моим другом?» — предлагает скорпионенок, динозавренок, лохнессенок…
— Ну, что они там, все подружились? — спросил Анфертьев, опускаясь в соседнее кресло.
— Нет еще, завтра будет продолжение. Но я уже знаю, чем все кончится, они каждый месяц показывают одно и то же… Расскажи мне сказку, а? Расскажи! Ну расскажи!
— Сказку? — отрешенно спросил Анфертьев. — Хорошо. Расскажу.
— Новую? — Танька перебралась со своего кресла к отцу на колени.
— Да, совсем новую. Новей не бывает. Значит, так, жило-было Чудище поганое...
— Страшное?
— Не очень. Нормальное такое чудовище, но силой оно обладало неимоверной. И были у него несметные сокровища. И все эти сокровища Чудище всегда держало при себе.
— Вот такая жадина? — не выдержала Танька.
— Нет, дело не в этом. Просто ему поручили эти сокровища охранять. Но самое большое богатство, которое было у этого Чудища, — красавица принцесса. У нее были светлые волосы, голубые глаза, нежные руки, но сама она выросла смелой и решительной.
— А в чем она ходила?
— Она носила синие джинсы и серый свитер.
— Значит, это была ненастоящая принцесса?
— Самая настоящая. Чудище очень берегло принцессу и не отпускало ее ни на шаг. Но нашелся однажды храбрый воин, который решил отобрать у Чудища все его богатства и освободить принцессу. Он долго готовился к схватке, тренировался, выбирал себе оружие и наконец схватился с Чудищем. Он сумел перехитрить его и победить.
— А сокровища?
— Воин отобрал у Чудища поганого все его богатства. Их было так много, что он набил ими все карманы, набил мешок, насыпал за пазуху и так загрузился, что у него не оказалось даже свободной руки, чтобы протянуть принцессе и увести с собой. И когда унес и припрятал все сокровища, он вспомнил, что принцесса осталась у Чудища.
— Какой дурак! — воскликнула Танька.
— Да, он был не очень умный, — согласился Анфертьев. — Бросился воин назад. Он готов был отдать за принцессу все сокровища, драгоценные камни, кольца, но опоздал. Красавица полюбила другого воина, ему не нужны были богатства, он хотел только освободить принцессу, но погиб в схватке с Чудищем. И тогда первый воин принес все богатства и отдал их Чудищу, чтобы тот отпустил принцессу.
— Но он не отпустил, — упавшим голосом произнесла Танька.
— Ничего подобного! — воскликнул Анфертьев обиженно. — В том-то все и дело, что отпустил! Но принцесса сама отказалась идти к воину. И навсегда осталась с Чудищем.
— А воин? — настороженно спросила Танька.
— Он ушел куда глаза глядят.
— Наверно, плакал и рыдал?
— Да, поседел от горя и ушел в другие страны, где его никто не знал и никому он не был нужен.
— И уже не вернется? Принцесса его не простит?
Сказка была прервана стремительным появлением Натальи Михайловны. Будоража и смешивая воздушные струи, обрывая все разговоры отца и дочери, наслаждаясь и упиваясь собою, она внесла в комнату ощущение какого-то языческого праздника. Ощущение исходило от хрустящего, сверкающего пакета, распространявшего радужное сияние, точь-в-точь какое исходит от головы святых на картинах великих живописцев прошлого. Разноцветные блики замелькали, забегали на стенах, на лицах Вадима Кузьмича, Натальи Михайловны, Таньки, сверкнули в хрустальной вазе, на секунду затмили изображение на телевизионном экране, полоснули по оконным занавескам. Хрустящая упаковка раскрылась, как бутон волшебного цветка, и никто не мог бы сказать, что предстанет перед глазами изумленных домочадцев, когда развернется, откинется последний лепесток, послушный пальцам Натальи Михайловны. Все, кажется, сохранила она к сорока годам — цвет кожи, блеск глаз, даже срамные свои желания не растеряла. Только вот руки не смогла уберечь от разрушительного действия времени — ее мягкие, пухлые пальцы стали цепкими и крючковатыми, кожа сдвинулась и покрылась мелкими чешуйками, в ладонях появилась судорожность птичьей лапы.
