Остались всего лишь сутки.

Первым делом попробую на вкус сосульки. Если они ещё есть в том городе.

А потом позвоню другу.

А пока Каргыджак. И целая рабочая смена впереди.

Я иду в свой отель по набережной.

Взгляд делает привычный зигзаг — влево и вверх. Вилла «Жасмин». У турок нет традиции давать имена домам. «Жасмин» — это моя идея. А вот обозначать отель воздержусь. Из уважения к коллегам. Придерживаясь не только корпоративной этики, но и пунктуальности, прибавляю шаг. В результате — есть время перекинуться парой слов с Юсуфом, который угощает меня кофе и домашней пахлавой. Ох, турки знают толк в сладостях, но по части пахлавы немного уступают армянам. О, эта тающая во рту начинка — мёд и орехи, купленные на ереванском базаре. Впрочем, не исключено, что всё дело в яркости детских воспоминаний.

Вниз по лестнице движется шёлковая косынка, завязанная по моде 60-ых годов прошлого века. Дама со второго этажа, где селят русскоговорящих. У неё улыбка человека, живущего в ладу с миром и собой.

— Доброе утро! — У этой ранней пташки молодой, не соответствующий возрасту голос.

А ещё она не ест на ночь. По крайней мере, в день прибытия была единственной, кто отказался от ужина, специально оставляемого для поздних заездов. Дама скрывается за входной дверью, а Юсуф выражает сожаление по поводу завершения моего контракта. Ах, Мари-а-ам, как жаль: такой квалифицированный работник оставляет нашу дружную команду! Растрогавшись, я заключаю коллегу в объятия. Теперь можно позволить себе эту фамильярность. Когда Юсуф, наконец, отправляется к заждавшейся его жёнушке, я обнаруживаю, что глаза мои на мокром месте.

Со второго этажа тем временем спускается семья: бабушка, мама и четверо мальчишек — мал мала меньше.

— Идём на солнышко погреться! — сообщает бабушка, чуть задерживаясь у стойки.

Они сегодня уезжают, и женщина интересуется, можно ли в ожидании трансфера оставить багаж на ресепшене. Я сообщаю, что можно, и умудрившаяся загореть под февральским солнцем туристка устремляется вслед за домочадцами. Прощаться с морем!

Тем временем остальные наши гости ещё блаженствуют в объятиях Морфея. Или друг друга. Но нет. Я ошибаюсь. На входе возникает босой мужчина с обнажённым торсом. Судя по полотенцу, перекинутому через плечо, он принимал не только солнечные ванны.

— Как водичка? — Мой интерес продиктован исключительно вежливостью.

Далее следуют поднятый вверх большой палец и шлепки подошв по ступенькам лестницы, ведущей на всё тот же второй этаж.

По привычке смотрю в рабочий компьютер — насколько заполнены номера. Прежде это помогало правильно оценивать обстановку. Но вы спросите, к чему знать контингент в свой последний рабочий день? — Просто сила привычки.

— Насылныз! (Как дела?) — Это массажист Джан со своей обезоруживающей улыбкой. Мы немного болтаем по-турецки, и молодой человек походкой ягуара спускается в цокольное помещение — в спа-салон.

День начинается как обычно. Предыдущая ночь тоже прошла в стандартном режиме. По крайней мере, в журнале регистраций ничего такого не отмечено. Ну, не считать же происшествием, что девушка из 16-го шаталась по холлу до половины третьего в обнимку с жильцом из 31-го. По номерам ясно: барышня — из России, кавалер — из ближнего её зарубежья. Она проживает у нас неделю, и с ней мальчик лет семи, который крепко спит по ночам, что при такой родительнице немаловажно.

В 10 часов открывается ресторан. Многодетная семья возвращается с пляжа, чтобы позавтракать. Мальчишки — отрада для отеля. Никаких воплей и беганья от одного судка с едой к другому. Чинно усевшись вокруг стола, ожидают, когда бабушка с мамой принесут наполненные тарелки. На детский аппетит жаловаться тоже не приходится.

В половине 11-го с утреннего променада возвращается дама, которая не ест на ночь. А вот завтраком она не пренебрегает и отправляется в ресторан с ещё более сияющей улыбкой. Ах, море и солнце! Даже зимой вы волшебно действуете на русских людей! Признаться, я бы и сама не отказалась понежиться на бережку. Может, когда-нибудь и выберусь на курорт. И непременно в сопровождении моего друга из Интернета. Пока же приходится довольствоваться обществом самой себя да местного байкера — дедушки Мустафы. Он гоняет по набережной на своём драндулете, время от времени тормозя у какой-нибудь одинокой представительницы прекрасного пола с предложением прокатиться. Мустафа не владеет ни одним иностранным, поэтому в ход идёт язык жестов. Иногда и я доставляю дедушке Мустафе невинную радость — сажусь сзади, обхватываю его за талию и мчусь вдоль моря, прижимаясь грудью к его спине.

Время моего обеда не определено и целиком зависит от потока клиентов. А с этим не угадаешь. Поэтому периодически надо «поклевать» из припасённого заранее контейнера с едой. Как правило, это рис с нутом и овощами. Это блюдо под названием «кичри» я научилась готовить, работая в Индии. Еда, способная поддерживать силы в течение длительного времени. Когда мёртвый сезон завершится, штат отеля увеличится, и на ресепшене будут задействованы дополнительные единицы. Это позволит принимать пищу вовремя. Но это случится уже без меня.

К стойке приближается Карина из магазинчика кожи, что располагается тут же на первом этаже. Карина — русскоязычная армянка. Наше общение с этой очаровательной толстушкой началось с лингвистического недоразумения. Я назвала её по привычке многих русских усечённо — «Карин», на что последовала незамедлительная реакция: «Карин по-турецки — живот. Не сыпь мне соль на раны!»

— Бугюн хава… (Погода сегодня…) — сообщает Карина, но спохватывается и переходит на русский. Для обоих потрепаться на русском — одна из маленьких радостей дня. Но сегодня особый случай. Моя «отвальная», и нам есть за что зацепиться языками.

Спустя пять минут меня отвлекает эсэмэска от Фуркана. По семейным обстоятельствам мой сменщик сегодня вечером задержится, а потому просит его «прикрыть». Задержаться на языке Фуркана — это опоздать часа на два, а семейные обстоятельства — это свидание с очередной подружкой, заарканенной на необозримых просторах Интернета. Девушки с доставкой на дом — хобби Фуркана. Очень удобное и не требующее больших затрат. Приглянулась барышня — побольше словес, щедро политых приторными восточными комплиментами, и она уже летит к тебе на всех парах. Эх, умеют местные мужчины вешать нам на уши лапшу. Нет, сахарную вату.

К слову, его родители относятся к похождениям сыночка снисходительно. Но минует ещё пара-тройка годков и его заарканит уже турчанка. Если не навсегда, то надолго. Видимо, предчувствуя эту перспективу, красавчик и отрывается по полной программе. Но удивляет меня другое: как до сих пор он не вылетел с работы. Карина утверждает, что благодаря родственным связям с главным менеджером отеля. Но сейчас это волнует меньше всего: у меня последний день.

Дверь распахивается. Мужчина атлетического сложения придерживает её для седовласого господина, облачённого в костюм. Тот передвигается мелкими шажками, держа руки по швам, что производило бы комический эффект, если бы не благородная посадка головы и прекрасной лепки череп. Господин Лео у нас не проживает. Не по статусу. А вот услугами нашего массажиста охотно пользуется. Господин Лео адресует мне лёгкий поклон. Сопровождающий его Муса минует стойку с непроницаемой физиономией. После чего начинается медленный со всеми предосторожностями спуск мужчин на цокольный этаж.

Она — здесь. С ребёнком.

Муса утверждает, что он — моя маленькая копия. Надеюсь, что усовершенствованная.

Не слишком верится в подобное стечение обстоятельств. Но решил посмотреть, куда заведёт меня моё добросердечие. Старею…

Принял решение встретиться с ними в отеле. Без свидетелей. И под дымовой завесой: очередной сеанс массажа.

Инга не в курсе. Но полагаю, что не будет противиться пополнению семейства. К тому же это мальчик. Пусть и от женщины сомнительных достоинств. Но именно эта дрянная девчонка родила мне сына. Это после пяти дочек от двух предыдущих жён!

Кажется, от волнения у меня несколько поднялось давление. Надо отдохнуть в саду. Здешний воздух творит чудеса.

В пять часов пополудни начинает клонить в дрёму. Её прогоняет появление купидончика с льняными кудрями. Его сопровождает девушка в шортах и коротком топике. Она велит мальчику занять одно из кресел в холле и, вручив телефон, скрывается в баре. Судя по ухватке детских пальцев, ему не впервой проводить время таким образом. Это тот самый золотой ребёнок, который крепко спит по ночам. А девица — та самая… Ну вы догадываетесь.

В половине шестого взбадриваю себя кофеином. Мальчик по-прежнему в холле, мамаша — в баре. А это точка всеобщего притяжения, ведь здесь «ичкилер парасыз», то есть напитки бесплатные.

Без пяти шесть купидончик откладывает телефон и бросает тревожный взгляд в сторону бара. Крепкие ножки, одетые в сандалии, начинают нетерпеливо шаркать по вымощенному плитками полу.

В шесть пятнадцать мальчик сползает с кресла и подходит ко мне. На его округлом подбородке — очаровательная расщелинка.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, чтобы завязать разговор.

— Тихон.

— А-а-а, знаю! Ты из детского стишка! — восклицаю я с фальшивым оживлением, которое включается при каждой затруднительной ситуации. А в ответ на вопросительный детский взгляд начинаю декламировать:

— А что такое баюкать? — интересуется мальчик.

— Ну это… качать ребёнка, петь ему песенки.

— А для чего?

— Чтобы он быстрее заснул.

— А-а-а, — понимающе тянет Тихон, а потом спрашивает: — А вас как зовут?

— Мариам!

— Мариам? — повторяет он и после некоторого осмысления добавляет: — Это похоже на Марию!

«О, да купидончик и смышлён в придачу!»

— Ты прав, Тихон. Мария по-турецки Мариам.

— Ага, — понимающе соглашается мальчонка. Его глаза значительно старше его. — А как по-турецки Тихон? — задаёт он встречный вопрос.

— Не знаю, — честно признаюсь я. — Но думаю, что звучит также — Тихон. — На детском лице отражается разочарование. Потом пухлая шейка разворачивается в направлении прозрачной загородки, отделяющей бар. Мамин затылок хорошо просматривается. Надо отдать должное искусству трудившегося над ним парикмахера: волосы стильно подстрижены и тщательно прокрашены. Нет, с моего места этот факт не устанавливается. Я успела отметить его, когда молодуха проходила мимо. И даже кивком не удостоила. Сейчас она тоже не смотрит в нашу сторону, целиком погружённая в разговор с жилистым брюнетом. А тот глядит на неё глазами мальчишки, которому купили яйцо с сюрпризом. Ах, как не терпится поскорее надкусить шоколадную оболочку, чтобы заполучить игрушку.

— Ты один? — Глупый вопрос. Но надо же как — то отвлечь мальчика от грустного созерцания маминого затылка.

— С мамой.

— А как её зовут?

— Ната.

«Ага, значит Наташа».

— А номер комнаты помнишь?

— Шестнадцать!

— Молодец!

«Молодец вдвойне, ибо безмятежно спишь, пока твоя родительница болтается незнамо с кем!» — мысленно добавляю я, и моё раздражение блондинкой растёт. Ненадлежащее чувство для сотрудника отеля. Но сегодня — позволительное.

— Тебе нравится здесь?

