Остросюжетная повесть о приключениях военного лётчика, потерпевшего крушение над сибирской тайгой и вынужденного вести борьбу за выживание в дикой природе, на пути возвращения к людям.
1.0 – FSV – распознавание, вычитка и исправление ошибок, ё-фикация
Повесть
Издательство художественной литературы имени Гафура Гуляма
Ташкент – 1969
Телефон по-прежнему молчал.
Соколов снял трубку и поднёс её к уху. Гудит, значит, работает. Бережно положил трубку на рычаг и стал мерить шагами комнату.
Проходя мимо висевшего около двери календаря, машинально оторвал листочек и прочёл: «13 июня 1940 года, долгота дня – 17 часов 29 минут, восход солнца – 3.45, заход – 21.14».
«Самое время лететь, – невольно подумал Соколов. – День длинный и число тринадцатое! Для меня оно всегда счастливое».
Он снова взглянул на телефон и опять зашагал вдоль полок. Стеллажи были невысокие; на них стояли модели самолётов, отлитые из алюминия и стали, выточенные из дерева, слоновой кости, плексигласа. Моделей было много, и каждая из них хранила частицу лётной биографии Соколова. Ведь всё это – «портреты» самолётов, на которых в разное время летал он, лётчик-испытатель Юрий Александрович Соколов.
Вот распластала сверкающие крылья двухмоторная машина. Шли тогда через Татарский пролив. На высоте в тысячу метров с правого мотора сорвало винт и подбросило вверх. С ураганной силой винт ударился в кабину. Лицо Соколова, раненное осколками стекла, заливала кровь. Не оставляя штурвал, он напряжённо вглядывался в стремительно надвигавшуюся землю, вытирал рукой лицо, не понимая, что случилось. А земля всё ближе, ближе... Страшный удар, треск... Чудом он остался тогда жив. Поседели виски.
А с этой «птичкой» разве легко было? Соколов взглянул на маленькую модель истребителя. В испытательном полёте этот самолёт не вышел из штопора. С огромным трудом Соколов выбрался из кабины, чтобы прыгнуть с парашютом!
«Парад» авиационных моделей завершала миниатюрная копия нового разведчика дальнего действия, на днях поставленная на полку. У изящного самолёта были красные крылья, суживающиеся к концам. На его фюзеляже чётко виднелось: «Кречет». Именем гордой птицы из семейства соколиных, с длинным телом и широким размахом могучих крыльев, был назван новый самолёт-разведчик. Стремительные кречеты особенно ценились когда-то при соколиной охоте на волков и лисиц. «Кречет, созданный людьми, будет незаменим при «охоте» на вражеские военные объекты.
Соколов присутствовал при рождении этой машины. Конструктор советовался с ним, когда задуманный самолёт существовал только на ватмане и кальке. Пилот-испытатель наблюдал, как в заводских цехах чертежи воплощаются в металл. Потом он долго и любовно «воспитывал» самолёт, совершал на нём первые пробежки по бетонной дорожке, поднимал его в небо, сначала на небольшую высоту, а затем к границам стратосферы. Он ходил на «Кречете» по ближним и дальним маршрутам и чем больше летал на новой машине, тем сильнее привязывался к ней. Несомненно, «Кречет» – большая удача, настоящая победа советской конструкторской мысли. Он послушен в управлении, экономичен, быстроходен. На высоте в десять тысяч метров его крейсерская скорость достигает семисот километров в час. Не было у нас ещё такой машины. И вот предстоит последнее испытание, прежде чем она пойдёт в серийное производство. По мысли конструктора Киреева и его шеф-пилота испытателя Соколова таким завершающим экзаменом должен стать дальний, высотный, беспосадочный перелёт вдоль границ Советского Союза.
Мысль о таком дерзком перелёте появилась у Соколова уже давно, только не было подходящей машины. А теперь, познакомившись с «Кречетом», понял: вот он, долгожданный самолёт!
Вместе с друзьями, с которыми он не раз бывал в воздушных переделках, – опытнейшим штурманом Александром Павловичем Гришиным и неизменным борт-механиком Константином Константиновичем Морозовым, не имея ещё официального разрешения, Соколов начал готовиться к перелёту. Друзья тщательно продумали все детали, изучили маршрут, составили график перелёта протяжением почти в двадцать пять тысяч километров. Недавно к ним присоединился четвёртый член экипажа – Юсуп Рахимов. Соколов давно уже опекал этого молодого талантливого лётчика, смелого, решительного, хорошо разбирающегося в технике.
В двадцать четвёртом году на Ташкентском аэродроме невысокий смуглый подросток, не совсем уверенно выговаривая русские слова, задорно спросил у него:
– Товарищ красвоенлёт! Разрешите узнать, не требуется ли какая помощь со стороны моторного цеха?
– Ты кто, начальник цеха? – с серьёзным видом справился лётчик.
– Я ученик по ремонту авиационных моторов!
– А мотор, который на этой машине, хорошо знаешь?
– Впервые вижу, – чистосердечно признался паренёк.
– А вообще-то моторы знаешь?
– Могу разобрать мотор БМВ!
– А собрать?
– Собрать – ещё гайка слаба.
– Как тебя зовут? Сколько тебе лет? – улыбаясь, спросил лётчик.
– Рахимов Юсуп. Лет – пятнадцать!
– Ты, как видно, толковый парень! Мне нравятся твои ответы.
– Один мудрец сказал: «Сидеть можешь криво, но говори – прямо».
– Хорошо мудрец сказал. Вот что, Юсуп, передай своему начальнику, что я благодарю его за внимание. Мотор на моей машине в полном порядке. Но если тебе не трудно, отдай вот эту записку кладовщику, чтобы он распорядился заправить горючим мой самолёт.
– Позвольте мне самому налить бензин. Я быстро!
Подросток подогнал подводу с бочками и стал ловко заправлять бак машины. Соколов помогал ему.
– Вы не беспокойтесь, товарищ красвоенлёт, это дело мне хорошо знакомо.
В это время к самолёту подошёл молодой военный с ромбом в петлице. Это был комбриг из штаба Туркестанского округа. Соколов должен был доставить комбрига в район действий басмачей.
Лётчик взял под козырёк и чётко отрапортовал:
– Разрешите доложить, товарищ комбриг. Всё в порядке! Минут через пятнадцать можем лететь!
Вскоре Юсуп окончил заправку, подошёл к Соколову и, явно подражая ему, приложил вытянутую ладонь к тюбетейке:
– Разрешите доложить, товарищ командир воздушного корабля. Горючего – полный бак!
– Спасибо, товарищ Рахимов! – поблагодарил лётчик. Положив руку на плечо мальчика, он ласково добавил: – Я надеюсь, мы ещё с тобой увидимся.
– Вы в Хиву летите? – вырвалось у Юсупа.
– Много будешь знать, скоро состаришься, – пошутил комбриг.
– Это мой родной город, – с грустью сказал Юсуп. – Когда басмачи убили отца и мать, меня привезли сюда, в Ташкент, к старшей сестре. Здесь я и окончил семь классов, хотел учиться на лётчика, но меня не приняли, говорят, ещё молод. Но я всё равно стану лётчиком!
– Конечно, станешь, – сказал задумчиво комбриг. – Я хочу спросить тебя, ты хорошо помнишь свой родной город?
– А то как же! – живо ответил Юсуп. – Совсем недавно летал туда на «Юнкерсе»; брал меня с собой один командир.
– Басмачи часто делали набеги на город?
– О-о! Ещё как! Нам пришлось снять крылья; хорошо, они легко снимаются с «Юнкерса» – отвинтишь по девять гаек с каждой стороны и освободишь тросы. Вот мы и втащили самолёт в старую крепость. Пять дней находились в осаде. Но хивинцы сумели за себя постоять. Такой это народ! Басмачей со стен поливали кипятком, камнями забрасывали. Потом подоспели красноармейцы и отогнали басмачей; и мы улетели.
– Аэродром там один? – спросил лётчик.
– Недалеко от города есть ровные места: пять раз можно сесть, пять раз взлететь, – бойко ответил подросток. – Хочу дать вам совет...
– Ум хорошо, два лучше, – улыбаясь, сказал командир. – Говори, юный мудрец!
– Возьмите меня с собой! Я маленький, места займу совсем немного, а пользу могу принести – и машину заправить, и переводчиком быть...
– У нас машина двухместная, – протянул комбриг. – А вообще неплохо иметь на борту человека, который знает окрестности Хивы, да и в городе он может пригодиться!
– Правильно, – сказал лётчик и тут же добавил: – Перегрузки не будет.
– Понятно, – перебил лётчика комбриг и обратился к подростку: – Срочно собирайся! Начальнику твоему я сам сообщу.
Вылетели в солнечное, ясное утро, но на половине дороги встретили сильный ветер. Он погнал над пустыней облака пыли. Под крылом самолёта – безжизненные пески. Среди барханов появилась группа всадников; кони их шарахнулись в сторону, но всадники вскинули винтовки. С высоты были заметны частые вспышки выстрелов.
По времени уже должна была показаться Хива, а её нет и нет. Как видно, самолёт ветром снесло с курса.
Снизившись, лётчик пристально всматривался в песчаную пелену, затянувшую горизонт. Неожиданно показался караван. Впереди шёл большой конный отряд красноармейцев, а за ним – навьюченные верблюды.
– Наши! – крикнул комбриг в переговорную трубку. – Попробуйте сесть около них!
Место оказалось ровное, и лётчик блестяще посадил самолёт. Командир отряда доложил, что, по сведениям разведки, басмачи опять осадили Хиву. В городе осталось мало продовольствия, кончались патроны.
Тут же был разработан план действий. Соколов получил задание: с небольшой высоты сбросить в центр крепости, прямо в мешках, патроны для местного гарнизона.
Четыре раза Юсуп в качестве наблюдателя боевого самолёта побывал в небе над родным городом. Басмачей, расположившихся лагерем вокруг крепостных стен, едва не задевали колёсами. Обезумевшие кони сбрасывали всадников.
Через три дня вновь прибывший отряд соединился с гарнизоном Хивы. Большинство басмачей полегло у стен древней крепости, а остальные ускакали в пустыню...
Лётчик с отважным пареньком благополучно вернулись в Ташкент.
С тех пор Соколов не расставался с Юсупом. Он сам готовил его для поступления в лётную школу, следил за его учёбой. У Рахимова, по мнению Юрия Александровича, было хорошо развито «шестое чувство» – чувство неба, присущее прирождённым лётчикам. Без колебаний Соколов пригласил Рахимова в качестве второго пилота в перелёт, который ещё не был разрешён. Впрочем, ни директор завода, ни конструктор, ни нарком авиационной промышленности не сомневались, что разрешение на перелёт вдоль границ СССР будет получено. Соколов знал, что этот вопрос уже обсуждается на заседании Политбюро. Сегодня всё решится. Вот-вот ему позвонят и прикажут готовиться. А телефон молчит, молчит...
Соколов распахнул окно, и комната сразу наполнилась гулом авиационных моторов. Из квартиры лётчика на Ленинградском шоссе было видно поле Центрального аэродрома. Вот пошёл на посадку транспортный самолёт, похожий на большого зелёного жука, а высоко над лётным полем кувыркался в синеве юркий истребитель. И вдруг на глубоком вираже ястребок чуть не сорвался в штопор. «Эх, курица! – мысленно отругал Соколов лётчика. – Опять передал ногу». – Снова взглянул на телефон. И чудо! Телефон зазвонил.
– Соколов слушает! – прокричал лётчик в трубку и, услышав хрипловатый голос своего штурмана, плюхнулся в кресло: – Тебе чего, Саша?
– Как там... насчёт этого самого...
– Я же тебе сказал, как узнаю – сразу сообщу всем. У тебя, брат, прямо ребячье нетерпение. Ну, вешай трубку, я жду звонка.
Обернувшись, он увидел в дверях мать.
– Всё ждёшь? – осторожно спросила Марфа Афанасьевна.
– Жду, мама, какое будет решение?
– Решение будет правильное! Жди, сынок, а я пойду в магазин. Парень играет в столовой, ты поглядывай за ним!
На полу упорно трудился пятилетний сын, прилаживая одну к другой планочки конструктора. Он старательно укреплял непослушную деталь.
– Вова! – тихо окликнул сына Соколов.
Мальчик улыбнулся отцу:
– Пап, а пап, подержи вот тут.
...Во время запоздалого обеда телефон залился частыми трелями.
– Товарищ Соколов! Говорят из Центрального Комитета. Просим вас приехать в Кремль к десяти вечера. Пропуск заказан.
...Вернувшись домой под впечатлением встречи с руководителями партии и правительства, Соколов сбивчиво, торопливо начал рассказывать жене обо всём, что было в Кремле.
– Да ты сядь сначала, успокойся! Хочешь, чаю налью?
– Постой, Нинок! Какой уж тут чай! Меня мечтателем назвали, когда я рассказал, что у нас всё готово.
– Ты всё ещё продолжаешь волноваться? – улыбнулась Нина Михайловна. – Не забывай, что я врач; сейчас заставлю лекарства пить.
– Надо позвонить ребятам. От радости даже телефоны позабыл.
Соколов достал записную книжку, набрал номер.
– Юсуп не отвечает, позвоню Морозову... Тоже молчит. Где их носит в такой поздний час? Забыл тебе сказать, на днях уезжаем под охрану доктора Климова. Приказано перед стартом трое суток отдыхать.
В передней раздался один продолжительный, за ним – несколько коротких, отрывистых звонков и снова длинный, словно кто-то нажимал на кнопку, как на телеграфный ключ, передавая сигналы по азбуке Морзе.
– Юсуп! Кто ещё может так звонить!
– Лёгок на помине! – Марфа Афанасьевна добродушно улыбнулась. – Начнёт сейчас чудить.
– Салам! – крикнул молодой голос ещё за закрытой дверью.
В квартиру, прижимая к груди огромный букет сирени, шумно ворвался «лётчик-истребитель – сын узбекского народа», как рекомендовал себя при знакомстве Юсуп Рахимов. Рядом с ним, невысоким, но, как говорится, ладно сбитым, чёрноволосым, смуглым, с задорными, чуть раскосыми глазами, стояла маленькая, тоненькая, голубоглазая Катя с золотистой косой, которую она носила вопреки моде.
«Дядя Костя», склонный к полноте механик Морозов, в лёгком чесучовом костюме, в котором он казался ещё толще, одной рукой поддерживал под локоть свою дородную Анну Дмитриевну, а другой рукой, зажав в ней платок, вытирал наголо выбритую голову.
Штурман Гришин, нагруженный свёртками и кульками, сухой, с пенсне на хрящеватом носу, одетый в тщательно отутюженный серый костюм, был похож на научного работника или писателя. Он и вправду был автором двух книг по аэронавигации и преподавал в Академии.
– Один мудрец сказал: «Надо смотреть всегда в оба глаза», – весело начал Рахимов, – а у Кремлёвских ворот мы в десять глаз следили и всё же своего командира прозевали! Хорошо, что попался нам директор завода и сказал, что всё в порядке.
– По этому торжественному случаю, – перебил Морозов, – мы решили устроить неофициальные проводы. Вот коньяк и шампанское.
– А это, так сказать, закуска. – Гришин положил на стол объёмистые пакеты.
– Нужно было! – воскликнула Марфа Афанасьевна. – У нас всё давно уже приготовлено.
– Вот и прекрасно! – Рахимов засмеялся, целуя старушку в щёку. – Как говорят на Востоке: «С каждого по волоску – безбородому борода». И ещё: «Где работа, там и плов». Дамы, помогите сервировать стол!
...Пили в ту ночь немного. Коньяк так и остался почти нетронутым. А дружеская беседа затянулась до рассвета.
Экипаж «Кречета» обсудил, что надо делать в оставшиеся дни перед стартом. Больше всего дел оказалось у Гришина. Штурману поручили добыть кое-какие карты, а Морозову – ещё раз проверить приборы, моторы, всё своё хозяйство. Условились закончить все приготовления за трое суток и отправиться в распоряжение доктора Климова.
– Юрий Александрович! – обратился Рахимов к командиру. – Сегодня отвёл душу, потренировался на новом ястребке! Уж очень манёвренность у него хороша!
– Видел я твою манёвренность!
– Опять нога? – с тревогой спросил Рахимов. – Что, узнаёшь джигита по посадке?
– Боюсь, как бы нога когда-нибудь не подвела тебя. После перелёта все вместе поедем на курорт, – улыбнулся Соколов, – там подлечат твою ногу, глядишь – и перестанет она дёргаться. А теперь спокойной ночи, вернее доброго утра!
...Спать Соколову почти не пришлось. Он долго не мог заснуть, а когда, наконец, пришёл сон, его разбудили.
– Простите за раннее вторжение, – извинился знакомый журналист из «Известий». – Редактор только что узнал о вашем перелёте, дал мне задание, и я примчался без звонка. Хотелось быть первым... Поздравляю вас, Юрий Александрович! Такое дело!.. Пожалуйста, дайте интервью!
– Что с вашим братом поделаешь? – развёл руками Соколов. – Вы завтракали?
– Нет ещё!
– Ну, тогда выпьем кофе и поговорим. Мама, угости нас чем-нибудь!
Не успел журналист исписать страничку блокнота, как Марфа Афанасьевна ввела в столовую молодого человека в больших круглых очках.
– Вот ещё один товарищ к тебе!
– Я корреспондент ТАСС, – сказал вошедший. – Извините, что так рано. Мы должны давать информацию первыми. Но, кажется, я опоздал, – он кивнул на «известинца».
– Ничего! Вы оба будете первыми, – успокоил его Соколов. – Садитесь, вот вам чашка кофе.
Через несколько часов по телетайпам, радио и международному телефону во все страны мира было передано сообщение Телеграфного Агентства Советского Союза о предстоящем рекордном перелёте экипажа лётчика Соколова. На следующее утро его напечатали не только все советские газеты, но и многие зарубежные.
Ночь была тёплая, ясная. «Эмка» мчалась по асфальтовому шоссе со скоростью семьдесят километров в час, но, сбавив ход, свернула на песчаную, малоезженую дорогу в густом сосновом лесу.
Ровно в полночь остановились у дачи. В бледном лунном свете вырос за поворотом теремок с башенками из старой русской сказки. Говорили, что граф Губин построил этот дом для своей старшей дочери, выдавая её замуж за камергера двора.
На террасе бывшего графского особняка гостей встретил сухой, суровый на вид старик в военной форме с седеющей бородкой клинышком и полная пожилая женщина в цветастой цыганской шали. Это были известный в авиационном мире врач Василий Сергеевич Климов и не менее популярная повариха, она же «комендант» дачи Полина Степановна Заволаева. Её ценили за весёлый и мягкий характер, за сердечную заботливость и замечательное кулинарное мастерство. Она как родной и близкий человек провожала отсюда в рекордные перелёты Чкалова, Громова, Коккинаки. В небольшой комнатке, где жила Полина Степановна, стены как в музее были увешаны портретами советских авиационных знаменитостей, и на каждой фотографии была нежная, трогательная надпись. Проведать эту милую и добрую женщину лётчики приезжали и по возвращении из своих дальних рейсов. Белую кашемировую шаль с яркими розами подарил хозяйке дачи Валерий Павлович Чкалов. Она очень берегла её и надевала только по торжественным случаям. Сегодня Полина Степановна накинула на плечи знаменитую шаль в честь прибытия хорошо ей знакомого Соколова и его друзей.
– Юрий Александрович, вас же должно быть четверо? – удивилась Полина Степановна.
– Да-да, – как всегда строго сказал врач. – Что за непорядки, где товарищ Гришин?
– Я отпустил его до утра, – ответил Соколов. – У него срочное дело, надо ещё раз таблицы проверить.
Пока Соколов с Морозовым умывались, Рахимов говорил по секрету врачу и Полине Степановне:
– Потрясающая новость! К нашему штурману приехала жена из Новосибирска с трёхлетней дочкой. Такая бойкая девочка, пухленькая, с косичками...
– Да ну-у! – воскликнула хозяйка, – подумать только. А мы все его за старого холостяка принимали! А дочка его или приёмная?
– Как две капли воды на него похожа, – невозмутимо врал Юсуп.
– Конечно, причина важная, – раздражённо заметил врач, – но я не понимаю вашего командира. Почему он прямо об этом не сказал, а сослался на какие-то таблицы?
– Боялся, что вы ему не поверите. Только, пожалуйста, меня не выдавайте!
– Что вы тут секретничаете? – спросил подошедший Соколов. – Проводы, что ли, хотите организовать?
– Ваши проводы, Юрий Александрович, кончились, теперь будем готовиться к вашей встрече! С этой минуты начинается для вас строгий режим. Спать! – скомандовал Климов.
Врач и ночью наведывался в просторную комнату, отведённую экипажу «Кречета», – спят ли? Но, убедившись, что подопечных и пушечным выстрелом не разбудишь, под утро заснул и сам.
...Шли вторые сутки вынужденного безделья. Соколов, удобно устроившись на скамейке, закинув руки за голову, полузажмурившись, смотрел в голубое, чистое небо. Мысли его были спокойны и радостны. Все треволнения и заботы многих месяцев отошли далеко.
Сколько труда было вложено в заводские испытания новой машины, сколько пришлось поволноваться! Первый самолёт по неизвестной причине сгорел ещё на стапеле. Совсем недавно во время контрольного полёта у заново построенной машины заело шасси. Когда электромотор наматывал трос, подбиравший колёса внутрь крыльев, неожиданно раздался глухой удар, и обе «ноги» безнадёжно застряли в подогнутом положении. Что делать? Как спасти самолёт, уже совсем готовый к далёкому воздушному путешествию? Соколов ломал над этим голову, описывая широкие круги над аэродромом. Сядешь на жёсткое лётное поле – изуродуешь машину так, что и в полгода не отремонтировать! Огромный «Кречет» – не лёгкий истребитель, его не приземлить без колёс. Когда бензин был уже на исходе, пришло дерзкое решение: посадить сухопутный самолёт на воду, как гидроплан. Внизу блестело озеро. Осторожно зайдя на посадку и рассчитав всё так, чтобы опуститься поближе к берегу на неглубоком месте, Соколов повёл «Кречет» на озеро. Самолёт был спасён. Никаких существенных повреждений! Стали проверять, в чём дело, и нашли в подъёмном механизме шасси гаечный ключ. Наверно, какой-нибудь раззява оставил свой инструмент...
Сколько ближних и дальних тренировочных рейсов совершил экипаж «Кречета», Соколов не мог вспомнить. Наконец самолёт поднялся на высоту в десять с лишним километров. Пары отработанных газов чертили белые нити в синеве неба, и тысячи людей снизу любовались полётом невидимой металлической птицы... Всё смелее, всё выше и выше становились взлёты. Всё дальше уходил «Кречет» в стратосферу, в дальний мир, где и днём в лиловой тьме мерцают звёзды.
Соколов и Рахимов тренировались в слепых полётах, по очереди поднимали и вели на посадку тяжело нагруженную машину, полётный вес которой доходил до двадцати тонн. Много горючего надо на дальний путь в двадцать пять тысяч километров, поэтому шла борьба едва ли не за каждый грамм снаряжения, чтобы побольше взять бензина. Хотя испытания самолёта и моторов дали прекрасные результаты, но брали с собой и всё необходимое на случай вынужденной посадки: лёгкую, тёплую меховую одежду, спальные мешки, резиновую лодку, лыжи-вездеходы, палатку из шёлковой прорезиненной ткани оранжевого цвета, чтобы её издали было видно с воздуха. Для защиты глаз от солнечных лучей и отблесков полярных льдов, запаслись очками-светофильтрами.
И Соколов, и Рахимов, и Морозов готовы были в случае необходимости заменить Гришина и вести радиосвязь с землёй. Все они изучили азбуку Морзе, овладели техникой приёма и передачи радиограмм. Не раз, сидя в разных комнатах, Соколов и его друзья упражнялись в налаживании двусторонней связи «самолёт – земля».
Не одну бессонную ночь провёл экипаж «Кречета» за картами, изучая свой маршрут. Ох и длинны границы нашей огромной страны! Карт набралось так много, что они еле вмещались в объёмистый портфель.
...Кажется, всё готово, ничего не забыли. Моноплан с красными заострёнными крыльями приведён в боевую готовность.
Объёмистые баки «Кречета» залиты первосортным бензином. Отъехала автоцистерна, и на борт воздушного корабля поднялись члены правительственной комиссии по перелёту во главе с её председателем, старым лётчиком, генералом Антоновым.
В последний раз осмотрена машина, проверено действие всех механизмов, запущены моторы. Они отлично работали на всех режимах. От лёгкого звука, будто строчит швейная машина, переходили к оглушающему звериному рёву и снова затихали, подчиняясь секторам газа, которые передвигал в пилотской рубке главный конструктор моторостроительного завода. Затем после грохота моторов наступила тишина, и через несколько минут ведущий инженер по самолёту торжественно отдал команду: «Запломбировать моторы!»
Генерал Антонов принял рапорт о готовности «Кречета» к дальнему рейсу и приказал поставить у самолёта охрану, а участникам перелёта отправиться на отдых.
...Вечером Полина Степановна подсела к Гришину и ласково сказала:
– И не стыдно, Александр Павлович, держать в секрете такое событие?
– Какое событие? – удивился штурман.
– Да как же! К человеку приехала жена, – продолжала добродушно упрекать Полина Степановна, – и дочка-красавица с косичками, на отца как две капли воды похожая, а вас все по-прежнему за холостяка почитают.
– Если дочь похожа на него, то она не может быть красавицей, – ехидно заметил Морозов. – Слышите, Юрий Александрович? Наш женоненавистник, оказывается, уже дочь имеет.
– Пуд соли надо съесть, чтобы узнать человека, – буркнул Юсуп.
У Гришина свалилось пенсне, но он поймал его на лету, невозмутимо протёр платком и спокойно произнёс:
– Смех, как известно, оздоровляет, но зачем вы мишенью для шуток избрали именно меня?
Соколов сразу понял, в чём дело, расхохотался первым. За ним засмеялись и другие.
Предполётный отдых неожиданно был прерван. Общепризнанный «бог погоды» – главный синоптик Аэрофлота посоветовал начальнику штаба перелёта дать старт не послезавтра, как предполагалось, а на утро следующего дня.
– Не везде по маршруту лётная погода, – сообщил он. – Мощный циклон пройдёт в районе Благовещенск – Чита. Но для высотной машины циклон не страшен, он останется внизу. Как известно, на высотах порядка десяти-двенадцати тысяч метров почти всегда ясно. Наша задача – выбрать погоду с попутным ветром на заданной высоте полёта. Такой ветер, и достаточно сильный, будет завтра, а через двое суток он может изменить своё направление. Мешкать нельзя...
Антонов вызвал Соколова по телефону.
Как ни прислушивались к разговору друзья, ничего не могли уловить, кроме заключительных слов своего командира, произнесённых громче остальных:
– Есть, приказано явиться!
И все поняли, что полёт назначен на завтра.
...В три часа утра врач постучал в дверь комнаты, где, по его мнению, должны были ещё спать авиаторы. К удивлению, он застал их одетыми.
– Разве заснёшь перед таким полётом? – словно извиняясь, сказал Соколов.
Вскоре из сказочного домика с маленькими чемоданчиками в руках выходили его временные обитатели. Их сопровождал Василий Сергеевич Климов.
Доктор торжественно нёс в одной руке походную аптечку, а другой прижимал к груди два вместительных термоса с чёрным кофе и крепким чаем.
Полина Степановна положила в машину большую сумку с едой. Она надела на проводы свою знаменитую шаль, которая, по уверению Рахимова, будет когда-нибудь экспонатом в музее истории советской авиации.
Через несколько минут автомобиль подъехал к аэродрому, окружённому лесом. Лётное поле тонуло в темноте, только стоявший в начале бетонной дорожки самолёт был ярко освещён прожекторами.
Эту взлётную полосу журналисты прозвали «дорогой героев». Здесь брали старт Чкалов, Байдуков и Беляков, Громов, Юмашев и Данилин на АНТ-25, Осипенко, Гризодубова и Раскова на самолёте «Родина», Коккинаки на воздушном корабле, носившем гордое имя «Москва». А сейчас отсюда отправляется в дальний перелёт «Кречет».
Соколова и его спутников провожали Нарком авиационной промышленности, конструктор Киреев, директор завода, на котором строился «Кречет», инженеры. Приехали на проводы товарища и многие знаменитые лётчики.
Трещали киносъёмочные камеры, щёлкали затворы фотоаппаратов.
– Обнимитесь ещё разок! – попросил Соколова какой-то юный фоторепортёр, увидев, как прильнула на мгновение к мужу Нина Михайловна. Она старалась быть весёлой и не выдавать своего волнения. Зато Марфа Афанасьевна, не стесняясь, прижимала платочек к глазам. Катя нервно теребила пушистый кончик своей великолепной косы.
Пора было лететь. Ведущий инженер сорвал пломбу с входного люка и пригласил экипаж в самолёт. Ещё одна, последняя беглая проверка оборудования и механизмов. Взревели и разом смолкли моторы. Всё в полном порядке.
Участники перелёта выстроились у самолёта. Генерал Антонов пожелал им успеха.
Взвились ракеты. Соколов дал полный газ.
«Очень велик груз, оторвётся ли «Кречет» от земли? – беспокойно подумал он. – Этот взлёт, пожалуй, самый сложный, самый трудный за всю жизнь».
С каждым мгновением самолёт набирал скорость. Точно уловив нужный момент, Соколов оторвал тяжело гружённую машину от земли.