Анфертьев, не отрываясь, настороженно смотрел на расцветающий бутон, Танька, чувствуя необычность происходящего, даже закрыла рот руками, чтобы не закричать от восторга, когда через секунду увидит нечто такое, что никогда не забудется, что навсегда останется с ней и будет светиться в ее прошлом, как несбыточная надежда на счастье. Наталья Михайловна, конечно, знала, что немногие могут вынести подобное зрелище, знала, что рискует здоровьем и жизнью своих близких, но решила идти до конца.
— Танька! Выключи телевизор! — приказала Наталья Михайловна, не отрываясь от пакета.
— Вадим! Убери ногу! Отодвинься!
— Танька, не дыши мне в ухо!
— Вадим! Перестань ухмыляться, как идиот!
Она хотела было отдать еще какое-то распоряжение, но уже не было надобности. Последний лепесток этого лотоса, этой розы, этого, в конце концов, рододендрона отошел в сторону, и глазам Анфертьева и Таньки предстал… том толщиной в ладонь, в мягкой обложке, украшенной очень красивыми иностранными буквами. Среди букв были изображены люди в несказанно завидном образе жизни. Загорелые юноши и девушки смеялись, касались друг друга, преисполненные легкости, свободы и любви.
— Что это? — выдохнул Анфертьев.
— Каталог! — шепотом произнесла Наталья Михайловна, но так произнесла, что не поставить восклицательного знака после ее слова было никак нельзя. — Вадим, они выпускают вот такие… вот такие… и каждый может выбрать себе все, что он хочет! Представляешь?!
— Кто они?
— Ну там, — Наталья Михайловна показала большим пальцем за спину. — Иностранцы.
— А, — протянул Анфертьев разочарованно. — Это ихний посылторг. А выбрал бы я вот эту девушку и белых трусиках.
— Вадим, они предлагают не девушек, они предлагают трусики!
— А трусики я отдал бы тебе, Наталья.
— Вадим! Ты дурак! — Наталья Михайловна произнесла это с таким чувством внутреннего убеждения, что в другой вечер Вадим Кузьмич мог бы и обидеться. Но сейчас ее слова для него не имели значения.
— А ты дура, если за такие трусики не можешь простить мне такую девушку. Ты должна гордиться и говорить всем — посмотрите, какая девушка у моего мужа!
— Танька, иди спать! Вадим, прекрати! Я не шучу. Ты посмотри, как живут люди… Как живут! Скажи честно, ты хотел бы спать на такой кровати?
— С той девушкой? Конечно. Но при одном условии — трусики с нее ты взяла бы себе.
— Вадим, я снова говорю тебе — прекрати! Мне не до шуток. Ты только посмотри, какой холодильник! В него можно поместить что угодно, и даже если в него нечего помещать, пусть стоит пустой, пусть распространяет вокруг себя мягкое кошачье урчание, пусть только не содрогается, как припадочный, по ночам, пусть не рычит, не скрежещет, как наш. А какой лифчик! Ты когда-нибудь видел что-нибудь подобное? Нет-нет, не говори. Ничего не говори! Все, что ты можешь сказать, я знаю. Тебе чуждо, Анфертьев, чувство прекрасного. А в этих туфлях, вот с этими сережками, при таком ожерелье, в этой шляпке, под этим зонтиком, с этой сумкой, в этих мехах, при такой косметике, я могла бы… я могла бы… Я могла бы ничего не делать на работе, и все были бы счастливы только видеть меня в конце коридора, поймать мой взгляд, мою улыбку. Они содержали бы меня, как англичане содержат свою королеву, они платили бы мне ставку, награждали бы каждый квартал премией, вручали бы к Новому году «тринадцатую зарплату» за то лишь, чтобы я хоть изредка появлялась у них, проходила бы по лабораториям, по двору института, по прилегающим улицам! А мои пылинки, мои несчастные малышки! Как бы они радовались, когда я приникала бы к микроскопу в таком наряде! Они бы открыли мне все свои тайны, и я наверняка защитила бы диссертацию и получала бы рублей на сто больше! Анфертьев! О Анфертьев! Ты посмотри, какой ковер! На этом ковре… Только не говори мне, пожалуйста, про ту худосочную девицу, которая пленила тебя на первой странице! Я уже знаю, что, как только произнесла слово «ковер», ты сразу вспомнил про нее! А какая кухня! Ты посмотри, какая кухня! Я готова питаться одной картошкой! На такой кухне!