Мальчик кивает, продолжая буравить взглядом мамину голову. И о чудо! Она оглядывается и даже машет ему. А он поднимает в ответ открытую ладонь. Очень как — то по — взрослому у него выходит.

Здесь моё внимание переключается на мужчину в джинсах и светлой футболке. Это утренний «морж». Но на сей раз его цель не Средиземное море, а бар. При входе он сталкивается с маманей Тихона и галантно придерживает для неё дверь. Девушка, из-за обильного возлияния несколько утратившая свежесть девичьих черты и даже заметно погрузневшая, бросает на «моржа» оценивающий взгляд. Мальчик, напрочь забыв про тётю в униформе и оставленный в кресле телефон, бросается к матери. Досмотреть сценку воссоединения матери и сына не удаётся: у меня новые клиенты.

У входной двери появляется группа молодых людей. Они движутся гуськом, положив правую руку на плечо впереди идущего. Слепые! Их сопровождает девушка славянской внешности в косынке, повязанной, как у советских работниц с плакатов.

— Хош гелдыныз! (Добро пожаловать!) — приветствую я гостей.

Следующие полчаса уходят на оформление вновь прибывших. Судя по документам, ребята — из Анкары.

В половине восьмого второпях перекусываю остатками «кичри». Обычно это позволяет мне продержаться до утра. Но на всякий случай в сумочке припасена плитка шоколада.

Трое турок с полотенцами направляются на цокольный этаж — скорее всего в бассейн. Один прижимает к уху мобильник.

— Гюзел бир отэлдэ калдым. (Я остановился в хорошем отеле.)

Ну слава Богу, нам удалось составить о себе хорошее мнение.

Да, наш отель пользуется спросом у жителей Турецкой республики. Но подавляющая доля приходится на россиян. Европейцы — в минимуме. На данный момент только двое немцев, да и то с территории, где прежде располагалась Германская Демократическая республика.

После восьми холл наполняется людьми. Скоро начнётся дискотека. Первым делом я отмечаю присутствие «трудных» клиентов. Прежде всего это москвич, любитель здешнего виски. Два дня назад молодой человек устроил скандал из-за того, что ему отказали в очередной порции алкоголя. Шум перебранки достиг тогда и ресепшена, где я оформляла группу, с которой прибыла дама, которая не ест на ночь. Видели бы вы её лицо!

Джан — как всегда на высоте. Его руки творят чудеса.

После сеанса я даю себе время перевести дух. Затем мы с Мусой плаваем в бассейне. Вернее он плавает, а я бодро марширую по дну.

Через некоторое время появляется она с мальчиком и явно под шофе. Ах, Ната! Ты катишься по наклонной. А ведь из хорошей семьи.

В течение пятнадцати минут, пока сын и мать барахтаются в воде, я наблюдаю за ребёнком. Да, сходство несомненное. Да и темперамент явно мой. Раздражает только его голос — чересчур высокий, прямо скребущий по нервам.

Еле дождался, когда мать и сын отбудут восвояси. А ведь нам ещё предстоит беседа. И что, собственно, ожидать от неё?

Из спа-салона возвращается господин Лео и его телохранитель. Как правило, в это время эта пара покидает отель. Но сегодня господин Лео, облюбовав одно из кресел в холле, опускается в него. Что заставило его изменить привычный распорядок? Жажда? Но нет, Муса направляется не за освежающим напитком, а к лестнице. Если он не воспользовался лифтом, значит его цель — второй этаж. Сказать по правде, посторонним лицам — даже если они клиенты массажиста Джана — запрещается подниматься в номера. Но у меня последний день работы. К тому же я слишком устала, чтобы вступать в пререкания с этим амбалом. Остаётся только надеяться, что он не совершит ничего предосудительного.

Пользуюсь возможностью получше рассмотреть господина Лео. Он напоминает крайне уважающего себя отставника или даже члена совета директоров процветающей компании. Признаться, в нашем третьеразрядном отеле данный типаж — редкость, а если по правде, то и вовсе не водятся у нас такие люди. Естественно, он притягивает взгляды клиентов. Но судя по невозмутимому выражению лица, господину Лео всё равно. Тем не менее спустя пятнадцать минут он начинает проявлять беспокойство. А спустя ещё десять — поднимается и семенит в мою сторону. У стойки он некоторое время изучает мой бейджик. Похоже, только сейчас у него возникла потребность узнать написанное на нём имя.

— Мариам, будьте любезны, позвоните в номер шестнадцать.

Я выполняю просьбу, попутно соображая, что там живёт мамаша купидончика.

Телефон не отвечает, и я озвучиваю своё предположение: дескать, постояльцы куда-то вышли.

Господин Лео возвращается на прежнее место, после чего выуживает из кармана пиджака мобильник. Звонок остаётся без ответа, что господина Лео отнюдь не радует. Однако продолжать наблюдать за его реакцией мне мешает многодетная семейка, вверяющая моему попечительству свой громоздкий багаж. Дабы перед трансфером бросить в море монетку. Прощальный ритуал многих туристов.

Когда я, наконец, разгибаю спину, на входе возникает фигура Фуркана. Его насупленное лицо свидетельствует: со свиданием вышла неувязочка. Но вникнуть в детали нет никакой возможности: передо мной снова возникает господин Лео.

— Я должен подняться в номер 16. Будьте так любезны, вызовите лифт.

— Но, господин Нэйхин, может будет лучше… — Господин Лео не даёт договорить, и по его мимике становится понятно: лучше ему не перечить. К тому же на лице Фуркана появляется столь не свойственное ему просительное выражение. В ответ адресуется безмолвное послание: «С тебя причитается!»

Взяв свою сумку и выйдя из-за стойки, я беру господина Лео под руку. Его предплечье — бугристое и твёрдое. Ясное дело, это результат не массажа, а собственных усилий.

В ожидании лифта, оглядываюсь на своего сменщика. Так и есть! Красавчик уже погрузился в свой телефон.

Лифт доставляет нас к месту назначение в мгновение ока. Гораздо больше времени занимает путь к номеру. Что делать, приходится взять на себя роль проводника. Но право заявить о нашем визите предоставляю мужчине. Тот сгибает длинные холёные пальцы и деликатно стучит. А я жду, переминаясь с ноги на ногу. Как только нам отворят, я оставлю его наедине с постоялицей. После того, как никакого отклика не следует, мужчина с натугой разворачивает ко мне свой торс. «Как железный дровосек!» — приходит ко мне сравнение из любимой в детстве сказки. Я стараюсь вложить в свой ответный взгляд как можно больше ободрения. Но по правде, больше всего хотелось бы вернуться в холл, распрощаться с Фурканом и двинуть к себе на квартиру.

Я даже лифта не буду ждать!

Господин Лео более решительно прикладывается к двери. Этот стук трудно не услышать. Если, конечно, внутри кто-то есть.

Тут только до меня доходит, что Муса, поднявшийся, как я полагаю, на второй этаж, более в холле не появлялся.

Терпение господина Лео иссякает. Его пальцы тянутся к ручке. И она поддаётся! Более того — между дверным полотном и коробкой растёт зазор. Путь свободен! И тут господин Лео делает приглашающий жест. На что с моей стороны должно последовать возражение: «Сами разбирайтесь с вашими запропавшими сотрудниками!» Но вместе этого я перешагиваю порог. Перед нами крохотная прихожая, в которой с трудом разойдутся двое. Поэтому поневоле приходится сделать ещё на несколько шагов. В ноздри ударяет запахи алкоголя, дезодоранта и пота. Голосов не слышно. Только учащённое дыхание моего спутника.

— Есть кто-нибудь? — возвышаю я голос. Вопрос остаётся без ответа.

Двигаюсь далее — никаких признаков присутствия телохранителя. На банкетке — ворох детской одежды. На трюмо — баночки с дамскими снадобьями. Верхнее освещение выключено, но горит бра над кроватью. А на ней — ребёнок. Тот самый купидончик, что отличается крепким сном. Он лежит на боку. Ножки и ручки вытянуты. Пальчики сжимают игрушку. Не то собачка, не то заяц. На одной ступне — носок, другая — голенькая.

Меня тревожит цвет детского личика. «Это эффект слабого освещения», — говорю я себе. Но чтобы убедиться в этом, касаюсь его разметавшихся по подушке локонов.

— Зачем вы будите его? — шипит сзади господин Лео. Я делаю вид, что не слышу.

Теперь мне хорошо видно, что кожа вокруг рта и носика темнее. Она синеватая.

— Тихон!

— Что вы задумали? — Голос позади меня едва не срывается на крик.

Струйки пота устремляются из подмышек.

— Тихон!

Чего я ожидала? Что ребёнок откроет глазки и, сонно потягиваясь, скажет:

— Привет, тётя Мария!

Я оглядываюсь на господина Лео. Выброс адреналина окрасил его кожу в розоватый цвет. Его челюсти крепко сжаты. Под кожей заметны желваки. И вдруг из щели его рта доносится:

— Ой, игрушка, погреми!

— Нашу детку пробуди!

«Сбрендил мужик!»

— Господин Лео! — взываю я. — Очнитесь, ребёнку плохо.

Скорее всего, его мозг уже вынес решение, но сознание, блокируя его, принуждает задавать вопросы:

— Он дышит? — Его голос звучит почти неслышно, как шуршание пальмовых веток под действием бриза. Тем не менее я наклоняюсь к мальчику. Что это? Запах алкоголя.

— Нет, не дышит.

— Он умер?

Я молчу, точно жду, что его и мой мозг свыкнутся с новостью. При этом стараюсь не встречаться глазами. Впрочем, взгляд господина Лео и не ищет никакой поддержки. Его хрусталики сфокусированы на тельце:

— Галстук! — сипит он и тычет пальцем на детскую шею.

За дверью слышится какой-то неясный, нарастающий шум. Затем что-то с силой толкается о входную дверь. Наши шеи синхронно разворачиваются на звук. Я порываюсь идти к выходу, но крепкие пальцы берут в тиски моё запястье:

— Погодите!

Некоторое время мы стоим, замерев и прислушиваясь. Снаружи доносится какая — то возня, шлепки и пыхтенье. Мы переглядываемся. В зрачках обоих — немой вопрос. Вернулась пьяная мать? С мужчиной?

Мы стоим так близко, что до меня доносится запах массажного масла, которым пропитана кожа господина Лео. О качество своего амбре умолчу: солёный пот бьёт из — под мышек гейзерами. Нервы сдают — делаю попытку освободиться из кольца мужских рук.

— Стойте — несётся мне вслед.

Но уже поздно. Я хватаюсь за дверную ручку. Дверь распахивается. Снаружи — никого. Не оглядываясь, бегу в направлении лестницы, ведущей в холл.

Откуда-то доносятся пыхтенье, шлепки, стоны. Они спариваются прямо здесь? Я выглядываю из-за угла. На полу распростёрлись две фигуры. Бросаются в глаза ёрзающие голые ноги. Но вот сплелись они не в эротическом экстазе.

Нет, не Эрос, а Танатос овладел этой парой: мужики мутузят друг друга по — взрослому. До кровищи. Как называется эта кровь, текущая из носа? Не могу вспомнить, и как заворожённая гляжу на дерущихся. В одном угадываются черты кавалера мамы Тихона, и он явно сдаёт позиции, переходя к обороне, а спустя считанные секунды катится с лестницы.

Наблюдая за ним, я вплотную подхожу к балюстраде. Здесь и обнаруживается: я не единственная свидетельница инцидента. И снизу, и сверху за происходящим наблюдают высыпавшие из номеров постояльцы. Мужчина — купальщик снимает происходящее на телефон. Матери мальчика нигде не видать.

Кто-то касается моего локтя:

— Надо уходить отсюда. — Голос звучит твёрдо, без прежнего сипенья. Меня берут под руку и влекут вниз. Теперь мне понятно восхищение массажиста силой духа данного клиента.