Аккуратист Гришин делал в это время в бортовом журнале первую запись:
«Время взлёта 3 ч. 45 м. по московскому времени. 17 июня 1940 года».
Оглушительный рёв моторов заполнил окрестности аэродрома и донёсся до тихого домика в старом парке. На крылечке теремка стояла Полина Степановна и с волнением вслушивалась в мощные раскатистые звуки, наполнившие свежий утренний воздух.
Едва колёса «Кречета» успели оторваться от взлётной дорожки, как в штабе на световом табло появилась надпись:
«Внимание! Перелёт начался!»
В одной из комнат в здании Центрального телеграфа на улице Горького, где разместился штаб перелёта, дежурные начали следить за маршрутом краснокрылой птицы. Маршрут этот был нанесён тёмной линией на огромную карту: Москва, Северный полюс, Берингов пролив, Петропавловск-на-Камчатке, Сахалин, Хабаровск; дальше – Китайская и Монгольская границы. Таджикистан, пограничная линия с Афганистаном: затем – через Каспийское море, Чёрное море, вдоль рубежей Румынии, Польши; затем – ещё одно море, Балтийское, Ленинград, а потом столица Родины.
Велик наш Советский Союз! Чтобы обогнуть его государственные границы с максимально возможной в то время скоростью – шестьсот километров в час, – нужно было почти двое суток. Сорок восемь часов в штабе будут дежурить крупные авиаспециалисты. Как и во время предыдущих дальних перелётов советских лётчиков, днём и ночью будут звонить корреспонденты газет и радио, родственники и просто доброжелатели. Каждые полчаса председатель комиссии будет сообщать сведения правительству.
Над картой светился циферблат хронометра, разделённый на двадцать четыре часа. Когда стрелки показывали «пять ноль-ноль», на карте зажёгся отрезок маршрута. Из радиоузла сообщили о только что принятой радиограмме: «Борт СК. Находимся районе Калинина. Высота 4000 метров; полёт протекает нормально. Соколов».
Один из членов комиссии включил ток, осветил пройденный путь.
Крохотной частичкой извивающейся на карте тёмной ленты казался этот светящийся отрезок. Каким бесконечно длинным по сравнению с пройденным было расстояние, которое предстояло преодолеть!
За первые двадцать пять минут полёта «Кречет» прошёл полтораста километров. Путевая скорость около четырёхсот километров в час. Совсем не плохо для самолёта, который идёт с набором высоты! Когда она достигла пяти тысяч, командир корабля коротко приказал: «Надеть кислородные маски». Морозов тотчас же включил первую ступень турбокомпрессоров для обеспечения нормальной работы моторов.
Температура в отапливаемой пилотской кабине держалась в среднем на уровне 12-15 градусов. В лёгких замшевых рубашках лётчикам было удобно и нежарко.
Следя, чтобы режим полёта точно соответствовал графику, воздушный корабль на первом этапе пути вёл сам командир.
С высоты земля выглядела причудливой мозаикой в синевато-зелёных и жёлтых тонах. Освещённые утренним солнцем, проплывали внизу сёла, поля, леса. Самолёт подходил к Мурманску, когда из радиорубки вышел Рахимов. Он опустился на лёгкий складной стул, постучал согнутым пальцем по столу и, приподняв кислородную маску, шутливо потребовал:
– Человек, бутылку пива!
Морозов усмехнулся, достал из шкафчика термос с горячим чаем, налил кружку и подал его Юсупу:
– Пожалте, гражданин хороший «жигулёвское», со льда!
Рахимов, ловко левой рукой приподнимая маску, делал один-два глотка и успевал ещё выпалить тираду:
– Ты знаешь, дядя Костя, какая сейчас погода в Мурманске? Ветер десять баллов, видимости никакой. А здесь солнце светит вовсю. Скучно идти на большой высоте на пороге стратосферы. Никакого тебе беспокойства. Летишь спокойно, не болтает. То ли дело на малой высоте в плохую погоду! Идёшь бреющим, всё мелькает, того и гляди за колокольню заденешь или фабричную трубу свалишь. Интересно! А тут никакого риска: включи автопилот, покуривай да скучай.
– Это ты брось, – возразил Морозов, привычно управляясь с маской, – риск везде есть. Сам говоришь, в Мурманске шторм. Представляю, как море сейчас кипит, волны небось с трёхэтажный дом. Остановись моторы, ну и прощай белый свет. В шторм и клипербот не поможет.
– С такими мыслями, как у тебя, трудно.
– Это почему же?
– В технике сомневаешься.
– Если бы я не верил в технику и в лётчиков, то не летал бы вот уже двадцать пять лет да и с тобой сейчас бы не разговаривал. Может, тебе яичницу сделать?
– Спасибо. Я, пожалуй, сосну малость, а вы, товарищ проводник, в случае, если будет станция с буфетом, разбудите меня...
Рахимов повалился на койку. Лежать в резиновой маске можно было лишь на спине, лицом вверх.
На щите замигала оранжевая лампочка.
– Гришина вызывает командир. – Морозов включился в сеть.
Послышался голос Соколова:
– Александр Павлович, запиши радиограмму для Москвы: «Борт СК. Идём над Баренцевым морем. Внизу сплошная облачность. Путевая скорость шестьсот километров. Курс держим на маяк Рудольфа. Через три часа будем над Северным полюсом. Моторы работают отлично. Привет. Соколов».
Вспыхнула зелёная лампочка. Командир вызывал механика. Узнав, что Рахимов отдыхает, Соколов попросил чего-нибудь поесть. Прошло нервное возбуждение, вызванное проводами и нелёгким стартом, и лётчик почувствовал, что проголодался.
«Вот это техника! – думал Морозов, возясь с термосом. – Даже телефон! А давно ли мы были глухи и немы? Когда спасали челюскинцев, с каким трудом искали лагерь во льдах! Магнитный компас в высоких широтах врёт, а радио на самолётах не было. Летишь и смотришь вперёд, ищешь чёрный дым от костра... А теперь солнечный компас, радиокомпас... Нигде не потеряешься».
Он принёс Соколову кофе.
– Сижу вот и любуюсь небесными красотами, – приветливо сообщил лётчик. – Хорошо...
У Соколова было отличное настроение. И в самом деле, облаками под крылом самолёта нельзя было не залюбоваться. Своими очертаниями они напоминали заснеженные вершины фантастических гор. Казалось, самолёт идёт над пиками Кавказского хребта.
Стрелка высотомера перевалила за отметку «девять тысяч». Из радиорубки вышел Гришин с переносным баллоном кислорода и сел около стола. Морозов быстро присоединил шланг от переносного баллона к редуктору общей магистрали.
– Переносный кислород надо экономить!
– Да у нас его пять больших баллонов! – сказал штурман – Не жадничай!
– Где мы сейчас? –поинтересовался Морозов.
– Скоро Земля Франца-Иосифа. Бухта Тихая и остров Рудольфа сообщают: у них ясно.
Позавтракав, штурман решил проверить путевую скорость. Забыв отключить шланг, он сделал два шага, но воздухопровод его остановил.
– Что ты меня привязал! – воскликнул Гришин.
– Тихо! – Морозов с трудом сдерживал смех. – Сейчас я тебя освобожу, иди в свою конуру.
Облачность стала разжиженной, напоминающей утреннюю дымку. Исчезла белёсая пелена. Арктика во всём своём неповторимом величин предстала перед воздушными путниками. Совсем недавно Соколов и его товарищи взлетели с аэродрома, поросшего зелёной травой, а сейчас под ними всё было мертво, сковано холодом. Вокруг ослепительная белизна. Видны ледяные поля в трещинах, словно гигантская паутина. Среди нагромождения торосов возвышаются айсберги. Выглядят они несокрушимыми, а через год, а то и раньше, течение вынесет их в Гренландское море, и они исчезнут, растают в тёплой воде. Где-то в беспредельной заснеженной пустыне стоят несколько маленьких домиков. Здесь самоотверженно трудятся отважные полярники-зимовщики.
– Замечательный народ! Надо поприветствовать их, – сказал Юрий Александрович штурману.
Гришин послал тёплую радиограмму зимовщикам бухты Тихой. Тотчас же пришёл ответ: «Гордимся советскими орлами!»
Полёт шёл точно по графику; через два часа штурман доложил командиру, что «Кречет» находится над той географической точкой, в которой сходятся все земные меридианы.
В Москву ушло сообщение:
«Борт СК. 11 часов 15 минут по московскому. Всё в порядке. Под нами Северный полюс. Высота десять тысяч. Скорость шестьсот. Держим курс на Берингов пролив. Чувствуем себя отлично. Привет. Соколов, Рахимов, Гришин, Морозов».
В пилотскую кабину вошёл Рахимов.
– Принимай вахту, – Соколов уступил своё место.
Навстречу ему шагнул встревоженный механик.
– С кислородом что-то неладно! Первого баллона хватило лишь на пять часов. Когда я открыл второй баллон, давление было сто пятьдесят атмосфер, а сейчас подходит к нулю. Из положенных восьми часов прошло только три, и весь газ!
– Может, баллоны пропускают?
– Проверял, всё в порядке.
Морозов открыл третий баллон; стрелка манометра подскочила к цифре сто пятьдесят.
– Взгляните, – озабоченно сказал Морозов, – вроде всё в порядке. Так же вначале и с другими баллонами было, а потом... будем так расходовать кислород, нам и на половину пути не хватит.
– Да-а, – протянул Соколов, – выходит, приборы врут.
– Приборы все запломбированы, их проверяла комиссия и я. Могу поручиться, что всё было в полном порядке.
– Так в чём же дело? – спросил крайне обеспокоенный командир. – Манометры нам подменили, что ли?
– Быть этого не может!
– Посмотрим, на сколько хватит третьего баллона! А там будем решать.
– А что, если снизиться до семи тысяч метров и начать экономить кислород?
– Нечего нам мудрить, Костя, – решительно заявил командир, – будем лететь, пока хватит кислорода, тем более, ветер на этой высоте попутный. А потом снизимся на пять тысяч и пойдём домой.
– И это правильно, – протянул механик.
А Юсуп Рахимов в это время скучал в кресле. Воздух был прозрачен, видимость прекрасная. «Кречет» словно скользил в воздухе. Автопилот ровно вёл машину.
Внизу мелькало крошево битого льда. Однообразный и надоедливый пейзаж.
Изредка к пилоту обращался штурман:
– Два градуса вправо! Так держать!
И снова молчание да монотонный, убаюкивающий, как колыбельная песня, гул моторов.
Время от времени лётчик включал радиокомпас и, убедившись, что идёт правильно, выключал его.
Чтобы рассеять скуку, Рахимов взял сборник юмористических рассказов. Буквы начали прыгать, в глазах зарябило, и книга выпала из рук. И вдруг голос в шлемофоне заставил лётчика встрепенуться.
– Ты что, спишь, что ли?! – кричал Гришин. – Поверни ещё на один градус вправо! Так, хорошо! Смотри не спи!
Юсуп нажал кнопку сигнала.
– Дядя Костя, командир спит?
– Не знаю, – ответил Морозов, – лежит, отдыхает.
– Понимаешь, не могу... Так разморило, глаза сами закрываются.
– Кислород, – озабоченно сказал механик, – будь он проклят, расходуется прямо как деньги после получки.
...Радиограмма о том, что «Кречет» в пятнадцать часов тридцать минут по московскому времени миновал остров Врангеля была получена в штабе перелёта. Все не скрывали радости: стремительность полёта «Кречета» превзошла ожидания. Идя на высоте десяти тысяч метров, самолёт развил ещё невиданную скорость – шестьсот километров в час! Чуть ли не в три раза быстрее транспортных самолётов.
Светящаяся линия на карте всё больше и больше удлинялась. Радовался конструктор Киреев, безотлучно находившийся в штабе. Председатель комиссии по перелёту генерал Антонов с особым удовольствием передавал сводки в Кремль, охотно отвечал на звонки из редакций.
...Близко к полуночи Нина Михайловна Соколова подошла к дивану, на котором спала Катя, по-детски шепча что-то во сне. Подняла спустившуюся на пол золотистую косу, заботливо укутала девушку пледом.
Потом подошла к кроватке сына. Он, как всегда, разметался во сне. Ноги его лежали на подушке. Переложив мальчика, мать осторожно поцеловала его.
Закрыв дверь на балкон, чтобы не мешали автомобильные гудки, она включила радиоприёмник. Она сделала это вовремя. Диктор читал «Последние известия»:
«Только что мы получили сообщение из штаба по перелёту «Кречета». Длина пройденного пути – около одиннадцати тысяч километров. Началась вторая половина перелёта вдоль границ Советского Союза».
– Катя! – не удержалась Нина Михайловна. – Послушай, что говорят о наших!
– Я слушаю, – ответила девушка.
«Состояние экипажа бодрое, – продолжал диктор. – Материальная часть работает безотказно».
– Вот у них сейчас вторая половина перелёта, – задумчиво сказала Катя. – И у меня скоро начнётся вторая половина жизненного пути. Завтра мы их встретим, а послезавтра пойдём с Юсупом в ЗАГС. Кончилась моя девичья свобода...
– Жалеешь?
– Нет, очень люблю его!
К Камчатскому полуострову «Кречет» подошёл со стороны Олюторки, летя на прежней десятикилометровой высоте. Сквозь редкие облака начали просвечивать очертания сопки Корецкой, показался дымок Ключевского вулкана. С высоты хорошо был виден небольшой город на берегу бухты, а дальше, сливаясь с горизонтом, раскинулось море.
Петропавловск-на-Камчатке прошли ровно в двадцать часов по московскому времени.
Охотское море густо накрылось облаками. Изредка появлялись «окна», и тогда были видны огромные волны. Остались позади Сахалин и Хабаровск. Под крылом самолёта проплывали леса без конца и края – пышные зелёные шапки всех оттенков. Между зелёных сопок появились комьями тёмно-серые облака.
Чтобы самолёт сильным ветром не снесло на территорию Китая, штурман отклонился на север и настроился на Читинский радиомаяк. Он только успел передать свои координаты в Москву, как стремительно приблизился циклон. Грозовые тучи выросли перед самолётом.
Справа чуть светлело. Соколов решил обойти опасные облака, он предупредил штурмана, чтобы тот засёк время обхода и отметил на карте. Перекинувшись несколькими фразами с Рахимовым, Соколов повёл самолёт под облака.
Машину стало бросать из стороны в сторону.
Соколов и Рахимов вдвоём, вцепившись в штурвалы, стараясь действовать синхронно, изо всех сил парировали резкие броски. Самолёт кидало то влево, то вправо, да с такой силой, что казалось, вот-вот отвалятся крылья.
Сверкнула молния, озарив ярким светом «Кречет», и тогда стало видно, что дождь сплошной сеткой застилает стеклянный козырёк кабины. Через минуту-другую вокруг вспыхнули молнии, как разрывы зенитных снарядов. Болтало нещадно. Вдруг «Кречет» круто взмыл. Соколов убрал газ, но какая-то сила несла самолёт вверх. Лётчики поняли, что попали в восходящий воздушный поток. Дыхание у них стало тяжёлым, прерывистым. Гришин не выдержал, из носа у него хлынула кровь. Быстро надетая кислородная маска принесла облегчение.
Держать курс по магнитному компасу стало невозможно. Казалось, не будет конца этим дьявольским качелям. Температура за бортом всё понижалась, а в кабине лётчикам было жарко.
К счастью, как-то сразу стихла болтанка. Потухли молнии. Оборвалась чёрная туча, и внизу в провале показались зелёные сопки. Циклон остался позади.
Соколов облегчённо вздохнул и повёл машину один.
Штурман взглянул на циферблат хронометра: четыре часа по московскому, значит, внизу – десять часов утра по местному. Надо передавать очередную радиограмму в Москву. Точно сориентироваться нет времени!
Высота неуклонно уменьшалась: пять тысяч сто... четыре тысячи шестьсот...
...Гришин не успел передать в Москву короткое сообщение. Произошло что-то страшное, необъяснимое. Раздался глухой взрыв. Хвост самолёта резко бросило вправо, а левое крыло машины круто опустилось вниз. «Кречет» перешёл в штопор.
Соколов с огромным напряжением удержал машину.
В кабину ворвался испуганный Морозов. У него были опалены волосы и брови. Соколов это сразу заметил.
– Катастрофа! – кричал механик. – Взорвался запасной бензобак! Горим! Спасайтесь!
«Конец», – подумал лётчик и, не оставляя штурвал, закричал во всю силу лёгких:
– Оставить корабль!
Рахимов и Морозов успели надеть парашюты, и, открыв люки, один за другим бросились вниз.
– Оставить корабль! – не оборачиваясь, повторил команду Соколов. Но прыгать было уже поздно: прямо перед самолётом выросла сопка. Соколов дал полный газ и что есть силы рванул штурвал на себя. Машина свечой взмыла вверх. Сопку всё-таки удалось перескочить.
Гришин с огнетушителем в руках старался погасить пламя.
– Спасайся, Саша! – крикнул Соколов, уже сознавая, что спасения нет. Он заметил зелёную долину между сопок и интенсивно заставил самолёт скользнуть на крыло, рассчитывая попасть на поляну.
Моторы он выключил. Рассекая воздух, «Кречет» со свистом низко, над самой тайгой, мчался вперёд.
Только бы хватило площадки!
«Кречет» шёл прямо на опушку леса. Не выпуская шасси, Соколов стал прижимать фюзеляж к земле, чтобы затормозить движение машины. Рванув рычаг, он на всякий случай открыл фонарь пилотской кабины.
Высокие кусты секли самолёт. Травянистая пыль поднималась к небу. Толчок о кочку, и самолёт чуть взмыл вверх; Соколов увидел канаву. Сильный удар – и всё куда-то исчезло...
Оборванная на полуслове радиограмма вызвала в штабе тревогу. Медленно двигались стрелки часов, но не удлинялась световая нить на карте. Она прервалась.
Беспрерывно звонили телефоны. Что случилось? Почему нет сообщений о перелёте? Дежурный неуверенно ссылался на технические неполадки в передатчике «Кречета».
Нина Михайловна, Катя и жена Морозова, волнуясь, прибежали в штаб.
Антонов пригласил их в отдельную комнату и, пытаясь успокоить, уверил, что связь с самолётом скоро будет восстановлена.
– Если бы это было так, – грустно сказала Соколова. – Но что-то случилось с машиной. Сердце меня ещё никогда не обманывало. Вы, может быть, смеяться надо мной будете, но я всё-таки скажу: есть какая-то связь между близкими людьми на расстоянии. По какой-то особой волне мысль передаётся от человека к человеку... Помню, как я волновалась однажды во время полёта Юрия на Сахалин. И в самом деле, тогда произошла катастрофа. Муж потом рассказывал, что, когда земля была уже совсем близко, он мысленно прощался со мной. Чудом остался жив. А сейчас я тоже чувствую, что с ним случилось что-то...
...По указанию штаба перелёта сотни радиостанций, служебных и любительских, на разных волнах шарили в эфире, пытаясь поймать позывные пропавшей машины. Но среди множества звуков в эфире не было слышно голоса «Кречета».
С сопки было видно, как в низине несёт свои мутные, илистые воды широкий Амур. С реки же, направив даже самый сильный бинокль на сопку, заросшую густым сосняком, нельзя было заметить на ней ничего особенного. Сопка как сопка, ничем не отличавшаяся от соседних, может быть, чуточку повыше. А на самом деле на ней был построен небольшой посёлок. Разлапистые деревья маскировали домики пограничной заставы. Это была настоящая горная неприступная крепость, добраться до которой можно было лишь по единственной крутой тропинке, извивающейся среди могучих стволов по противоположному от реки склону. По этой труднопроходимой тропе в солнечное июньское утро шли люди; они тянули на верёвках упирающихся, напуганных «прогулкой» трёх небольших коров. Заранее предупреждённые часовые беспрепятственно пропустили необычных гостей. Их приближение было встречено разноголосым лаем четвероногих обитателей заставы. Служебные ищейки, забыв о своём «высшем собачьем образовании», заливались как простые дворняжки. Бойцы, чистившие лошадей, выбежали из конюшен, чтобы узнать в чём дело. К ним присоединились все пограничники, свободные от наряда.
Вышел из штабного домика и начальник пограничной комендатуры, на ходу застёгивая ремень портупеи, перекрещивающей гимнастёрку, плотно облегавшую его коренастую фигуру. Майор Серёгин от яркого солнца прищурил насмешливые глаза:
– Ну и симфония! Никогда здесь такой не слыхал, – улыбаясь, бросил он шедшему вслед за ним молодому командиру заставы. К переливчатому лаю собак и пронзительному ржанью коней примешивалось теперь басистое мычание коров, одолевших, наконец, тяжёлый подъём.
Серёгину всё было знакомо и привычно на безымянной сопке. Пять лет он прослужил здесь начальником заставы, прежде чем был назначен комендантом района. Теперь в его ведении находилось несколько таких застав. Но он чаще, чем в других подразделениях, бывал здесь. Участок государственной границы, который охраняли бойцы заставы, был самым трудным в округе и требовал особого внимания. И когда в комендатуру поступила тревожная метеорологическая сводка, предупреждающая о приближении очень сильного циклона, Серёгин, возглавив резервный отряд, отправился на хорошо знакомую заставу.
В ночь на восемнадцатое июня со стороны Китая пронёсся тайфун. Вдоль границы, по Амуру, бушевала страшная буря, с корнем вырывавшая столетние деревья. В горах произошли обвалы. Воды реки кипели, выбрасывая на берег брёвна, обломки рыбачьих лодок, оглушённую рыбу. Наступила непроглядная тьма – в небе ни звёздочки. Разбойничий посвист ветра, гул катящихся с сопок камней, стоны и рёв таёжных зверей... Трудно было пограничникам нести службу в эти сумасшедшие сутки. Но усиленные дозоры бдительно охраняли рубежи Родины. Особых происшествий не было.
Отряд Серёгина помог бойцам заставы привести в порядок контрольно-земляную полосу, исправить повреждённую ураганом сигнализацию, очистить от бурелома тропу.
Коровы, одолев сопку, замычали ещё громче, а лай собак, почувствовавших приближение чужих, перешёл в злобный вой.
Серёгин задержался около белой будки – жилища своего старого любимца Рекса. Рослая, красивая, широкогрудая овчарка, увидев прежнего хозяина, радостно заскулила. Передняя лапа пса была забинтована.
Серёгин, знавший, что Рекс, польстившись на зайца, махнул через проволочное заграждение и поранил себя, погладил любимца.
– Эх ты, глупый псина, – ласково говорил майор, разбинтовывая лапу собаки, – покажи свою царапину. Да она совсем зажила! Больше завязывать не надо. Считай себя опять в строю.
Рекс смотрел умными глазами на хозяина и бил хвостом по сухой земле.
Возле коров суетился высокий и грузный председатель таёжного колхоза «Красный пограничник».
С Серёгиным он встретился как с добрым, старым знакомым.
– Начальник! – крикнул он, отдуваясь. – Принимай подарок.
Серёгин прекрасно знал, что колхозники, которых с пограничниками связывала давняя дружба, собирались подарить заставе дойных коров, но решил сделать вид, что забыл об этом.
– Какой подарок? – с наигранным удивлением спросил он. – Опять нарушителя задержали?
– Пока никто не попался, – весело ответил председатель, – молочком солдат решили обеспечить.
– Хорош приятель, – усмехнулся Серёгин. – Пока я был на заставе, небось молоком нас не баловал. А стоило мне перевестись отсюда – и коров приволок.
– Вас нет, бойцы остались, – в тон ему ответил толстяк, – а комендатура – не дальняя застава. Оттуда рукой подать до нашей молочной фермы.
На зелёной лужайке около коров стояли девушки, разодетые и смущённые: уж очень балагурили окружившие их пограничники.
– Ну прямо костромские бурёнушки! – смеялся худой и высокий младший командир по прозвищу «Каланча», хлопая коров по бокам.
– Будут теперь у нас молочные реки и кисельные берега. Я доить учиться вот у этой курносой с кудряшками стану. Только у неё – она хорошо научит, сразу видно, – подхватил другой боец.
Предусмотрительный председатель привёл на заставу лучших доярок колхоза, чтобы они могли подучить бойцов уходу за коровами и дойке.
После короткого митинга гостей пригласили в столовую.
В разгар обеда к Серёгину подошёл дежурный и, наклонившись, прошептал ему на ухо:
– Товарищ майор! Получена на ваше имя срочная шифровка из Читы.
– Идите в штаб! – коротко приказал Серёгин и встал из-за стола.
Шифровка из штаба округа сообщала, что в ночь тайфуна иностранный самолёт углубился в небо над пограничной территорией и сбросил парашютный десант на советскую землю. Сколько спустилось диверсантов, не установлено. Одного парашютиста задержали геологи, он находится недалеко от заставы в поселковой милиции.
Серёгин отдёрнул шёлковую занавеску, закрывавшую карту пограничного района, висевшую на стене, и подошёл к ней вплотную (он был немного близорук). Майор сразу нашёл район реки Тунгир, где, как предполагала шифровка, в буквальном смысле «свалились с неба» непрошеные гости.
– Далеко, черти, забрались! – вслух сказал майор, хотя и был один в комнате.
Серёгин подвинул стул к карте, опустился на него и задумался. Кажется, понятно, куда они метили. И ночку выбрали подходящую... Поближе к золотым приискам сбросили этих прохвостов. Теперь вот ты, дорогой Серёгин, пойдёшь искать этих «друзей» в тайгу. Найдёшь ли их? Нелёгкое это дело. До сих пор ты ловил перебежчиков вблизи границы, далеко они от тебя не уходили, а теперь придётся отправиться на поиск в незнакомые места, где людей – раз-два, да и обчёлся. Но приказ есть приказ.
Встревоженный долгим отсутствием майора, командир заставы, извинившись перед гостями, тоже поспешил в штаб. Он застал Серёгина на стуле перед картой, майор был настолько углублён в свои мысли, что даже не повернул голову на звук шагов.
– Что случилось, Василий Иванович?
– Мы тут во время бури неплохо охраняли границу, а через нас летали иностранные самолёты. Кой-кого наши и прошляпили... На, читай.
– Хотел я дать ребятам сутки отдыха, да не выйдет, – рассуждал вслух Серёгин. – Прямо отсюда отправимся в тайгу. Маршрут уточню после допроса задержанного. Продуктов возьмём недели на две, нет, на три. Отдай распоряжение, чтобы всё подготовили. Отпустишь с нами Рекса и прикреплённого к нему собаковода. Где шифровальщик? Сейчас подготовлю донесение в округ.
Ровно через час отряд пограничников, ведя в поводу навьюченных лошадей, спускался по горной тропе.
До железной дороги отряд майора Серёгина добрался быстро. Дальше идти стало намного труднее. Тайга похожа и не похожа на обыкновенный лес. Когда впервые попадаешь сюда, то кажется, что какой-то сказочный великан собрал со всех окрестностей рощи, леса, сосновые боры, заросли кустарников и беспорядочно сдвинул их в кучу. Сделал он это неаккуратно, грубо, не беспокоясь о том, что соснам, елям, кедрам, лиственницам стало очень тесно, что некоторые из них вырваны с корнями, а другие переплелись ветками. И, хотя в тайге нет деревьев в пять обхватов, нет верхушек, при взгляде на которые кружится голова, она величественна и сурова.
Тайга – как море со вздыбленными застывшими зелёными волнами. Когда плывёшь по водному простору, кажется, никогда ему не будет конца и края; пробираешься по тайге и думается, что нет предела гигантской чаще, только одни перелётные птицы, вероятно, знают, когда путаница деревьев и кустов уступит место равнинам и горам. Взбираешься на холм в тщетной надежде увидеть впереди людское жильё или хотя бы поле, а взор твой примечает впереди другую покрытую лесом сопку, за ней третью, и так – до самого зубчатого горизонта.
По тайге даже в разгар лета трудно пробираться, а тут чуть ли не на каждом шагу нужно было преодолевать препятствия, воздвигнутые недавним ураганом. Пограничникам то и дело приходилось браться за топоры, прорубать себе путь в буреломе. Серёгин и его бойцы, ведя тяжело навьюченных лошадей, переправлялись по старым поваленным стволам, через таёжные ручьи и речки, переваливали через крутые сопки, когда их нельзя было обойти; настойчиво шли вперёд, выискивая тропы и всё время сверяя свой путь с дрожащей стрелкой компаса.
На вторые сутки отряд вышел в долину, окружённую лесистыми сопками. Вдоль берега реки не очень широкой, но достаточно глубокой для того, чтобы по ней ходили катера и небольшие баржи, выстроилось несколько десятков бревенчатых домиков приискового посёлка. В одном из них, внешне ничем не отличавшемся от других строений, находилось отделение милиции. Это была крепко срубленная пятистенная изба с крестьянским крытым двором; в нём стояли не коровы и овцы, а верховые лошади милиционеров.
Внутри домика всё было иначе, чем в обычных избах. Горницу делил пополам невысокий барьер. Перед ним – длинная скамья для посетителей, а позади – стол дежурного. Около него на стене – телефон старого образца, деревянный, с ручкой. В глубине темнел сейф, выстроились на стойке винтовки, висел засиженный мухами, с оторванным углом плакат – «Револьвер системы «Наган».
Сюда и направился Серёгин, как только устроил своих людей на отдых. Сам он, порядком уставший, ограничился лишь тем, что помылся у колодца по пояс. Отдыхать было некогда.