— Одной картошкой ты прекрасно обходишься и на нашей кухне, — безжалостно произнес Анфертьев, чувствуя, как бешенство медленно, но неотвратимо пропитывает все его члены.
— На нашей кухне?! Выкрашенной синей масляной краской, с подтекающими кранами, с неработающей газовой конфоркой, с выщербленным ядовито-грязно-зеленым полом, на нашей кухне, размером в четыре квадратных метра?! Ты рехнулся, Анфертьев. Ты рехнулся, но еще не знаешь об этом. А посмотри, какие бутылки, какие на них этикетки! Пусть в них налит самогон, вонючий и сивушный, но я буду пить этот самогон и чувствовать себя счастливой, любимой, красивой женщиной, если ты, конечно, нальешь мне вот из этой бутылки, в эту рюмку, усадишь на такой диванчик перед таким вот столиком и подойдешь ко мне вот в этом костюме и улыбнешься, ну хотя бы приблизительно, отдаленно… ну вот как улыбается этот молодой человек… О Анфертьев! — почти в бессознательном состоянии произнесла Наталья Михайловна, и Вадим Кузьмич понял, что через секунду-вторую его жене может стать плохо. Она была бледна, испарина покрывала лоб, пальцы потеряли уверенность и беспорядочно вздрагивали, скользили по страницам, словно ощущали поверхность ковра, холод, стеклянных фужеров, ворс ткани. По телу Натальи Михайловны пробегала сладострастная дрожь, она задыхалась и стонала каждый раз, когда переворачивалась страница этого посылторговского каталога, привезенного кем-то из солнечной Франции, из туманной Англии или сытой Америки. В уголках рта Натальи Михайловны появилась белая пена, шея покрылась красными пятнами, ее речь сделалась невнятной, и далеко не все слова можно было разобрать. — Анфертьев, — в полузабытьи, жарко дыша, шептала Наталья Михайловна, — Анфертьев, — и ее грудь вздымалась, — ты только посмотри, — и страстная судорога сводила ее руки…
Вадим Кузьмич осторожно, но твердо отодвинул бессильно припавшую к нему жену, отодвинул Таньку, потрясенную обилием красок, взял ставший ненавистным каталог, широко и резко шагнул к балконной двери, распахнул ее и вышвырнул том в шуршащую дождем темноту. Где-то там, среди луж, мусорных ящиков, размокших молочных пакетов и кошачьих сборищ, раздался тяжелый шлепок. Анфертьев захлопнул дверь, сел в кресло и уставился в серый, холодный экран телевизора.
Вначале Наталья Михайловна не поверила тому, что только что увидела своими глазами. Она беспомощно, ослабевшей рукой подняла упаковочную бумагу, заглянула под нее, посмотрела на пустой журнальный столик, оглянулась. И только тогда происшедшее начало просачиваться в ее сознание.
— Вадим, — слабым, как после опасной болезни голосом, сказала она. — Вадим, что ты сделал?
— Я вышвырнул его вон! — произнес Анфертьев. Ему, видимо, понравились эти слова, и он повторил: — Я вышвырнул его вон.
— Зачем, Вадим?