На ресепшене Фуркан говорит по телефону. Он многое бы отдал сейчас, чтобы это была не его смена. Затем в поле зрения попадает сердитая жестикуляция бармена. Ага, тот принял решение: никому не наливать! Перед барной стойкой торчит какой-то мужик и что-то втолковывает бармену, стуча в грудь на манер Кинг-Конга.

— Что случилось? — спрашиваю у юноши с ракеткой от настольного тенниса. В ответ он только растерянно поводит плечами. Зато в разговор вклинивается женщина в халате, в которой узнаю даму, которая не ест на ночь:

— Два петушка не поделили курочку! Только и всего!

— Они сорвали караоке! — разражается гневной тирадой дама в платье, переливающемся, как шар на танцполе.

Но тут невидимая рука обвивает мои плечи и подталкивает к выходу. Толпа зевак расступается. И вот уже воздух охлаждает мои подмышки.

— Юшка! — бормочу я. И в ответ на вопросительный взгляд спутника: — Так по-народному называется кровь из разбитого носа. Моё сообщение игнорируется. Внимание господина Лео приковано к группе людей в камуфляже и с автоматами.

— О, да здесь запахло жареным! — бормочет он и увлекает дальше.

В конце аллеи моя шея делает поворот, и на сетчатке отражаются полицейские. Они уже внутри здания.

Какая-то женщина подскакивает к одному из автоматчиков и силится что-то объяснить. Но её берут под белы рученьки и куда-то тащат.

На наших глазах толпу очень профессионально оттесняют к запасному выходу, ведущему к неработающему уличному бассейну.

— Похоже, мой напарник вызвал подкрепление, — запоздало комментирую я.

— Бодание двух самцов обернулось массовой дракой, так что… — окончание фразы тонет в утробном вопле.

Наши головы синхронно вскидываются, а глаза выхватывают из сумерек женскую фигуру на балконе. Это мать мальчика. Она стоит, вцепившись в балконные поручни, и кричит, кричит, кричит. Господин Лео, похоже, утрачивает остатки самообладания. А может, подходит к концу действие адреналина.

Теперь мой черёд действовать: мои пальцы ухватываются за рукав его пиджака. Но он решительно выдёргивает его. Этот человек явно не привык действовать по чьей — то указке. Тогда я смотрю ему прямо в запавшие глазницы:

— Леонид Эдуардович, если вы хотите выбраться из этого ада, нам следует идти.

В ответ на его лице возникает какая — то волна. Она идёт от границы с волосяным покровом и движется вниз. У рта делает остановку, дёргая верхнюю губу, отчего становится видна влажная розовая изнанка. Похоже на тик.

Пользуясь его же приёмом, я хватаю его за запястье, но натыкаюсь на часовой циферблат. Однако менять руку поздно, тем более что ступор преодолён: господин Лео делает шаг вперёд.

Мы двигаемся мимо будки охранника. Как ни в чём ни бывало, я машу рукой. На этот раз левой. Распираемый любопытством сторож порывается задать вопрос, но я пресекаю эту попытку, без задержки двигаясь к выходу.

К моему удивлению — никакой полицейской машины там не стоит. Зато вдали вспыхивает огонёк такси. И это большая удача. Когда посёлок погружается в зимние сумерки, жизнь здесь капсулируется.

Конечно, я не мог вломиться в дом мусульманской женщины. Даже если учесть, что её брат, состоящий у меня на службе, исчез. Служба — это, признаться, звучит пафосно. Но то, что Муса обеспечивал мне сопровождение, — факт.

Заручившись поддержкой сотрудницы отеля, я стою у ворот дома Окуевых и жму на кнопку интеркома.

— Кто там? — Вопрос задан по-русски. Объяснение тому простое: моё лицо отражается на мониторах внутри дома. А его обитателям известно, что турецким я не владею.

— Добрый вечер, Луиза!

— Уже ночь! — доносится из переговорного устройства.

— Тем не менее мне нужно увидеть Мусу.

— Его нет!

— А где он?

— Не знаю.

— Луиза, вы меня узнаёте?

— Вы господин Лео.

— Смею напомнить, что господин Лео — работодатель Мусы.

Женщина на это замечание не реагирует, а я продолжаю своё увещевание, хотя, признаться, так и тянет вдарить по интеркому.

— Муса оставил место работы без объяснения причин.

Ноль реакции.

— Я вправе вычесть из его жалованья сумму…

Внутри переговорного устройства что-то щёлкает.

Я проглатываю уже готовое сорваться с языка ругательство.

Сотрудница отеля своей оценки происшедшему никак не выражает.

Хлопает створка, из окна высовывается рука и вытряхивает на улицу пыль из мешка от пылесоса.

Когда мы выходим на дорогу, Мариам продолжает держать меня за руку, но весь путь до моего дома хранит молчание. А я молю Бога, чтобы дотянуть до виллы и успеть принять лекарство.

Вот она — вилла «Жасмин»!

Бессчётное число раз мой взгляд устремлялся на эту покрытую черепицей крышу, а воображение рисовало сад с кустами жасмина. Любимое мамино растение. Я и имя выбрала в память о маме — «Жасмин».

И вилла не обманула моих ожиданий.

Наши шаги по вымощенной плитками дорожке гулко отзываются в воздухе. Растёт ли здесь жасмин? Неудобно как — то спрашивать. Свет низких фонариков внушает уверенность в том, что никакая мрачная тень не метнётся навстречу. Впечатление усиливают металлическое ограждение с проволокой по верху. Через неё обычно пускают ток. Ну и высокая, выложенная камнем стена, которая защищает двор от любопытных соседей, живущих выше и чуть правее.

Казалось бы, подходящий момент, чтобы распрощаться. Но у господина Лео такой жалкий вид! Он едва держится на ногах. А когда предлагает мне выпить с кофе, в голосе звучат страдальческие нотки. Что ж, из уважения к возрасту мне стоит принять это предложение. Тем более что до рейса в Москву — ещё куча времени.

Господин Лео предусмотрительно включает освещение в холле, после чего галантно пропускает вперёд. Пока я оглядываю обстановку, раздаётся звук запираемого замка.

«Мария, у тебя ещё есть возможность уйти, так сказать, по — хорошему!» — шепчет мне ангел хранитель.

Его перебивает другой голос: — «Милая, это единственный шанс увидеть виллу изнутри!»

Искуситель оказывается прав. Внутреннее убранство «Жасмин» тоже не разочаровывает. Стильно, функционально, современно.

Хозяин, оставив меня в гостиной, удаляется в кухню. Вскоре оттуда доносится звук работающей соковыжималки, а вскоре мои пальцы сжимают бокал с апельсиновым соком. Господин Лео довольствуется стаканом воды, которой запивает таблетку, после чего обращает свой взгляд на меня.

— Называйте меня по-русски — Леонидом. — Он медлит пару мгновений, а потом добавляет: — А можно я буду тоже называть вас настоящим именем? Ведь на самом деле вас зовут не Мариам?

— Мария, — соглашаюсь я, хотя подобная дешифровка мне не по нутру.

— Значит, Машенька.

Никто никогда не называл меня так. Да ладно. Как выражаются русские, хоть горшком назови — только в печь не ставь.

Позорные существа — люди! Позади — тяжёлые моральные потрясения, а мы говорим о чём угодно, только не о задушенном мальчике с мужским галстуком вокруг шеи.

— Могу ли я попросить вас об услуге, Марья? — «Ага, значит теперь уже Марья!» — Наберите, пожалуйста, Мусу.

Я беру его аппарат и набираю номер. — Безрезультатно.

Я возвращаю телефон владельцу и осведомляюсь:

— Может, вам приготовить чаю?

— Пожалуй, это будет нелишне, — вежливо улыбается Леонид. — Предпочитаю зелёный с жасмином.

— Я тоже обожаю этот аромат.

— Кухня — вон там.

Я двигаюсь в указанном направлении. В кухне — идеальный порядок и чистота. Но без фанатизма. Металлическая коробка с чаем находится быстро. Я завариваю напиток, размышляя о том, как потактичнее обставить свой уход. Уже поздно, и мне нужно выспаться перед дальней дорогой.

От этих мыслей меня отвлекает хозяйская тень. Как же я не расслышала его шаркающих шагов? Впредь будь внимательнее, Мария — Мариам!

— А вы, Машенька, умеете заваривать чай! По-восточному…

— «По-восточному» — это означает следующее: заварка выливается в пиалу, а оттуда снова в чайник. И так несколько раз кряду. Правда, за неимением пиал, в ход идут чашки. Завершив ритуал, мы возвращаемся в гостиную и устраиваемся за журнальным столиком. Лео, он же Леонид, заметно приободряется и берёт на себя обязанность разлить чай. Чайник над чашкой он держит высоко. Тоже на восточный манер.

— Вы живёте один? — За совместным чаепитием рамки интимности расширяются, и подобное любопытство вполне оправдано.

— Моя супруга — журналистка, а потому частенько отсутствует. Может, знаете? Инга Шах.

«Ещё бы! Её типично рязанское личико вкупе с экзотической фамилией периодически мелькает в ящике. Получается, девушка живёт на два дома — московский и каргыджакский».

— Инга полна амбиций, — продолжает Леонид — Лео. — А я не препятствую. Тем более что у меня хорошие соседи.

Здесь я готова поспорить, но воздерживаюсь.

— Это была инициатива Инги — нанять Мусу. Хотя лично мне было неудобно выходить к Окуевым с подобным предложением. Но Инге не занимать решимости.

Кто бы спорил? Я тоже успела убедиться в этом, коротая вечера за просмотром российских телеканалов. Безапелляционный тон его благоверной в моей голове внезапно заглушает интеллигентная интонация хозяйского голоса:

— По крайней мере до сегодняшнего дня всё было хорошо.

Я оглядываю стены гостиной:

— У вас большая библиотека. Можно посмотреть?

— Пожалуйста! — Хозяин рывком поднимается с диванчика. Это страсть библиофила придаёт ему сил или… та розовая таблеточка, которую он проглотил?

Мы вместе подходим к стеллажам. Основу собрания составляют книги по всемирной истории. Есть биография Ататюрка — на русском. Несколько Библий в разных переводах, Бхагават — Гита и Коран.

— Сколько всяких правил придумано, а человек так и застыл на уровне выбора рептилии: «Беги или нападай!» — грустно замечает господин Лео.

— Можно? — Я протягиваю руку к зелёной обложке.

— Конечно.

Я беру томик.

— Вам действительно интересно, Мария?

— Жить в стране и не знать основы морали, по крайней мере, опрометчиво, — говорю я и открываю томик.

— С этим не поспоришь.

— Сура «Аль-Кахф», — вслух зачитываю я.

Я прерываюсь: стоит ли продолжать эту щекотливую тему?

— Читайте дальше.

Я захлопываю книгу. — Простите, я допустила бестактность. — Моё оправдание повисает в воздухе.

Я кладу книгу на место, и, чтобы преодолеть неловкость, интересуюсь:

— А кто у вас любимый автор, Леонид Эдуардович?

— Непростой вопрос.

— Почему?

— Это зависит от сезона, места проживания, самочувствия.

— А на данный момент?

Он тянется к полке справа. Похоже, что состояние его рук тоже крайне переменчиво.

— Коль мы перешли к цитированию, не откажите и мне в удовольствии…

— Пожалуйста, Леонид Эдуардович.

Он дотягивается до тоненькой книжицы. «Ошо» Это название или имя автора?

— Ошо помог мне в трудные времена, — отвечает на мой безмолвный вопрос хозяин. — Здесь есть одна притча. Вот послушайте. — Он откашливается и начинает читать:

Он возвращает книгу на место, мягко берёт меня под руку, и мы возвращаемся на диванчик. Усадив меня на прежнее место, он меняет дислокацию, устроившись напротив.