Совсем юный дежурный милиционер, держа в вытянутой руке карманное зеркальце, не спеша расчёсывал свой вьющийся льняной чуб, когда майор неслышно подошёл к барьеру. Подняв глаза на человека в сине-зелёной фуражке пограничника, милиционер вспыхнул оттого, что его застали за таким легкомысленным занятием, а заметив две «шпалы» на петлицах пришедшего, вытянулся по стойке «смирно».
Серёгин протянул дежурному своё удостоверение и очень обрадовался, узнав, что нарушитель находится ещё здесь в районной милиции и что только завтра за ним придёт катер из города.
Прежде чем допросить диверсанта, Серёгин решил осмотреть вещи, отобранные у него при задержании. Розовощёкий милиционер сразу стал очень серьёзным и важным, загромыхал связкой ключей и начал возиться у сейфа. Он достал оттуда брезентовый мешок и осторожно вытряхнул его содержимое на стол, покрытый пожелтевшей газетой. На столе появились аккуратно перевязанная пачка ассигнаций разного достоинства и горсть монет.
– Пять тысяч семьсот тридцать один рубль сорок девять копеек, – отчеканил по памяти милиционер. – Можете проверить!
– Зачем мне проверять, вот только посмотрю, нет ли фальшивых, – заметил Серёгин.
Он вытащил из пачки наугад новенькую хрустящую тридцатирублёвку и долго рассматривал её через лупу и на свет. Такому же тщательному осмотру был подвергнут червонец.
– Вроде настоящие, – сказал нерешительно Серёгин, – впрочем, экспертиза установит. – Он взял в руки большой восьмизарядный пистолет.
– Осторожно, заряжен! – вскрикнул милиционер.
– Не беспокойтесь, к оружию мы привычны, – усмехнулся Серёгин. Он ловко выбросил патрон из ствола.
– «Маузер!»–прочитал он вслух название. – Немецкая работа.
На столе лежали: карманный компас, новенький финский нож в кожаном чехле, наполовину опустошённая армейская фляжка со спиртом, тряпичный кисет с махоркой, коробок спичек с этикеткой «Храните свои деньги в сберкассе», записная книжка в клеёнчатой обложке производства «Мосполиграфа», огрызок чернильного карандаша. Пытливый взгляд пограничника сразу обратил внимание на то, что все вещи были советского производства и не могли вызвать никаких подозрений.
После того как были тщательно осмотрены паспорт с отметками о прописке в разных пунктах и воинский билет, показавшийся Серёгину подлинным, он спросил:
– А теперь приведите этого типа!
Милиционер с озабоченным видом запер на щеколду вход в помещение, расстегнул кобуру и неторопливо открыл большой замок, висевший на двери, которую Серёгин вначале не заметил.
Через минуту из этой двери вышел невысокий худощавый человек. Он остановился посреди комнаты, прищурив глаза от света: как видно, он долго находился в темноте. Задержанный, как и положено, держал руки за спиной. Милиционер стоял с наганом наготове.
Серёгин, бросив беглый взгляд на вошедшего, кивком головы указал на табурет. Задержанный сел, положив руки на колени. Он был одет в грязные, но новенькие сапоги, чёрные суконные брюки, такой же пиджак и выцветшую защитного цвета рубашку. Солдатский ремень лежал на столе вместе с другими отобранными вещами. Одежда его была такой же, как у множества советских людей, да и внешне он ничем не выделялся. Правильные черты давно небритого лица можно было даже назвать красивыми.
– Ваше имя, отчество, фамилия?
– Поликарпов Иван Сергеевич, – без запинки, охотно ответил диверсант.
– Год и место рождения?
– Тысяча девятьсот двенадцатый. Село Сушки, Кирицкого сельсовета, Пронинского района, Рязанской области.
Майор сверил ответы с записями в паспорте – всё совпадало.
– Хорошо вызубрил! – заметил он с лёгкой усмешкой.
– Служба такая! – неожиданно сказал задержанный и широко улыбнулся.
...Бывалому пограничнику не раз приходилось допрашивать нарушителей границы. Кто-кто, а он-то знал, что большинство изменников Родины – мелкие, ничтожные людишки, они дрожат за свою шкуру и превыше всего ставят своё благополучие. Подлость толкает их на измену. Ненасытная жажда «красивой жизни», якобы уготованной им после выполнения опасного задания, вдохновляет на рискованные авантюры. Но, как правило, при первой же неудаче они поднимают руки вверх, а потом дают легко показания. Редко попадаются яростно озлобленные враги, с такими бывает трудно. А у продажных гнилушек, вроде этого парня, который ёрзает сейчас на табуретке напротив Серёгина, всегда можно многое узнать. Так думал майор, начиная допрос, а тут – эта открытая и похоже что искренняя улыбка вроде бы перепутала все карты...
Служба такая! Ну и ответ! За ним простая наглость или ещё что-то? Серёгин насторожился и испытующе, снизу вверх, посмотрел на арестованного. Тот продолжал улыбаться.
– Позвольте поинтересоваться, какая это служба?
– Шпионско-диверсионная, – не моргнув глазом, ответил задержанный. – Опостылела она мне. Вы на эту липу не обращайте внимания, – он кивнул на паспорт, который продолжал держать в руках Серёгин. – Буду начистоту говорить. Только поверите ли мне?
– Мы правде всегда верим. После проверки, конечно.
Парень говорил взволнованно и быстро, словно торопился всё высказать, прежде чем его прервут. Серёгин, не задавая вопросов, внимательно слушал, время от времени делая пометки на лежавшем перед ним листке бумаги. И каждый раз, когда он брался за карандаш, задержанный вздрагивал и ещё больше убыстрял свою и так не очень связную речь.
Конечно, нарушителя границы звали не Поликарповым, а Романом Ефимовичем Кунько. Он был из семьи переселенцев с Украины, перебравшихся в конце прошлого века на просторы Восточной Сибири.
– Отсюда близко моя родная деревня, – говорил Кунько, – в Читинской области. Отец, мать там, опять же братья...
Совсем ещё молодого краснофлотца Романа Кунько тяжело ранило в бою на Халхин-Голе. В бессознательном состоянии раненого подобрали японцы. Кое-как его вылечили. Затем в концлагере самураи обратили внимание на молодого пленного. Кунько был завербован разведкой.
– Я легко согласился. Выхода не видел. Очень уж тянуло домой. Другого пути к возвращению на Родину не было. Думал: отправят ведь когда-нибудь на задание в Советский Союз...
– И там тебя примут с распростёртыми объятиями, погладят по головке – здравствуй, дорогой паинька-шпион! – не удержался от ехидной реплики Серёгин.
– Знал, на что шёл! – мрачно ответил Кунько. – Явился бы с повинной. Конечно, засудили бы. Получил бы по заслугам. Но всё же с Дальнего Севера ближе до дому, чем с японских островов.
Несостоявшийся диверсант подробно рассказывал, чему и как его учили в специальной школе в окрестностях Токио. Там преподавали и русские белогвардейцы, и японские и немецкие инструкторы-фашисты.
В ночь, когда бушевал ураган, с японского самолёта было сброшено на советскую территорию три парашютиста. Лететь было очень страшно – сильно болтало. Ещё страшней было спускаться на землю, где нельзя рассчитывать на гостеприимную встречу. Вымокли до нитки, и просохнуть негде было.
Фамилий двух диверсантов, тоже сброшенных с самолёта, Кунько не знал, хотя один из них учился вместе с ним в Токийской шпионской школе. Другого он даже в лицо не видел – на голове у того была густая сетка. Тот и им советовал заранее натянуть сетки, так как в Забайкальской тайге очень много злой мошкары.
– Всё рассказал, как на духу, – закончил Кунько и, ещё раз улыбнувшись, попросил папироску. – Знаю, проверять будете – всё точно, как в аптеке. Затаскают меня теперь по допросам. Ну, ничего – всё-таки дома.
Поражённый молодой милиционер, слушая рассказ нарушителя границы, стал совсем похож на подростка.
– Почему вы до сих пор никому не рассказали правду о себе? Хочу думать, что правду.
– Кому? – пожал плечами Кунько. – Девчонкам-геологам? Я сам вышел им навстречу, сам идиотским вопросом напросился, чтобы меня задержали. Но рассказать всё тем желторотым? Или вот этому чубатому? – Кунько кивнул в сторону милиционера.
Допрос затянулся далеко за полночь. Потом майор Серёгин писал протокол и донесение, а ранним утром, когда только просыпался посёлок, он во главе отряда вышел на поиски нарушителей границы, скрывавшихся, очевидно, где-то не так уж далеко отсюда, в тайге.
Скользкий ковёр прелой листвы пружинил под ногами. Отряд направлялся к тому квадрату, отмеченному на карте, в котором, как предполагал Серёгин, должны были скитаться диверсанты. Шли по сильно пересечённой местности. Подъёмы и спуски были то пологими, то такими крутыми, что у лошадей от напряжения дрожали ноги. Широко раздув ноздри, они тяжело и прерывисто дышали. Приходилось продвигаться не по прямой, а зигзагами. При обилии бурелома это было далеко не лёгкой задачей.
Двигались днём, не рискуя идти в темноте. Сумерки, как всегда в глухом лесу, наступили рано. Вверху, сквозь густую хвою, ещё виднелись кое-где клочки бледного неба, а внизу, на земле, уже ложились ночные тени. Серёгин, скрепя сердцем, дал приказ остановиться на бивуак. Тишину леса нарушили весёлые голоса людей, предвкушавших отдых. Рассёдлывали лошадей, готовили не то поздний обед, не то ранний ужин.
Ярко разгоревшийся костёр освещал выступавшие из темноты кусты и стволы деревьев, длинной колоннадой уходившие в глубь леса и сливавшиеся там с ночным мраком.
Ветви елей, у подножия которых расположились на отдых люди, то закрывали, то открывали тёмное, усеянное звёздами небо. Оно колыхалось от жара, рождённого костром, вместе с дымом. Спасительный дым! Костёр отгонял назойливую таёжную мошкару, люди могли свободно вздохнуть, откинув с головы марлевые сетки. По вечерам тучи мошкары носились по тайге. Стоило на секунду-другую поднять сетку, чтобы затянуться дымом папиросы, как беспощадный гнус набивался в уши, нос, рот. Как потом ни отплёвывайся, на зубах долго будут хрустеть противные насекомые.
Лучше всех чувствовал себя в тайге Рекс. Здесь, в лесу, для него было настоящее приволье. Пёс бежал впереди отряда и охотился в своё удовольствие. То спугнёт белку, то поймает зайчишку, то закусит длинноносым дупелем.
– Рекс снят у нас теперь с довольствия, – шутили бойцы.
...Отряд спустился в зелёную долину, поражавшую обилием цветов. Здесь росли ирисы разнообразных оттенков – от бледно-голубого до тёмно-фиолетового, желтел курослеп, поднимались из травы сиреневые колокольчики, ярко алела дикая гвоздика. Самый же диковинный цветок виднелся вдалеке, там, где за поляной, переходившей в большой овраг, начиналось редколесье. Он походил на гигантскую распустившуюся белую лилию. Добраться до неё было нелегко. Глубокий и широкий распадок с зацветшей водой, заросший по сторонам густым и колючим кустарником, преграждал путь.
Пройдя выемку, отряд приблизился к высоким сопкам. На одном из деревьев, более высоком, чем остальные, висел диковинный «цветок» – светлый серебристый парашют. Лямки его не доставали до земли, и, как видно, человеку нелегко было освободиться от парашюта. В двух местах порезал лямки и только после этого смог спрыгнуть.
Рекс, взятый на поводок своим «наставником», уверенно пошёл по следу.
Пограничники оставили лошадей под присмотром коневодов и, растянувшись цепочкой, двинулись за ищейкой.
Серёгин задержался у походной рации. Во время поисков отряд регулярно поддерживал радиосвязь с командованием пограничной зоны. На этот раз майор послал шифровку о том, что обнаружен след одного из нарушителей границы и он надеется, что тот далеко не уйдёт. Серёгин дольше обычного пробыл у аппарата. Штаб сообщил ему важную новость. Помимо поиска диверсантов прибавилось новое срочное и ответственное задание. Вытащив из планшета карту, майор задумчиво рассматривал её, делая на ней пометки. Потом он догнал бойцов.
Обойдя высокую сопку, пограничники углубились в густой смешанный хвойно-лиственный лес. Рекс, принюхиваясь к траве, так спешил вперёд, что проводник с трудом поспевал за ним. Ремённый поводок, прикреплённый к ошейнику пса, натягивался как тетива лука. Вдруг Рекс на мгновение замер. В лесной тишине подоспевшие бойцы отчётливо услышали шорох и стон не то человека, не то зверя. В тайге всегда можно встретиться с диким зверем, реже – с человеком. Зверь спасается от людей бегством, а если и бросается на них, то только когда его преследуют. Человек намного опаснее, особенно если он из «породы» тех, за которыми охотятся пограничники.
Щёлкнули затворы винтовок, и бойцы, вслед за Рексом, ринулись в колючие заросли. Ищейка остановилась на краю неглубокой ямы. Природа искусно замаскировала её пышно разросшимся узорчатым папоротником; немудрено, что человек не заметил естественной западни и свалился в неё.
Он лежал, раскинувшись на дне ямы, вытянув левую ногу, и тихо стонал. Лицо, повёрнутое к небу, представляло собой сплошное кровавое месиво, так искусал его таёжный гнус. Как видно, упав в яму, человек потерял сознание.
– Ишь, какую куртку напялил, – сказал один из бойцов, – замшевую!
– А где его шпионское барахло?
– Зарыл где-нибудь, известное дело, – авторитетно ответил Каланча. Длинноногий младший командир прыгнул в яму и, обшарив одежду диверсанта, убедился, что оружия у него нет. Сверхсрочник Клюев протянул ему заветную фляжку со спиртом, и Каланча, жадно облизнув свои губы, влил немного горячительной жидкости в рот человеку, лежавшему без сознания. Для этого он довольно бесцеремонно разжал его сомкнутые челюсти.
Спирт сделал своё дело. Человек открыл глаза.
Когда его поднимали из ямы, он, охнув от боли, тихо попросил:
– Осторожней, у меня нога сломана!
– Здорово тебя отделала мошкара, – сказал кто-то и зло добавил: –Так тебе и надо, рожа бандитская!
– Гнус умный, знает, кого есть, бандит ему всего слаще! – поддержал его всегда готовый позубоскалить Каланча.
– Какой же я бандит? – с недоумением спросил найденный в тайге человек. – Вы, вероятно, нас ищете?
– Именно вас, любезный, – поднимая сетку и закуривая папиросу, весело подтвердил Каланча. И тотчас же зычным голосом, чтобы ошарашить задержанного, крикнул:
– Сколько вас опустилось на нашу Советскую землю? Говори, гад!
– Двое, – ответил парашютист, – по приказанию командира мы покинули самолёт... Юсуп и я... Меня зовут Морозов... Я механик Морозов... Не понимаю, почему гад?
– Вот заливает, зараза, – не удержался от замечания всегда выдержанный Клюев.
Каланча, смекнув, что обнаружен не тот, кого они ищут, шагнул навстречу подоспевшему, наконец, командиру и вполголоса доложил ему о случившемся.
Серёгин в два прыжка очутился у лежащего на траве человека:
– Как вас зовут?
– Механиком Морозовым он себя называет, товарищ майор, – поспешил ответить Клюев.
– Морозовым?! – возбуждённо переспросил Серёгин. – Вы Морозов? Я только что получил приказ вас искать, а вы сами нашлись, – радостно сказал майор, пожимая руку механику. – Товарищ Шмаков, – распорядился он, – бегом к лошадям, достаньте из аптечки мазь Болотова – и обратно... А вам, товарищ Клюев, надо срочно установить палатку.
Отдав распоряжения, Серёгин спросил Морозова:
– А где самолёт и ваши товарищи?
– Загорелась машина в воздухе, – грустно произнёс механик. – Запасной бак взорвался. Командир и штурман, наверное, погибли... Со мной вместе прыгнул второй пилот Юсуп Рахимов. Он раньше меня открыл парашют, и его ветром понесло между сопок. Скитается небось где-нибудь поблизости.
– Мы постараемся его найти, – успокоил механика майор и тут же сам себя поправил: – Обязательно найдём! Можете не волноваться за товарища.
Бойцы, не понимая, в чём дело, молча стояли вокруг своего командира и спасённого ими человека. Рекс лежал тут же. Он недоумевал, почему хозяин так ласково говорит с тем, по следу которого Рекс привёл сюда людей. Ничего подобного ещё не случалось в его практике ищейки на пограничной заставе. На всякий случай умный пёс не сводил глаз с незнакомца и тихим, но злобным рычанием выражал своё неодобрение к нарушению обычных правил.
– Вот блокнот и карандаш. Вы сами напишете донесение в Москву или продиктуете нам? – спросил майор.
– Сам! – коротко ответил Морозов. Он попытался приподняться, но, вскрикнув от боли, упал на траву. – Нога, проклятая нога!
– Что с вами? – забеспокоился Серёгин.
– Сломал ногу, когда освобождался от парашюта и рухнул с дерева; еле брёл. Да ещё в яму свалился. Думал: конец пришёл. Если бы не вы – пропал бы!
– Разрешите осмотреть вашу ногу, – предложил Серёгин. – Я немножко в этом деле разбираюсь. Курсы Красного креста когда-то кончил. Доктор я, конечно, липовый, но смогу узнать, нужно ли настоящего врача вызывать.
С Морозова осторожно сняли брюки, раны не было заметно, но колено сильно опухло.
Серёгин ощупал ногу и, чуть улыбнувшись, сказал:
– Сам вас вылечу. Нога у вас не сломана, а только вывихнута.
Он знал: надо действовать сейчас же, энергично. И Морозов не успел опомниться, как Серёгин резко рванул его ногу. Одновременно раздались хруст в колене и стон механика.
– Вот и всё, а вы боялись, – пошутил майор. – Часа через три вам будет совсем легко.
После «операции» на лице Морозова появилась испарина. Кто-то подал ему чистый носовой платок. Он вытер влажный лоб и попросил:
– Дайте, пожалуйста, бумагу, буду сочинять радиограмму.
Быстро сгущались сумерки. Запылал костёр, и при дрожащем свете его пламени Морозов сосредоточенно дописывал донесение. Тем временем майор беседовал с бойцами.
– Тяжело говорить об этом, товарищи. Перелёт вокруг границ нашей Родины, совершаемый известным лётчиком Соколовым и его друзьями, окончился катастрофой. Из штаба сообщают, что последняя радиограмма с борта самолёта оборвалась на полуслове. По всем данным самолёт в это время находился в районе Могочи. В посёлке ясно слышали, как в облаках, совсем низко, ревели моторы. Дальше по маршруту ни в одном населённом пункте не видели и не слышали самолёта. Впрочем, мы теперь знаем, что этого и не могло быть. Самолёт упал где-то недалеко от нас. Правительство дало указание лётчикам Забайкальского округа, пограничникам, партийным, общественным организациям принять участие в поисках «Кречета». Приказ такой получили и мы и уже, по счастливой случайности, выполнили часть задания. Надеюсь, что доведём поиск до конца. Одновременно будем ловить нарушителей.
...Через несколько минут радиоволны донесли до Читы, а затем до московского Кремля печальную весть о катастрофе самолёта в небе над тайгой.
Чуть забрезжил рассвет, как отряд вновь вышел на поиски.
По распоряжению Серёгина с одной из лошадей сняли вьюки, она была осёдлана, и Морозов взгромоздился на неё. У механика ещё побаливала нога и зудело лицо, хотя мазь Болотова в самом деле оказалась чудодейственной.
Вскоре в небе показались самолёты; они шли парами и тройками на небольшой высоте.
– Летают! – сказал Морозов, провожая взглядом самолёты. – Значит, ещё не нашли машину. Ищут.
По мнению бортмеханика, «Кречет» упал за высокой конусообразной сопкой, видневшейся впереди.
– До неё километров тридцать, а то и поболе, – заметил Серёгин. – За день по такой местности не дойти!
– Так далеко? – усомнился Морозов. – Кажется, что мы у самого подножия стоим. Я уверен, что самолёт рухнул за горой. Соколов не мог далеко улететь на горящей машине.
Пограничники, растянувшись цепочкой метров на четыреста вширь, тщательно «прочёсывали» тайгу. Шли медленно, осматривая каждую кочку, заглядывая в каждую яму, спускались в каждый овраг. Рекс носился впереди, спугивая птиц и зверюшек.
Наступили сумерки, но ни самолёт, ни второй его пилот не были обнаружены.
Весь следующий день ушёл на обследование горы и не дал никаких результатов.
Самолёты, как и накануне, на бреющем полёте носились над тайгой.
Морозов с каждым часом становился всё мрачней и раздражительней, хотя нога у него совсем перестала болеть и он уже не ехал верхом, а шёл в цепи с бойцами.
– Пока мы его ищем, Юсуп умрёт с голоду, – жаловался механик майору. – А может быть, он лежит где-нибудь поблизости, раненый, беспомощный?
– Мы делаем всё возможное, – отвечал ему Серёгин. – Найти человека в тайге так же трудно, как иголку в стоге сена. Но бывает – находят и иголку... Когда это очень нужно!
В одном из бесчисленных оврагов были обнаружены клочья разорванного парашюта. Не стоило большого труда выяснить, в какую сторону ушёл парашютист. Рекс, старательно обнюхав клочья серебристой ткани, взял след. До захода солнца оставалось часа два. Нельзя было терять ни минуты. Морозов еле поспевал за Серёгиным и его бойцами, сразу забывшими про усталость.
Пёс петлял между деревьями. Временами он останавливался, и пограничники убеждались по еле заметным признакам, что на этом месте отдыхал человек.
След привёл к маленькому озерку. На противоположном берегу его поднимался к серому небу дымок от костра.
– Осторожно, – предупредил майор. – Это может быть не лётчик, а диверсант, которого, кстати сказать, нам тоже надо найти. Двигаться бесшумно! Приготовить оружие!
Собака ступала так же осторожно и тихо, как и люди. Озерко обошли с правой стороны и подошли сзади к человеку, сидевшему на корточках перед костром. На голову его была натянута голубая трикотажная рубашка. Одет он был в такую же замшевую куртку, как и Морозов. Заслышав хруст валежника, человек вскочил, стряхнул с головы рубашку, и стало видно его обросшее иссиня-чёрной щетиной исхудалое лицо с ввалившимися реками и несколько выдающимися скулами, большие, чуть скошенные мутные глаза.
Майор шагнул вперёд:
– Товарищ Рахимов?
Человек от неожиданности вздрогнул, но тотчас же, взяв себя в руки, спокойно ответил:
– Да, я Рахимов!
Лётчик опустил перочинный нож с насаженной на остриё лягушкой и улыбнулся совсем детской, открытой и подкупающей улыбкой.
– Как говорится, на обед пичужке довольно и мушки... А мне – лягушки. Вот собрался закусить.
– Закусить мы найдём что-нибудь повкуснее, – улыбнулся в свою очередь Серёгин. – Мы вас давно уже...
Окончить фразу не дал ему подоспевший Морозов. С радостным криком: Юсуп! Юсуп! – он бросился к лётчику.
– Азиз дустим – любезный друг! – в свою очередь крикнул Рахимов.
Друзья расцеловались. Затем Морозов, чуть оттолкнув от себя Рахимова, придирчиво осмотрел его:
– Живой! Здоровый! Правда, хорош! Ничего не скажешь!
– Ну, знаешь, с тебя сейчас тоже только портрет писать! Впрочем, как говорят: «Халат лучше новый, а друг старый». У вас поесть чего найдётся? Во сне и то всё время видел чайхану на старом ташкентском базаре; там плов замечательный, а шашлык какой! Дайте пожевать!
После короткой остановки, во время которой Рахимова накормили жидкой кашицей (больше ничего нельзя было дать для начала изголодавшемуся человеку), поисковый отряд к полудню вышел на поляну, заросшую сочной травой и багряными цветами сараны. Поляна была такая круглая, словно природа пользовалась при её создании циркулем.
Только что полученная радиограмма из штаба уведомила, что Москва выносит всей группе благодарность и предписывает продолжать поиски самолёта.
– Нам в помощь пришлют «У-2», – сказал майор Рахимову.
– Когда нет скакуна, то и битюг пригодится.
– Я думаю, на этой вот поляне подходящее место для базы, – продолжал Серёгин. – Для лошадей тут корм хороший. Как вы считаете, можно здесь подготовить площадку для приёма самолёта? Отсюда и начнём обследовать район во всех направлениях, километров на сто в глубину. Товарищей ваших найдём обязательно.
– Разве скоро найдёшь в таких дебрях, – проворчал Морозов. – Неужели погибли? – сказал он и сам возразил себе: – Нет, я уверен, Соколов спасся; такой смелый человек и такой опытный лётчик! В каких только перелётах не бывал. Пятнадцать лет я с ним летаю.
– Чудес не бывает, – тихо заметил Рахимов.
– Бывают! В авиации бывают! – запальчиво возразил механик. – Сам знаешь!
Рахимов взял у майора карту и сосредоточенно стал её рассматривать:
– Вы правы, товарищ Серёгин. Именно здесь мы найдём машину, или... или то, что от неё осталось. Дальше этих мест Соколов не мог дотянуть.
Хотя нещадно палило солнце, в долине не тревожили комары и мошкара. Гнус остался позади, в густых кустарниках.
Рахимов и Морозов, с разрешения Серёгина, взяв по винтовке, отправились бродить вокруг долины.
– Может, козу какую подстрелим для шашлыка, – как бы невзначай сказал, улыбаясь, лётчик.
Они пересекли долину и несколько углубились в чащу. К обычным лесным запахам смолистой хвои и прелой листвы здесь примешивался какой-то неприятный, сладковатый душок.
– Дохлятиной пованивает, – сказал Рахимов.
– Охотник, вероятно, ободрал зверька, а тушку бросил, – высказал предположение Морозов.
– Промысловики в такую глушь не заходят. Да и сейчас пушные звери линяют, добывать их нет смысла.
– Я не охотник, откуда мне знать, кого и когда можно бить. Я только знаю, если на меня нападёт медведь, я не задумываясь его шлёпну.
Ветерок, дувший из глубины леса, доносил всё усиливающийся противно-приторный запах.
За кустами послышалась какая-то возня и чавканье, или это только показалось?
Друзья раздвинули колючие ветки.
– Тише! – остановил механика Рахимов. – Видишь, собаки и здоровые какие! Больше Рекса. Откуда они тут взялись?
– Да ведь это волки! – прошептал Морозов, схватив за руку товарища. – Матёрые!
Рахимов вскинул винтовку, но выстрелить не успел: два волка скачками скрылись за деревьями.
– Ты что, хотел стрелять? – с усмешкой спросил Морозов.
– А как ты думал!
– Охота ведь сейчас запрещена. Волки линяют! – поддел лётчика механик. – Пойдём лучше.
– Пойдём посмотрим, чем они там закусывали?
За кустами лежал бурый медведь. Волки, как видно, давно уже тут пировали. Смердело так, что друзья поспешили убраться восвояси.
Когда лётчики вернулись без трофеев с охоты, Серёгин в шутку спросил:
– Посылать бойцов за козами? Столько настреляли, что сами не донесли!
– Ничего, кроме дохлого медведя да пары волков, не встретили, – буркнул Морозов.
– Медведь? Волки? – заинтересовался майор. – Где вы их видели?
– А вот на той стороне! – Морозов махнул рукой.
– Медведь старый или молодой?
– Раз издох, значит, старый.
– А может, его застрелили?
– Если застрелили, то шкуру бы сняли, – заметил Рахимов.
– Ну, это как сказать, – ответил Серёгин. – Пойдёмте, посмотрим.
– Если это вам доставит удовольствие.
– Есть серьёзная причина, – сказал майор. – Мы, пограничники, обязаны не оставлять без внимания ни одной мелочи. Может быть, человек, обороняясь, убил медведя? Не исключается, что это были ваши товарищи лётчики. А возможно, и те диверсанты, которых мы ищем.
Бойцы повернули медвежью тушу. Серёгин превратился на время в патологоанатома. Остро отточенной финкой он долго кромсал голову зверя и с радостным возгласом извлёк из неё пулю.
Другую пулю нашёл старшина. Он достал её из земли в том месте, на котором лежал зверь.
– Вот видите, совсем не зря мы сюда пришли, – сказал Серёгин, показывая две пули. – Калибр «8,45». Не из нашего пистолета стреляли, а из заграничного. Медведь совсем молодой и был завидного здоровья. Убили его выстрелом в голову, второй раз стреляли для страховки, когда зверь повалился. Пуля прошла насквозь и углубилась в землю. У товарища Соколова был какой пистолет?
– «ТТ» –в один голос ответили Морозов и Рахимов. – Но он во время пожара висел в пилотской рубке.
– Значит, стрелял диверсант.
– А вы можете определить, когда это случилось? – спросил крайне заинтересованный Рахимов.
– Судя по тому, как разложился труп, – неделю или дней пять тому назад. Нелегко найти след.
– Теперь даже и Рекс не поможет – след выветрился, – заметил Клюев.
– Важно, что мы на правильном пути, – уверенно сказал Серёгин. – Диверсант тут был, это факт, – и, немного подумав, добавил: – Что ж, будем искать, а сейчас нужно выяснить, откуда он пришёл сюда и куда направился, а также зафиксировать точно след. Товарищ Клюев, возьмите в помощь Шмакова и ещё двух бойцов, обследуйте всё вокруг.
– Есть, товарищ майор, – ответил сверхсрочник, – будет сделано. – Разрешите, на всякий случай, взять с собой Рекса.