— Мне показалось, что так будет лучше. Да, так будет лучше. Мне показалось, что он, — Вадим Кузьмич кивнул в сторону двери, — смеялся надо мной. И над тобой тоже.
— Где каталог, Вадим? — спросила Наталья Михайловна, словно в бреду, словно не сознавая в полной мере, где она находится, что с ней, кто ее окружает.
— Я вышвырнул его вон.
— Да? — переспросила Наталья Михайловна.
— Да. Я вышвырнул его вон, — не то десятый, не то сотый раз повторил Анфертьев. — И так поступлю с каждым, кто осмелится хамить в моем доме.
— Но мне дали его только на один вечер… Он стоит двести рублей. Это моя месячная зарплата вместе с премией.
— Послушай! — взъярился Анфертьев. — Зачем тебе этот каталог?! Зачем?! Ведь ты не можешь заказать себе даже те поганые трусики! Ты нигде не купишь ту поганую подушку, которая потрясла тебя на сто пятой или триста двадцать пятой странице! На кой черт тебе сдался этот поганый холодильник, в который нам нечего положить, кроме двух мешков картошки?! Это только картинки, красивые картинки на белой стене. И все! Мираж! Обман! Сон!
— Но могу я хотя бы посмотреть, как люди живут?
— Нигде и никто так не живет. Это реклама. Всем этим красавицам дорисовывают недостающие зубы, груди, пятки! Ретушеры добавляют им прически, румянец на щеках, делают им пупки, ягодицы и все остальное. Потом они наклеивают изображения на пальмы и небоскребы, на океанские волны и дурацкие лужайки!
— Но все эти вещи сфотографированы! Значит, они есть!
— Но нигде они не собраны в одном месте, в таком количестве, в таком виде! Это картинки. Посмотри живописцев, говорят, произведения великих мастеров что-то там развивают в организме!
— Анфертьев! — Наталья Михайловна справилась с потрясением, взяла себя в руки, скулы ее напряглись. — Анфертьев! Мне скучен Ренуар с его жирными бабами. Не говоря уже о жирных бабах Рубенса и Рембрандта. И наши отечественные жирные бабы меня не тревожат. Разве это не раскрашенные картинки? Разве художники не добавили бабам, которые им позировали, румянца на ягодицах? Разве они не дорисовывали им недостающие животы, груди, задницы? И я должна ими восхищаться и развивать в себе какие-то возвышенно-идиотские ощущения? А вещи, один только вид которых радует меня и утешает, я должна презирать? Да, я отлично знаю, что мне их никогда не иметь. Похоронят меня в других одежках, если вообще найдется в чем. Но вечерок погрезить наяву… Неужели это так низменно? Неужели мечтать, просто мечтать мне не позволено? Ведь я не посылаю тебя в ночь за тряпьем, не требую от тебя ничего из этого тряпья. Я говорю — посмотри… И все. Я говорю — порадуйся вместе со мной эти полчаса… И все! Если уж на то пошло, то вещи, в которых я живу каждый день, которые каждый день с утра до вечера мельтешат у меня перед глазами, в которых ходишь ты и Танька, куда больше, сильнее, убедительнее воспитывают меня. Они куда важнее для каждого человека, нежели те пыльные картинки в золоченых рамках, спрятанные за тремя сигнализациями. Когда у меня будет все это, — Наталья Михайловна кивнула в сторону балкона, — когда я перестану мечтать обо всем этом, тогда я возьму тебя под локоток и пойду балдеть над тем тряпьем, которое изобразил когда-то Рембрандт. И я скажу тебе — посмотри, Анфертьев, как живописно, как прекрасно смотрится солнечный блик на мешковине этого блудного сына. И я буду говорить искренне. Не играя, не притворяясь. А пока я сама хожу в мешковине…
— Не такая уж на тебе и мешковина, — проворчал Анфертьев.
— По сравнению с тем, — Наталья Михайловна указала пальцем в сторону мокнувшего под дождем каталога, — самая настоящая.