— Мария, вы полагаете, что к этому причастен Муса?

— Не знаю, Леонид Эдуардович. Но согласитесь, его исчезновение выглядит подозрительно.

— Расскажите о себе, Машенька.

— Да рассказывать особенно не о чем. У меня самая заурядная биография.

— А кто вы по профессии?

— И профессии как таковой у меня нет. Основательного образования получить не удалось.

— Тем не менее у вас хороший лексический запас. Плюс знание языков.

— Просто жила в Средней Азии.

— Где именно? — Он смотрит прямо в глаза, и в его зрачках я вижу своё отражение.

— Узбекистан, Алмалык.

— Понятно, что узбекский похож на турецкий… Так что освоить наречие великих османов вам трудности не составило. А как обстояли дела с английским?

— Его я выучила… с перепугу.

— Поведайте, как это бывает. Может, и я позаимствую вашу методику.

— Всё просто. Одной состоятельной семье требовалась няня со знанием английского. А у меня за плечами только школьная программа и одна разговорная фраза.

— Ландэн — кэпитэл оф грейт бритн? — усмехается мой визави.

— В точку попали.

— И как же новоиспечённая няня вышла из положения? — Его лицо совсем близко, и в этом нежном будуарном освещении кажется моложе.

— Соврала. Родители и сами не сильны были в инглише — проверить не могли. Девочке было три года, а потому особых познаний не требовалось. Ну а потом пошло — поехало.

Меньше всего мне хочется возвращаться в прошлое. Мужчина это чувствует и, глянув на мои туфли, говорит:

— Вы, наверное, устали, а я вам даже тапочки не предложил.

Он прав: если туфли — лодочки на каблучках не мешали мне гарцевать по отелю, то сейчас они превратились в вериги.

А хозяин продолжает:

— Российская традиция — предлагать гостям тапочки. А как в Турции?

— Узнать про это возможности не представилось. За год работы я не обзавелась друзьями. По крайней мере, домой никто не приглашал. Да скорее всего подобное предложение не было бы принято.

— Почему?

— Одинокая, но разумная женщина в чужой стране сочтёт за благо сидеть после работы дома.

Он поднялся со своего места и сделал знак следовать за собой. Я подчинилась. Мы прошли в холл, где выстроился ряд шкафов. Леонид — Лео отворил дверцу, и оттуда вынырнули абсолютно новые тапочки.

— Переобувайтесь!

— А ваша супруга? Не будет в претензии?

— Она будет благодарна, что в столь трудную минуту вы поддержали старика.

— Какой же вы старик! Вы в полном расцвете сил.

— Ну в общем и целом согласен. Пока очки не требуются, чтобы разглядеть девушек, приходящих ко мне во сне.

Пока я переодевалась, он пялился на мои ноги. Затем взял туфли и сунул на нижнюю полку шкафа. Наличествовала ли там другая обувь — углядеть не удалось.

Словно под гипнозом я двинулась за хозяином, по дороге отметив его широкие лопатки, обтянутые футболкой. Когда он успел переодеться? Как я заметила, низ остался прежним — брюки. Да, именно брюки, чьи стрелки по остроте соперничали с краем манжеты рубашки.

И ещё. С каждым часом Леонид — Лео словно обретал дополнительный объём. Этот зрительный эффект я поспешила списать на своё переутомление.

Мы снова присели на диван, и он налил свежего чаю, придвинул коробку конфет. Прежде она отсутствовала.

— Московские? — спросила я из вежливости.

— Инга привезла. Рекомендую.

Я взяла одну.

— Простите, мою бестактность, Мария Игоревна, но могу я задать вам один вопрос?

— Пожалуйста, — сказала я и положила шоколадный кубик себе на блюдечко.

— Дверь в номер была не заперта, верно?

— Вам это лучше известно. Вы лично открывали её.

— Надеюсь, что смерть ребёнка была безболезненной. Его ведь задушили?

— Скорее всего.

— А та ужасная удавка… Тот кожаный галстук… — Глаза мужчины полыхнули огнём. Словно из опасения, что от этого внутреннего сполоха вспыхнет и окружающий мир, он уставился в свою чашку.

Наступившая тишина давит на барабанные перепонки, как будто воздух сгустился до плотности воды где-нибудь на глубине. Поэтому его краткое «Пойдёмте!» воспринимаю с облегчением. И только по дороге в соседнее помещение до меня доходит: он величает меня по имени-отчеству.

Это спальня. Сомневаться в назначении просторной комнаты не приходится. Выражаясь по-старинному, здесь всё дышит негой. А в придачу устроено так, чтобы исправно выполнять супружеский долг. Во-первых, просторное ложе, а на стенах изображения томных дев с минимумом одежд и в завлекательных позах. Во — вторых, зеркальный потолок. Всё говорит в пользу того, что у этого больного и немолодого мужчины по крайней один орган функционирует исправно.

Леонид-Лео целенаправленно шагает к компактному платяному шкафу.

«Куда подевалось прежнее стариковское шарканье?»

По-хозяйски резко он распахивает дверцу. Взгляд успевает ухватить различные вещицы, предназначение которых не оставляет сомнений: они доставлены сюда прямиком из секс-шопа. А вот другая часть пространства отводится под предметы иного назначения. Кожаные галстуки разных расцветок. Над моим ухом звучит голос гида:

— Галстук в переводе с немецкого — … — Здесь мне становится не по себе, так что я так и не узнала, что значит перевод. Дальнейшие слова пробиваются, как сквозь вату: — Пик популярности приходится на 60-ые годы прошлого века.

«Приблизительно время твоего рождения, господин Лео!»

— Кожаные галстуки нельзя складывать, скручивать. А вот мой любимец! — Он протягивает мне узкую полоску кожи. Меня бросает в дрожь, как от соприкосновения со змеёй. — Галстук на подкладке из тонкой свиной кожи, с оплёткой по периметру, с именной литерой «Л» в кружке диаметром два сантиметра. Полностью ручная работа. — Нудит голос над ухом.

— Что-нибудь пропало? — выдавливаю я из себя, возвращая «рептилию». Ему требуется от силы с десяток секунд, чтобы сделать заявление:

— Отсутствует стёганый, из натуральной овечьей кожи.

— Это тот самый? — шепчу я, хотя и без того всё понятно.

Мы возвращаемся в гостиную и располагаемся на прежних местах.

— Галстуки можно освежить при помощи крема для обуви, — продолжает бормотать коллекционер, словно заведённый.

«Мужик сбрендил окончательно!»

— Леонид Эдуардович, у вас есть что-нибудь покрепче чая?

Он наклоняется вперёд и опирается руками о колени, будто намереваясь подняться с дивана, на который только что плюхнулся. А в моей голове уже звучит голос воображаемого турецкого следователя:

— И как вы, госпожа Мариам, объясните появление коллекционного ремня на месте преступления?

— Чтобы сбить с толку, — отвечаю я.

По взгляду господина Лео, понимаю, что говорю вслух. Чтобы скрыть смущение, добавляю:

— На месте убийства преступник нередко оставляет разные предметы.

Мужские глаза напротив не отпускают мои на мгновение дольше, чем позволяют приличия.

— Если желаете выпить, Мария, бар в вашем распоряжении. Ликёр, водка, коньяк и, кажется, мартини. А в холодильнике — пиво.

— А что предпочли бы вы?

— Апельсинового сока.

Ничего не остаётся, как присоединиться к его выбору.

— Что ж, нам обоим нужна свежая голова, — говорю я, пытаясь выжать из себя улыбку, и ловлю себя на использовании слова во множественном числе.

«Мы!» Неужели так сильно воздействие этого человека и его виллы? Нет уж, увольте! После того, как сок готов, звоню в такси. Молчок! Начинаю сожалеть, что отпустила предыдущую машину. А ведь водитель ясно дал понять, что в столь неурочный час его авто в Каргыджаке — наш единственный шанс. Конечно, остаётся ещё Аланья. Уж там — то таксисты вертят баранку круглосуточно. Правда, и шкуру с припозднившегося клиента дерут втридорога.

— Вы очень смелая женщина, Манюся! — доносится сиз кресла.

Меня накрывает волной жара: так ко мне обращался отец. С трудом справившись с волнением, я лепечу:

— Моя работа и робость несовместимы.

— Вы замужем?

— Нет. И не была. — Ответ звучит слишком поспешно.

— А друг сердечный имеется?

— В Москве.

— И правильно. Свой отечественный мужик всегда лучше, ибо понятен. Ну за редким исключением… — Он выуживает откуда-то мобильник и протягивает мне: — Наберите-ка нашего потеряшку!

Я принимаюсь искать номер телохранителя в списке контактов, хотя помню номер наизусть. Ответ следует предсказуемый: «Телефон абонента отключён или находится вне зоны доступа».

Леонид Эдуардович (теперь он для меня только так — по имени — отчеству) берёт телевизионный пульт. Только сейчас я замечаю телевизор. Каналы щёлкают один за другим. Судя по всему, он ищет информацию о происшествии в отеле.

— Сообщат, скорее всего, уже в утреннем выпуске, — говорю я, с трудом подавляя зевок.

— Вы правы, — соглашается Леонид Эдуардович и выключает телевизор. А я поднимаюсь со своего места:

— Извините, но мне надо домой. Мне ещё предстоят сборы. Завтра улетаю в Москву.

— К другу?

Я молчу, ибо ответ очевиден.

— И каким же рейсом?

— Вечерним.

— В таком случае у нас ещё достаточно времени. — Тембр его голоса бархатист, интонации вкрадчивы, но меня бросает в дрожь. «Не дрейфь, Маня! Этот человек болен и в случает чего…» Додумать не позволяет вопрос, набатом ворвавшийся в слуховые проходы:

— Вашу мать звали Жасмин?

— Её звали Женя.

— А вы мне напоминаете одну Жасмин.

Я молчу. А что ещё остаётся делать?

— Простите, не хочу ранить ваших чувств. Ваша матушка жива?

— Похоронена в Чимкенте.

— Простите.

«Он перестал называть меня по имени».

— А что касается Жасмин, — продолжает он с непроницаемым видом, — на ней был женат мой деловой партнёр. Мы в ту пору занимались сбором и переработкой металла. Поначалу успешно… — Он делает многозначительную паузу.

— А потом?

«К чему эти вопросы? Если мне и так всё хорошо известно. Слишком хорошо».

— Начались проблемы.

— Какого рода?

— Мой компаньон захворал… Есть такой недуг. Алчность называется. Она его и сгубила. — Лицо напротив уменьшилось в размерах и заострилось.

«Надо же, а я полагала у папы имелась только одна слабость: он был хороший человек».

— А ведь я предупреждал! — продолжает вещать мужской голос: — «Не зарывайся, братан!» Но Игорёк ослушался.

— И был наказан?

— Вы проницательны.

Я молчу. Для меня это лучший выход.

— А вину свою он чувствовал. Стал петлять. Как заяц. — Его глаза прикованы к бокалу с соком. — Но его вычислили. — Он поднимает на меня глаза, и его расширенные зрачки кажутся мне туннелями в ад, от которых невозможно оторвать взгляда. А он продолжает: — А Жасмин как с цепи сорвалась. Во всём стала винить меня. Являлась к нашему дому, да не одна, а с ребёнком на руках. — Он театрально вздыхает: — Душераздирающее зрелище. — Он поднимает свой взгляд на меня. И я сдаюсь. Как под гипнозом, присаживаюсь напротив него, и он продолжает: — Жасмин стучала по воротам, требовала справедливости. Я терпел. Долго. Но она не унималась. Это нервировало моих домашних. Моё терпение лопнуло, когда она стала устраивать пикеты у городской администрации: «Нэйхина — к ответу!»