Вскоре послышалось урчание авиационного мотора.
– Летит! – закричал механик Морозов. – «У-2» летит! – В долине уже горели три костра, указывая место посадки.
Через полчаса лётчик Рахимов пошёл в качестве наблюдателя в первый разведывательный полёт.
Район, где должны производиться поиски, был разбит на секторы. Решили, что над каждым участком лётчик будет летать так же, как при опылении лесов или полей: на высоте в пятьдесят-сто метров.
Первый двухчасовой полёт ничего не дал. Во втором полёте наблюдателем был Морозов. Хотя время уже подходило к вечеру, но им повезло: километрах в двух, за большими зарослями, они нашли поляну гораздо большую, чем та, с которой поднялись. «Отсюда «Ли-2» свободно может взлететь», – подумал Морозов.
На четвёртом заходе лётчик и механик одновременно увидели пепелище. Механик попросил пилота покружиться над пожарищем.
– А вдруг мы увидим командира и штурмана!
Надежды не оправдались.
Кругом ни одной живой души.
Вернувшись, бледный, взволнованный Морозов вышел из машины и крепко сжал руку Рахимова.
– Мужайся, Юсуп! Они погибли. Только что видел остатки самолёта.
– Где? – всё, что мог произнести лётчик.
– Отсюда километра два-три, сейчас пойдём.
Серёгин и Морозов шли впереди, освещая путь карманными фонарями. Люди приблизились к куче обгоревшего металла и пепла, к тому, что совсем недавно было краснокрылым красавцем самолётом.
Приблизились пограничники. Все стояли молча, сняв фуражки.
Морозов впился глазами в груду скрюченных металлических обломков, стараясь разглядеть в них знакомые детали машины, которую он так хорошо знал и любил, и вдруг вскрикнул:
– Вон там – рука!
Чёрная обугленная рука с растопыренными пальцами торчала из кучи пепла.
– Утешать трудно и не нужно, – тихо сказал Серёгин. – Все мы разделяем ваше горе.
На рассвете приступили к работе. Из-под обломков извлекли два совершенно обугленных трупа и бережно положили их чуть поодаль на траву.
Пограничники стали на траурную вахту у тел лётчика Соколова и штурмана Гришина.
Обширная поляна, на которой сгорел «Кречет», в эти дни превратилась в аэродром. То и дело опускались и поднимались зелёные, похожие на стрекоз, У-2. Из Москвы прилетели два больших транспортных самолёта. На них прибыли члены комиссии по перелёту обследовать на месте причины катастрофы. Доставили в тайгу цинковые гробы. В них запаяли тела погибших.
Воздушные корабли поднялись в воздух и взяли курс на запад. Простившись с пограничниками, улетели Рахимов и Морозов. Бойцы стояли молча на старте, провожая глазами самолёты, пока чёрные точки не растворились в небе.
Одно задание выполнено: потерпевшие аварию лётчики, живые и мёртвые, отправлены в Москву. Теперь надо все силы бросить на поиски диверсантов. По их следу по приказу майора идёт поисковая группа во главе со сверхсрочником Клюевым. Она отправилась сразу же после того, как был найден сгоревший «Кречет». И пока Серёгин с оставшимися бойцами находились на месте аварии, наверное, уже ушла на порядочное расстояние, если только не потеряла след.
«Сверхсрочник в разведке не новичок», – думал Серёгин, вспоминая обстоятельный доклад Клюева, сделанный им ещё до прибытия самолётов. Он обследовал поляну, на которой нашли остатки «Кречета», и её окрестности.
Невысохшая после ливня трава кое-где сохранила отпечатки примявших её ног. На муравьиных кучках отчётливо были видны оттиски подошв.
– Человек, убивший медведя, – докладывал Клюев, – сначала шёл ровным шагом, потом остановился, вдруг сорвался и что есть духу бросился к самолёту.
– Может быть, человек увидел пожар и побежал, чтобы спасти кого? – спросил Серёгин.
– Вполне возможно, – согласился Клюев. – След, оставленный грубым сапогом, примерно сорок третьего размера, тут у пожарища исчезает. И, что странно, откуда-то появляется другой человек. Этот носит сапоги сорокового – сорок первого номера. Ошибки быть не может, следы совсем разные. Не только размер и форма подошвы другие, но и походка. Один ходит тяжело, глубоко вдавливает ногу в землю, это особенно отчётливо видно по оттискам на муравьиной куче, другой ступает легко. Мы, конечно, засняли все эти следы. Должно быть, нарушитель границы опустился где-то поблизости.
– А где же парашют? – перебил старшину Серёгин.
– В том-то и дело, что всё вокруг обшарили, а парашюта не нашли.
– Таинственная история! – чуть улыбнувшись, сказал майор.
– И поведение этого парашютиста довольно странное, – продолжал Клюев. – Как видно, он не спешил уходить отсюда. Сколько он провёл здесь времени, установить трудно. Но, очевидно, он упал и лежал около сгоревшего самолёта, потом обошёл его.
– Ну, предположим, – думал Серёгин, – что этот неизвестный пока нам человек переобулся, сменил тяжёлые сапоги на более лёгкие. Это ничего, что обувь разного размера – яловые сапоги всегда натягивают на портянки, поэтому их выбирают побольше, посвободней. Но зачем он стал менять сапоги? Тайга не асфальтированная улица, по которой хочется прогуляться в тонких хромовых сапогах! Здесь куда удобней передвигаться в грубой, прочной обуви. К тому же нарушитель, прыгая с парашютом, вряд ли захватил с собой целый гардероб. Даже если бы в его вещевом мешке была запасная пара сапог, он приберёг бы её для города. Молодец Клюев! Обратил внимание на то, что человек в больших сапогах ступал, широко расставляя ноги, носками внутрь, а у хозяина сапог сорок первого размера – носки смотрели в стороны и шаг был поменьше. Конечно, здесь побывал не один человек, а двое. Откуда они взялись и куда делись?
Если допустить, что оба человека спустились с неба, а эта версия была наиболее вероятной, то куда же всё-таки девались их парашюты? Неужели сумели так ловко спрятать, что бывалым пограничникам не удалось их найти? А может быть, сожгли на костре? Но в таком случае остались бы металлические кольца, крепления строп? Странно всё, очень странно. Два человека топтались на небольшом участке, по соседству друг с другом, но, как видно, не встретились. Во всяком случае следов двух людей рядом нигде не было видно. И вообще хозяин сапог сорок третьего размера дошёл до пепелища и исчез. Словно испарился в воздухе. Конечно, трава – не топкая глина, следа долго не сохраняет, и вполне возможно, что отпечатки подошв больших сапог снова появятся где-нибудь дальше в тайге. Всё возможно. Вот ведь путь человека в обуви сорок первого размера удалось восстановить от самолёта до убитого медведя. За ним идёт сейчас Клюев с его группой. От них всё сейчас зависит. Только настойчиво доведённый до конца поиск даст возможность расшифровать эти загадочные следы.
Надо скорей идти за клюевской группой. Вероятно, диверсанты недалеко. И как только самолёты скрылись из вида, майор Серёгин дал приказание немедленно свёртывать лагерь.
Кто мог рассказать о том, что произошло в тайге, когда горящий самолёт, оставляя, как комета, огненный след в небе, врезался в землю? С ветки сорвался ворон и тяжело полетел посмотреть, не будет ли какой добычи! Порыв сильного ветра отбросил его в сторону, и он исчез в ближнем ущелье. Тетерев с одного холма пытался перелететь на другой, но, сделав небольшой круг, вернулся обратно. Только ворон и тетерев видели, как самолёт ткнулся в край выемки на лесной поляне и задрал вверх хвост. Из машины выбросило человека. Только они видели, как второй человек упёрся руками в дверь, но его что-то ударило в спину, и он со стоном свалился в пилотскую кабину. Придавленный обломками, он тщетно пытался выбраться. Только они видели, как откуда ни возьмись выскочил из леса третий человек и подбежал к горящему самолёту. Человек этот, видимо, был не робкого десятка. Пренебрегая опасностью, он стремительно нырнул в разрушенную кабину, обхватил стонавшего лётчика за талию и стал тащить его наружу.
Огонь перекинулся на искорёженные крылья самолёта, а в них – бензин! Человек так и не успел вытащить потерпевшего. Вскинулся огненный фонтан, за ним другой; взорвались бензиновые баки в крыльях. Обломки самолёта вспыхнули, словно смоляной факел. Сильный ветер накрыл пламенем кабину и людей. Столб чёрного дыма взметнулся в хмурое небо; дым, гонимый ветром по долине, по неровной щетинистой земле, задевая деревья, поднялся выше сопок и слился с тучами.
Снова стало тихо и безлюдно.
Крупные холодные капли воды смешивались на лице со струйками крови. Проливной дождь привёл Соколова в чувство. Некоторое время лётчик неподвижно лежал, бездумно глядя на густые тёмно-серые облака, опускавшиеся всё ниже и ниже. Сильно болела голова. Тошнило. Во всём теле было ощущение странной размягчённости.
Соколов смутно вспомнил, как сажал горящий самолёт, как боялся врезаться в лес.
«Где сейчас Гришин? Где штурман? Он до последней минуты боролся с огнём на «Кречете»... Неужели погиб?»
– Саша! Гришин! – Лётчик пытался крикнуть, но только хриплый стон вырывался из его пересохшего горла.
Сгоряча Соколов вскочил на ноги и обошёл вокруг пепелища – груды сгоревшего и расплавленного металла, всё, что осталось от замечательного, может быть единственного в мире по своим лётным качествам, самолёта.
«Нет Гришина. Значит, штурман ушёл в тайгу. Надо догнать его во что бы то ни стало.» Соколов шагнул в чащу. Он шёл, не замечая пути, и время от времени звал хриплым голосом:
«Саша! Саша!»
Потом закружилась отяжелевшая голова, и он как подкошенный упал в траву.
Когда лётчик очнулся, он сперва ощутил только запахи леса. Казалось, все другие чувства, кроме обоняния, исчезли. Пахло так, как только может пахнуть в лесу после сильного дождя – мокрыми листьями, грибами. Пахли какие-то цветы, которые источают душистый аромат лишь в сырую погоду. Он открыл глаза и ничего не увидел в ночной темноте. Тьма была глубокой и тяжёлой и так близко надвигалась сверху и с боков, точно хотела задушить. Как ни напрягал Соколов зрение, он не мог различить даже силуэты деревьев. До длинных узловатых корней одного дерева он дотронулся рукой, но не увидел его. Тогда стал осторожно и внимательно ощупывать свою голову, лицо, шею, плечи. Кроме царапин и ссадин, пальцы ничего не обнаружили. Ран и открытых переломов, кажется, не было. Так почему же так болит голова и тело обессилело? Где-то в глубине сознания бьётся что-то тревожное, требующее решительного и смелого поступка, но даже встать на ноги нельзя. Соколов попытался передвигаться на четвереньках, но это вызвало нестерпимую боль. Скатившись не то в яму, не то в овражек, он с облегчением вытянулся и забылся мучительным сном.
Сколько он так пролежал, Соколов не знал. Он озирался по сторонам, не понимая, где находится, и каждый раз, когда поворачивал голову, резкая болевая волна с силой ударяла в виски и лоб, но он всё-таки огляделся. Над его головой густо переплетались ветки, образуя плотный свод. Он лежал в неглубокой выемке, похожей на днище большого длинного гроба. И воздух в этом естественном гробу был неподвижен, сдавлен, как будто им никто не дышал, и тишина как в могиле. Соколов слышал только нервное биение своего сердца, и в голове его непрестанно звенело. Гнус облепил его лицо, шею – он не замечал этого. Человеку казалось, что он уже наполовину умер.
Это ощущение не прошло и с рассветом.
День, два, а может и больше, Соколов то лежал, то бесцельно брёл куда-то. Голова его была будто налита свинцом. Его кружило по лесу, то и дело валило в траву. Но вот сознание стало возвращаться. Соколов сел на кочку, вытянув ноги, прислонившись спиной к дереву, и силился вспомнить, что с ним произошло, понять, где он находится. Кажется, вот он держит в руках штурвал «Кречета»! Неожиданно перед его глазами мелькнуло пламя, раздался свист стремительного снижения, возникла фигура Гришина с огнетушителем в руках, и постепенно Соколов вспомнил всё, вспомнил... Он вскочил на ноги и спотыкаясь пошёл, как ему казалось, к самолёту. Сделал несколько шагов и замер – куда он идёт?
Наступили сумерки. Сразу стало темно, и лётчик залез в густой кустарник; ему казалось, он будет там в безопасности, но мошкара залепила лицо и руки – не стало сил терпеть. Сквозь переплетение ветвей сочился лунный свет. Соколов решил забраться на дерево – от зверя спасение и мошкары будет меньше.
Устроившись поудобней на разлапистой ветке и приложив ко рту рупором ладони, он громко закричал. Расчёт на то, что его услышат товарищи, если они где-то неподалёку, конечно, не оправдался.
Эхо разнесло и многократно повторило его голос.
Чутко прислушивался Соколов к ночным звукам. Ухнет филин, завоет какой-то неведомый зверь, захрустит валежник под чьими-то тяжёлыми шагами... Ночь полна звуков, незнакомых и тревожных. Снова и снова кричит человек во тьму:
– Ого-го-го!
Ответа нет...
Вскоре после рассвета Соколов не столько услышал, сколько ощутил всем своим дрожащим телом нарастающий гул моторов. В небе показались две военные машины, летевшие примерно в километре друг от друга.
Воздушные разведчики долго кружились, то снижаясь до самых сопок, то взмывая ввысь, пока не скрылись за горизонтом.
Обнаружить сгоревший самолёт и одного человека в тайге очень трудно, почти невозможно, а Соколов был бессилен дать о себе знать.
Во многих переделках бывал Соколов, но в таком отчаянном положении очутился, пожалуй, впервые. Один, больной, в тайге, в неведомом месте. Определить точку, где произошла авария, он не мог: под рукой никаких приборов, даже простейшего компаса нет.
Соколов взглянул на часы. Секундная стрелка с разбитым вдребезги стеклом была неподвижна. Он приложил часы к уху – не тикают. Может быть, забыл завести? Нет, пружина накручена до отказа.
Сколько крайне нужных сейчас вещей погибло в огне! Даже пистолет остался в кабине. А как бы пригодилось оружие в тайге. Хорошо ещё, что на поясном ремне висит кожаный футляр и в нём финский нож.
Соколов, в который раз, сам себе не доверяя, – а вдруг что-нибудь пропустил! – обшарил свои карманы, но нашёл лишь расчёску да нетронутую плитку шоколада «Золотой ярлык». Вот это ценная находка! Если экономно его расходовать, хватит на несколько дней.
Соколов вспомнил, что он давно не ел. Сорвал лилово-золотистую обёртку с плитки шоколада, отломил несколько сладких квадратиков и медленно разжевал их.
Боли в голове постепенно утихали. Лишь при ходьбе, каждый раз, когда он спотыкался о кочки или корни, это отдавалось в затылке тупым, не очень сильным ударом. Голова была как в тумане, мысли возникали ленивые, расплывчатые и, не успев как следует оформиться, исчезали. Тело было вялым. Как видно, сотрясение мозга, полученное при аварии, ещё не совсем прошло. Но всё-таки способность оценивать обстановку в какой-то степени вернулась к лётчику.
Соколов знал, что «Кречет» будут искать. К его перелёту было приковано внимание всей страны. Правительственная комиссия посылает, должно быть, и самолёты, и наземные поисковые партии. Конечно, скорее всего его нашли бы около места катастрофы, а он в горячке ушёл от пепелища, вблизи которого, наверное, бродят Рахимов, Морозов, может быть, Гришин; надо бы вернуться туда. Он пытался найти место падения самолёта, двигался в разных направлениях, но ничего не обнаружил.
Соколов с трудом влез на высокое дерево, которое росло на вершине сопки; он думал, что увидит оттуда пепелище, но ничего не заметил. Найти что-нибудь в хаосе деревьев очень трудно, почти невозможно.
Куда же идти?
По его расчёту катастрофа произошла в районе Могочи, чуть южнее станции. А вдруг ветер снёс воздушный корабль на китайскую территорию? Нет, этого не могло быть. Гришин неоднократно просил пеленг; такой опытный штурман, каким он был, не мог сбиться с маршрута. Значит, надо идти на северо-запад. В этом направлении должны быть населённые пункты.
Совсем налегке, с открытой головой, в замшевой рубашке и хромовых сапогах, отмахиваясь от мошкары берёзовой веткой, человек зашагал на северо-запад, ориентируясь по солнцу.
Вскоре облака плотно укутали небо, закрыли солнце. Но Соколов продолжал двигаться вперёд и вышел на небольшую поляну, посреди которой росла сухая ель. Потом, пробиваясь сквозь кустарник, потерял направление и опять очутился на той же самой поляне.
Долго ждал Соколов, когда появится солнце, но сплошные облака непрерывно продолжали двигаться в одном и том же направлении. Тогда он подошёл к неуклюжим мохнатым елям, росшим на склоне сопок. Всё живое тянется к солнцу. И на елях, с одной стороны, было значительно меньше веток, а шершавые стволы у основания поросли рыжим мхом. Значит, на этой стороне север. Лётчик встал лицом к северу, протянул руку налево – на запад и мысленно провёл линию на норд-вест, куда, по его догадкам, надо было идти.
...В самом начале пути заметил матёрого волка. Безоружный человек заулюлюкал, и зверь, озираясь, не спеша скрылся в густом кустарнике. Тут же среди деревьев лежал медведь, должно быть убитый. «Значит, здесь не так давно проходил человек, – обрадовался лётчик. – Хорошо бы встретиться с ним!»
Волки ещё не успели разделаться с огромной тушей.
Стараясь не сбиваться с курса, Соколов шёл и день, и два, и никто ему не попадался навстречу. Шоколад кончился, а лесные ягоды, которые иногда удавалось собрать, мало утоляли голод и жажду.
Стояли сумрачные дни. Белесоватое небо низко нависло над тайгой – над хаосом сопок, деревьев, кустарников.
Днём идти было нежарко, но ночью Соколова бил озноб. Как добыть огонь? Как согреться?
Неожиданно судьба подсказала ответ. У подножья высокой сопки Соколов увидел камни, раскиданные, как видно, рукой человека. Ясно, что это следы геологической экспедиции. Очевидно, где-то близко был лагерь. Еле заметная тропинка привела на зелёную площадку, посреди которой крупным пятном чернела зола, прибитая дождём. Лагерь геологов был, увы, давно покинут, остались лишь колышки от палаток, вбитые в утоптанную траву, закопчённая тренога с деревянным крюком для котла и большая куча жестяных банок от мясных консервов и стеклянных из-под компота и варенья. Соколов стал лихорадочно рыться в этом мусоре, надеясь найти спички. Попадались почерневшие спичечные коробки, но они были пусты. Он извлёк рваную стёганку, из дыр которой торчала вата, и тут его осенило: если высечь искру и заставить вату тлеть – будет огонь!
Быстро вернулся лётчик к тому месту, где видел камни. Он взял небольшой обломок и ударил вскользь тупой стороной ножа об острый угол. Сверкнула искра.
Поспешно набрав сухих сучьев и сосновых колючек, лётчик сложил костёр. Затем он вырвал кусок ваты, натёр её золой и прижал большим пальцем к камню. С первого же удара от искры затлела вата.
«Вот и уподобился я человеку каменного века, – Соколов грустно улыбнулся. – Только тому было легче. Он раздобыл огонь, чтобы изжарить мясо, а у меня есть очаг, но нет пищи...»
Костёр пылал.
Соколов нарезал травы и соорудил себе мягкую постель. В эту ночь он впервые в тайге спал спокойно.
Несколько раз он ясно слышал где-то вблизи лай собак. Он убыстрял шаг, надеясь вот-вот выйти к жилью человека, но ничего не находил. Как-то утром совсем рядом, как показалось ему, послышались людские голоса. И опять – разочарование.
Хмурые дни сменялись жаркими, солнечными. Человека в тайге мучила жажда.
По утрам, когда только выглядывало ослепительное, яркое солнце и на траве самоцветами сверкала роса, Соколов, ползая на животе, собирал ртом капли, чтобы хоть немного смочить горло. Но разве так напьёшься! Всё внутри пересохло. Лётчику казалось, что он одним махом выпьет целое ведро воды.
Соколов выбился из сил. Он еле передвигался. От правого сапога оторвалась подошва, и он привязал её проволокой, найденной на месте стоянки геологов.
Измученный человек медленно шёл, тяжело опираясь на увесистую берёзовую палку, когда вдруг сквозь деревья увидел озеро. Водное зеркало слегка рябило от дуновения лёгкого ветерка. На воде весело прыгали солнечные зайчики. Наконец-то! Сейчас он окунётся с головой и будет пить, пить...
Соколов ускорил шаг, пробираясь напрямик сквозь колючий кустарник, больно царапавший лицо и руки. Вот-вот он дойдёт до воды! И вдруг озеро исчезло. Там, где только что рябила, переливаясь на ярком свете, вода, поднимались чахлые деревья мелколесья. И лётчик с ужасом понял, что был во власти миража...
Вот поляна. Что там впереди? Небольшой обрыв. Может быть, склон ведёт к воде? Или опять мираж? Соколов остановился, на две-три секунды закрыл глаза и снова посмотрел вперёд. Нет, это не мираж: впереди ясно выделяется обрыв, а к нему вплотную подходит кустарник. Верный признак, что там протекает ручей.
Напрягая последние силы, человек напрямик ринулся в густой, колючий кустарник. Он не раз оступался, падал и опять поднимался. Временами замирал, стараясь услышать, не журчит ли где ручеёк. Гнус облепил лицо, но лётчик не обращал на это внимания. Хрипло дыша, он упорно пробирался вниз.
В шею что-то больно кольнуло – словно впился и завертелся маленький буравчик. Чуть замедлив шаг, Соколов стал ногтями выколупывать въевшегося в тело клеща. Очень трудно было освободиться от таёжного кровососа. Только когда из ранки брызнула кровь, Соколов извлёк клеща и, с омерзением посмотрев на кровопийцу, с тревогой подумал: «Читал я где-то, что укусы этого гада вызывают тяжёлый недуг – таёжный энцефалит. Только заболеть не хватало!» Но мысль эту он сразу отогнал, поглощённый одним стремлением – поскорее добраться до воды. Он не сошёл, скорей скатился по склону и попал... на небольшую поляну с пожелтевшей от зноя травой. Ни намёка на ручей. И на этот раз – разочарование. Дальше человек идти не мог, он как подкошенный повалился в густую высокую траву.
Ночью загрохотал гром и пошёл проливной дождь. Замшевая рубашка и брюки Соколова насквозь промокли. Он дрожал от холода, но пить хотелось по-прежнему. Почувствовал, как подтекает под него вода. Какая она – чистая или грязная, ему было безразлично. Жадно всасывал он влагу из густой травы.
И снова наступил ясный, жаркий день.
К вечеру он наткнулся на небольшое, продолговатое озерцо, обросшее со всех сторон густым камышом.
Первой мыслью, мелькнувшей у Соколова, было: хорошо бы выкупаться. Но камыш гудел от мошкары. Да и добираться до воды по трясение было трудно и опасно.
Соколов решил обойти лесное озеро – ведь где-то должен впадать в него ручей! Осторожно ставил он ноги в чавкавшую почву. В лунках стояла зеленоватая, остро пахнущая тиной вода. Соколов, морщась, напился противной жижи.
Когда он миновал трясину и ступил на твёрдую землю, из-за кустов выскочила косуля. Увидев человека, она остановилась как вкопанная в пяти шагах от него. Секунду, другую косуля смотрела на Соколова недоумённым взглядом своих красивых лиловых глаз.
Первым опомнился человек: он выхватил финку и молниеносным ловким движением метнул её в животное, не успевшее отпрянуть в сторону. Нож сверкнул на солнце и глубоко врезался в грудь косули. Подпрыгнув, она упала и забилась в предсмертной агонии.
Лётчик подскочил к сучившему ногами сражённому животному, вытащил нож, приник к ране и стал пить горячую, солоноватую кровь. Оторвавшись, он почувствовал резкий прилив энергии и начал свежевать добычу... Как хорошо, что рука не подвела, глаз не изменил!
Соколов добыл огонь и развёл костёр. Отрезал небольшой кусок мяса и поджарил его на деревянном вертеле.
Чтобы запас мяса не так быстро испортился, Соколов решил по кускам поджарить всю косулю. Запах жареного распространился по лесу. Из-за кустов выглянула лиса. Он швырнул головешку и прогнал её.
Когда Соколов закончил свою «стряпню», сумерки уже опустились на тайгу. Он решил заночевать здесь же на поляне, где ему так повезло, подбросил хвороста в костёр и сытно поужинал «шашлыком». Но ему не спалось.
Наплыли воспоминания. Вот он в большом шатре бродячего цирка, завернувшего на неделю в родной городок на Волге. Юрка Соколов не пропускает ни одного представления. Он восхищён искусством Бизони, как зовут смуглого циркача – мастера на все руки. Бизони выступает на арене и как акробат, и как фокусник, но Юрке больше всего нравится, как он метает кинжалы. К ярко раскрашенному щиту ставят девушку, и под тревожную дробь барабана артист с поразительной ловкостью бросает ножи. Они вонзаются вокруг его партнёрши в такой страшной близости к телу, что при каждом броске публика вздрагивает, а когда стальное лезвие вклинивается в деревянный щит, раздаётся вздох облегчения и взрыв аплодисментов. Юрке посчастливилось познакомиться с Бизони, оказавшимся не итальянцем, как это можно было предположить по его звучной фамилии, а одесситом, и не Альфонсо, а Афанасием.
Он показал своему юному поклоннику кое-какие приёмы метания ножей, и сынишка фельдшера городской больницы решил обязательно стать циркачом. Цирк уехал, о нём уже все забыли; все, кроме Юрия Соколова. На огороде позади больницы мальчик поставил щит с мишенью, обзавёлся ножами и начал тренироваться.
В начале гражданской войны в небе над городом появились самолёты, а на улицах – лётчики. Одного из них ребята затащили в школу. Красный военлёт в кожаной куртке с бархатным воротничком пленил мальчишек. Лётчик рассказал школьникам о самолётах и закончил беседу такими словами: «Для того, чтобы летать, нужно быть здоровым и крепким, иметь верный глаз».
Ребята, окружив лётчика, вышли с ним на улицу. Товарищи уговорили «чемпиона» Соколова показать своё искусство. Юра не заставил себя долго упрашивать. Он мелом начертил на заборе круг, отмерил десять шагов и метнул складной остро отточенный нож, с которым никогда не расставался. Он бросал пять раз, и лезвие точно вонзалось в центр круга. Лётчик похвалил:
– Ну, парень, захочешь стать лётчиком, глаз и рука тебя не подведут, хорошо будешь летать.
С этой минуты мечта о цирке сменилась мечтой о небе.
Соколову удалось осуществить свою мечту. Его приняли в военно-лётную школу. Он летал в Средней Азии, участвовал в ликвидации банд басмачей. Уже командиром эскадрильи воевал на Халхин-Голе.
...Он вспомнил льды Арктики, где однажды летом разведывал с воздуха пути для караванов морских судов; сложные, рискованные испытания новых самолётов и рекордные перелёты, которые принесли ему славу чемпиона синих высот. Но полюбившийся ему редкий вид спортивных упражнений – метание ножей в цель – он никогда не забывал и в свободную минуту удивлял своим искусством то товарищей по полку, то чукчей в далёком посёлке на Крайнем Севере.
...Только перед самым рассветом он забылся тревожным сном. Ему почудилось, что он идёт по мостику, перекинутому на большой высоте над шумно бурлящей рекой. Он идёт, а мостик трещит и гнётся.
Соколов проснулся и тотчас же убедился, что короткий сон обошёлся ему дорого. Почти всё мясо исчезло: наверное, стащила пушистая рыжая воровка.
Завернув остатки жаркого в большие лопухи, чтобы удобнее было нести, Соколов снова двинулся в путь на северо-запад.
В середине дня у подножия высокой сопки Соколов услышал в крутом овраге журчанье. Он залез в густые заросли и увидел большой каменистый котлован.
Тонкой лентой сверху падала в него вода, переливаясь на солнце всеми цветами радуги. Со дна водоёма били родники. На дне каменистой чаши, вернее тарелки, потому что водоём был неглубок, песок как-то странно поблёскивал, да и цвет его был необычный.
«Словно золотой», – Соколов усмехнулся и не спеша, с удовольствием стал пить чистую холодную воду.
Потом попытался смыть с лица и рук грязь и запёкшуюся кровь. Опустив руку в воду, лётчик загрёб полную горсть песка, оказавшегося очень тяжёлым. Он слегка пошевелил рукой: на ладони остались жёлтые крупинки тяжёлого металла. Кажется, и впрямь золото? Как оно сюда попадает? Вряд ли его приносит падающий с сопки ручеёк: уж очень тонка его говорливая струя. Процесс намывания золотого песка происходит, вероятно, во время весеннего разлива и сильных дождей.
«Золото! Драгоценный металл! Сколько людей отдали жизнь в жестокой охоте за ним! – думал лётчик. – А вот у ног моих богатство, и я совсем не рад ему, а скорее даже огорчён. Если золото до сих пор никто не нашёл, значит, поблизости нет человеческого жилья. Сколько ещё придётся блуждать по тайге, а силы иссякают... За золото не купишь здесь ни еды, ни лекарства. Ненужное богатство! Но государству оно необходимо. И надо поэтому точно запомнить это место: ведь встречусь я когда-нибудь с людьми».