— Я, пожалуй, пойду его принесу, — сказал Вадим Кузьмич, поднимаясь.
— Не надо, — Наталья Михайловна повелительным жестом усадила мужа в кресло. — В таком виде он уже никому не нужен. Танька, марш спать. Укладывайся, я сейчас к тебе приду. Давай-давай! А теперь, Вадим, слушай меня внимательно. Я, кажется, рада, что все это произошло, это придало мне решимости. Прости, Вадим, но скажу сразу — ухожу от тебя.
— Прямо сейчас? — жалко улыбнулся Анфертьев.
— Нет. Там идет дождь. Вот дождь кончится, и уйду. Я сыта. Всем, что можно найти в этом доме, всем, чем я питалась столько лет… Сыта.
— Надеюсь, ты не голодна?
— Смотря что иметь в виду. Картошки мне здесь всегда хватало. Но если говорить о… Если говорить о тепле, участии, понимании… Все это я получала по скудным блокадным пайкам.
— Тебе где-то предложили более сытую жизнь?
— Не надо, Анфертьев. Не надо. Этим ты меня не обидишь. Да и не тот случай, чтобы к таким приемчикам прибегать. Я все сказала всерьез. Таньку забираю. Квартиру будем разменивать. Все остальное решим в рабочем порядке. Вопросы есть?
— Нет. Все ясно.
— Анфертьев, не дуйся, — Наталья Михайловна подсела к мужу на подлокотник кресла, потрепала по волосам. — Все правильно, Вадим. Рано или поздно это должно было случиться. Я получала время от времени анонимки с твоего завода…
— Какие анонимки? — вскинулся Анфертьев.
— Писали про какую-то Свету… Есть такая?
— Есть, ну и что?!
— Ничего. Я поняла только, что ты смотришь по сторонам… не безучастно. Не знаю, как далеко у вас зашло, да и неважно. Речь не об этом. Это я так, к слову. Вадим, я хочу сделать еще одну попытку.
— Сделай, отчего ж не сделать… Прекрасно тебя понимаю. Я тоже недавно попытался кое-что изменить… Но попытка кончилась печально.
— Ты хотел уйти от меня? — ревниво спросила Наталья Михайловна.
— Нет, к сожалению, я действовал не столь решительно и не в том направлении. Как я сейчас понимаю, это была ошибка. Возможно, твой путь более правилен. Возможно…
— Темнишь, Анфертьев, — Наталья Михайловна взяла его лицо в ладони и повернула к себе. Вадим Кузьмич зажмурил глаза, не мог он сейчас смотреть в глаза жене, не мог.
— У вас все решено? — спросил он, не открывая глаз.
— Да.
— Коллега?
— Да!
— Небось надежды подает?
— Подает.
— Всем?
— Нет, — Наталья Михайловна убрала руки с головы Анфертьева, и, кажется, навсегда. — Только тем, кто в этом нуждается.
— Кроме надежд он еще что-нибудь подает?
— Да. Пальто с вешалки.
— Но пальто из мешковины?
— Естественно. Но знаешь, это тот случай, когда даже мешковину приятно надеть на себя.
— Это уже серьезнее, — кивнул Анфертьев, словно уяснил для себя что-то важное. — Я тоже ухожу.
— К кому?
— С завода ухожу. В театр.
— Тоже будешь пальто подавать?
— Нет. Я не в гардероб. Буду актеров фотографировать.
— Билетик как-нибудь достанешь?
— Зачем? Проведу черным ходом. Посидите со своим официантом и на приставных стульях.
— С каким официантом? — Наталья Михайловна вскинула бровь.
— Ну… Который все подает. Особенно надежды. Скажи ему, пусть не забывает тарелки подогревать. У них там, за бугром, — Анфертьев ткнул большим пальцем в спину, там, где была балконная дверь. — только на горячих тарелках подают. Умеют люди жить.
— Не надо, Вадим. Не надо. Сегодня это ни к чему.