— Её убили? — Мой возглас ударяет в стены и рикошетит в мужчину, отчего он подаётся вперёд:

— Стечение обстоятельств. Нервы не выдержали у секьюрити. — Пока он говорит, смотрит устало и скучающе.

«Дистанцируется от прошлого? Или от меня?»

— Что с ней произошло?

— В пылу потасовки женщине пережали сонную артерию.

— Совсем как… мальчику!

— Что? — Он вскакивает, но, не удержав равновесия, начинает крениться вбок.

Нет, я не спешу на помощь. Он самостоятельно выравнивает положение своего тела. Плюхнувшись на прежнее место, продолжает вещать:

— Так ты усматриваешь аналогию?

— Она очевидна.

Я поднимаюсь и двигаюсь к выходу.

— Манюся, там заперто! — несётся мне вслед.

— Выпустите меня!

— И не подумаю.

Очко в мою пользу. Смог постоять за себя.

Трудно сохранять равновесие, но внезапно налились силой мышцы рук. Настолько, что у неё останутся следы на шее. Нехорошо. Особенно на тот случай, если придётся объясняться с полицией.

— Психопат! — бросает она в сердцах.

— Психопаты мучают и убивают животных, а я их обожаю.

В ответ — полный игнор! Так выражается моя старшая внучка. Тогда я прочитываю своей гостье лекцию о психопатии:

— Перво-наперво следует отличать психопата от социопата. Первые лишены чувства страха, а социопаты — нет. Первые не понимают, что такое хорошо, а что такое плохо. Социопаты всё различают, но ведут себя так, словно правила человеческого общежития писаны не для них.

— А вы время зря не теряли! — ядовито замечает она. — Специально психоаналитика приглашали? Или это самопсихоанализ?

Удивительно, что она до сих пор не пустила слезу. Сразу оговорюсь, женские слёзы на меня не действуют. Плач моей супруги после прохождения пика любви в счёт не идут. Кстати, о моей перелётной птичке. Если Манюся ещё надеется на приезд Инги, то её ждёт разочарование. Съёмки ток — шоу, в котором задействована моя супруга, в самом разгаре, и вряд ли она прервёт их ради того, чтобы поддержать мужа. А вот на похоронах Тихона непременно засветится. Более того, наверняка предложит идею сценария для какого-нибудь российского телеканала. Уже вижу анонсы: «Смерть ребёнка в отеле!»

Вот только местное телевидение пока ни гу-гу. Этому есть только одно объяснение: отельерам удалось договориться с полицией о том, чтобы информация не ушла в СМИ.

Я дал ей возможность покемарить. (Так говорил один их моих охранников). Она мгновенно провалилась в сон. Так организм пытается восполнить отсутствие фазы парадоксального сна. Но через непродолжительное время даже это не поможет. И её мозг начнёт сыпаться.

Я подхожу к панорамному окну, которое моя гостья непременно попытается вскрыть. Но тщетны будут её усилия.

Солнце встало как обычно. Меня всегда поражало равнодушие природы перед лицом человеческих драм.

Господин Эрдал, наш сосед сверху, совершает утренний моцион, медленно и осторожно спускаясь к морю. Видно, как напряжены его икроножные мышцы. На самом берегу он повернётся к солнцу и «омоет» лицо ладонями в молитвенном жесте, после чего замрёт, ведя диалог со Всевышним. Даже если сотрясутся горы, берущие это райское в полукольцо, если разверзнется морская пучина, ничего не изменится в отношении господина Эрдала к Творцу. И это достойно уважения.

Складывается впечатление, что он осознаёт ограниченность своих физических возможностей. Тем не менее, мне пришлось несладко, когда схватил меня за горло. Хватка у него железная. Да и в уме не откажешь, особенно по части умения манипулировать объектом. Но чего он добивается этим своим рассказом об Игоре и Жене? Скорее всего расчёт на то, что я расколюсь: да, это мои папа и мама. Да, я тот ребёнок, которого вдова притаскивала к воротам вашего, Леонид Эдуардович, дома в надежде пробудить совесть.

«Социопат осознаёт, где добро, а где зло, но предпочитает действовать по своим правилам и в собственных интересах». Пожалуй, Леонид Эдуардович изобразил собственный портрет. И как далеко он намеревается зайти? Вилла на замке. Открыть её может только хозяин. Или хозяйка. Только её не видать и не слыхать. Телефон молчит.

Итак, придётся запастись терпением. Это трудно, когда тебя лишают сна. Стоит мне ненадолго задремать, как меня будят елейным голосом:

— Ты ещё здесь, Мариам? — Я молчу, силясь отвоевать мгновения неподвижности. — Поднимайся, гюнешим!

Гюнешим по-турецки — моё солнышко.

— Гюнешь хочет спать! — бормочу я, не отрываясь от подушки.

Тогда он склоняется ниже и начинает теребить мочку уха. Я рефлекторно сжимаю кулаки, но подчиняюсь. Правда, несколько секунд остаётся за мной: ноги успевают вытянуться. Им вторят руки. Потягушки запускают работу сознания. Надо признать: его выводы не внушают оптимизма. Чужая территория. И хотя вид из панорамного окна — такой, что захватывает дух, меня не оставляет чувство: самостоятельно отсюда не выбраться.

А хозяин тем временем бодрячком хлопочет на кухне. Ему всё нипочём. Моего носа достигают запахи кофе, корицы и цитрусовых. Я на цыпочках двигаюсь к панорамному окну и пытаюсь раздвинуть створки. Заблокировано! Найти нужную кнопку не позволяют приближающиеся хозяйские шаги. Лицо мужчины так чисто выбрито, что отливает краснотой.

— А что это за крепостная стена во дворе? — Вопрос призван завуалировать мой интерес к панорамному окну.

— У неё скорее декоративная функция. Если не считать, что она защищает от любопытных взглядов соседей сверху.

— А там есть любопытные?

— Господин Эрдал с женой. Турецкие пенсионеры.

«Интересно, заметили ли соседи моё присутствие на вилле?»

Господин Лео любезно провожает меня в ванную, по дороге декламируя:

В санузле привожу в порядок рот с помощью указательного пальца и позаимствованной здесь же зубной пасты. Хозяин забыл предложить мне зубную щётку. Или сделал это намеренно. Чтобы не оставлять следов.

Вообще Нэйхин держится напряжённо, словно в ожидании подвоха. Но последствий пережитого вчера шока не отмечается. Это настораживает. Впрочем, реакция на стресс у всех разная.

За трапезой — булочки с корицей и кофе со сливками — он задаёт всё тот же вопрос:

— Вы были знакомы с Окуевыми раньше?

— Нет.

— Вы полагаете, что Муса причастен к преступлению?

— Давайте предоставим полиции решать это…

По его лицу непонятно — принято ли это моё предложение или…

Может попробовать восстановить доверительность? Но как, если он стал догадываться о главном? Особенно цитаты из Корана об убийстве мальчика. Ему осталось только сложить два и два.

Пожалуй, он не двинет снова к Окуевым, чтобы вызнать детали. Но при этом может действовать чужими руками. И как далеко они зайдут?

Луиза — особа с железным характером, хотя и облачена в хиджаб. По слухам, в криминальных делах участвовала в связке с братцем. По этой причине и уехали с Украины, а до того покинули Кавказ. В Турции, где чеченская диаспора довольно многочисленна, любые напасти можно переждать с комфортом, особенно имея доллары. Благодаря мне, финансами они разжились, и на первое время хватит. А болтать об источнике этих поступлений Окуевы не будут. Нет им резона. В противном случае… Ну да хватит об этом.

Нет, я не чувствую себя пристыженной. Во мне снова пробудился мятежный дух. И он командует голосом отца: «Ну, Маня, кумекай, как выпутаться из ситуации!»

— А можно задать вам вопрос?

— Валяй!

— Вы мудрый человек, Леонид Эдуардович. Это очевидно. Но почему вы не приняли соответствующих мер в отношении близкого вам человека?

— Ты имеешь в виду Тихона?

— Он ведь ваш внук?

— Ошибаешься! — На лице моего визави — самодовольная улыбка. — Тихон — мой сын.

— Тем белее странно. По какой причине вы не пригласили его пожить на вилле? Ведь это удобно во всех отношениях.

— Натка поначалу не соглашалась.

— Но вы убедили её?

— Ей было поставлено условие — либо она отдыхает на вилле с сыном, либо этот вертеп…Она заупрямилась. Но когда оказалась на мели, одумалась.

— Получается, в тот вечер Муса и поднимался в номер, чтобы поставить точку в вашем договоре?

— У меня создаётся впечатление, что ты знаешь больше, чем говоришь.

Инга будет недовольна. Но ещё одна таблетка мне не помешает. Мозг функционирует, как компьютер. Все пазлы складываются. Но без железных доказательств не обойтись.

А пока мы морочим друг другу головы, старательно делая вид, что ни о чём не догадываемся. Она затихла сейчас там — на диванчике. Кемарит? Или обмозговывает, как меня обхитрить. Да так напряжённо, что слышно, как крутятся шестерёнки в её хорошенькой головке. — Копия чокнутой матери. Чтобы преодолеть жалость — дань уважения памяти Жасмин, я на цыпочках крадусь к постели моей гостьи, а потом кричу на ухо: «Проснись, красавица!» У неё ошарашенный вид. Так тебе и надо! Будешь знать, как хитрить с Леонидом Нэйхиным!

— Манюся, спешу уведомить тебя, что я сбросил груз ошибок прошлого, а потому вправе рассчитывать на то, что сделаешь то же самое.

— Во-первых, не хочу, чтобы меня называли Манюсей. Во-вторых, поясни, что имеешь в виду…

«О, да мы перешли на „ты“, хотя на брудершафт так и не выпили».

— Желательно, чтобы ты, Манюся, сделала заявление.

— О чём?

— Об убийстве ребёнка.

— Но я не знаю ничего!

Так ли, сударыня? Позвольте выразить вам недоверие.

— Я хочу домой!

— Может, вы, сударыня, рассчитывали стать неуловимым Купером?

— Не понимаю.

— В 1971 году мужик угнал самолёт, угрожая взорвать его. По требованию угонщика на борт доставили 200 тысяч долларов, с которыми он и спрыгнул на парашюте. После этого его никто не видел.

— У меня нет парашюта, господин Нэйхин.

— Это и обнадёживает.

— Что вы собираетесь сделать?

— Сдать полиции.

— В таком случае проявите милосердие.

— В чём оно должно заключаться?

— Позвольте принять душ и поспать.

— Хорошо, я подумаю над вашим предложением.

У меня одна надежда — его жена. Та самая — Шахиня.

Что держит её в Москве? И почему он не торопится связываться с ней?

Странная пара. Какая-то непарная…

От недосыпа в голове будто металлический брус. Мысли сталкиваются с ним и разбиваются вдребезги.

Сколько дней и ночей я нахожусь на этой проклятой вилле? Напрасно я дала ей это название — «Жасмин!» Его и в помине нет здесь.

— Ты всегда отличалась буйной фантазией! — слышу я знакомый голос. Это ещё кто?

Я не могу полностью разлепить век, но сквозь щёлочки в них вижу дородную деваху, восседающую в кресле напротив.

— Ты кто?

— Папа называет меня Манюсей, а мама — Марьей.

— Врёшь!

— С чего бы мне врать? — Пожимает округлыми плечами акселератка.

— И зачем ты сюда припёрлась? — не отстаю я.

— Тебя не спросила!