Соколов завернул в носовой платок горсть золотого песка, поднялся до половины сопки и, содрав с берёзы кору, нацарапал ножом приблизительный план местности.
Он высек огонь, а потом долго стоял у разгоревшегося костра, не в силах оторвать взор от пламени. Солнце скрылось. За лесом догорал закат. Его алые отсветы скользили между деревьями по безоблачному вечернему небу.
На следующий день Соколов двинулся дальше.
В лесу было тихо, деревья словно замерли, даже птичьего гомона не слышно. Только дятел трудился без отдыха, долбя своим длинным клювом кору смолянистого дерева. Его назойливое «тук-тук-тук» мучительным эхом отзывалось в голове. Соколов старался не замечать надоедливый перестук, но это ему плохо удавалось. Вдруг он не услышал, а скорей почувствовал шорох: кто-то осторожно пробирался по густому кустарнику.
«Зверь!» – решил лётчик и спрятался за кедр, на всякий случай сжимая в руке нож. Шорох становился громче, приближался. Зашевелились мелкие ели. «Наверное, медведь, – подумал Соколов, – придётся лезть на дерево». Но раздвинулись кусты, и вышел из них невысокий бородатый человек с объёмистым вещевым мешком за плечами. На нём был грубошёрстный тёплый пиджак и чёрные суконные брюки, заправленные в высокие кожаные сапоги, на голове старая бесцветная кепка. «Похоже, охотник, – подумал лётчик, – но почему без ружья? А может быть, старатель? Ходит и моет себе в одиночку золотишко. Какое, впрочем, дело – кто он? Человек человеку не откажет в помощи».
Соколов преградил путь страннику и радостно крикнул:
– Я знал, что рано или поздно увижу людей! И вот вы... Какое счастье!
Бородач вздрогнул от неожиданности, остановился, быстро сунул правую руку в карман, но, оценив встреченного пристальным взглядом, вытянул руку и зачем-то пошевелил пальцами. Соколов успел заметить, что рука у него большая, рабочая, заскорузлая.
Соколов готов был обнять, расцеловать того, кто, как казалось ему, вызволит его из этой словно заколдованной тайги, но во взгляде чуть прищуренных карих с красными прожилками на белках глаз незнакомца он прочёл не сочувствие, а только любопытство. Незнакомец даже скривил губы, но улыбка вышла у него искусственная, недобрая, и это сразу бросилось в глаза Соколову. «Видно, не рад он встрече со мной», – подумал лётчик.
– Откуда вы здесь взялись? – неожиданным для такой внешности мягким грудным баритоном спросил бородач.
– Я лётчик! Наш самолёт упал в тайге. Чудом я жив остался, – быстро, чуть заикаясь от волнения, заговорил Соколов. – Может, слышали про перелёт «Кречета»? Я его командир, Соколов Юрий Александрович. Ушёл от места аварии искать людей, совсем измучился, изголодался.
– Про «Кречета» в газетах писали, – отозвался бородач. – Вот, значит, где довелось встретиться со знаменитым лётчиком! Я – Евдокимов Пётр, по батюшке – Иванович.
– Вы местный?
– Сначала давайте наберём сухих сучьев, вскипятим чайку, закусим, тогда и потолкуем, – вместо ответа предложил бородач, продолжая внимательно разглядывать стоящего перед ним оборванного, изнурённого человека с непокрытой головой, с заросшими чёрно-седыми волосами впалыми щеками. На нём рваная и такая грязная, что не поймёшь, какого она была цвета, замшевая рубашка, превратившиеся в лохмотья галифе и сапоги, от которых, по существу, остались одни голенища – подмётки оторвались, голые пальцы торчали наружу.
– Вода здесь совсем рядом, – продолжал Евдокимов. – За кустами речка. Кстати, пройдёшь по ней вёрст пять против течения – и деревня. Не встретили бы меня, сами набрели бы на жильё. Складывайте костёрик, а я мигом за водой.
И вот уже в жестяном чайнике над костром греется вода.
Евдокимов достал из своего мешка краюху ржаного хлеба, розоватое свиное сало домашнего засола и нарезал его тоненькими плоскими ломтиками.
– Хлеб! – невольно вырвалось у лётчика. – Я уже забыл, когда его ел.
Евдокимов положил сало на кусок хлеба и протянул Соколову:
– Вот это уберёте, чайком запьёте и сразу почувствуете в себе силу.
Взяв бутерброд, Соколов подумал, что в деревнях обычно не так едят: в одной руке держат хлеб, а в другой – сало, нарезанное продолговатыми толстыми брусками. «Пообтесался Евдокимов, в городе, наверное, жил», – решил лётчик и тихо спросил:
– Как мне благодарить вас?..
– Закусывайте на здоровье. У нас в тайге свои порядки, – серьёзно сказал чёрнобородый. – Один другому всегда поможет.
– Как сказать, – возразил лётчик. – Слышал я, что бывает и наоборот. Случается, и людей убивают, чтобы ограбить.
– Раньше это бывало. В старое время, когда охотились за старателями-одиночками. Бандиты их «фунтиками» называли. А теперь по-другому стало, – серьёзно сказал Евдокимов, вздохнул почему-то и приподнял крышку чайника. Вода уже булькала.
Он насыпал на ладонь из жестяной баночки чай и стряхнул его в кипяток. Потом снял чайник с костра и закрыл его крышкой.
– Сейчас заварится! Пейте сперва вы, кружка-то одна, – радушно угощал он Соколова. – Я после. Соскучились по чайку-то?
– Очень! – признался лётчик, обжигаясь и глотая горячую пахучую жидкость.
– Да-а-а, – протянул Евдокимов. – Чего только в жизни не бывает. Небось час назад и не думали о встрече со мной?
– Я каждую минуту надеялся встретиться с кем-нибудь!
– И давно вы так голодуете?
– Я сбился со счёта. Катастрофа произошла восемнадцатого... сегодня какое число?
– Десятое июля! Долгонько вы блуждаете! Вас, вероятно, искали?
– Несколько дней летали самолёты. Искали... Но разве в тайге найдёшь человека?
– Это верно, – тихо и многозначительно сказал Евдокимов. – В тайге очень трудно найти человека.
Соколов, волнуясь всё более и более, рассказал о том, как протекал полёт и произошёл взрыв в небе.
– И вы думаете, взрыв подстроили вредители? – заинтересованно, или это так показалось Соколову, спросил Пётр Иванович.
– Комиссия выяснит, – ответил лётчик.
Евдокимов чуть заметно ухмыльнулся.
Наступила пауза. Пётр Иванович, как видно, тоже проголодался и ел с большим аппетитом.
– Эти места, видать, Пётр Иванович, хорошо знаете? – нарушил молчание Соколов. – Вы случайно не таёжный охотник?
– Я колхозник местный, хотя родом из России. Мы, как говорят здесь, самоходы. Ещё до революции подались с Рязани. Отец привёз нас с мамашей и сестрёнкой в Читу в девятьсот седьмом году. Шёл мне тогда пятый год. Потом построился, подальше в тайге...
Соколов сначала не очень внимательно слушал неторопливый рассказ. У него побаливала голова. Но вдруг у лётчика появилось ощущение, что его знакомят не с подлинной, а с хорошо выдуманной биографией. Так гладко без запинки текла речь Евдокимова, что казалось, он выучил наизусть то, что говорит, чтобы не сбиться, не сказать чего лишнего.
...– Вот и живём, хлеб жуём, – продолжал чёрнобородый. – Когда есть он, конечно... Я-то не жалуюсь. Плотник я! А это такая специальность, что всегда заработаешь. У нас бригада в пять топоров. Хорошие подобрались ребята. Как только выработаем в колхозе положенные трудодни, чтобы в нас пальцем не тыкали, и поминай как звали. Где дом поправим, где новый срубим. Так-то оно и получается, за месяц-другой, глядишь, пара тысчонок в кармане. Можно и до дому, до хаты... Налоги нас дюже мучают: за усадьбу плати, за скотину – вынь да положь; одно разорение. Мне ещё ничего, а вот другим тяжко, хоть бросай хозяйство и беги в город.
– А вы в городе жили?
– Не довелось!
– А сейчас куда идёте?
– Мост тут неподалёку делаем через речку – скобы и гвозди кончились.
К Соколову пришло блаженное состояние сытости, от которого клонило ко сну. Голова болела всё больше и больше. На лбу выступили капли пота.
– Что-то с вами неладное, – забеспокоился Евдокимов, – у вас лицо воспалённое! – Он приложил свою шершавую ладонь ко лбу лётчика. – Да у вас сильный жар!
– Ерунда! Это, должно быть, приступ малярии, которую я подхватил в Средней Азии!
– Похоже, что это не малярия. При ней сначала знобит, потом поднимается температура. Голова болит?
– Как свинцом налита, – ответил Соколов.
– Я не хочу пугать вас, – продолжал Евдокимов. – Да и скрывать нечего: должно, вы схватили таёжную хворь. Доктора называют эту болезнь энцефалитом. Скидавайте рубаху, посмотрим, нет ли чего на теле?
Пётр Иванович помог Соколову раздеться до пояса, осмотрел его и под правой рукой обнаружил двух клещей, впившихся в тело. С помощью перочинного ножа Евдокимов извлёк их.
– Дело – хана... теперь проваляетесь.
– Откуда вы всё это знаете? – спросил Соколов.
– Напарник мой лет восемь назад заболел этой хворью. Она, проклятая, до нынешнего дня держит его в беспокойстве. Беда в том, что не знаешь, когда она бросит тебя наземь: через год или через день! Поэтому я всегда держу при себе всякие таблетки. Её в тайге каждую минуту подцепить можешь.
Соколов закрыл глаза. В пылавшей голове замелькали обрывки бессвязных мыслей. Очнулся он оттого, что Евдокимов энергично тряс его за плечо.
– Вот неприятность какая! Температура у вас продержится дней пять, двигаться в таком состоянии вы не сможете. А мне надо уходить. Но вы не беспокойтесь, я помогу вам выбраться отсюда.
– Как вы это сделаете? – Соколов попытался было встать, но ноги не повиновались ему.
– Я же говорил вам, что не сможете двигаться. Ложитесь лучше поближе к костру. На рассвете я пойду в район, справлю свои дела, а на обратном пути зайду в больницу и приведу сюда людей. Они окажут вам помощь. А вы ждите.
Лётчик понимал, что Евдокимов прав, другого выхода нет. Но этот человек почему-то вызывал у него недоверие. Уж очень он бойкий, всё-то знает. «Кто бы он ни был, я без него пропаду, – подумал Соколов. – Значит, надо его чем-то заинтересовать...»
И тут-то он вспомнил о золоте. Ненужное, казалось, богатство может пригодиться. А что, если ещё раз испытать, какую власть имеет золото над человеком? Если Евдокимов честен, он всё расскажет в районном центре, а если проходимец, то всё равно завладеть богатством ему не удастся. Каким бы он ни был следопытом, ему не найти ту впадину в густом кустарнике, где скрыт котлован. Узнать это место может только он, Соколов, и то с большим трудом, если набредёт на сосновый холмик... А если этот плотник не найдёт золота, то обязательно вернётся и постарается поставить больного на ноги. Покажет Соколов месторождение или нет – это ещё вопрос; главное сейчас – окрепнуть, а там будет видно! Другого выхода нет, надо рискнуть.
– Вы уйдёте в район, Пётр Иванович, – еле слышно сказал лётчик, – а со мной всякое может случиться... У меня к вам большая просьба.
Евдокимов насторожился.
– Когда я блуждал по тайге, – продолжал лётчик, – то случайно нашёл золото, огромное богатство, целый котлован намыла сама природа, и недалеко отсюда.
Соколов достал из кармана узелок с золотым песком и кусочек бересты, на котором был нацарапан план, и протянул всё это Евдокимову.
– Пожалуйста, передайте всё это местным властям. Если я умру, они разыщут. А если застанете меня живым и я поправлюсь, до гроба буду благодарен.
Евдокимов медленно развязал узелок и стал пересыпать золотой песок с ладони на ладонь. Ничто не выдавало его волнения, кроме лёгкого румянца, окрасившего скулы.
– Правильное золотишко! Целый котлован, говорите? – заметил он безразлично, но несколько более глухим голосом.
Соколов уже не слышал этого вопроса. От высокой температуры и напряжения, вызванного разговором, у него кругом пошла голова; казалось, земля опрокидывается. Больной, измученный человек немигающими глазами смотрел ввысь. На закате солнца в небе появился чуть заметный серп луны.
...У огня лежит и стонет тяжко больной. А напротив его, привалившись к стволу могучего дерева, бодрствует случайно встреченный им человек, угрюмо смотрит на огонь и прислушивается. Больной тяжело дышит, зовёт в бреду какую-то Нину, жалобно шепчет что-то бессмысленное, потом кричит: «Оставить самолёт! Что же ты не прыгаешь, Саша?»
Бородатый человек подкидывает ещё валежника в костёр.
Когда засерел ранний рассвет, он вскинул за плечи свой мешок. Потом снял его, развязал и положил около больного кусок хлеба и немного сала. Ещё раз, крякнув, он взвалил на спину свою ношу и, осторожно ступая, словно проверял после каждого шага, прочно ли его держит земля, ушёл искать золото.
Евдокимова не было трое суток. Он взбирался на высокие сопки, залезал на деревья, тщательно осматривал всё кругом, но места, изображённого на плане, начертанном на бересте, не обнаружил.
Соколов по-прежнему в бессознательном состоянии лежал у потухшего костра. Хлеб и сало были не тронуты.
«Это хорошо, – подумал Евдокимов. – Значит, двойная доза снотворного, которую я ему дал, подействовала. Счёт дням он не помнит, скажу ему, что не уходил в район, боялся оставить его одного. Немало придётся повозиться с больным, пока он будет в состоянии указать место, где находится золото. Но игра стоит свеч».
Таблеток с мудрёным латинским названием Евдокимову, конечно, было жаль: самому могут пригодиться. Его снабдили ими люди, пославшие его сюда, в тайгу, полную непредвиденных и ожидаемых опасностей. Они говорили, что это новое и верное средство. Сколько ему здесь скитаться – неизвестно, а от укуса зловредного таёжного кровососа можно легко заболеть. Но придётся поделиться своим запасом. Иначе больного не подправить.
Соколов уже не стонал, а хрипел. У него потрескались губы, рот был открыт. Тонкая струйка холодной воды из чайника освежила его. Сначала он поперхнулся, потом его начал душить кашель. Евдокимов приподнял ему голову, и кашель постепенно прекратился.
Больной открыл глаза и долго не отводил застывшего взгляда от своего таёжного спутника.
– Не узнаёте, Юрий Александрович? Я – Евдокимов.
– Пить хочу, – с трудом выговорил Соколов.
Евдокимов дал Соколову воды и одновременно положил ему в рот две таблетки.
– Глотайте, вам поможет!
Соколов тихонько застонал.
Вскоре ему стало немного лучше. Сознание прояснилось.
– Спасибо, Пётр Иванович! – поблагодарил он. – Вы в район ходили?
– Что вы, Юрий Александрович! Да разве я вас в таком состоянии оставлю одного?
– Признаться, неважно себя чувствовал, – сказал Соколов. – Долго я лежал без сознания?
– Порядочно! Примерно, часов десять прошло. Наверно, проголодаться успели? Сейчас запалю костёр, сварю кашу.
«Таёжный доктор» накормил больного с ложечки, совсем как заботливая няня – и тот уснул.
Евдокимов умаялся после долгих и тщетных поисков золотых россыпей. Трудной оказалась эта трёхдневная «прогулка» по тайге. Черти, что ли, этот клад стерегут! Всё равно он его достанет. Евдокимов стянул с себя сапоги, насквозь промокшие за трое суток скитаний, разложил для сушки у костра портянки, глубоко вздохнул, вытянулся и крепко заснул, повернув коричневые пятки к огню.
...Больной проснулся оттого, что его мучила жажда.
– Пить!.. – попросил он.
Ответа не последовало.
Тогда лётчик с большим трудом поднялся на локте и огляделся. Таёжная ночь раскинулась звёздным шатром. На тёмном небе висела бледная оранжевая луна, похожая на дольку апельсина.
– Странно, – прошептал он, – очень странно!
Вчера, перед тем как ему стало плохо, он ясно видел серп народившегося месяца, а сегодня... за один день не могла появиться почти половина... Тут что-то не так. Не десять часов прошло, а трое-четверо суток, пока луна успела принять эти новые очертания. «Ясно! Чёрнобородый ходил искать золото. И, кончено, ничего не нашёл. Иначе он, вместо того чтобы со мной нянчиться, прикончил бы меня. Так вот каков он, этот плотник! Вот тебе и «полегчает!» Охотники за «фунтиками» в тайге, оказывается, не перевелись, хотя самих «фунтиков» давно уже нет. Должно, недоброе задумал этот Евдокимов. Теперь он от меня не отстанет, пока не сделает всё, чтобы разыскать золото. Потребует показать, где оно находится, а я не покажу. Значит – смерть. Впрочем, если бы и показал, он всё равно убил бы меня».
Соколову было страшно и тяжко. Шея стала чужой, негнущейся, будто её сдавили враждебные руки. Он чувствовал, что левый угол рта перекошен. Щека беспрерывно дёргается.
Проснулся Евдокимов.
– Вам полегчало? – участливо спросил он.
– Немного.
– Вот и хорошо. Завтра пойдём в район, а то продукты кончаются. По дороге вы мне покажете ваш золотой клад. Очень интересно поглядеть на такое чудо. Так ведь?
– Зайдём в район, – не отвечая на прямой вопрос, сказал Соколов, – обо всём доложим. Местные власти создадут комиссию. Я уверен, и меня с вами в эту комиссию включат.
– Некогда мне по комиссиям ходить. Ждут товарищи, – буркнул Евдокимов. Немного подумав, он обиженно добавил: – После того, что я сделал для вас, вы не верите мне?
Соколов повернулся, посмотрев в чуть выцветшие, ничего сейчас не выражающие глаза Евдокимова, спокойно, но в то же время твёрдо и решительно сказал:
– Я не могу вам верить, Пётр Иванович. Думаете, я простофиля и не знаю, что вы уходили на поиски золота!
– Разве вы в моё отсутствие просыпались? – тихо поинтересовался Евдокимов.
– Нет.
– А как вы, чёрт возьми, узнали о моём отсутствии?
– По луне! – громко ответил лётчик. – Луна другая стала. Вас не было трое или четверо суток, а вы говорите о доверии!
Евдокимов криво усмехнулся. В глазах его мелькнула задорная искорка, и тут случилось то, чего Соколов не ожидал. То ли безлюдье, хмурая тайга, не только моральное, но и физическое одиночество повлияли на нервы такого крепкого человека, каким был Евдокимов, то ли просто он понял, что больше прикидываться ни к чему. Так или иначе он заговорил в тон Соколову:
– Что ж, будем откровенны... Да, я пытался без вас найти золото. Но не думайте, что для личного обогащения. Не такой я чудак. Сколько я мог унести золотого песка? Ну, скажем, пятнадцать килограммов, если идти сотни километров без продуктов, что невозможно. Но, допустим, вынес бы. Что бы мне это дало? Куда бы я его дел? Можете быть спокойны, я выполнил бы вашу просьбу и, найдя золото, сообщил бы о нём начальству в районе. Меня бы, конечно, сразу отличили, премировали, стали бы доверять. Может, в газете портрет поместили бы. А это куда дороже золота.
– Так вот вы какой плотник! С чужого берега!
– Какая тебе разница, с какого я берега! – грубо прервал Евдокимов. – Мне нужно золото, и ты мне его покажешь!
Евдокимов как ни в чём не бывало подбросил сучьев в костёр. Он затрещал и вспыхнул ярче. На маленькой поляне, окружённой вековыми деревьями, молча сидели два русских человека, два врага. Они ещё недавно по-братски делили хлеб, один из них спасал жизнь другому, а сейчас беспредельная тайга стала тесна для них.
– А показать, где нашли золото, вам всё-таки придётся, – мрачно сказал Евдокимов. – В ваших это интересах, а то...
Он подбросил на ладони пистолет.
– Не выйдет! Не покажу, – отрезал Соколов. – Какая разница, убьёте вы меня сейчас или после того, как я приведу вас к золоту?
– Клянусь, ни один волос не упадёт с вашей головы!
– В это я верю, – иронически заметил лётчик. – Причёску, возможно, и не испортите, но...
– Не валяйте дурака! – оборвал Евдокимов. – За некоторые услуги платят щедро, и не песком, которого много с собой не унесёшь. Были бы дальновидным человеком, вы бы это поняли.
Соколов напряжённо думал.
Что побудило диверсанта в тайге у костра принять вызов и начать откровенный разговор? Вряд ли Евдокимов действительно старался завербовать его в лагерь врагов. Он, как матёрый разведчик-диверсант, должен был бы за многие годы научиться хотя бы немного разбираться в людях и понять, что его случайный таёжный спутник совсем не из того теста, из которого «пекут» изменников Родины. Если он и сделал такую попытку, то больше для того, чтобы поддразнить измученного человека, приговорённого им к смерти.
Соколов поднял глаза, и Евдокимов прочёл в них ненависть и презрение.
– Чувствую, – сказал он, усмехнувшись, – будь в ваших руках эта штучка, – он показал на пистолет, – вы сейчас торжественно произнесли бы: «Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики за измену Родине Евдокимов приговаривается к смертной казни...» Но хозяин положения – я, и, когда рассветёт, вы поведёте меня к золоту.
– Врёшь, гад!
Не давая себе отчёта в своих действиях, Соколов сгрёб в охапку горящий костёр и одним движением опрокинул его на Евдокимова. Враг инстинктивно поднял руки, чтобы защитить лицо от огня. В это мгновение Соколов, изловчившись, толстым горящим суком изо всех сил ударил Евдокимова. Пистолет отлетел в сторону. У Соколова откуда-то появились силы. Изогнувшись, он схватил пистолет и снял его с предохранителя. Опомнившись, Евдокимов бросился на Соколова с ножом. Лётчик успел отвести удар от груди, но нож прошёл своим остриём от правого виска около глаза, через всю щёку до подбородка. Рана была не глубокой, но сильно кровоточащей. Плохо видя из-за крови, залившей глаз, почти не целясь, Соколов нажал спусковой крючок. Раздался выстрел, повторенный таёжным эхом.
Евдокимов, выронив нож, схватился за плечо, резко повернувшись, побежал прочь от костра. Вдогонку грохнул второй выстрел. Хозяином положения стал Соколов.
– Собаке – собачья смерть! – прокричал он, стреляя в третий раз.
Евдокимов остановился, чуть подался вперёд, качнулся и рухнул на землю, скрывшись в высокой траве.
...Прошло нервное возбуждение схватки, и Соколов в изнеможении упал. Каждое движение причиняло ему ноющую боль. Он сунул пистолет в карман и ощупал свою рану. Кровь ручейками стекала с лица на грудь. С трудом стянул он с себя замшевую рубашку и майку, выбрал место посуше и прижал трикотаж к пылающей щеке. Он долго лежал так, не отрывая руки с майкой от лица.
Ночной холодок несколько успокоил его.
Рассветало. Соколов попытался подняться сначала на колени, а потом, оперевшись свободной рукой о землю, на ноги.
Качаясь, стоял он у чахлой берёзки, держась за её тонкий ствол, и долго смотрел на лежавший шагах в тридцати от него труп страшного человека, едва не лишившего его жизни.
У места схватки, среди разбросанных обугленных головешек что-то чернело. Приглядевшись, он увидел сапоги Евдокимова, которые тот сушил у костра. Вот это находка! Как ни противно, их надо взять; свои-то совсем развалились. Тут же лежал мешок. Соколов вывалил из него содержимое. Решил взять советские деньги, паспорт, немного хлеба, две банки консервов, записную книжку, карандаш. Другие вещи оставил на месте. Левой рукой поднял за лямки мешок, правой – продолжал прижимать майку к лицу. Так и пошёл он к реке, ступая босиком по влажной траве и колючему валежнику.
Путь был короток, но тяжёл. Пришлось пробираться сквозь густые заросли. Но вот под ногами захлюпала прибрежная болотистая жижа. Лес стал редеть. Ещё несколько десятков неимоверно трудных шагов, и Соколов вышел к реке, заросшей камышом у берегов. Только сейчас, торопливо напившись и остудив в воде натруженные ноги, он распорол ножом старые голенища и натянул доставшиеся ему слишком просторные сапоги. Майка прилипла к запёкшейся ране, а отодрать ткань он побоялся. Соколов очень устал и прилёг на сухую кочку. Ныла каждая косточка, болела каждая мышца. Лётчик вытянулся и забылся в полусне.
Ему мерещилось, будто он едет в чёрном автомобиле. На заднем месте, слева от него, сидел незнакомый человек, справа – Евдокимов. Кто был впереди, Соколов не видел. Он с недоумением смотрел на Евдокимова.
– Не узнаёшь? – сквозь редкие почерневшие зубы процедил тот.
– Куда вы меня везёте? – спросил лётчик.
– На «Кречет». Его срочно нужно перегнать в Германию!
– Такой самолёт – к фашистам?! – воскликнул лётчик. – Что это значит?
– Всё в порядке, Юрий Александрович, – спокойно сказал Евдокимов. – Вы полетите вместе с женой и с сыном в Берлин. Разве не видите, кто сидит впереди вас?
Тут Соколов заметил жену, закрытую густой вуалью, а на коленях у неё – сына, одетого во всё чёрное.
– Нина! – вырвалось у лётчика.
– Успокойся, Юра! – тихо и грустно сказала жена. – Меня с сыном на твоих глазах сейчас расстреляют, если ты не полетишь. А ты, конечно, не полетишь? Не подчиняйся им!
Соколов хотел выскочить на ходу, но сильные руки крепко держали его. Он начал вырываться, звать на помощь, и в эту минуту раздались громкие выстрелы, которые участились до пулемётной трескотни, перешедшей в ровный гул мотора.
Наступило то еле уловимое состояние, когда мозг переходит от дремоты к бодрствованию, а окружающее кажется продолжением только что виденного сна.
Чуть в стороне над густой тайгой проплыли два самолёта.
«Неужели поиски «Кречета» ещё продолжаются», – подумал лётчик. Он смотрел вслед уходящему самолёту, пока две чёрные точки не растаяли в воздухе, потом оглянулся по сторонам.
Совсем рядом в камышах что-то чернело. Он не подошёл, а подполз поближе и увидел небольшой плот – пять кое-как связанных неотёсанных брёвен.
«На этом плоту, вероятно, кто-то переплыл реку, – мелькнула мысль. – Значит, я могу плыть по течению».
Лётчику удалось вползти на плот и оттолкнуть его. В полусознании Соколов всё же сумел подложить под голову тощий мешок. Дальше он уже ничего не помнил.
Серёгин был озабочен. Случилось то, чего он опасался: поисковая группа Клюева потеряла след нарушителя. Первые радиограммы были обнадёживающими. Пограничники упорно продвигались вперёд по еле заметному следу человека, который шёл от места падения «Кречета» на северо-запад. Временами след терялся, но благодаря тому, что нарушитель придерживался более-менее точного направления и в густых кустах оставались на колючках обрывки одежды, след сравнительно легко обнаруживался снова. Нетрудно было найти отпечатки ног в низменных сырых местах. Всё шло хорошо; но вот Клюев сообщает, что третьи сутки топчется на месте. Разведчики «прочёсывают» тайгу, уходят вперёд и возвращаются обратно к исходному пункту, так ничего и не обнаружив. Собака словно утратила нюх.
Земляной покров в тайге сухой, неподатливый. Он не может долго хранить отпечатки обуви, а запах человека быстро выветривается... Клюев не виноват в неудаче.
Серёгин приказал Клюеву ждать соединения с основной группой.
Майор вздохнул и неожиданно улыбнулся. Он вспомнил любимую поговорку своего деда: «Пока человек дышит, он может ещё исправить свою ошибку», а тут, кажется, и ошибки-то не было...
...Через сутки после соединения, продолжая движение в северо-западном направлении, обе группы, вновь составившие отряд, вышли на полянку, окружённую такими ровными рядами молодых елей, словно сажал их здесь опытный садовник-декоратор.
Через сотню-другую шагов был найден пепел и обуглившаяся головешка от костра.
Пограничники обрадовались: след был неожиданно обнаружен вновь. Дальше он стал ещё ясней. Была найдена шкура косули и следы у костра, свидетельствовавшие о том, что на нём готовилось жаркое.
– Теперь он запасся продовольствием и сможет далеко уйти, – заметил Серёгин. – Но всё же мы его поймаем, – уверенно добавил он.
Наступили сумерки, и дежурный Ларин занялся приготовлением ужина. Он с Каланчой пошли искать воду. Скоро натренированный слух пограничников уловил тихое журчание водной струи.
– Слышишь? – сказал Ларин. – В этих зарослях ключ бьёт. Давай посмотрим.
В лесу было темно, но не возвращаться же с пустыми руками! Освещая путь карманными фонариками, бойцы проникли в тот самый котлован, который был обнаружен Соколовым. И когда Каланча, черпая воду, осветил электрическим лучом дно, он так же, как лётчик, удивился:
– Смотри-ка, Ваня, какой странный жёлтый песок на дне! Сроду такого не видывал!
Ларин, когда волновался, начинал заикаться, а на этот раз у него совсем отнялся язык.