— Где мне ложиться?
— Можешь… там, где обычно.
— Это ему не понравится. Возьмет да и подаст не то…
— Какой-то ты сегодня не такой, — Наталья Михайловна пристально посмотрела на мужа. — Я думала, ты будешь вести себя иначе.
— Догадываюсь, как ты представляла себе наш разговор. Но что делать, сегодня я не могу себя вести иначе, не могу уговаривать тебя, просить подумать, не могу щипать Таньку, чтоб громче рыдала… Нет сил. Да и не хочу. Видишь ли, у меня такое ощущение, что сегодня произошло нечто более существенное…
— Да? — протянула Наталья Михайловна озадаченно. — Что же именно?
— Не знаю. Говорю же — ощущение. Такое у меня ощущение.
Анфертьев подошел к окну с таким чувством, будто перед ним нет стены и достаточно сделать один шаг, чтобы сорваться в сырую темноту, вслед за каталогом. Но вряд ли ему повезет упасть на землю, нет, его подхватит ветром, и, пронзаемый каплями дождя, он полетит сквозь подворотни и проезды, над булыжниками и трамвайными рельсами, его втянет в дыры метро и выбросит из канализационной трубы где-нибудь за городом…
Он еще стоял в своей комнате, а сбоку тоже образовалась пустота, стена исчезла, и, не глядя в ту сторону, он знал, что там стояла Света, и вместо Квардакова зияет черная дыра, и оттуда холод, усиливающийся ветер. Не просто осенний ветер, не просто зимний ветер, а какой-то стылый, будто из промерзшего подвала, и ветер обдувает его со всех сторон, и нет от него защиты. Ветер рвет его жиденькие одежки, продувает их насквозь, вышибает слезы из глаз, а он стоит на крохотном скользком пятачке, открытый ветрам и взглядам…
Все, что было до сих пор, чем он жил, на что надеялся, чего опасался, кончилось. Вокруг пустота и холод. И только маленькое светлое пятнышко где-то далеко среди звезд — Танька. Он ощутил, что от нее исходит тепло и надежда. И Анфертьев понял, куда ему идти, куда стремиться в бесконечном пространстве. Далеко впереди была жизнь, и он остро ощутил — там может быть какое-то спасение. Но это чувство было очень коротким. Его покачнуло ветром, Анфертьев не удержался на пятачке и, не выдержав напора, стал медленно заваливаться, опрокидываться навзничь. Он чувствовал, что теряет сознание, и это ему нравилось, потому что приносило облегчение.
Он упал на синтетический ковер производства Германской Демократической Республики, за которым Наталья Михайловна выстояла длинную очередь и по мере продвижения очереди исписала номерами обе свои суховатые ладошки, так жаждущие любви и достатка.
Вот, собственно, и вся история Вадима Кузьмича Анфертьева. Дальнейшие события очевидны. Наталья Михайловна быстро и на высоком техническом уровне провела размен квартиры, причем сделала это даже не без великодушия — Анфертьев получил однокомнатную квартиру на проспекте Мира, правда с совмещенным санузлом, но, поскольку он теперь жил один, это не имело слишком большого значения. Сама Наталья Михайловна с Танькой тоже получили однокомнатную квартиру, но получше, поближе к центру, в старом доме на Сретенке. Мебель поделили без суда, кое-что даже осталось. Вещи, уместные в двухкомнатной квартире, оказались непригодными в однокомнатной. И Наталья Михайловна, и Анфертьев влезли в долги, поскольку при обмене пришлось доплачивать: не так просто разменять двухкомнатную на две однокомнатные. Вадим Кузьмич заказал на заводе грузовик и помог бывшей своей жене переехать на новое местожительство.
Танька тихо плакала, жалась к Анфертьеву, теребила его штанины, вытирала о них зареванную свою мордашку. А Вадим Кузьмич легонько трепал ее за ухо и без конца повторял:
— Тише, Танечка, не плачь, не утонет в речке мяч…
— Утонет, вот увидишь, утонет, — упрямо твердила Танька.