Воцаряется молчание. Каждый из нас находится в своём прошлом. На лице каждой читается вопрос: «И эта особа напротив и есть я?» Похоже, мы не в восторге друг от друга. Но нельзя же молчать бесконечно. Тем более что ночь или что там за окнами — длится и длится.

— А ты, кажись, схуднула, — первой не выдерживает Марья, она же Манюся. — Как тебе это удалось?

— Фитнес и диета.

— Но выглядишь ты не так чтобы хорошо…

— Ну спасибочки!

— Считается, что детские психические травмы остаются навсегда! — с важностью объявляет непрошенная гостья. — Твоя жизнь была направлена в прошлое. Смени курс, подруга.

— Хочу напомнить тебе, если ты забыла, о своём детстве я вспоминаю как о потерянном Эдеме. И только начала пубертатного периода всё омрачило.

— Хочешь сказать, что во всём виновата половая система?

— В детстве не давят руины прошлого. Его просто не было. Наша жизнь умещалась в один день — от мига пробуждения до часа, когда велено было идти спать.

— Да хватит уж этих воспоминаний. Вернись на землю, Марья! Ты опять вляпалась в историю.

«Почему опять?» — думаю я, но озвучить вопрос не решаюсь, а вместо этого не без горячности возражаю:

— Если ты считаешь, что восстановить справедливость — это вляпаться в историю, то здесь мы расходимся во мнениях.

— Видать, пример нашей мамочки не послужил тебе уроком.

— А вот маму не трожь!

— Да я и пальцем её не задел! — следует ответ.

Но это уже мужской голос. Господин Лео в банном халате нависает надо мной. — Ещё раз повторяю: — Женя спровоцировала моего охранника.

— Я уже слышала эту версию, — бормочу я. По правде говоря, у меня зуб на зуб не попадает.

Видя это, господин Лео присаживается напротив и заглядывает в глаза:

— Хочешь горячего чаю?

Я ограничиваюсь кивком.

— Ну вот и славно. Как говорила моя бабушка, сядем рядком и поговорим ладком.

Этот елейный тон вместо отвращения вызывает у меня слёзы. «Только не раскисать, Мариам! Ты видишь, он даёт задний ход. И глянь на его ладони. Они снова приняли прежнюю позицию — по швам. А это кое о чём говорит. Если сбить его с ног и…»

— О чём задумалась, гюнешим? — раздаётся голос над ухом. — Пора пить чай!

Судя по свежезаваренному напитку, он не потерял контроль над руками окончательно.

«Ты дрейфишь?» — слышится голос за кадром. Вообще — то это папино словечко, но на этот раз его транслирует та девчонка. — «А ведь когда — то ты умела постоять за себя».

— Это было в отрочестве. А с того времени много что поменялось.

— Что именно? — не унимается мой фантом из прошлого.

— Теперь я предпочитаю быть жертвой, а не палачом.

— Чё-чё? — прыскает Марья-Манюся. — Эй, подруга, имей в виду: я таких слов ещё не выучила. — Слышится сдавленное хихиканье, а потом она и вовсе затыкается.

«Быть жертвой, а не палачом… Откуда это в моей голове?»

В какой-то момент нашего чаепития дал слабину.

Больно жалкий вид у моей сотрапезницы. Однако глазки её медвежьи выдают её. Это когда она изучающе смотрела на мои пальцы. Наверняка, прикидывая про себя, как получше заломить их мне за спину.

Она вымотана до предела. Но не сдаётся и всё отрицает. Но меня не проведёшь. Во-первых, ей известно, что я — Нэйхин. Немногие в Каргыджаке в курсе моих паспортных данных. А с чего бы это простой сотруднице захудалой гостиницы владеть такой инфой?

Но самое существенное — её походка. Многое можно скорректировать, но только не походку. А она движется как молодая медведица. Я убедился в этом, когда она сняла туфли. Так ходил её папаша. Кроме этого, она наследовала его настырность. Сколько воды утекло, а девушке всё неймётся. Однако расчёт её неверен. Не на того напала.

Сейчас меня заботит, что с ней делать, когда она во всём признается. Сдать полиции? — Не хотелось бы засветиться. Отпустить с миром? — Вряд ли получится. После недели лишения полноценного сна, она станет развалюхой. Это привлечёт к ней внимание. И как говорил охранник Витя, мы огребём ворох проблем.

Остаётся ещё один вариант — дать ей возможность пройти все фазы сна. Она молода. Организм может восстановиться.

Одно настораживает: не задумала ли ещё что-нибудь? Надо пойти и удостовериться. Только вот сил нет. Действие таблетки замедлилось. Голова кружится. Не оторвать от подушки.

Надо дать себе отдых. Но мысли вертятся, как докучливые насекомые.

Тихон — это её рук дело. Не в буквальном смысле. Она — заказчик. Только вот просчиталась.

Да, боль была. В первую минуту. Но потом…

Кто вырастет из мальчика — неизвестно. Он похож на меня. Но другую часть генов он унаследовал от Натки. А она далеко не лучший образец рода человеческого.

Так что, может, и к лучшему, что мальчик не успел нагрешить. И ныне где-нибудь в раю играет со своей плюшевой собачкой. А может статься, и с настоящим щенком, в котором ему было отказано при жизни.

Слов нет, как всё это печально. Но такова жизнь. Се ля ви! — Выражаясь языком французского народа.

После смерти мамы меня приютили дальние родственники. Жизнь в их доме лёгкой не назовёшь, но это были родные люди. Перелом произошёл после смерти дяди Вани. Его жена не могла прокормить лишний рот, и меня отослали в детдом.

А дяде Ване я признательна. Во-первых, за время, проведённое в семье. Во-вторых, за науку о смерти. Папин брат имел обыкновение повторять: «Смерть — дело одинокое». Это потом я узнала, что у Рэя Бредбери есть роман с таким названием. Не уверена, что он был известен дяде, но тем не менее американский писатель и русский слесарь сошлись во мнении: смерть — дело одинокое. А дядя Ваня ещё и добавлял: каждый волен решать — оставаться на земле или прервать нить жизни доступным ему способом.

И стоило ли ерепениться? Выражение моего охранника. Нет, не Мусы. У этого не такой богатый запас русских слов.

Стоило ли лишаться психического здоровья только ради того, чтобы насолить мне — Леониду Нэйхину?!

Короче, она во всём призналась. Заказала Тихона она. А Муса был подкуплен. Его задача — просто испариться. Кто убийца — выяснить не удалось. Пусть этим полиция занимается. Так что не видать Мариам — Марии ни Москвы, ни сердечного друга, ни сосулек. О последнем она мне в припадке откровенности тоже поведала.

Мой метод показывает свою эффективность.

А вообще даже нормальному человеку приятно сознавать, что кто-то страдает больше его. Это не я сказал, а Шопенгауэр.

Сколько прошло дней?

Он нацепил на нос солнцезащитные очки и стал похож на какое-то насекомое. Кажется, богомол называется.

— Чего ты хочешь, Маня?

— Поспать.

— Сколько?

— Три часа.

— Два!

— Но…

— Сударыня, это окончательная цифра. — У него лицо человека, который не потерпит всяких там глупостей.

«Лучше не спорить …»

— Тешкюр эдерим! (Спасибо!) Могу принять душ?

— А это зачем?

— Привычная для нормального человека гигиеническая процедура.

— Обойдёшься.

— Я настаиваю, эфендим Лео. Буйрун! — Турецкий и русский путаются в голове. — Вы должны понимать, что в полицейском участке мне будет не до омовения.

— Это точно! — Его ухмылка обнажает неестественно белые искусственные зубы. — Но у тебя нет с собой банного халата. — Он провожает меня до ванной комнаты: — В твоём распоряжении — три минуты.

В прострации сажусь на бортик джакузи и чувствую себя цирковой слонихой, которой надо встать на натянутый канат.

Спать!

Сон накидывается, как зверь из-за засады. Провалившись в него, лечу вниз и ударяюсь копчиком.

— Что происходит? — несётся из-за двери.

— Поскользнулась.

— Осторожно, дорогуша! Ты нужна правосудию живой.

— Мне требуется помощь!

— Потереть спинку?

— Просто подайте руку!

Дверь отворяется и навстречу мне вытягивается жилистая рука, покрытая редкими седыми волосками.

Хайде! — говорит он по-турецки, что означает: «Давай!».

— Не могу дотянуться!

Он склоняется надо мной. Хороший шанс повалить его вниз. Но сил нет даже на то, чтобы как следует ухватиться за его шею.

Его когтистые пальцы впиваются в мою кожу.

Эта боль несколько взбадривает.

Он сажает меня на бортик, а потом тычет куда-то в угол: — Халат там.

— А полотенце?

Он молча уходит. У меня есть пара секунд, чтобы оглядеться. На вешалке — действительно висят халаты. Какой выбрать? Пока я задаюсь этим вопросом, решается проблема с полотенцем. Он бросает его мне на голые плечи, не удержавшись при этом от взглянуть на мою грудь и то, что ниже.

— Ты это брось, дорогуша! — бормочет он. — Я останусь верен своей супруге. Даже в этих обстоятельствах. — В его интонациях слышится нескрываемый сарказм.

Или мне только кажется?

Натянув самый просторный халат, замечаю пластиковый короб. Обычно, в нём хранят грязное бельё. Открытая крышка охотно демонстрирует содержимое. Ага, в него складируют использованные полотенца. Наличествует одно банное. А вот это — скорее всего для ног. Тонкое, из хорошо впитывающего влагу хлопка. Я хватаю его и едва успеваю сунуть в накладной карман, как распахивается дверь.

— Готова?

— Н-н-ет.

Он хватает меня и тащит куда-то, предварительно натянув на меня шапочку для душа.

Водные струи бьют по плечам, по голове, а он приговаривает.

Я становлюсь мокрой, а значит, скользкой.

Вырваться и бежать!

Кажется, я заснула. Как лошадь. Или как измученный солдат на марше.

Очнулась от прикосновения его пальцев.

Он мягко подталкивает меня к выходу, дурашливо приговаривая на ходу:

Лично мне не помешала бы прежняя встряска: физическая боль возвращает ясность сознанию. Правда, на короткое время.

— Вот твоё спальное место! — Длинный палец с отполированным ногтём указывает на кожаный диван в гостиной. Постельное бельё на нём отсутствует.

Я валюсь на него и складываюсь в позу зародыша. Затем начинаю дышать по-собачьи: короткий вдох-выдох-вдох. Это должно дать хоть чуточку энергии.

Потом вытягиваюсь вдоль, чуть распахнув полы халата.

Ещё есть надежда, что в нём пробудится похоть, и он заглянет сюда, чтобы удовлетворить её. Действительно, слышны осторожные шаги. Он склоняется надо мной, и мои ноздри щекочет запах парфюма. Я даже узнаю его. Это «Аква ди Парма». Он что использовал его, чтобы возлечь со мной на ложе и ублажить свои чресла?

Мои догадки подтверждаются.

Он нежно касается моих плеч, затем проникает за отвороты халата и…далее следует рывок.

Пушистое полотенце сорвано с моей шеи.

— Это лишнее, — бормочет он. — И тебе оно больше не потребуется.

Он уходит, победно помахивая моим последним шансом на спасение. А мои пальцы скользят под халат. Ниже, ещё ниже. Там на уровне груди можно нащупать простую шероховатую ткань — ножное полотенце из короба.

Это уже реально последняя возможность.

Только бы не вырубиться! Я поднимаюсь с дивана и ковыляю в направлении кухни.

— Что тебе? — нависает надо мной его тень.

— Всего лишь стакан воды.

— Ступай на место — я принесу.

Я без сил валюсь на диван. Так хочется скукожиться, но я делаю усилие и вытягиваюсь в призывной сексуальной позе. Жалкое зрелище. И соответственно — ноль мужской реакции. Вернее, унизительное замечание:

— От тебя всё ещё дурно пахнет, дорогуша!