– Ты по-о-онимаешь? – обрёл он, наконец, дар речи. – Мой дядя в Кра-кра-красноярском крае тоже так нашёл. Э-э-это чистое зо-о-о-ло-то! – Ларин опустил руку в холодную воду и загрёб целую горсть песка. Во-вот он, з-з-золотой песок!
Оба, забыв про воду, помчались к Серёгину.
– Товарищ майор! Смотрите, что мы нашли! – влетая в палатку, закричал Каланча. – Чистое! Червонное!
Ларин высыпал песок на лист бумаги.
– Его там целый котлован!
Долго ещё после ужина бойцы не могли заснуть.
– Ну и богатство! – говорил Ларин. – Нашёл бы в старое время старатель, миллионером бы стал.
– Да и сейчас не мешало бы одному найти. Получи миллион – и гуляй!
– Тебе что, завидно, что ли? – ехидно заметил Клюев, – на золото позарился. Сколько тебе его нужно: тонну, две?
– Граммов пятьдесят не отказался бы взять, – спокойно ответил Шмаков. – Я бы матери дал на зубы и себе сделал бы коронку спереди. Знаешь, как красиво, когда блестит золотой зуб!
– Я вот вышибу тебе передние зубы, если не будешь давать спать, окаянный! – проворчал Каланча. Майор, может быть, сжалится и даст тебе целую горсть золота. Ходи потом и блести! А я ей-ей – вышибу!
Утром Серёгин составил подробный план местности, где обнаружено золото. Потом с двумя бойцами изучил карту, наметил их маршрут в близлежащий районный центр.
Отряд продолжал поиски.
Через сутки, на исходе дня, бежавший впереди людей Рекс громко залаял.
– Тихо! – скомандовал Серёгин. – Лошадей привязать!
Идти пришлось немного.
На крошечной полянке у тонкоствольной берёзки были разбросаны головешки от костра. Пограничники сразу поняли, что здесь произошла схватка. Валялся в стороне жестяной чайник с отбитым носиком, как видно отброшенный ударом ноги. На утоптанной траве вокруг потухшего костра и на золе были видны следы крови. Много крови было шагах в тридцати от места драки, где, по-видимому, отлёживался раненый.
– Кто и с кем дрался? – недоумённо заметил Серёгин и отдал команду: – Осмотреть тщательно всё вокруг. Берегите след.
– Ничего не могу понять, – докладывал вскоре Клюев командиру. – Опять те же самые следы, что были у сгоревшего самолёта. Размер «43» и «41». Только «сорок первый» уже идёт босиком; сапоги его, видно, развалились. «Сорок третий» пришёл со стороны реки в сапогах, а ушёл отсюда тоже босиком. Оба босые, а где же сапоги?
– Может, сгорели на костре?
– Вряд ли... Просмотрели золу, нет ни гвоздей, ни подковок, а сапоги-то были кованые!
Спор затянулся, пока майор не подытожил его:
– Около самолёта, видимо, было два человека. Шли они разными путями и, возможно, встретились здесь случайно.
– Чтобы подраться, – добавил Каланча.
– Когда найдём кого-нибудь из них, узнаем, что тут произошло.
Рекс свободно шёл по знакомому ему следу «сорок первого».
В последние часы у майора Серёгина появилось сомнение в том, что они возьмут того, кого ищут, живым.
– Смотрите, товарищи, до чего дошёл, – сказал он своим бойцам. – На карачках к реке полз.
Дальше пути не было. След прервался у реки, там валялись разрезанные голенища хромовых сапог.
«Надумал, вероятно, переплыть реку, вот и разулся», – решил командир поисковой группы.
След таинственного «сорок третьего», лишённого своих сапог, тоже вёл к реке, только правее, по более легко проходимым местам. Но как тщательно ни обследовали прибрежную полосу на несколько километров вглубь, ничего найти не могли. Рекс резвился, бегал взад и вперёд, а следа не брал. Всего вероятнее, оба раненых пошли на дно при попытке перебраться через реку, быстрое течение которой далеко отнесло их трупы.
...Операция по розыску нарушителей советской границы была закончена, и начальник отряда майор Серёгин, скрепя сердце, дал об этом радиограмму в штаб в Читу.
На высоком берегу реки, гордо возвышаясь над всеми деревьями, стояли два могучих богатыря – два столетних кедра. Рядом серел старыми брёвнами крепко срубленный домик, окружённый амбарами и сарайчиками, тоже построенными основательно, на долгие годы. Тут же сушились растянутые сети, на перекладинах вялилась рыба.
Отдалённой охотничьей базой, хорошо известной в южной части Якутии, ведал старый Холим. Сюда охотники, промышлявшие зимой белку, которой кишмя кишели здешние леса, сдавали шкурки; тут пополняли они запасы продовольствия, дроби, пороха и находили гостеприимный приют для кратковременного отдыха.
Холима – охотника и рыболова по прозвищу «Крепкая кость» – хорошо знали в окрестной тайге. Рассказывали, что в двадцать первом году в него почти в упор стрелял белый офицер-колчаковец, скрывавшийся под видом батрака у одного из местных кулаков. Молодой охотник задержал врага Советской власти и решил сдать его партизанам. По дороге раздался выстрел из браунинга. Пуля попала Холиму в грудную клетку, чуть выше сердца, скользнула по ребру, рикошетом отскочила и впилась в ствол ели. С тех пор и прозвали Холима «Крепкая кость». Прозвище подошло к нему – очень сильному и выносливому, невысокому, ладно сбитому, с широким смуглым лицом, на котором светились маленькие чёрные зоркие глаза. Он носил свисавшие по углам рта жидкие усы и такую же редкую бородёнку.
«Крепкая кость» ходил в порыжевшей кожаной куртке, высоких болотных сапогах; зимой и летом на его круглой голове плотно сидел потёртый треух из пыжика. Он вечно дымил короткой, самодельной, дочерна обкуренной трубкой.
Холим был потомственный зверолов, родившийся в нищей юрте кочевника. Ребёнком он часто засыпал на рваной кошме вместе со щенятами. Когда в тайгу пришла Советская власть, Холим уже был славным охотником и отцом семейства. Детей у него родилось много, но почти все они умирали в раннем детстве. А когда родился младший сын, в «верхнее царство» ушла и жена. Хотя и не пришлось учиться в юности Холиму и только в зрелые годы овладел он начатками грамоты, охотник твёрдо решил вывести в люди своих детей. Старший сын его учился в Институте народов Севера в Ленинграде, дочь и младший парень находились в школе-интернате, и только на летние каникулы отец привозил их к себе.
...Девушка в городском красном в белый горошек платье, весело напевая, складывала высохшую сеть. Длинные, по колено, иссиня-чёрные косы, наспех скреплённые на затылке маленькой головы, чтобы не мешать работе, обрамляли миловидное, чуть широкоскулое лицо. Очень похожий на неё мальчик лет двенадцати, серьёзный и деловитый, помогал ей.
Около брата и сестры вертелись мохнатые рослые собаки. Внезапно собаки насторожились, подняв головы, отрывисто залаяли и бросились к воде.
Из дома вышел Холим.
– Отец! – крикнула девушка. – Чего они заливаются?
Холим, приложив козырьком руку ко лбу, смотрел на реку.
– Я и сам не пойму... Вот там далеко, – он указал рукой, – плавник идёт, однако надо задержать его. Может, поэтому собаки голос подают?
– Они совсем не так лают, когда плывёт лес, – убеждённо заметил мальчик.
– Видишь, отец! Там на брёвнах что-то лежит. Собаки это чуют, – воскликнула девочка.
– Пошли, Александр, возьмём плавник и посмотрим.
Столкнув лодку в воду, отец с сыном быстро начали работать вёслами. Они плыли наперерез брёвнам и, когда приблизились, увидели, что это маленький плот и на нём действительно что-то лежит.
Лодка боком пристала к плоту, на котором вниз лицом распростёрся человек.
– Однако он мёртвый, – сказал Холим. – Ты сиди, Александр, а я посмотрю!
Плот едва не опрокинулся, когда охотник попытался встать на него.
– Давай лучше подтащим его к берегу, – решил он.
У самой воды их ждала девушка, не сводившая испуганных глаз с оборванного человека с всклокоченной короткой бородой, уже перевёрнутого вверх лицом.
Холим, помолчав, сказал:
– Давай, однако, послушай, может, ещё дышит.
Девушка расстегнула ворот истлевшей рубахи и приложила ухо к грязной груди человека.
– Дышит! – вырвался у неё облегчённый вздох. – Он живой, живой! Скорей надо нести его в дом.
Опытный таёжник умело взялся за дело. Он приказал детям нагреть воды, а сам пошёл в кладовую за какими-то высушенными кореньями и травами. Когда в чайнике забулькала вода, он высыпал в неё снадобья, добавил немного спирта. С трудом разжал зубы незнакомца и столовой ложкой стал вливать ему в рот горячий напиток.
После третьей ложки человек слегка зашевелил запёкшимися, чёрными губами. Лицо его вдруг сморщилось, и он проглотил питьё. Через несколько минут у Соколова открылись глаза. Он долго смотрел на склонившихся над ним людей, ничего не понимая.
– Где я?
– У друзей, – ответила девушка. – А кто вы? Как вы попали на плот?
– Я лётчик с самолёта, потерпевшего аварию. Разве обо мне не писали?
– Мы находимся далеко от железной дороги, река у нас не судоходная. Газеты редко видим, – как бы извиняясь, ответила девушка. – И радио... батареи у нас разрядились...
Но лётчик уже ничего не слышал, он опять впал в забытьё.
– Надя! – сказал охотник. – Надо его вымыть. Давай бельё. Грей побольше воды и кровать мою постели.
Они сняли лохмотья с человека, который всё ещё был без сознания, и вымыли его тёплой водой. Холим натёр его исхудавшее тело какой-то пахучей жидкостью, забинтовал рану на лице. Когда мыли незнакомца, заметили на его бедре двух впившихся клещей. Надя булавкой извлекла их.
– Он больной, – уверенно заявила она. – Не от раны ему плохо, а от таёжной хвори.
Лётчик уже лежал на чистой постели, когда Холим, выйдя на крыльцо, задымил своей трубочкой.
– Сегодня, однако, дома сидеть буду. Завтра поедем сеть ставить. Сегодня дома, – с беспокойством говорил он детям. – Какой человек пришёл, не знаем. Какой лётчик? Свой или чужой? А может, совсем не лётчик? Зачем золото носит? Заграничный пистолет. Может, плохой человек?
– Что ты, отец! Это лётчик!
– Кто знает? Однако лечить надо. И посоветоваться не с кем. Где тут милиция? Кругом тайга.
– Всё равно мы должны его лечить, кто бы он ни был, – твёрдо заявила Надя. – Преступников тоже лечат, если они больные.
– Правильно говоришь, дочка. Он, может, что нужного потом скажет. Его надо крепко лечить.
...Через несколько дней Соколову стало лучше. Он осмотрелся вокруг. В просторной горнице было светло, чисто и по-своему уютно. На гладко обструганных стенах висели ружья и охотничьи сумки вперемежку с плакатами, призывающими сдавать государству пушнину. Около кровати была расстелена чудесная шкура матёрого бурого медведя. Пахло свежевымытым полом, махоркой и пряными травами.
Вошёл Холим и внимательно посмотрел на больного.
– Тебе, я вижу, хорошо стало?
– Спасибо, хозяин, мне оттого хорошо, что я встретил, наконец, хороших людей.
– Плохих людей видел в тайге?
– Довелось одного, – ответил Соколов. – Вот рана на лице – дело его рук.
Когда Соколов почувствовал себя лучше, он рассказал своим спасителям всё, что с ним случилось, – о перелёте и катастрофе, о скитаниях по тайге; не забыл упомянуть и о случайно найденном золоте.
Ему поверили.
– А вас искали? – спросил Александр.
– Конечно, и, наверное, нашли бы, если бы я в забытьи, больной, не ушёл от сгоревшей машины. От места вынужденной посадки нельзя уходить. Был у меня такой случай...
Произошло это в самом центре бескрайней ненецкой тундры. В те годы самолёт на Крайнем Севере был редкостью. Не было здесь ни аэродромов, ни точной карты, ни сведений службы погоды, да и сами самолёты не были приспособлены к полётам в арктических условиях и не имели даже радио. Однажды на двухмоторной машине Соколова сдал в полёте правый двигатель. Пришлось идти на «вынужденную» в снежной пустыне. Застряли надолго, не имея возможности дать о себе знать. У полярных лётчиков в то время было популярное слово – «куропачить», то есть зарываться в снег, спасаясь от пурги и холода, как это делают полярные куропатки. Соколов, его второй пилот и механик выкопали снежную берлогу и терпеливо ждали помощи. Запас продовольствия кончился, и они на примусе варили «суп» из прошлогоднего мха, устилавшего дно их снежного убежища, и ремней. На исходе второй недели изголодавшихся, полуживых авиаторов спасли кочевавшие поблизости от места аварии оленеводы ненцы.
...Мало-помалу между Соколовым и семьёй охотника завязалась дружба. Холим ловил для него свежую рыбу, варил густую вкусную уху. Надя пекла пироги с ягодами, которые сама же собирала чуть ли не рядом с домом. Дети Холима восхищались своим неожиданным гостем и могли часами слушать его рассказы о героических делах лётчиков, о жизни в больших городах. Но с каждым днём росло волнение Соколова.
Ему было ясно: надо скорей попасть в населённый пункт, откуда можно сообщить о себе в Москву. Потом нужна больница, нужна квалифицированная медицинская помощь. «Таёжная хворь» не проходит и не может пройти от самых лучших домашних средств: она только отпускает больного на короткий срок, а через несколько дней снова валит с ног.
– Слушай, Холим, – обратился Соколов однажды к охотнику, – когда ты сможешь меня отвезти куда-нибудь, где есть телеграф? Мне нужно отправить телеграмму в Москву.
Охотник задумался, пыхтя своей трубкой.
– Вот что, парень, – начал он после длительного молчания, – тебя свезут до районного центра – Черноярка. Только придётся маленько подождать. Сюда скоро придёт мой старый друг. С ним и поплывёшь. А мне нельзя базу бросать.
Соколову ничего не оставалось, как терпеливо ждать. Наконец приплыл на лодке с верховьев реки друг Холима, тоже бывалый охотник – Пётр Петрович, старый якут, несмотря на своё имя, почти совсем не говоривший по-русски. Он приплыл с отдалённой базы и держал путь в Черноярск за припасами.
Начались сборы в дальний и трудный путь. Кажется, всё было готово к отъезду, но вечером подул резкий ветер, и сразу стало холодно.
Соколов заметил, что Холим всматривается в ту сторону, откуда доносился жалобный крик птицы.
– Что ты там видишь? – не удержался он от вопроса.
– Чую, большая непогода идёт! Слышишь, как стонет!
Предположение старого охотника сбылось. К утру погода испортилась. Серые тучи, сползая с гор, разъярённые, косматые, нависли над тайгой. Все обитатели дома молча сидели на крыльце.
– Большие дожди идут, – сказал Холим, обращаясь к вновь прибывшему. – Пойдём, Пётр Петрович, лодки таскать надо.
Соколов видел, как охотники и вместе с ними мальчик перетащили лодки Холима и его приятеля с берега за дом.
По потемневшей реке плыли, кружась, листья и ветки.
Уже еле-еле были различимы горы, где свирепствовала сильная буря с ливнем. Вскоре дождь начался и здесь. Первые его капли застучали по крыше. Всё чаще, всё громче забарабанила капель, и быстро возник однообразный сплошной гул. Ураганные порывы ветра сотрясали деревья. Только высокие кедры не согнули своих крон.
По реке с рёвом мчались вспененные мутные волны. Они несли уже не ветки и листья, а вырванные с корнями могучие деревья. Глинистая вода поднималась всё выше; вот-вот разъярённая река выйдет из берегов. И, точно чувствуя беспокойство людей, завыли собаки.
Невозмутимый Холим сидел у окна, пуская дым из своей любимой трубки, и поглядывал на шумную реку.
– Ничего, хорошо, однако, падает дождь. Скоро ему конец...
Всё большее и большее нетерпение овладевало Соколовым. Скорей бы подойти к телеграфному окошку и послать весть Нине. Но новая боль, более сильная, чем физические страдания, которые он только что перенёс, начала мучить его. Что прочтёт он в глазах жены, когда она увидит его изуродованного, с перекошенным лицом? Кому он нужен такой? Во всяком случае – не молодой, красивой женщине. Соколов вспоминал жену, мягкий овал её лица, искристые глаза, завитки пушистых волос, её манеру смеяться. Раньше такие воспоминания вызывали радость, теперь – тревогу и смятение.
...Они встретились давно, когда Соколов был ещё курсантом лётной школы. Как-то на квартире своего инструктора Михаила Ивановича Панфилова он увидел его дочь – тоненькую, длинноногую, смешную школьницу. Панфилов как раз собирался с женой и дочкой в театр. Позвали и его.
– Пойдём, Юрий, с нами. Пьеса интересная, будешь кавалером Ниночки. Кстати, и билет есть лишний!
В антрактах курсант угощал девочку мороженым. Она облизывала вафли, а потом с удовольствием хрустела ими и без умолку болтала.
– Вот заработаю ангину. Ох, и достанется же вам от мамы! – говорила она своему спутнику, но не отказывалась от ещё одной порции.
Юрия забавляла весёлая, умная девочка.
Через несколько дней его пригласили на Нинин день рождения. Ей исполнилось тогда двенадцать лет. Соколов купил ей коробку конфет и куклу.
Вскоре он окончил училище и уехал в Среднюю Азию. Прошло десять лет. Соколов начал работать испытателем. Однажды после удачного облёта новой машины он, возбуждённый и радостный, вышел из проходной завода и остановился у киоска с папиросами.
– Здравствуйте, Юрий Александрович! – раздался у него за спиной звонкий голос. Лётчик обернулся. Перед ним стояла стройная белокурая девушка и смотрела на него странно знакомыми большими голубыми глазами.
– Кто это? – от неожиданности Соколов смутился.
– Эх, вы! – улыбаясь, сказала девушка. – В своё время вскружили бедняжке голову, а теперь не хотите даже поздороваться!
– Я вскружил вам голову? Да я был бы счастлив, если бы так, – в тон ответил лётчик.
– Что же вы молчите? – Она засмеялась. – Хоть бы улыбнулись. А то у вас вид такой, словно вы меня испугались. А отец всегда говорил, что вы – самый лучший, самый смелый из его учеников, и радовался, что вас лётчиком-испытателем назначили. Не узнаёте?
Соколов растерянно смотрел на незнакомку.
– Неужели Нина? Дочь Михаила Ивановича? Вы так выросли, похорошели. Какая удача, что мы встретились. Хоть я всё равно собирался к вам, но так... – Он прервал сам себя на полуслове и спросил: – Как отец, мать? Что вы делаете?
– Спасибо. Живём хорошо. Я учусь в медицинском. Скоро буду хирургом.
– Товарищ будущий хирург! Могу я надеяться, что мы опять вместе сходим в театр? В Москве мороженое вкусней, чем в Борисоглебске.
– Я это отлично знаю. Люблю шоколадное!
– Вот как? – подхватил Соколов. – Тогда идёте в кафе есть мороженое.
– Какой вы быстрый!
– Я – лётчик, да ещё – испытатель, а они каждой минутой дорожат.
– Тогда пойдёмте к нам, – заявила Нина. – Родители будут очень рады.
С той памятной встречи Соколов каждый вечер стал бывать у Панфиловых.
...Всему на свете рано или поздно приходит конец. Утихомирилась непогода. Из-за далёких гор показалось солнце. Постепенно река, засорившая берега илом, камнями, поломанными деревьями, вошла в своё русло.
– Однако надо сегодня ехать, – заявил Холим. – Собирайтесь все на берег!
Дети помогали Петру Петровичу грузить в большую лодку картошку, хлеб, крупу и другие продукты.
Надя попросила, чтобы отец разрешил ей проводить гостя до Черноярска, и там в интернате она будет ждать брата.
– Рано тебе ещё, – заявил отец. – Лётчик теперь здоров, доедет с Петром Петровичем.
– Я очень тебя прошу, отец! Нельзя его отправлять одного.
Соколов чувствовал себя совсем здоровым и окрепшим. Надолго ли? С благодарностью надел он старую военную гимнастёрку и защитные брюки, случайно оказавшиеся у запасливого Холима. Они пришлись почти впору.
Холим в последний раз проинструктировал Петра Петровича, затем попрощался с Соколовым. Лётчик обнял своего спасителя и по русскому обычаю трижды поцеловал его.
Обнял Соколов и ребят, пригласив обоих, к их великой радости, на следующее лето к себе в Москву.
Растроганный Холим не выдержал:
– Хорошо, пусть Надя провожает тебя. С богом! Трогай! – Толкнул лодку и быстро пошёл вверх к вековым кедрам, откуда была далеко видна река.
Пётр Петрович стоя управлял лодкой с помощью шеста.
Соколов полулежал в середине, любуясь живописными крутыми берегами, поросшими густым смешанным лесом.
Часто спокойное течение реки нарушалось и её воды бурлили, пробиваясь между огромными гранитными глыбами. Ловко орудуя шестами, старик и Надя, не задевая камней, проводили лодку через опасные места.
На ночь лодку вытаскивали на берег и разводили костёр. Пётр Петрович быстро и ловко доставал намётом из воды трепещущих серебристых рыб. В реке рыбы было столько, что Соколову казалось: её можно ловить просто руками. Варили уху.
Река в низовье стала широкой, а течение плавным. Теперь шест был уже не нужен; Пётр Петрович пересел на вёсла. Лодка, подгоняемая течением, стремительно неслась вперёд, разрезая гладкую, без морщин поверхность воды.
Соколову опять стало не по себе. Весь день его мутило. Поднялась температура, и он сбросил с себя брезентовый плащ, которым заботливо укрыла его Надя. В сумерках причалили к берегу; больной с трудом вылез и сел на камень.
– Чёрт побери! – вдруг закричал он и, собрав последние силы, шатаясь, пошёл к воде. Пётр Петрович тут же догнал его, но Соколов резко оттолкнул старика.
– Дядя Юра! Остановитесь!
Соколов глянул на девочку и ласково сказал:
– Я очень больной.
...На рассвете начался последний перегон. Никогда, кажется, Пётр Петрович не грёб так быстро. Солнце ещё не село, когда лодка уткнулась в песчаный берег. Пётр Петрович оставил больного с Надей в лодке, а сам пошёл искать лошадь.
В больнице попросили для регистрации документы. В сумке из молодого оленя, которую подарила Надя лётчику, нашёлся паспорт на имя Евдокимова. Больному было плохо, и врач, осмотревший его, приказал немедленно отнести в палату. Так в больнице районною центра Черноярска появился ещё один пациент – Евдокимов Пётр Иванович.
Произошло это не сразу, но, когда Соколов осознал, что находится в больнице, что кончились скитания, что здесь его будут лечить и можно, наконец, послать в Москву телеграмму, он жестом поманил санитарку.
Перекос рта, ещё не совсем зарубцевавшаяся рана на щеке, запёкшиеся от жара губы мешали говорить. Половины слов санитарка не разобрала.
Больной стал нервничать; сжимая кулаки, он прошепелявил:
– Мне надо срочно послать телеграмму... Понимаете, срочно!
Наконец девушка якутка поняла, чего от неё требуют, согласно кивнула головой и позвала медсестру.
Та принесла карандаш и бумагу.
С трудом повторяя по нескольку раз каждое слово, Соколов продиктовал: «Москва. Почтовый ящик 37-13. Смирнову. При катастрофе самолёта случайно остался жив. Нахожусь больнице Черноярске. Болен энцефалитом. Лётчик Соколов».
Сестра, как это и полагается, отдала текст телеграммы врачу:
– Больной Евдокимов хотя и пришёл в сознание, но бред у него продолжается. Он назвал себя лётчиком Соколовым и просит срочно послать вот эту телеграмму.
– Понимаю, – сказал врач. – У тяжелобольных иногда это бывает. Возьмёт да и присвоит себе титул графа или барона. Помните, у нас был такой, тоже энцефалитом болел?
– Тот именовал себя королём Чукотки, – улыбаясь, сказала сестра.
– Вы сказали ему, что лётчик Соколов погиб во время полёта и его с почестями похоронили в Москве?
– Я ничего не говорила, – ответила сестра. – Может, вы сами побеседуете с ним?
У врача был незадачливый день. До хрипоты спорил в райисполкоме, тщетно доказывая необходимость увеличить штат больницы. Дел по горло! Он и сёстры с ног сбиваются, больные становятся всё требовательнее, капризнее. А тут ещё этот бородатый вот что выдумал! «Потом поговорю с ним, а сейчас некогда, надо готовиться к трудной операции».
И врач буркнул сестре:
– Когда больной немного окрепнет, дайте ему почитать газеты. Тогда он и успокоится.
Соколов с нетерпением ждал ответа из Москвы. Чуть ли не каждый час он спрашивал сестёр и санитарок, нет ли для него телеграммы.
– Пока ещё нет, – стандартно успокаивали его каждый раз. – Будет, обязательно будет!
В маленькой районной больнице не очень-то обращали внимание на капризы пациентов. Ежесуточный обход, процедуры, раздача пищи и лекарств – вот, кажется, и всё, на что хватало времени у немногочисленного персонала. Где уж тут нянчиться с каждым больным, вникать в его душевные переживания, особенно, если он уже находится на пути к выздоровлению! Другое дело, если человек борется со смертью; такому, естественно, и внимания оказывается больше.
Соколов шёл на поправку. Это был тихий, ничем не примечательный больной из общей палаты №3.
...– Есть телеграмма?
И всё тот же ответ:
– Пока ещё нет.
«Как же так? – сверлило в голове лётчика. – Вот уже прошла неделя, а ничего нет». Он был уверен, как только узнают, что жив, за ним сейчас же пошлют самолёт, и обязательно приедет жена.
Как-то после обеда ему почудилось, что пришла долгожданная весть из Москвы. Он громко позвал санитарку:
– Куда вы запропастились? Давайте мою телеграмму!
На Соколова накинулись соседи по палате.
– Замолчи ты, Евдокимов! – услышал он сердитый окрик якута, лежавшего через койку от него. – Разве не знаешь, что сейчас, как это... смертный час? Дай людям спокойно отдыхать.
Соколов весь съёжился. Он сразу понял всё. Его все здесь принимают за Евдокимова. Судят по паспорту – единственному документу, который был с ним. А телеграмму за подписью Соколова, конечно, не отправили, решили, что это бред, дикий вымысел воспалённого мозга! Всё равно ему здесь не поверят. Значит, надо ждать, пока выпишут из больницы. И так уже прошло много времени. Ещё неделя-другая ничего не изменит в его положении.
По субботам в больнице появлялся «царь Соломон». Так больные в шутку называли парикмахера – добродушного, весёлого толстяка Соломона Соломоновича. Он всегда сыпал анекдотами и шутками, называл больных по имени-отчеству, подбадривал их. Его приход был маленьким праздником, нарушавшим скучное, однообразное течение больничных дней.
Соколов попросил парикмахера сбрить ему бороду и подстричь его.
– Я вам сделаю вид! – весело сказал «царь Соломон», взбивая кисточкой мыльную пену. – Лучший вид в городе Черноярске, если можно назвать городом эту дыру, куда меня занесла судьба прямо из Житомира.
Он без умолку балагурил, но когда бритва сняла волосы с лица Соколова и обнажились обтянутые бледной кожей скулы, парикмахер скис, замолчал, нахмурился.
Соколов хотел взглянуть на себя. «Царь Соломон» сказал, что сейчас принесёт зеркало (за четверть часа до этого, вертя зеркало в руках, он хвастался стрижкой, сделанной одному больному), но неожиданно подхватил свой чемоданчик и, семеня ногами, выбежал из палаты, неся впереди большой живот.
Соколов уловил сочувственные взгляды соседей. Ему уже разрешалось немного ходить, и неровными шагами он поплёлся в умывальную комнату, где висело зеркало. Вот так «лучший вид в Черноярске!» На Соколова смотрело незнакомое лицо, худое и жёлтое. Правую щёку от виска до подбородка прочертил глубокий лиловый шрам. Левая часть лица была перекошена; угол губы опустился, словно рот застыл в насмешливой улыбке. Один глаз стал меньше другого и, казалось, всё время подмигивал.
Соколов попробовал повернуть перед зеркалом голову, но ушибленная шея плохо повиновалась.
Ну и хорош! Он зажмурился и вновь открыл глаза, и ему на мгновение почудилось, что в зеркале рядом с ним отразилось красивое, молодое лицо жены. Соколов вздрогнул и впервые подумал: может быть, к лучшему, что телеграмма в Москву не ушла...
Во время вечернего обхода к нему подошёл врач.
– Как вы себя чувствуете, товарищ Евдокимов?
– Хорошо, можете выписывать.
– Посмотрим, – щупая пульс, сказал врач. – С завтрашнего дня разрешаю прогулку по саду. У нас климат здоровый, быстро поправитесь.
– Какой бы климат ни был, а уродом всё равно останусь.
– Это не помешает вам жить и работать.
– Можно мне что-нибудь почитать? – попросил лётчик.
– Конечно. Вы, наверно, давно газет не читали. Подшивку «Правды»?
– Об этом я и хотел попросить.
Врач был доволен. Он вспомнил о бредовой фантазии этого больного: будто он – лётчик Соколов. Полезно будет ему самому убедиться, как нелеп вымысел, рождённый в бреду.