— Не утонет в речке мяч, не утонет в речке мяч, — отвечал Анфертьев без улыбки, поскольку давно не улыбался и даже подзабыл, как это делается.
Прошло несколько лет.
Однажды ранней весной, когда тротуары были огорожены веревками, чтобы сосульки, падающие с высоких московских домов, не пронзали прохожих, когда у метро кавказские люди уже продавали мимозу, мне встретился Анфертьев. Радостный и оживленный Вадим Кузьмич торопился перебежать через Тверской бульвар, недалеко от Театра имени Пушкина. Под мышкой у него был большой черный пакет, видимо с фотографиями. Он кому-то помахал рукой, что-то крикнул, и в этот момент мне удалось заглянуть ему в глаза. Они были пусты. Не было в них ни радости, ни оживления. Он скользнул взглядом по мне, узнал, но тут же отвернулся, как от человека, который что-то знает о его прошлом, причем что-то неприятное, что вспоминается без удовольствия. На нем был распахнутый светлый плащ с коротковатыми рукавами, серый, довольно мятый костюм и галстук — глухо-красный, однотонный, с небольшим по нынешней моде узлом.
Остановившись у красных «Жигулей», Вадим Кузьмич оглянулся, чуть заметно улыбнулся мне и, открыв дверцу, легко соскользнул с тротуара в машину. Заметив, что рядом с Анфертьевым сидит еще кто-то, похоже женщина, я хотел подойти, но машина резко рванула с места и скрылась в сторону Никитских ворот. Вроде это была Света, но с другой прической, и лицо женщины мне показалось незнакомым.
Впрочем, вряд ли это была она.
А там как знать…
Ну, вот и все.
Идет снег, первый снег в этом году. За окном носятся ошалевшие от дурных зимних предчувствий вороны и сшибают с балконов тонкие осенние сосульки. По пустырю бредет высокий человек с собакой. На нем длинное черное пальто и широкополая шляпа. Собака время от времени останавливается и вопросительно смотрит на хозяина. Тот что-то говорит ей, и они идут дальше. А внизу, под самым моим окном сидит белый кот. Ему на уши, на спину, на хвост невесомо ложится снег и тает во всклокоченной шерсти. Кот смотрит на ворон у мусорного ящика. Глаза его презрительны и желты.
Последнее признание Автора.
А хотите правду? Разве дело в том, ограбил ли Анфертьев Сейф, нет ли, сделали это вы или я… Сейф — это так, условность. Разве мы с вами не идем на ограбление каждый день? А то и по нескольку раз… И так ли уж важно, в чем выражается этот наш Кандибобер? Мы кому-то позвонили или же уклонились, помогли или пригрозили, влюбились, отшатнулись от любви…
Разве меньше мы при этом рискуем, разве меньше страдаем и маемся?
Ничуть, ребята.
Ничуть.
Мне впервые приходится выступать в этом жанре — обращение к читателю. И как-то сразу стало ясно, что жанр этот опасный. Здесь не спрячешься за спины своих героев, за их слова и поступки, не сошлешься на недопонятый образ или дурно истолкованную мысль. Здесь приходится обращаться напрямую — так завалившийся разведчик посылает в эфир сообщение открытым текстом, не имея ни времени, ни возможности зашифровать его. Поэтому пишу с настороженностью: не сказать бы лишнего, не раскрыться в том, в чем раскрываться не принято, не истолковать бы свой замысел приниженно и искаженно. И в то же время одолевает обычный человеческий соблазн — быть искренним и заслужить одобрение истинными своими чувствами и мыслями, а не взятыми напрокат из важного документа, утренней газеты, у телевизионного наставника.