В ответ мне хочется выкрикнуть что-то типа: — «Твои деньги пахнут ещё отвратительнее!»

Но из опасения, что он лишит меня воды, я молчу, а лишь кусаю себя за внутреннюю часть щеки. После его ухода, вытаскиваю полотенце и выливаю на него всю имеющуюся воду. Её оказывается чересчур много. Приходится сделать ещё одно усилие и дотащиться до кадки с пальмой. Сухая земля с жадностью впитывает выжатую из полотенца влагу. Но тут из засады на меня снова набрасывается сон-зверь. Так что я едва успеваю больно дёрнуть себя за сосок. Боль возвращает меня в реальность, и я со скоростью астронавта на Марсе двигаюсь к дивану, чтобы рухнуть на него уже в сумеречном состоянии сознания.

— Эй, только не отключайся! — Я стараюсь говорить как можно твёрже, но издаю лишь сипенье.

Новое усилие — и мне удаётся совершить следующий захват и выворот кожи на груди. От боли одинокая слеза выкатывается из глаза. На остальные не осталось энергии. А мне ведь ещё надо обмотать полотенце вокруг шеи. Я снова тянусь к своей груди. Увы, кожа здесь утратила прежнюю чувствительность. Тогда я прикусываю щеку изнутри и в краткий миг болевого импульса успеваю набросить полотенце.

Удавка готова.

Остаётся затянуть.

Это заключительный шаг.

Удалось ли мне завершить начатое?

Неизвестно.

Тьма поглощает меня.

Она спит.

Уголок её рта — чуть влажен от слюны. Как у ребёнка.

«Баю-баюшки-баю! Не ложися на краю!» Дальше — забыл.

Я становлюсь старчески сентиментален. От таблетки отказался.

Надо отдохнуть и мне!

Дядя Ваня, заболевший раком и не пожелавший стать для семьи обузой, смерти не боялся. Не потому что обстоятельства заставили смотреть на жизнь и её завершение философски. По-моему, он просто хорошо и полно провёл на земле отведённый ему срок.

Был ли способ припасён заранее, подобно дровам на зиму? Не знаю.

Возможно, он возник в его сознании после того, как в поликлинике ему сообщили диагноз. А дядя Ваня, всю жизнь тянувший жилы и из гордости отказывавшийся от помощи моего отца, иллюзий был лишён. Как в отношении своего организма, так и возможностей районной медицины. Не разделял он и надежды жены на Божье милосердие.

День был будний. Тем не менее войдя во двор их домишка — пятистенка, я обнаружила, что топили баню. А когда вошла в горницу, то явственно почуяла запах одеколона, подаренного дяде Ване на 23 февраля. Всё это было несвоевременно. Ибо, повторюсь, день-то был четверг.

Нашла я его на диване. И не абы как, а при полном параде, облачённого в костюм. На ногах — носки новые. На шее — шарф зачем — то повязан. Впрочем, и не шарф вовсе, а вафельное полотенце. У меня тогда ещё мысль возникла, что он после бани так взмок, что утирался этой тряпицей. Глупая мысль. Это полотенце не для помывки предназначалось. Им тётка посуду вытирала.

— Дядя Ваня, вы спите?

Нет ответа.

Я наклонилась совсем близко, но запаха спиртного не почувствовала. Хотя всякое бывало. Не без греха был дядя Ваня по этой части.

Видимо, некая догадка всё — таки посетила мою башку, потому что стала я это самое полотенце разматывать и шею его освобождать. Помню, как голова его из стороны в сторону моталась от тех моих усилий.

Кожа под тряпкой оказалась голубой. Это сказало мне всё остальное.

Да, папин брат, не закончив толком школы, знал кое — что о сонной артерии. А ещё о том, что смерть — дело одинокое.

Спустя много лет настала очередь племянницы убедиться в этом. А заодно поквитаться с моим тюремщиком. За всё. Хотела бы я посмотреть на него, когда в полиции ему придётся объяснять появление у него дома бездыханного трупа.

До меня доносится треньканье пришедшей эсэмэски.

От Инги?

Надо бы прочесть. Но голова срослась с подушкой.

Сон — одно из главных удовольствий жизни.

А ещё она сродни маленькой временной смерти.

На женщине короткий сарафан из шотландки и белая блузка. Этакая эротичная версия школьной формы. Она молодит владелицу лишь с первого взгляда: усталый и сердитый взгляд предательски выдаёт возраст. Ей хорошо за сорок.

— Что вы делаете в моём доме?

Я приподнимаюсь с ощущением, что меня извлекли из-под бетонной плиты. Силясь сохранить остатки достоинства, сиплым голосом заявляю:

— Вы не поверите… Но я здесь сплю.

Нужно обладать известной уверенностью в себе, чтобы при виде этой дамы из ящика не пожелать слиться с обоями. Но после всего я, видимо, стала конченной пофигисткой.

Как вы здесь оказались? — Женский ротик открывается и закрывается, потом снова открывается и… Этакая рыбка за стеклом аквариума.

— Из-за несчастья… — С трудом артикулируют мои замороженные губы. А глаза стараются сфокусироваться… На сумочке.

— Несчастье? С Лео?

Лицо женщины, в которой я узнаю звезду российских ток-шоу Ингу Шах, покрывается красными пятнами. Она бросается в спальню. Оттуда раздаётся пыхтенье, звуки возни и даже шлепки. В итоге до меня доносятся жалобные возгласы:

— Пусенька, ну дай мне поспать! Ещё секундочку.

Среди скопища чужих предметов зрение идентифицирует своё — сумочку. Руки тянутся к ней, как к спасительному кругу.

Но тут возвращается хозяйка и принимается за меня:

— Кто вы такая?

— Я Мариам из отеля.

— Что вы делаете здесь?

— Я уже говорила. Произошло несчастье…

— С кем несчастье?

— С Тихоном.

— А-а-а, этот… — Женщина вздыхает с явным облегчением. А я тщетно пытаюсь вспомнить её имя. Какая-то смесь несочетающихся элементов.

Женщина, тем временем, подвергает меня пристальному изучению посредством своих серых славянских глаз. Пытаясь избавиться от вселяемого ими дискомфорта, я начинаю своё повествование о случившемся в отеле.

Она слушает молча, но с явным недоверием.

Тогда я извлекаю из сумочки телефон.

Да, можете обвинять меня в кощунстве, но я сфоткала Тихона. Причём на снимке хорошо различим коллекционный галстук на детской шейке.

Поначалу женщина отшатывается. От меня или от ужасного зрелища? Но потом берёт себя в руки и сосредотачивается на изображении. Узнавание вызывает видимое возбуждение. Эти эмоции сродни тому волнению, которое мы испытываем, проезжая мимо места дорожной аварии: «Злой рок миновал меня!» Видимо, осознав свою реакцию, Шах (ага, кое-что мозг выдаёт!) произносит уже мягче: «Я сварю вам кофе!»

Вернув телефон на место, оглядываю пространство. Пакет и полотенце валяются на валике дивана. Я подбираю их и тоже сую в сумку. Здесь не должно остаться никаких следов. Скинув хозяйский халат, подхожу к зеркалу и отмечаю гематомы на шее и груди. Что ж, какая-никакая страховка. Если всё — таки придётся объясняться с полицией.

Преодолевая скованность мышц, натягиваю юбку и блузку. Они явно нуждаются в основательной глажке.

Хозяйка приносит поднос с чашкой растворимого кофе. Видимо, желания варить настоящий у неё отсутствует.

— К сожалению, Лео не сможет выпить с вами кофе. Спит!

«Не очень и надо!»

Надо отдать должное хозяйке, напиток не так плох, как ожидалось.

Уже через непродолжительное время я, готовая к встрече с наступившим днём, сую сумочку подмышку. В глазах Шахини — настороженность. Не желая ставить популярного телеэксперта в неловкое положение, я предлагаю:

— Вы можете обыскать меня! — Для пущей убедительности протягиваю ей открытую сумку.

Кто бы удержался на месте этой женщины, даже не будучи экспертом?

— Телефон, удостоверение личности, связка ключей, кошелёк и влажные салфетки, — вслух перечисляет она, словно сотрудник следственного изолятора, возвращающий вещи перед выходом «клиента» на волю.

— Полный порядок! — Её славянские глаза сужаются до щёлочек, а растянутость губ намекает на улыбку. Обстановка заметно разряжается.

— Мне пора! — Сумочка повисает через плечо. — Вы проводите меня?

— С превеликим удовольствием! — Её каблучки делают оборот, и мыски туфель устремляются к выходу.

— Предайте привет Леониду Эдуардовичу! — бормочу я, едва поспевая за хозяйкой. И уже в сужающийся на глазах проём закрывающихся ворот кричу:

— Гёрущурюз!

Ответного «до свидания» не последовало. А может, его заглушили птичьи трели, унесло прочь дуновенье ветерка.

Когда створки ворот сомкнулись, я от навалившейся слабости прислоняюсь к ним спиной. Пришлось прибегнуть к «собачьему» дыханию. После минуты таких коротких вдохов и выдохов тащусь вниз, шарахаясь от собственной тени, которая то и дело бросалась мне под ноги.

Земля здесь идёт под уклон, поэтому конечностями перебираю с осторожностью. Не хватает ещё навернуться.

Время от времени моему вестибулярному аппарату требуется передышка. Даёт о себе знать хомут из турецкого полотенца. Меняю способ дыхания. Вдох на счёт четыре, задержка дыхания на семь и протяжённый выдох мало — помалу приводят в чувство, но не способны придать ногам ускорения.

В последний раз оглядываюсь на виллу «Жасмин». Название взято из так и нереализованной семейной мечты. Домик у моря, а под окном — цветущие кусты с белыми чашечками и жёлтый кружком в серёдке. И когда луна будет выбираться из крон деревьев, их белизна непременно бы фосфоресцировала.

Кто спорит, вилла господина Нэйхина изумительна. Но только жасмин там не растёт.

Я семеню, комично переступая ногами. Со стороны посмотреть, так у девушки конечности — полые внутри. Но хуже всего — синяки на теле. Они, должно быть, сойдут не скоро. Это огорчит моего друга.

«Предпочтительнее быть жертвой, чем палачом!» — Разделяет ли он мнение моей матушки? В наших разговорах по телефону эта тема не обсуждается.

Следующая остановка — у трассы. Дыхание по системе йогов исчерпало свои возможности. В моей голове — полный разброд и шатания. Вроде и имеются кое-какие мысли, но мозги отказываются фокусировать на них внимание. Наверное, сосредоточены на программе — минимуме — сохранять равновесие и удерживать дорогу в поле зрения. Скорость здесь приличная, и вырвавшись от своего тюремщика, им (моим мозгам) не улыбается превратиться в кашу от столкновения с каким-нибудь «Бентли», «Ауди» или что там ещё бегает вдоль побережья.

Но вместо «Бентли» и «Ауди» в моём направлении движется полицейская машина. А при таких обстоятельствах искушать судьбу — верх наивности. И я ныряю под сень апельсиновой рощицы.

Судя по натужному звуку и шуршанию шин, интуиция меня не обманула. Стражи порядка держат путь на виллу. Но кому из господ Нэйхиных принадлежит инициатива? Скорее всего Лео. И чтобы непременно задержание преступницы проходило не на вилле, а на нейтральной территории.

Я ложусь на бугристую сухую почву и смотрю на оранжевые шарики над головой. На вкус скорее всего кислятина. Да какая разница? За время работы в Каргыджаке я успела отведать их во всех видах. Свежевыжатыми и засахаренными. Цельными и в дольках. Так что мой папа на небесах может за меня порадоваться. В его детстве апельсины появлялись на столе раз в году. Из мешка Деда Мороза.