С волнением взял Соколов июньские и июльские газеты и быстро стал их перелистывать. Он искал в них только то, что непосредственно касалось его и товарищей. Вот стоят они на аэродроме у распластавшего широкие крылья «Кречета». Над снимком надпись: «Четвёрка отважных». Какие у всех счастливые и красивые лица. Что же, он сам был тогда не хуже других, а сейчас...
Соколов с интересом прочёл отчёт о старте небывалого перелёта. Кажется, всё так и было, только чересчур много похвал в его адрес, похвал авансом, а он не смог заплатить по векселю... В следующих номерах газет, уже успевших слегка пожелтеть, он нашёл скупые радиовести, посланные им с борта «Кречета». В нескольких газетах не было ни слова о перелёте, и, наконец, появилось тревожное сообщение правительственной комиссии о предполагаемой катастрофе, оканчивавшееся словами: «Поиски ведутся на земле и с воздуха».
Перечитывая многочисленные сообщения корреспондентов о людях в далёких сёлах, слышавших шум моторов пролетавшего над ними самолёта, различные догадки о месте его падения, рассказы лётчиков, кружившихся в разведывательных полётах над тайгой, он понял сейчас, что поиски шли по правильному пути. Его удивил и обрадовал широкий размах спасательных операций. А как забилось сердце Соколова, когда он узнал подробности спасения Морозова и Рахимова!
Лётчик всегда верил в то, что его друзья остались живы, и обрадовался, узнав, что это – так. «Нашли бы и меня, – подумал он, – если бы я остался тогда на месте катастрофы».
Потом Соколов увидел два портрета в траурных рамках – свой и Гришина. С трудом заставил он себя прочесть о том, как пограничники нашли сгоревший самолёт, как извлекли из пепла два обугленных трупа, запаяли их в цинковые гробы, отдали им воинский салют и самолётом отправили в Москву.
Газеты сползли с одеяла и с шелестом упали на пол, Соколов лежал, закрыв глаза. Почему в самолёте было два трупа?
Он не знал, что в великой и безлюдной тайге на месте катастрофы самолёта оказался одинокий путник. Кажется, на это – один шанс из миллиона. Нет, из десяти, ста миллионов! Прочтёшь об этом в книге, не поверишь, а вот случилось в жизни такое...
Соколов поднял газеты. Надо набраться мужества и прочесть всё до конца. Вот решение назвать завод его именем. Отчёт о похоронах на Ново-Девичьем кладбище. Как тепло вспоминали о нём в своих речах нарком, директор завода, милый друг Рахимов! Правда, о покойнике всегда говорят хорошо. Впрочем, кажется, и впрямь Соколов был неплохим лётчиком, не зря прожил свою жизнь.
Пристально вглядываясь в помещённую в газете фотографию, Соколов скорей угадывал, чем различал тех, кто провожал «его» на кладбище. Вот Морозов и Юсуп ведут под руки Нину в траурной вуали. Наверно, где-нибудь рядом – и «строгий доктор», и милая «хозяйка» дачи – его последнего приюта на московской земле. Вероятно, она не надела своей цветастой шали, а может быть, в память о нём и накинула её на плечи – на фотографии не видно...
Соколов отложил газеты и вышел в садик.
Он сидел в одиночестве на скамейке и жадно курил, зажигая одну папиросу за другой.
Просто взять и возвратиться в ту жизнь, из которой он невольно ушёл, нельзя. Будь он не «чемпионом синих высот», о котором так много писали в эти дни газеты, а одним из обыкновенных, ничем не примечательных людей, всё было бы проще. Но он, Соколов, в памяти родных, друзей и, можно смело сказать, всего народа остался непревзойдённым крылатым богатырём. Так получилось, что по существу при жизни он, Юрий Соколов, превратился в легенду.
Пусть в памяти всех людей, в памяти любимой Нины живёт он таким, каким они его знали, – удачливым и сильным! Он не вернётся к жене. О жалком калеке она никогда и ничего не узнает. Хватит с неё, бедняжки, горя, которое она испытала, похоронив мужа!
Как и где жить дальше, Соколов не знал и старался не думать об этом. Время покажет. Лишь бы выписаться поскорей!
...Как-то ночью Соколов не мог уснуть. Вновь, в который уж раз, явилась мысль о том, почему произошла катастрофа. Соколов, мучительно напрягаясь, восстанавливал все подробности полёта, и вдруг в памяти всплыла исповедь диверсанта у костра в тайге. Как это он, принимая решение о своей дальнейшей судьбе, мог скинуть со счетов Евдокимова!
«Ты обязан помочь вывести на чистую воду тех, кто гадил на заводе, – вслух прошептал Соколов. – Ты должен предупредить новые катастрофы».
Но как это сделать? Пойти прямо к тем, кто обезвреживает шпионов и диверсантов, и всё рассказать? А что он знает? Очень мало, почти ничего. Только намёк. А этого разве недостаточно для чекистов? Они, естественно, начнут доискиваться, кто ты сам, как попал в тайгу, что там делал? «Найду, что сказать, – подумал Соколов, – но дело затянется, а медлить нельзя». И он решил ехать в Москву к Николаю Афанасьевичу Воробьёву. Этот знакомый ему полковник государственной безопасности был связан с авиационной промышленностью...
Во сне пошевелилась и совсем по-детски почмокала губами юная сестра. Соколов подошёл к ней и бережно укрыл её сползшим одеялом.
Потом он лёг на койку и сразу заснул крепким спокойным сном человека, решившего, наконец, что нужно делать.
К больным часто приходили родственники. Соколова, естественно, никто не навещал. Каково же было его удивление, когда в воскресный полдень, гуляя в саду, он услышал детский голос, спрашивавший, как найти больного Соколова?
– У нас вроде бы такого нет, – отвечал чей-то хриплый бас.
Соколов побежал на голоса и увидел нежданных, но дорогих гостей.
На больничном крыльце стояли Надя и Александр.
Соколов обнял ребят. Устроившись на скамейке в уголке сада, они делились с ним своими интернатскими новостями. У них, оказывается, было много хлопот перед началом учебного года, а то они пришли бы пораньше.
– Вы не беспокойтесь, – сказала Надя, – ваш вещевой мешок цел. Он у меня в интернате. Пётр Петрович боялся, как бы он не пропал: в нём ведь много денег и револьвер. Пётр Петрович велел мне всё сохранить. Я спрятала мешок в свой чемодан.
– Вот вам, дядя Юра, гостинцы, – сказал мальчик, доставая из кармана три мандарина.
– Спасибо, ребята, – сказал растроганный Соколов. – Только ешьте их сами, здесь они – такая редкость.
– Нам в интернат прислали пионеры с Кавказа. Мы уже по одному съели, а это вам; к больным всегда с фруктами ходят.
Прощаясь с Соколовым, дети пообещали навестить его в следующее воскресенье. Соколов, опасаясь, что его опять будут искать по фамилии, которую во всём Забайкалье знают только дети охотника Холима, категорически запретил им приходить.
– Меня выпишут до воскресенья. Я сам приду к вам в гости, в интернат, и вещи свои заберу.
Наконец он вышел из больницы. Он прошёл с сумкой в руках по улицам посёлка и остановился у бревенчатого домика, в котором помещалось почтовое отделение. За окном ярко освещённой комнаты у поблёскивающего никелем и медью аппарата сидела девушка и стучала телеграфным ключом.
Соколов долго стоял и смотрел в окно.
Велик был соблазн – войти и взять из окошечка бланк телеграммы!
Круто повернувшись, Соколов энергично перешёл на другую сторону неширокой улицы.
Телеграмма в Москву не была отправлена.
В людском потоке, выплеснувшемся из дверей Ярославского вокзала после прихода дальнего поезда, находился человек с полуседой бородой. На нём был тёмно-синий прорезиненный плащ, дешёвый шевиотовый костюм такого же цвета и кепка. Среди пассажиров, нёсших объёмистые чемоданы и корзинки или шедших за тяжело нагруженными носильщиками, приезжий выделялся тем, что не был обременён багажом.
Сколько раз Соколов приезжал, а чаще – прилетал в Москву, но такого безрадостного возвращения у него ещё не было. Куда идти? Ему бы доживать свои дни в одиночестве, в каком-нибудь глухом, малолюдном уголке страны, не привлекая особого внимания. К этому он и стремился, приняв решение о своём добровольном изгнании. Но ни на минуту он не забывал Евдокимова, его намёки, и это гнало в Москву.
Медленно пересёк Соколов шумную Комсомольскую площадь и, сам не зная зачем, спустился в метро. Машинально он вышел на станции «Площадь Свердлова» и, пройдя по длинному подземному переходу, сел в голубой поезд, идущий к «Соколу». Он ёрзал на мягком кожаном диване, безразличным взглядом окидывал входящих в вагон и выходящих из него москвичей, зачем-то заглянул в газету, которую развернул его сосед, и вдруг поймал себя на том, что едет домой, на Ленинградское шоссе.
Растолкав пассажиров, едва не прихлопнутый пневматической дверью, Соколов в последнюю секунду выскочил на перрон станции «Белорусская».
На улице Горького он зашёл в ресторан, заказал себе хороший обед и выпил двести граммов водки. Легче ему не стало. Немного закружилась голова. Соколов долго просидел в ресторане, а потом пошёл, сам не зная куда. Муторно было ему. Где найти себе хоть временное пристанище? Где в родном городе – а Москва уже давно стала для Соколова своей, близкой, любимой – найти место, где можно отдохнуть, поспать?
Он зашёл в гостиницу. Администратор коротко отрезал:
– Мест нет и не будет.
Соколов внимательно изучил доску объявлений «Мосгорсправки». Среди множества извещений об обмене «двух смежных комнат на две в разных районах» или «меняю комнату в центре 16 кв. м со всеми удобствами на большую площадь, район безразлично», – не было такого, которое сообщало бы, что сдаётся комната или хотя бы угол.
Единственное, что он сумел сделать, это опять изменить свою внешность. После того как «царь Соломон» сбрил его спутанную бороду, лезвие бритвы больше не прикасалось к щекам Соколова. Только раз он подстриг у парикмахера вновь отросшую бороду. Но в Москве было так мало бородачей, что они привлекали внимание. Соколов заметил это, а выделяться среди толпы было не в его интересах. Пусть лучше будут видны шрамы и перекошенная щека, уродовавшие его, возможно, это даже послужит козырем в игре, которую он вынужден начать.
Соколов завернул в маленькую парикмахерскую и попросил:
– Снимите, пожалуйста, бороду, а усы не трогайте, подровняйте только немного!
Когда он встал с кресла, то увидел, как за его спиной девушка-парикмахер скорчила гримасу и подмигнула своей подруге.
Соколов взглянул в зеркало. Густые чёрные с проседью волосы подстрижены ёжиком; большие усы закрывают верхнюю губу; шрам, перекошенная щека и дёргающееся веко – нет, никто его сейчас не узнает! А полчаса назад, встретив знакомого лётчика, он нырнул в подворотню! Зачем? Ведь, наверное, и этот хоронил его! И вообще можно смело ходить всюду, не боясь, что раскроют твоё инкогнито.
Поняв, что в Москве ему не найти комнаты, Соколов уехал за город. Там ему повезло. Сойдя с электрички в Малаховке и немного потолкавшись на базаре, он узнал от торговок десяток адресов. Он отправился по первому из них и нашёл то, что было нужно. В пяти минутах ходьбы от станции сдавалась небольшая тёплая комната. В ней стояли кровать, стол и платяной шкаф. «Жить можно! – подумал Соколов, отсчитывая хозяину зимней дачи плату за месяц вперёд. – И милиция в дачной местности скорей пропишет».
Он тотчас же повалился спать.
...На другой день Соколов вернулся в Москву и, поглощённый своими невесёлыми думами, не заметил, как очутился вблизи дома, где жила его семья.
«Говорят, преступника всегда тянет к месту, где совершено преступление», – Соколов усмехнулся и присел на скамейку. Узкий бульвар разделял пополам Ленинградское шоссе. Тут играли дети. Вот и его сын, его Вовка! Мальчик вытянулся, бушлатик, на который по его настоятельной просьбе был нашит лётный знак с отцовской формы – золотистые крылья с красной звёздочкой, стал тесен и короток. «Пора покупать новое пальто сыну, – подумал лётчик и сам себя с горечью поправил: – Не моя теперь забота!»
На краю скамейки, сгорбившись, сидела седая женщина. «Мама, прости меня за все страдания, которые я тебе причинил! – едва не крикнул Соколов. – Когда ты провожала меня в перелёт, у тебя в волосах была только одна серебристая прядь, которая так тебе шла! А сейчас ты бела, как лунь...» И отец опять перевёл взгляд на сына. Он так смотрел на него, что старая женщина не удержалась от замечания.
– Что вы, гражданин, уставились на сиротку? Так ведь и сглазить можно!
Мальчик подбежал к ней.
– Бабушка, он плачет!
– Он большой, зачем ему плакать? – возразила старушка, прижимая к себе внука, словно хотела защитить его.
Ещё секунда, и Соколов не выдержал бы! Он уже протянул руки к мальчику, и в этот момент прозвучал голос матери:
– Какой ужас. Не дай бог, в семье – такой урод!
– Страшно подумать! – поддержала сидевшая рядом женщина.
Соколов упал, забившись в припадке. Его окружили прохожие. Через несколько минут с надсадным рёвом сирены примчалась машина скорой помощи.
...Спустя две недели Соколов вышел из больницы.
Новый житель Малаховки, как и все трудящиеся, каждое утро спешил в Москву.
Однажды Соколов сошёл с трамвая на остановке «Авиационная улица». Высокий зелёный забор, огораживающий заводскую территорию, тянулся на несколько кварталов. За ним виднелись крыши нескольких высоких зданий; одноэтажные длинные корпуса с улицы не были заметны. Рабочие первой смены уже прошли на завод. Тишину нарушал доносившийся из-за забора рёв авиационного мотора, который испытывали. Не было для Соколова более желанной и приятной музыки. Не раз, когда он приезжал на завод, его торжественно встречал дорогой сердцу лётчика оглушительный салют мощного авиационного мотора. Сейчас он шёл вдоль зелёного забора, прислушиваясь к песне двигателя, и удивлялся, как долго надо идти. Раньше он подъезжал на своей машине прямо к проходной, а теперь до неё шагать и шагать.
На ажурной арке прикреплён макет ордена Ленина, которым награждён заводской коллектив. Большими позолоченными буквами указано, что завод носит имя Соколова.
В проходной Соколов обратился к начальнику охраны:
– Как позвонить Воробьёву Николаю Афанасьевичу?
– Не каждый день он бывает на заводе, – ответил тот. – Вы лучше поезжайте в Наркомат. Там скорей застанете его.
Сев в такси, Соколов доехал до Кузнецкого моста. В просторном бюро пропусков Наркомата государственной безопасности он подошёл к первому окошку, за которым сидел лейтенант.
– Мне нужно повидать по очень важному делу товарища Воробьёва.
– Ваши документы!
Соколов протянул в окошко паспорт Евдокимова.
– Придётся обождать, – с безразличным видом сказал лейтенант и захлопнул окошко.
На стульях вдоль стены устроилось несколько человек, ожидающих вызова. Соколов огляделся. Женщина с заплаканными глазами забилась в угол. Двое солидных мужчин с портфелями, как видно хозяйственники, перешёптывались.
Пожилой майор-артиллерист спокойно читал газету, а молодой капитан с голубыми петлицами на шинели нервно шагал взад и вперёд, ежеминутно поглядывая на ручные часы. Соколов ему посочувствовал. Ждать было томительно. Прошло минут сорок, и лейтенант из окошка крикнул:
– Евдокимов! Пожалуйста!
Он протянул паспорт с вложенным в него пропуском.
– Идите через улицу во второй подъезд. Вас там встретят.
Дежурный офицер долго держал его документы. Несколько раз он поднимал глаза на Соколова и потом рассматривал фотографию на паспорте. Соколов с ужасом подумал, что карточка Евдокимова очень мало похожа на него самого. Как он об этом не вспомнил раньше! А вдруг не пустят? Он сделал выразительный жест, показывая, что сбрил бороду. Офицер недоверчиво улыбнулся, повернулся к стоявшему рядом старшине, поговорил с ним вполголоса и наконец громко сказал:
– Проводите!
Старшина поднялся с Соколовым на лифте, провёл его по пустому коридору, остановился у двери с трёхзначным номером и попросил обождать. Он вошёл в кабинет и через минуту распахнул дверь:
– Просят вас!
Из-за большого письменного стола встал и шагнул навстречу высокий дородный человек в сером штатском костюме. Это был полковник государственной безопасности Николай Афанасьевич Воробьёв. Соколов сразу узнал его чисто русское, добродушное и вместе с тем волевое лицо. «Вот этому всё можно рассказать, – подумал он. – Этот всё поймёт и решит».
Воробьёв внимательно осмотрел Соколова сочувствующим взглядом. Он начал с вопроса:
– Паралич?
– Таёжный энцефалит, – запинаясь, ответил Соколов. – Заразился я недалеко от места, где произошла катастрофа с «Кречетом».
– Что, что вы сказали? Не понял!
Соколов более раздельно повторил то же самое.
– Вы видели, как погиб самолёт?
– Да, видел и знаю, почему он погиб.
Воробьёв насторожился. Странные обстоятельства: оказаться в тайге, где упал самолёт, заболеть энцефалитом и вдруг очутиться в его служебном кабинете!
– А сейчас вы не больны? – мягко спросил он.
– Чувствую себя неважно, – уже раздражаясь, ответил Соколов, – но болезнь не совсем лишила меня памяти, и я могу рассказать то, что видел, и то, что знаю.
– Вы, пожалуйста, расскажите, только коротко!
– Может быть, – Соколов повысил голос, – вы регламент установите?
– Не обижайтесь, товарищ Евдокимов, – добродушно улыбнувшись, сказал полковник.
– Какой я Евдокимов? – оборвал его Соколов. – Разве вы меня не узнали, Николай Афанасьевич? Скажите, не узнали?
– Впервые вижу.
– Это очень хорошо, что не узнали. Значит, другим тоже не узнать.
– Кто вы? – уже раздражённо спросил полковник.
– Я – Соколов, бывший шеф-пилот. С вами мы довольно часто встречались, поэтому я и пришёл к вам. Я лётчик! Да-да. Меня похоронили, но я жив... Я всё расскажу, только при одном условии.
– Вот так штука, чёрт возьми! – поднимаясь со стула, произнёс Воробьёв. Он долго и внимательно смотрел на посетителя. Достал из письменного стола фотографию Соколова с автографом на обороте. – Узнаёте?
– Как же! Накануне отлёта подарил я вам эту карточку.
Полковник прошёлся по комнате, уселся на край письменного стола и спросил:
– Что за условие?
– Потом скажу, а сейчас выслушайте меня.
...Беседа продолжалась несколько часов. Воробьёв слушал, изредка делая заметки в блокноте.
– Что вам ещё говорил Евдокимов? – спросил он.
– Кое-что врал, но я мало обращал внимания. У меня были свои мысли.
– Какие?
– Неудавшийся перелёт, уродом стал...
– Я вас, Юрий Александрович, понимаю. Но мне хочется, чтобы вы припомнили ещё что-нибудь. Для меня это очень важно.
– Такой матёрый шпион, как Евдокимов, разве проговорится? Врал он безбожно. Выдумал себе две биографии; по одной он – местный крестьянин, плотником в колхозе работает. Когда я его разгадал, то задал ему вопрос: «Кто вы по национальности?» «Русский, – ответил он. – После революции уехал с родителями в Варшаву, бросив огромное богатство. Там окончил инженерно-техническое училище». Не забыл упомянуть, что из дворян он; женился по воле отца на простой крестьянке, притом вдовушке. Зовут её Ариной, муж её умер, оставив двоих маленьких сыновей. Родом она из России. Ещё что-то плёл, я уже забыл.
– Такие вещи забывать нельзя. Как он попал в СССР, не говорил?
– Говорил. Когда Западная Украина в ноябре 1939 года была освобождена, он вместе с женой перебрался в Рязанскую область. Работал в колхозе, жил у родителей жены.
Воробьёв закурил, возбуждённо прошёлся по кабинету, заглянул в окно, потом повернулся к Соколову и сказал:
– Понимаете, Юрий Александрович, какую вы нам помощь можете оказать. Одна из биографий, вероятно, правдива. Мне кажется – вторая. Он женился на деревенской женщине, чтобы самому «омужичиться». Видно, школу прошёл большую, прежде чем стать шпионом. А тому, что Евдокимов разоткровенничался с вами, нечего удивляться. Просто отвёл душу; он вас приговорил к расстрелу, тут и концы в воду...
В заключении беседы Соколов попросил:
– Вы мне должны дать честное слово коммуниста, что ничего и никому не расскажете обо мне: ни моей жене, ни матери, ни друзьям. Для них я похоронен и пусть останусь покойником. Очень прошу вас... Вы видите, каким я стал! Урод... Не хочу отравлять жизнь близким! Я хорошо запомнил слова матери, она видела недавно меня, своего сына, на Ленинградском бульваре. «Какой ужас! Не дай бог, в семье – такой урод!» Жена ещё молодая, выйдет замуж за другого, нормального человека. А я как-нибудь в одиночестве дотяну до могилы. Лётчика Соколова нет в живых, есть Евдокимов.
– И это ваше продуманное, твёрдое решение? – спросил Воробьёв.
– Бесповоротное! Это и есть моё условие!
– Вообще по ходу дела я сам засекретил бы вас на первое время, пока мы не накрыли врага. Я, конечно, выполню вашу просьбу, хотя считаю, что вы поступаете неправильно. Буду молчать до поры до времени. Пока вы сами своими действиями не снимете с меня обет молчания. Не сомневаюсь, что так и случится. Спасибо, что сообщили нам очень важные сведения. Мы найдём жену этого бандита Евдокимова. У нас тоже есть кой-какие данные о подготовке новой диверсии... Вот что, товарищ Соколов. Хочется верить, что я имею право вас так называть, хотя, как сами понимаете, кое-что мы должны проверить... Вы где живёте?
– В Малаховке, комнату снимаю.
– Я вам дам машину, поезжайте и привезите поскорей всё «наследство» Евдокимова. Всё, что у вас осталось.
Соколов кивнул.
Воробьёв написал записку и отдал Соколову:
– Приедете по этому адресу, буду ждать вас.
Не прошло и трёх часов, как Соколов выбросил перед Воробьёвым из мешка сапоги, пистолет, деньги. Достал из кармана карандаш.
– Эта штучка мне знакома, – сказал обрадованно Воробьёв и взял жёлтый механический карандаш. – Вы пробовали его развинчивать? – спросил он.
– Не к чему было.
– Смотрите!
Воробьёв повернул верхушку восьмигранного карандаша не справа налево, как обычно, а наоборот. Карандаш разделился на части.
– Видите, обратная резьба. А вот посмотрите: здесь, рядом с капсулой для запасных грифелей, пустое место. Сюда, в случае надобности, можно вложить свёрнутую записку. Карандашик совсем не простой и сделан, само собой разумеется, не на московской фабрике.
– Неужели это... «визитная карточка» Евдокимова, такая же, как в шпионских романах? – едва произнёс ошеломлённый Соколов. – А я, дурак, не догадался!
– Трудно было догадаться. Дайте-ка сюда сапоги.
Полковник аккуратно застелил стол газетой и через лупу стал тщательно исследовать подошвы; отделил каблуки, но ничего там не нашёл. Потом он вывернул наизнанку голенище и начал прощупывать вшитый узкий ремешок.
– Старый, испытанный способ! – удовлетворённо воскликнул полковник. Ловко вспорол острым лезвием шов и вытащил крошечный пакет. – Смотрите! – Воробьёв развернул пакетик и достал из него кусочек микроплёнки. – Шифр! У этого таёжного плотника, вероятно, и радиостанция где-нибудь спрятана.
Полковнику государственной безопасности не привыкать проводить бессонные ночи за работой.
Воробьёв приказал сотруднику отдела Сёмушкину немедленно послать запрос в Черноярскую больницу и принести дело о расследовании гибели «Кречета».
Вскоре пришло телеграфное подтверждение из Черноярска. Действительно, там в районной больнице находился на излечении Евдокимов Пётр Иванович, с диагнозом – энцефалит.
Воробьёв присел на край письменного стола.
– Надо снова поднять материалы о гибели «Кречета». Насколько мне помнится, там оставалось много непонятного и для самих пограничников. И мы как-то не разобрались тогда до конца во всём. Дело у тебя?
– В архиве!
– Сейчас же запроси!
Через полчаса капитан принёс в кабинет полковника пухлую папку.
Перелистав папку, Воробьёв углубился в чтение. Несколько раз подряд перечитал он донесения Серёгина и позвал Сёмушкина:
– Смотри, какая нелепица! Человек убил медведя, потом помчался к месту катастрофы самолёта, и почему-то след его исчезает, и появляется след другого человека. Не понимаю, куда делся этот тип в «грубых сапогах сорок третьего размера», как сообщают пограничники?
– Может быть, он переобулся? – заметил Сёмушкин.
– Эту версию Серёгин категорически отрицает. И, по-моему, правильно делает. Он оставляет вопрос открытым, а мы... мы постараемся его закрыть! Нелегко это сейчас сделать, но постараемся.
– Как, Николай Афанасьевич?
– Не спеши! Я ещё сам точно не знаю. Только думается мне, что не прав Серёгин, когда считает, что человек, который был у самолёта, и тот, с кем подрался Соколов, – одно и то же лицо. Один боец полагает, что диверсант ушёл от самолёта на ходулях, под след лося! Бывали такие случаи на самой границе. Но, позвольте вас спросить, зачем ему это понадобилось в безлюдной тайге? И эта версия, по-моему, несостоятельна... Так куда же он всё-таки делся? Сквозь землю провалился? А потом, возьми лупу, взгляни сюда! – Воробьёв протянул две фотографии. – Замечаешь разницу? Вот след человека у самолёта, а это – у костра. Размер обуви вроде одинаковый, но рисунок подошвы разный. Всё это наводит на размышления! Как на это не обратили внимания пограничники?
Сёмушкин за годы работы с Воробьёвым привык ничему не удивляться. Но сейчас с восхищением посмотрел на своего начальника. Вот у кого учиться логике, последовательности в мышлении, умению делать новые выводы из фактов, над которыми уже ломал голову не один человек. У кого ещё так развита наблюдательность? У кого такая интуиция!
– Теперь займёмся арифметикой! – продолжал Воробьёв. – Подсчитаем, сколько человек обнаружили в тайге. Рахимова и Морозова считать не будем. Вот что получается: один парашютист сдался геологам, второго схватили на прииске; вот об этом донесение... а ещё двое, как свидетельствуют следы, топтались у самолёта. Выходит – четыре?! А с японского самолёта, как известно, сбросили трёх. Значит, один – не диверсант! Слушай, почему никто из нас не поехал тогда на место происшествия?
– Нельзя всё самим. Мы доверились пограничникам.
К тому же на место катастрофы вылетала авторитетная комиссия.
– Что ни говори, мой дорогой Сёмушкин, это была наша ошибка. Теперь её надо исправить. Придётся там покопаться.
– Что же можно там теперь найти?
– Многое, а может быть – ничего. Археологи в раскопках находят ценнейшие вещи, пролежавшие в земле тысячелетия, а тут придётся искать не в земле, а на земле. Во всяком случае, надо тебе, Сёмушкин, лететь. Меня, как сам понимаешь, никто сейчас из Наркомата не отпустит. Дел по горло. Ты сам отлично справишься; не пропускай только ни одной мелочи. Сообщи в отряд майору Серёгину, чтобы он ждал тебя в Чите и захватил с собой сверхсрочника, как это его? Да, Клюев!
...Через трое суток два маленьких самолёта опустились на поляну в тайге. Сёмушкин и с ним двое пограничников приступили к осмотру места катастрофы «Кречета».
Тщательно до самого грунта проверяли золу и просеивали её сквозь сито. Каждую сгоревшую деталь изучали под увеличительным стеклом. Почти всё пепелище было уже осмотрено, когда один из пограничников нашёл закопчённый пистолет. Патроны в обойме взорвались, гильзы искорёжены, но всё равно было ясно, что двух патронов не хватает.
– Маузер! – определил Серёгин, разглядывая находку. – Как он сюда попал?
– Из какого оружия был убит тот медведь? – спросил Сёмушкин, – не помните?
– Калибр пуль тот же, что и у маузера!
– А ну-ка, дайте сюда эту штучку, посмотрю, какого года выпуск.
Когда перочинным ножом счистили толстый слой нагара, сбоку на воронёной стали обнаружилась гравировка:
«Добровольцу Чебулаеву М. В. за участие в боях за свободу Испании».
– Выходит, невинный человек попал под упавший самолёт! – вслух высказал свою мысль поражённый Серёгин.
– Невероятно, но факт, – подтвердил взволнованный Сёмушкин. – Если бы житель таёжного посёлка, приехав в большой город, угодил под автомобиль, это никого бы не удивило. Но ухитриться в дикой тайге попасть под самолёт! Уверен, что это первый подобный случай за всю историю человечества. И как угораздило несчастного Чебулаева?
– У нас и мысли не было о таком происшествии, – сказал обескураженный Серёгин. – Нечего сказать, отличились пограничники! Значит, в Москве похоронили не...
Серёгин задумался и тут же обратился к сверхсрочнику:
– Товарищ Клюев! Когда вы обнаружили обгоревшие трупы, как они лежали?
– Помню хорошо. Товарищ Рахимов обратил внимание на это и сказал: «Знать, перед смертью обнялись».