Повесть и роман, составляющие эту книгу, разделяет ровно двадцать лет. Между ними уместилась жизнь, уместились другие книги, другие занятия и профессии. Признаюсь — эта книга мне нравится больше других, хотелось бы верить, что она действительно лучше других. Я имею в виду не размер, не оформление, просто здесь мой текст. Люди пишущие знают, что подобное случается не всегда. Бывает так, что, хотя на обложке стоит твое имя, от родного текста остались рожки да ножки. Бывает.
Судьбу повести «Продолжим наши игры» не назовешь счастливой. Полтора десятка лет мыкалась она, бедная, по издательствам и редакциям, побывав за это время едва ли не во всех московских журналах, да и не только московских. Если собрать посвященные ей рецензии, то по объему они будут не меньше самой повести, и произведение из них получится, надеюсь, не менее интересное, столько в них противоречий, столкновений мнений и оценок, столько надежд и разочарований, похвал, восторгов и оскорблений, замаскированных под самые доброжелательные советы. Выходили из печати, будто выходили замуж, другие повести, а эта оставалась в девках, никто не хотел брать ее, все отворачивались, едва только познакомившись с нею. «Что вы, что вы! — говорили. — Ведь у вас главный герой отрицательный, он нехороший человек, совершает плохие поступки, и получается, что вы вроде бы предоставляете трибуну подлецу и карьеристу». — «Но ведь он же разоблачает себя! — восклицал я несдержанно. — Он терпит крах в любви, в карьере, в жизни! Все его рассуждения продажны, устремления корыстны, и кто, как не он сам, убедительно и до конца сможет разоблачить подобное?!»
А между тем, несмотря на то что Вася Ворохобин действительно ведет себя не самым лучшим образом, предает друзей, отрекается от любимой девушки ради чего-то другого, что на любовь похоже только внешне, несмотря на его завистливость и нетерпеливость в получении благ и льгот, я не могу сказать, что считаю его сплошь отрицательным. Он умен. Ему не откажешь в совестливости, он терзается и страдает, собираясь совершить нечто непристойное. В конце концов, он глубоко несчастлив, поскольку все приобретенное далось так тяжело, с такими жертвами, что вряд ли когда-нибудь окупится. Да, к своей маленькой, поганенькой победе Вася пришел разбитым и обескровленным. Старая мысль о том, что преступление себя не окупает, находит еще одно подтверждение, только на этот раз имеются в виду не материальные потери, а нравственные.
Эта мысль может показаться назидательной, но при желании назидательность можно найти везде, главное в другом — насколько убедительной, художественной получилась история падения Ворохобина.
Времена меняются. Мы живем сейчас в иной нравственной атмосфере. Общество избавляется от заблуждений навязанных и заблуждений выработанных из чувства самосохранения, мы стали смелее, мы уже говорим о социальной справедливости, отсутствие которой порождает самые уродливые нравственные отклонения. Однако, вычитывая гранки, я не мог преодолеть в себе некоторого огорчения — ныне повесть уже не кажется мне столь дерзкой, каковой представлялась совсем недавно. Время потребовало более глубокого взгляда на вещи, и то, что еще вчера казалось крамольно смелым, сегодня выглядит обычным, если не робким.
Хотелось бы думать, что и роман «Кандибобер», написанный совсем недавно, не покажется вчерашним. Здесь тоже происходит нечто похожее — неплохой, в общем-то, человек совершает дурной поступок. Если уж называть вещи своими именами, то он совершает ограбление. «Прекрасно подготовленное преступление» — так этот роман назывался раньше. Но это не детектив, нет. Здесь все ясно с самого начала, а если и остается тайна, то она внутреннего характера — что же заставило человека пойти на преступление? Слишком легко было бы ответить — жажда денег, стремление к богатству и благополучию. Нет, Анфертьев не стремится к этому, и здесь он искренен. Мне кажется, что его смятение, или, скажем, душевная сумятица, происходит в какой-то мере и из-за того, что он не увидел вокруг себя достойного человека, героя, с которого мог бы взять пример. Он не сумел найти внутреннюю опору, которая позволила бы ему удержаться.
Внимание!
Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.
После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.
Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.