И эти рыжие мячики вдруг начинают вращаться вокруг своей оси. И зря я трясу головой. Этот древний суфийский танец мне не остановить. Транс накрывает меня.

Когда реальность этакой юркой ящеркой проскальзывает между ресниц, мои лопатки уже ноют. Сколько поколений поливали эту землю потом и кровью! А она остаётся всё такой же твёрдой и неподатливой. Правая нога затекла. Но прежде чем разлепить веки, губы артикулируют:

— Мариам, ты ещё здесь?

Перед тем продолжить спуск, пытаюсь восстановить кровообращение, и только сейчас замечаю, что покинула виллу в тапочках. Думая об оставленных на вилле туфлях — лодочках, вспоминаю ещё про один свой след. Снимок из отеля. Его первым делом следовало бы удалить из телефона. Покончив с этим, а заодно уверив себя, что домашние тапочки не самый худший из вариантов, возобновляю спуск.

Деревья мало — помалу расступаются. На горизонте вспыхивает сапфировая полоска. Море! Не отвести глаз.

На мой организм природа действует целительно. Это от мамы.

Как знать, может, и сейчас она тоскует по видам Земли.

Чтобы спуститься на пляж в этом месте, надо миновать древнее кладбище. Кое — кого из туристов смущает эта близость с тленом, с Танатосом. А мне она служит утешением. «Всё проходит. Пройдёт и это».

Вход на кладбище — свободный. Ни тебе запоров, ни даже намёка на ворота.

Пальцы касаются шероховатых надгробных камней. Но мой брайлевский метод не действует. Воздушные стихии сровняли надписи. Судя по отсутствию лавочек и других кладбищенских атрибутов, имена заснувших вечным сном стёрлись и из людской памяти.

По мусульманской традиции они упокоились не лёжа, а сидя. Я присаживаюсь по соседству с ними.

Солнце ласкает кожу. Шею щекочет стебелёк. Название растения так и останется для меня тайной. Как и других цветов, приветственно кивающих головками. Так бы сидеть и сидеть. До скончания веков.

Поодаль различается какое — то движение, и любопытство заставляет меня сменить позу. К воде движется людская цепочка: впереди девушка в пролетарской косынке, следом — её подопечные. На том месте, где камни сменяются узкой песчаной полосой, процессия останавливается. Молодые люди опускаются на землю. Их незрячие глаза обращаются к солнцу.

На берег накатывают волны. А вместе с ними — и вчерашний купальщик. Впрочем, уже не вчерашний. Интересно, какой сегодня день?

У волнореза — знакомый платочек, всё так же повязанный в стиле шестидесятых. Похоже, мои бывшие клиенты остаются верны своим вкусам.

Резкий механический звук взрывает тишину. О, старый знакомый — дедушка Мустафа. А вот вместо прежнего драндулета под ним новенький мотоцикл. Он по — молодецки подкатывает к шёлковому платочку. На лице у дамы — недоумение. Но следить за развитием событий мне мешает светлое пятно, которое то вспыхивает, то исчезает на зелёном склоне. Полиция!

Видимая опасность впрыскивает в кровь адреналин. Но его явно недостаточно, чтобы вскочить и бежать. Внутренние полости конечностей ещё не успели заполниться. Поэтому для начала я встаю на четвереньки и, уподобившись гигантскому жуку, ползу к выходу. Попадающиеся на пути камешки царапают коленки. Это принуждает сделать усилие и вернуться в вертикальное положение.

При моём появлении Мустафа расплывается в улыбке, демонстрируя жёлтые, но собственные зубы. Без лишних слов я напяливаю на голову протянутый мне шлем. Но взгромождаясь на стального коня, слышу треск расходящейся по шву юбки. А на трассу тем временем, мягко покачиваясь на новеньких амортизаторах, выруливает полицейский джип.

Но наш мотоцикл, оставив позади изумлённый взгляд шёлковой косынки, уже бешено наматывает километры на свои колёса.

Мы мчимся в другой… как это по — научному? В иной пространственно-временной континуум. Во как!

Сколько же я упустила за время своего насильственного бдения!

Но сейчас я ничего не хочу пропустить в этом мире.

Руки мои снова повисли… Этакими брошенными на землю канатами.

— Лёнь, ты ещё здесь? — спрашиваю я себя.

Если б не тёмные пятна — последствия схватки с медведицей Машкой, всё можно было бы отнести к области сновидений.

Первым делом звоню в Хургаду — доктору Экрами. Он как всегда не перебивая выслушивает мой сбивчивый рассказ. А отвечает сдержанно, но с теплотой в голосе:

— Вот видите, господин Лео, ресурсы вашего организма ещё не истощились.

Однако на мой прямой вопрос, почему руки снова стали неподъёмными, отвечает цитатой из Шекспира:

— «На свете много, друг Горацио, что непонятно нашим мудрецам!»

Что ж, с Вильямом не поспоришь. Однако я всё же рискую и набираю код России. Есть у меня там собрат по несчастью, а по совместительству мой духовник.

В отличие от Египта, дозвониться до моей исторической родины не удаётся. А тут ещё за воротами бибикает полиция. Инга идёт узнать, в чём дело, и возвращается в сопровождении стражей порядка. В голове проносятся все варианты возможных ответов по поводу последних событий, включая и происшествия в отеле. Однако по какой-то неведомой причине они о мальчике и не заикаются. Их интересуют ночной шум, женские крики и прочая белиберда. Дескать, я не давал спать соседям. Эх, звукопроводимость здешнего воздуха изумительная. Моя вина, что я упустил это из вида.

На мой счастье, Инга берёт инициативу в свои руки и на прекрасном английском объясняет непрошенным гостям, что у нас был небольшой семейный скандал. Похоже, это звучит не очень убедительно. Особенно если брать во внимание жалкое состояние супруга. Оно, конечно, не ускользнуло от внимания полицейских. Тем не менее они непреклонны. Пишется протокол. В моём положении отделаться штрафом — это выйти сухим из воды.

Отделавшись лёгким испугом, я снова набираю номер мобильного отца Авеля. Моё упорство, как и положено, вознаграждено. Мне отвечают.

Сомневаться не приходится, что монаха ничего в этом мире уже не удивляет и не обескураживает — ни смерть ребёнка, ни коварство молодых, ни моё личное кратковременное чудо. А по — настоящему старца интересует лишь одно:

— А душенька твоя стенала ли от боли?

— Как только мы вошли в тот злосчастный номер — так защемило!

— Ну и слава Господу! Значит, жива ещё, грешница! — Возрадовалась трубка и… треньк! — Отключилась.

— Ну и какой смысл во всех этих душеспасительных беседах? — подвела черту супруга.

Я не стал ей ничего отвечать. Что толку спорить с женщиной, выбравшей себе подобный псевдоним? Но, сдаётся мне, это мнение отразилось на моём лице, потому что «шахиня» моя дулась до вечера. А помирила нас, как водится, спальня.

Полицейская машина осталась позади.

Мы останавливаемся, чтобы утолить жажду.

Ветерок, не находя места, то играет с кудрями Мустафы, то задирает мою разошедшуюся по шву юбку. Чтобы пресечь эти вольности, опускаюсь на почти чёрную каменную плиту. А намётанный взгляд цепляет тем временем бледно — коричневую пластинку с растёкшимся по нему пятном глазури. Кусочек древней посуды, выброшенной на берег волнами. Я поднимаю его и кладу в карман юбки. Турецкий сувенир.

А зима тем временем закругляется. И предвидя свой конец, позволяет светилу хозяйничать вовсю. На берегу появляются первые солнцепоклонники.

Мы усаживаемся на прогретые камни, и Мустафа протягивает мне… Что бы вы думали? Ясное дело, оранжевый плод. В ответ извлекаю из сумки плитку шоколада, припасённую на последний день работы. Кажется, с того времени прошла целая жизнь!

Мы приступаем к перекусу. Теперь у меня есть возможность рассмотреть байкера получше. На фоне новенького мотоцикла этот каргыджакский пенсионер сбросил этак лет десять.

В прежние наши вылазки он непременно уносился мыслями в прошлое, когда ухаживал за девушкой по имени Мариам. Но невеста предпочла другого. Это его личная и самая любимая легенда. Однако из достоверных источников мне известно: свадьба состоялась. И жили Мустафа и Мариам долго и счастливо. До той поры пока женщина не состарилась. Теперь она прикована к постели. Как заботливый муж, Мустафа обеспечивает ей уход. Да и дети в стороне не остаются.

Что касается этих гонок на байках, то эту маленькую слабость родственники ему прощают. Полагаю, что Мустафа пользуется в семье уважением. А тёзка его жены, чего греха таить, и вовсе оказалась в его орбите. По крайней мере до той минуты, пока не окажется в Анталье.

И тут в моих слуховых проходах возникает знакомый до боли голос:

— Как же ты низко пала! — восклицает та девчонка из кресла, что остался на вилле. — До чего ты докатилась, если катаешься на мотоцикле с каким-то пенсионером.

— Это только до той поры, как окажусь в Анталии! — бормочу я, оглядываясь по сторонам в поисках своего фантома. Но вместо него натыкаюсь на другие… Хотя это вовсе и фантомы. Это знакомые всё лица.

Впереди вышагивает жилистый брюнет, в котором без труда угадывается виновник той заварухи в отеле. Напоминанием о ней служит фингал, различимый даже издалека.

Следом, покачивая бёдрами, плывёт дерзко декольтированная блондинка.

Ната! Собственной персоной. А ведь кто-то должен был уже вернуться в столицу нашей Родины!

Замыкает цепочку купидончик с льняными кудрями и впадинкой на подбородке, которая в будущем сведёт с ума не одну девчонку. При виде Тихона моя злость на мамашу, проигнорировавшую заключительный пункт нашего договора, улетучивается.

Пожалуй, не стоит строго судить женщину, которая, получив причитающуюся за инсценировку сумму, приняла решение заказать себе ещё одну порцию лета в более фешенебельном отеле. В конце концов главное условие выполнено: детский труп наличествовал. И материнский плач по мёртвому дитя тоже вышел натуральный.

— Мам, вода тёплая! — кричит дискантом пробующий ножкой воду маленький наследник господина Лео.

— Эй, Мариам! Ты ещё здесь? — Шутливо машет перед моим лицом Мустафа.

— Прости, задумалась!

И тут начинается моё погружение. В настоящий сон. С картинками. И судя по ним, это русский Север. Когда-то давным-давно, когда мой отец и помышлял о бизнесе, наша семья жила там. Двинск! Вот название города. Туда приходила зима — с ледяным хрусталём на крышах и морозной живописью на окнах.

Манюся забирается на широченный подоконник, чтобы рассмотреть эти дары. Её пальчик водит по причудливым узорам, когда над ухом слышится:

— Гюнешим! Открой глаза!

Надо мной склоняется обветренное лицо байкера. Он барабанит пальцем по циферблату наручных часов. Пора возвращаться домой.

Я взгромождаюсь на заднее сиденье, обнимаю его за талию и ощущаю вкус тающей во рту сосульки.

Как хорошо, что есть сны!

В них Мариам можно сесть на самолёт, и тень, отбрасываемая его крылом, будет следовать за нею весь полёт. Чтобы позже при посадке воссоединиться с оригиналом.

Что сделает она, когда сойдёт с трапа? Пойдёт искать сосульки.

Если они ещё остались в том городе.

Главное, чтоб там не было ни одной виллы.

А на следующий день, проснувшись поутру, задаст себе вопрос… Ну, вы догадываетесь:

— Манюся! Марья! Мариам! Ты ещё здесь?