– Выходит, Чебулаев пытался вытащить из горящего самолёта штурмана и погиб сам вместе с ним! Я вспоминаю, в вашем донесении сказано: человек застрелил медведя и побежал в сторону погибшего самолёта, а около пепелища следы исчезли.
– Всё это так, но вы не учли одно обстоятельство, – сказал Сёмушкин. – Самолёт садился не на колёса, а на живот, и, когда он ткнулся вот в этот бугорок, лётчика выбросило из кабины в кустарник. И никто из вас не заметил следов падения.
– Нехорошо получилось, – грустно сказал Серёгин. – Когда мы обнаружили самолёт, то увидели в пилотской кабине трупы. Картина, казалось, ясна! Это уже потом Клюев случайно нашёл следы, которые вели от убитого медведя к самолёту, а потом – к реке, где и утонул лётчик.
– Так оно и было, – сказал Сёмушкин и добавил: – Вам, товарищ Серёгин, надо бы выяснить, кем был этот Чебулаев. Сообщите родственникам, если они найдутся, что он погиб при несчастном случае и похоронен на кладбище Ново-Девичьего монастыря в Москве. Если остались дети, старики, кому положена пенсия, постарайтесь оформить всё по всем правилам. А я немедленно лечу в Черноярск. Найдёте дорогу, товарищ лётчик?
...Серёгин без труда в ближайшем селе узнал о том, что ему требовалось. Чебулаев Митрофан Власович, местный уроженец, командир Красной Армии, вернувшийся домой инвалидом, был избран председателем сельсовета. Накануне сильной бури он ушёл в районный центр и не вернулся...
В огромном, высотой в три этажа сборочном цехе стоял неумолчный перестук пневматических молотков, визг электродрелей, словно трещали гигантские цикады.
Если заглянуть в цех сверху сквозь застеклённую крышу, то он напомнит аквариум, в котором плавают серебристые рыбы. Самой большой и красивой из них был «Кречет». Спешно велась сборка нового самолёта. Его сигарообразный фюзеляж уже оброс длинными суживающимися к концам крыльями. Монтажники завершали проводку бортовой сети – уложили не одну сотню километров электрокабелей для питания множества агрегатов, механизмов, приборов, без которых не поднимается в небо воздушный корабль.
«Кречет» возвышался в отгороженном отсеке, и около него круглосуточно дежурили вахтёры, вернее – бойцы военизированной охраны. Недавно на посту появился немолодой малоразговорчивый охранник с перекошенным лицом – Петров.
– Не беспокойтесь, вас никто не узнает на заводе, – сказал Соколову полковник Воробьёв, а вы узнаете многих. Вы теперь не Соколов, а... ну хотя бы – Петров! Привыкайте к новой фамилии. Присматривайтесь, наблюдайте, а если заметите что-нибудь важное, немедленно сообщите мне. Главное же, не пропустите подлинного Евдокимова, если он появится, конечно. Запомните вот этот телефон; в любое время дня и ночи вам ответят и скажут, как со мной связаться.
...На заводе чуть ли не на каждом шагу встречались не только знакомые, но и добрые друзья. Вот идёт из цеха худой и высокий старик в аккуратном синем комбинезоне, в старой кепчонке, сдвинутой на затылок, – мастер-разметчик Лука Ильич. Остановиться бы с ним и немного посудачить о преимуществах лова на мормышку, ведь не раз они вместе ездили на рыбалку. Очень увлекательно, со знанием дела, говорит старик о рыбной ловле. А сейчас надо пройти мимо, отвернувшись. Пересекает заводской двор инженер из КБ. Соколов помнит, как товарищи подтрунивали над ним, когда толстяк торжественно сообщил, что у него родились сразу три дочки. Наверное, Вере, Наде, Любе уже третий год? А вот хорошенькая, кокетливая чертёжница Люся – лётчик гулял на её свадьбе. Она боевая комсомолка. Кругом – хорошие, честные, доброжелательные, работящие люди, и всё же...
Он стал вспыльчивым, раздражительным. Ему так и не удалось примириться со своим новым положением на заводе, особенно в том цехе, где он так часто бывал совсем в другой роли.
...Каждый новый самолёт сдаёт экзамен на земле и на небе. Придирчивым, разносторонним экзаменатором является лётчик-испытатель. Испытания новой машины продолжаются месяцы, а иногда и годы. Лётчик успевает сродниться с машиной, она как бы становится частичкой его существа. Сколько раз во время первых самостоятельных шагов «Кречета» в небе, Соколов просыпался ночью и сам себе задавал вопросы:
– Что вы будете делать, Юрий Александрович, если начнётся вибрация хвостового оперения? А какие вы примете меры, если забарахлит мотор?
И он продумывал один вариант действий за другим, пока не приходил, как ему казалось, к правильному решению, и тогда натягивал на голову одеяло и снова засыпал.
«Кречет» был его детищем, равно как и конструктора, а теперь самолёт поведёт в небо другой.
Соколов очень обрадовался, когда случайно узнал, что окончательные испытания нового «Кречета» поручены Юсупу Рахимову. Уже достаточно облётанную машину на этот раз не будут посылать в дальний и трудный рейс. Рахимов проверит её «поведение» над заводским аэродромом, сгоняет до Ташкента и обратно, и, если всё будет удачно, самолёт сразу пойдёт в серию.
В предгрозовое время долго мешкать нельзя.
Будет ли всё удачно? Мысль об этом не оставляла Соколова. Не сгорит ли этот «Кречет» на стапеле, как первый, не взорвётся ли в воздухе, как второй? Возможно, Юсуп не вернётся из испытательного полёта. Как предотвратить несчастье?
Подозрительным казался Соколову ведущий инженер Бабакин. Соколов ничего толком о нём не знал, но, не имея на то особых оснований, считал одним из «тех». Бабакин отвечал за второй «Кречет», он отправлял его в рекордный перелёт, кончившийся так печально. Как это он недоглядел? Почему не хватило кислорода? Несомненно, манометры были заменены перед самым стартом! И этот страшный взрыв! Чем он был вызван?
С плохо скрываемым раздражением смотрел Соколов на Бабакина, на его квадратное всегда невозмутимое лицо, на лысеющий затылок, толстую красную шею, круглые покатые плечи, на всю его дородную фигуру в белом накрахмаленном халате. Инженер ходил вокруг самолёта широкими твёрдыми шагами уверенного в себе человека. Ходил он целый день и частенько появлялся в цехе ночью, хотя в третью смену на сборке «Кречета» работало всего несколько человек.
При встрече Соколов поделился своими подозрениями с Воробьёвым.
– Инженер Бабакин, говорите? – переспросил, почему-то улыбнувшись, полковник и заглянул в свою толстую книжку. – Имя у него такое труднопроизносимое... Да-да. Иннокентий Варфоломеевич! Из старинного дворянского рода. Кончил высшее техническое училище. Ни в чём предосудительном не замечен.
Бабакина часто можно было видеть в цехе вместе с Казимирчуком. И это было естественно. Шёл монтаж оборудования, и ведущий инженер проверял работу, за которую отвечал инженер по приборам Казимирчук. Это был немолодой уже человек, низкорослый, худой, узкогрудый. Он ходил всегда в сером костюме, в рубашке и галстуке того же цвета. Даже халат его был не белым, не синим, как у всех работающих на заводе, а сероватого оттенка. Лысая, без единого волоска, голова и вытянутый нос делали его ещё больше похожим на мышь. Рабочие так и звали его: «Мышонок».
В отличие от угрюмого Бабакина, Казимирчук был очень словоохотлив, «демократичен» и вежлив. Всех рабочих, даже ребят из ФЗУ, он знал по имени-отчеству и, обладая отличной памятью, никогда не ошибался. Пожилые мастера относились к «Мышонку» со снисходительной нас смешливостью, хотя тот очень старался быть с ними на короткой ноге.
С новым охранником Казимирчук сразу же познакомился, участливо расспросил о здоровье и каждый раз, появляясь в цехе в дежурство «Петрова», здоровался с ним за руку, хвалил или ругал непогоду.
К Казимирчуку время от времени приходили представители институтов и заводов, изготовлявших различные, приборы и агрегаты. Если возникали спорные вопросы, их нередко разрешали тут же на месте, у самолёта.
Соколов внимательно присматривался к каждому новому лицу, появлявшемуся в цехе, но ничего подозрительного не замечал.
Однажды в начале рабочего дня в цех пришёл пожилой малоприметный человек в стандартном коричневом костюме. Он предъявил пропуск вахтёру и, осматриваясь по сторонам, осторожно ступая, зашагал по коридору, в конце которого находился кабинетик Казимирчука. Соколов уже сдал дежурство. Он стоял у доски объявлений, читая приказы, и с удовольствием отмечал знакомые имена среди поощрённых. Человек в коричневом издалека заметил его, остановился, пристально взглянул раз, другой и отпрянул в сторону.
Странное выражение крайнего испуга и огромного удивления одновременно появилось на его лице. Человек нагнулся, делая вид, что завязывает шнурок, и снизу вверх наблюдал за вахтёром. Соколов, окончив чтение, повернулся и пошёл в противоположную сторону. Только тогда странный посетитель выпрямился и поспешил в кабинет Казимирчука.
Прошло несколько дней. Перед концом второй смены ведущий инженер Бабакин как обычно проверял работу монтажной бригады. На самолёт поднялся молодой рабочий с прибором в руке, Бабакин остановил его и спросил:
– Что ты хочешь делать?
– На левом бензобаке, – ответил рабочий, – неисправный датчик. По распоряжению Юзефа Станиславовича хочу поставить новый, проверенный в лаборатории.
– Дай сюда. – Инженер повертел прибор в руках и, отдавая обратно, сказал: – Можешь менять!
Всё это слышал и видел Соколов.
Оставшись один, он немедленно позвонил и сообщил Воробьёву о замене датчика. Затем «вахтёр» поднялся на самолёт, уже почти готовый к пробному полёту. Он не мог отказать себе в удовольствии ещё и ещё раз осмотреть своё детище и посидеть минуту-другую в пилотском кресле. Но на этот раз ему не сиделось за штурвалом. Он забрался в крыло, где в крышке левого бака для горючего тускло поблёскивал новый датчик. Соколов хорошо знал устройство несложного приспособления, от которого был опущен в бензин поплавок и тянулись провода к циферблату на приборной доске, показывающему наличие горючего. Он быстро вывернул прибор, хотя помнил инструкцию Воробьёва: не проявлять самостоятельности. Обратно он датчик не поставил, а положил его в карман и вышел из самолёта.
Через час приехал сам Воробьёв с товарищем.
– Ну-ка, покажите эту штуковину, – сказал полковник. – Наш специалист разберётся, что к чему!
– Я только выполнил ваш приказ – сообщать о всякой мелочи, а вообще-то я, кажется, зря вас побеспокоил. Все они похожи один на другой. Вот он.
Воробьёв взял прибор и повертел его в руках.
Человек в штатском раскрыл маленький чемоданчик, какие обычно носят балерины, достал лупу и инструменты и, ловко орудуя ими, стал осторожно разбирать датчик. Через несколько минут он удивлённо воскликнул:
– Видите! Сюда впаян крошечный детонатор, и достаточно будет малейшей искры, чтобы бак с бензином взорвался. А для получения искры в нужный момент служит лишний провод. Вот этот самый! Глядите сюда; его и не видно, так он спрятан в общей изоляции, а на самом деле – страшная штуковина!
Посовещавшись с полковником государственной безопасности, человек в штатском собрал датчик и, не оборвав лишний провод, ввинтил прибор обратно в бак.
– Пусть всё будет, как они задумали. До поры до времени, конечно! Зачем их отпугивать? Пока в баке не скопились бензиновые пары, эта игрушка абсолютно безопасна!
– Спасибо, товарищ Петров! – сказал Воробьёв, крепко пожимая руку лётчику. – Вы нам здорово помогли!
«Первый шаг сделан, – подумал Соколов. – Что-то будет дальше?»
Всё произошло проще, чем рисовалось ему в воображении. Утром, как обычно, минут за пятнадцать до гудка появился пахнувший одеколоном, свежевыбритый оживлённый Казимирчук.
Соколов в это время за маленьким столиком дежурного писал на листке бумаги объявление о том, что нашёл около самолёта кем-то обронённые очки.
– Здравствуйте!
Соколов отложил карандаш, чтобы пожать протянутую ему руку.
– Как дежурилось? Какие были происшествия?
– Спокойно! Без происшествий!
Инженер поднял к глазам листок с объявлением, прочёл его вслух.
– Вот растяпа! Небось теперь ищет повсюду. А я всегда ношу с собой две пары очков!
Мелкими шажками, чуть вприпрыжку «Мышонок» юркнул за перегородку.
В кабинет Воробьёва ворвался Соколов и, возбуждённо жестикулируя, стал рассказывать о каком-то очень важном событии. Полковник и так плохо разбирал его шепелявую речь, а сейчас, когда тот волновался, ни одного слова понять не мог.
– Вы сядьте, успокойтесь, – протягивая ему стакан, сочувственно сказал Воробьёв. – Выпейте воды и по порядку доложите, что случилось.
– Чепе! – с трудом выговорил Соколов. – Одним словом, Евдокимов в Москве.
Полковник вскочил с места.
– Что?! Где вы его видели? На заводе?
Лётчик чуть заметно улыбнулся и осторожно спросил:
– Мне кажется, вы тоже волнуетесь, Николай Афанасьевич?
– А вы как думаете? Поймать такую птицу и не волноваться! – Полковник открыл коробку «Казбека». – Прошу! Может быть, чаю хотите?
– С удовольствием и закурю и выпью чаю. Только покрепче!
Полковник поднял трубку.
– Буфет? Пожалуйста, принесите в кабинет Воробьёва два стакана чаю, да покрепче. Давайте с лимоном! – И, опуская трубку на рычаг, с нетерпением спросил: – Так где вы видели Евдокимова? И когда?
– Случилось это около девяти часов. После ночной смены я ехал домой в Малаховку и в Люберцах на встречной электричке я увидел у окна человека, который уткнулся в газету. Когда поезд тронулся, он посмотрел в окно. Я заметил широкий лоб, густые брови, тёмные глаза. Одет он в дорогое серое пальто и фетровую шляпу. Я узнал его! Сначала меня как в лихорадке затрясло. Я даже растерялся на секунду, но тут же взял себя в руки. Нет, теперь ты от меня не уйдёшь, гад, подумал я и пулей выскочил из вагона, но на встречный поезд сесть не успел. На следующей электричке я вернулся в Москву, и прямо к вам...
Полковник долго ходил по кабинету, ещё раз закурил, остановился около Соколова и сказал:
– Всё ясно, Юрий Александрович. Не вы выследили Евдокимова, а он вас узнал, хотя вы и «загримированы» хорошо. Теперь их цель – убрать вас с дороги и как можно скорей, а потом продолжать своё подлое дело.
– Что же делать? Не прятаться же мне от них!
– Но и рисковать вами мы не имеем права.
– Я не намерен отступать, Николай Афанасьевич. Единственное, что в моей жизни осталось, это помочь поймать врага.
– Здесь не нужна партизанщина!
– Что же вы надумали, и какие будут указания мне?
– Мы установим неотступное наблюдение за вашей квартирой и лично за вами. Они могут спихнуть вас под поезд или толкнуть под машину. Могут спрятать взрывчатку с невидимыми проводами в комнате. Чуть задел – и готово!
– И подстрелить могут, – вставил Соколов.
– Да, – подтвердил Воробьёв, – но вы не думайте об этом, продолжайте свою службу вахтёра, не волнуйтесь, а то враг сразу заметит перемену в вашем настроении.
Полковник нажал кнопку, вошёл секретарь.
– Попросите Сёмушкина ко мне! Юрий Александрович, подождите немного.
– Интересная новость, Иван Васильевич, – сказал Воробьёв Сёмушкину: – Вахтёр Петров встретил того самого Евдокимова, которого мы ищем.
– Я заметил его на встречной электричке, – вставил Соколов.
– Так вот, товарищ Сёмушкин, я вам поручаю проверить, конечно осторожно, но тщательно ещё раз всё вокруг дома, где живёт Петров; и в сад загляните: не дежурят ли там дружки Евдокимова?
– Да, я помню: окно из его комнаты выходит в сад, а оттуда удобно подстрелить человека.
– Точно! Но когда вы успели проверить? – удивился Соколов.
– Мы были обязаны это сделать. Вас надо беречь, – сказал Воробьёв и, обратившись к помощнику, добавил: – Иван Васильевич, возьми сколько надо людей и дуй в Малаховку.
– А вы, Юрий Александрович, идите погуляйте по городу; часа через три позвоните мне.
Соколов дважды звонил уполномоченному, но напрасно. И только когда «Петрову» нужно было заступать на ночное дежурство, Сёмушкин сообщил, что около дачи и внутри её ничего подозрительного не обнаружено.
Полковник приказал ему ночевать на даче, свет не зажигать, быть начеку!
На рассвете заскрипела лестница; кто-то медленно поднимался на второй этаж. Вот он на верхней площадке, вставляет в замок ключ, открывает настежь дверь, карманным фонарём освещает комнату. В его руке пистолет. Можно догадаться, что человек уже был здесь, ему всё знакомо. Вот он подходит к столу, но в этот момент один за другим выскакивают люди.
Сёмушкин успел отвести руку диверсанта – пуля ушла в потолок.
– Попался, сволочь! – выворачивая ему руки, крикнул Сёмушкин. Пистолет упал на пол.
– Не ломайте руки! Отпустите!
– Ничего с тобой не случится! Давайте его в машину!
«Мышонка» тоже арестовали.
Приступая к допросу, Воробьёв думал о том, зачем рискуют жизнью казимирчуки, евдокимовы и им подобные? Что движет ими? Ведь идёт уже двадцать третий год Советской власти. Страна и наш социалистический строй крепки как никогда! Как не понимают они, что, пытаясь плыть против течения, обязательно будут смыты. Значит, они верят, что скоро наступит конец Советской власти, что Гитлер завоюет нашу страну? Глупцы! Бывали уже наполеоны!.. А другого объяснения действиям врагов не найти.
Казимирчук «раскололся» на первом же допросе.
– Вам придётся писать много – целое сочинение, – сказал ему Воробьёв. – И в нём должны быть такие главы: Почему первый «Кречет» сгорел ещё в цеху? Почему и как произошла авария в полёте со вторым «Кречетом»? И, наконец, заключительная глава: Как вы готовили уничтожение третьего «Кречета»? Как видите, мы всё знаем, и поэтому пишите правду, только правду...
...На один из первых допросов Казимирчука был приглашён для очной ставки Соколов. Идя по длинному и гулкому коридору Наркомата, Соколов неожиданно увидел Бабкина. К его удивлению, ведущего инженера не держали за руки конвоиры. Он шёл один, уверенно ступая по ковровой дорожке, и даже улыбался, что случалось с ним редко. Бабакин слегка кивнул головой «вахтёру Петрову».
Соколов полагал, что ведущий инженер «Кречета» сообщник «Мышонка». Он давно был у него на подозрении. Не кто иной, как Бабакин, вертел в руках злополучный датчик и разрешил его ввинтить.
Обо всём этом Соколов рассказал Воробьёву.
Тот улыбнулся:
– Это вы зря, Юрий Александрович! Инженер Бабакин – очень правильный товарищ. Смею вас уверить.
На допросе Казимирчука выяснилась причина взрыва в небе. Оказывается, перед стартом Казимирчук сумел заложить под запасной бензиновый бак взрывчатку и хитроумную мину замедленного действия. Диверсант полагал, что обычный взрывной механизм с часами для этой цели не годится. Как бы тихо ни тикали часы, их можно услышать. Поэтому была сконструирована особого рода «адская машина», соединённая со стрелкой альтиметра – прибора, показывающего высоту, на которой идёт самолёт. Она включалась на высоте в десять тысяч метров, а при снижении до четырёх километров происходило замыкание и... взрыв. Чтобы заставить экипаж «Кречета» снизиться на середине своего маршрута, вредитель подстроил кислородный голод – недодал в баллоны газа и сменил манометры.
– Отчего на полпути? – поинтересовался полковник.
– Я считал, что катастрофа должна произойти где-нибудь между Сахалином и Камчаткой. Самолёт упал бы в море, и... концы в воду.
– Почему же «Кречет» взорвался уже над материком?
– По моему подсчёту кислорода на его борт было дано столько, что хватило бы только до Охотского моря. Я не учёл лишь одного – что они будут продолжать полёт на высоте большей, чем четыре тысячи, и при недостаче кислорода.
– Теперь расскажите, как вы готовили взрыв нового «Кречета»? – строго велел Воробьёв.
– Вы же сами знаете. – Казимирчук ткнул пальцем в лежавший на столе датчик с левого бака «Кречета».
– Ну, не всё! Рассказывайте! – потребовал полковник.
– Взрыв произошёл бы на высоте четыре тысячи метров от этой вот штучки, соединённой с альтиметром.
– Её вам передал агент иностранной разведки, известный под именем Евдокимова?
Казимирчук молча кивнул головой.
– Но и этот взрыв произошёл бы не над морем, а над сушей? – продолжал спрашивать Воробьёв. – И вам уже нельзя было надеяться на «концы в воду».
– На этот раз нам было всё равно. Мы спешили. Ещё одна авария с «Кречетом» – и, вероятно, машину не пустили бы в массовое производство. Её, так сказать, опорочили бы неприятные происшествия...
Соколов увидел ещё один раз и того, кто чуть не отправил его на тот свет. В кабинете следователя произошла очная ставка с «убитым» таёжным спутником. Выяснилось, что раненный выстрелом в правую лопатку, Евдокимов потерял на время сознание, а когда очнулся, у потухшего костра не оказалось ни Соколова, ни сапог... Он сделал себе перевязку. Отлежавшись немного, Евдокимов пошёл к речке, стараясь держаться того же направления, по которому пробирался Соколов. Следы лётчика вели прямо в воду. Евдокимов не сомневался, что больной, измученный, к тому же – раненый человек утонул при попытке переплыть через реку.
Евдокимов пошёл вверх по течению. Ступать босыми ногами по земле было больно, и он зашлёпал по воде, благо у берегов она была ниже колена. Вода охлаждала и успокаивала, дно было мягкое, глинистое. К тому же, не вредно замести следы, решил опытный диверсант. Неподалёку от районного центра стояла одинокая хижина пасечника. Старик пчеловод, не задавая лишних вопросов, приютил путника, который пообещал отремонтировать старые ульи. Поправившись и пополнив свои запасы, Евдокимов ушёл к ближайшей станции железной дороги.
...Воробьёв выполнил своё обещание. После очной ставки он сказал Соколову:
– Спешить вам теперь, вроде некуда. Охрана завода обойдётся и без вахтёра Петрова. Познакомьтесь с биографией, подлинной, а не вымышленной, этого негодяя. – И он протянул несколько отпечатанных на машинке листов. – Особое внимание обратите на то, что подчёркнуто красным карандашом. Это его признание!
Как и следовало ожидать, Петра Ивановича звали иначе. Он был Павлом Сергеевичем Колючкиным. Его отец, молодой разбитной подрядчик в уездном городе, женился на купеческой дочке, взяв большое приданое, и многократно умножил капитал, когда через город стали прокладывать железную дорогу. Он так разбогател на выгодных подрядах, что к тридцати годам купил у графа Курнакова большое имение в Курской губернии. В этом имении в тысяча восемьсот девяносто девятом году и родился Павел. В шестнадцать лет окончил гимназию. Собирался в университет, хотя отец и отговаривал, хотел, чтобы он поскорей занялся делами. У Колючкина было тогда уже два отличных имения, конный завод, лесопилки, десять доходных домов в Петербурге. И всё это досталось бы сыну, если бы не революция.
Колючкиным удалось переехать в Польшу. Там у них тоже было кое-что из недвижимого имущества. Павел поступил в Варшаве в технологический институт, изучал двигатели внутреннего сгорания. Евдокимов-Колючкин показал, что ещё в 1933 году, когда Гитлер пришёл к власти, его отец начал особенно упорно твердить сыну: «Ты должен отомстить за меня и за себя». Но прежде чем ему доверили разведывательную работу, Колючкин длительное время овладевал профессиональными шпионскими навыками, изучал фотографию, оружие, радиоаппаратуру, методы диверсионной работы. Потом он должен был «омужичиться» – научиться исполнять крестьянскую работу, говорить деревенским языком. Требовали даже, чтобы он женился на какой-нибудь бедной крестьянской вдове. Он неплохо научился плотницкому делу, и пока ему подыскивали в Польше невесту, наловчился самостоятельно рубить избы.
Жену он уговорил бежать с ним в Советскую Россию. По его настоянию она уже давно вела переписку с родными на родине в деревне под Рязанью. «Если нас задержат польские пограничники, – говорил Евдокимов жене, – будет плохо, а советские – очень хорошо. Ты документами докажешь, что твой муж Ян сражался в Красной Армии за Советскую власть...» Конечно, так и вышло. Польскую заставу беглецы прошли легко, а советские пограничники их задержали.
Жене Евдокимова разрешили поселиться у родителей в селе, а его за самовольный переход границы, как и следовало ожидать, отправили на три года в лагерь на Колыме. Попал он на золотые прииски. Но в лагере Евдокимов-Колючкин не задержался. Он быстро выдвинулся в число лучших работников, и ему стали засчитывать за каждый проработанный день – два. Через полтора года он приехал к жене в колхоз, где она была дояркой, и стал плотничать, часто отправляясь на «заработки».
Далее шли строчки, подчёркнутые красным: «Не сопляк я. И не хочу трудового, спокойного, нищенского счастья. Я скоро буду не только по-прежнему богат, но и удовлетворён тем, что отомстил за отца, которого уже нет в живых, за всю нашу семью. И поможет нам в этом Германия и Адольф Гитлер...»
– Поэтому вы стали агентом номер 113? – спросил следователь.
– И поэтому! – отвечал Колючкин.
Его «заработки» были связаны с самолётостроительными заводами. Он стал «специалистом» по авиации.
Осенью тридцать девятого года он пробирался за границу с добытыми им чертежами одного авиационного прибора. Чуть ли не кругосветное путешествие совершил. Переходил, точнее – переползал границу в Белоруссии, а прилетел обратно из Японии. В Токио в течение трёх месяцев проходил краткосрочные курсы «повышения квалификации».
Евдокимов-Колючкин побывал в «третьем рейхе» и заключил сделку с гитлеровцами.
Вернувшись в Москву, агент №113 с трудом, правда, возобновил некоторые связи и встретился с Казимирчуком...
Ошеломлённый прочитанным, Соколов долго сидел молча. Так вот каким заклятым и страшным врагом оказался случайно встреченный им «таёжный плотник»! Дважды тот пытался лишить Соколова жизни, и оба раза оказывался побеждённым. Прямо чудо какое-то!
Воробьёв вернулся в кабинет. Казалось бы, можно поставить точку; закончить сразу несколько дел – о шпионах-парашютистах, о двух катастрофах и о готовящейся третьей. Но как быть с Соколовым? Разве можно сбросить его со счёта? Конечно, проще всего было сообщить о воскресении лётчика. Так предлагал капитан Сёмушкин, но Воробьёв с ним не согласился.
Старый чекист всем сердцем сочувствовал несчастному лётчику. Он понял, что ему, ещё недавно сильному, умному, удачливому, невозможно вернуться в прежнюю жизнь жалким беспомощным уродом. Ему трудно, ох как трудно, жить в добровольном изгнании. С решением Соколова можно было не соглашаться, но нельзя было не считаться с ним. Как же помочь ему?
Воробьёв верил, что придёт день, и Соколов сам вернётся в большую жизнь. Время покажет, когда и как это случится. А пока по настоянию полковника Соколов начал лечиться в санаторном отделении.
...В палатах было очень чисто и уютно: всюду – на столах, окнах и на полу – стояли цветы. Соколов сразу узнал обстановку санаторного отделения. Он уже однажды отдыхал здесь после аварии на Дальнем Востоке, когда получил сотрясение мозга. Лётная медицинская комиссия отправила его сюда на окончательное исследование. Врачи Должны были установить, можно ли после травмы допустить его к полётам. Любопытное совпадение: его поместили в ту же самую отдельную палату, в которой он когда-то лежал.
С ним долго беседовал главный врач больницы, известный профессор-психиатр Фрол Тимофеевич Стрельников. Он, к счастью, не узнал в нём лётчика, которого раньше лечил.
– Вы должны отдыхать, – сказал профессор. – Читайте весёлые рассказы, плюс – кой-какие процедуры.
Здоровье Соколова шло на поправку. По вечерам он играл в шахматы с другими больными и, к своему удовольствию, легко их обыгрывал. Достойного противника он нашёл в лице лётчика Владимира Михайловича Девяткина.
Во время боёв с белофиннами в двухмоторный бомбардировщик Девяткина угодил зенитный снаряд. Штурмана убило, а лётчика тяжело ранило. Выбраться из кабины с парашютом у него не хватило сил. А тут ещё один мотор вышел из строя. Лётчик, теряя сознание, из последних сил старался на одном моторе перетянуть машину через линию фронта. На высоте в триста метров самолёт пересёк окопы. Навстречу плыл лес. Больше Девяткин ничего не помнил. Очнулся в госпитале.
Начались скитания по врачебным кабинетам. К полётам его так и не допустили. Отдел кадров Военно-воздушных сил назначил Девяткина начальником только что созданной школы авиамехаников. Это его не удовлетворяло, он был молод, стремился летать и чувствовал себя совершенно здоровым. «Никаких заскоков», как он выражался, у него не было. Поэтому он настойчиво добивался, чтобы его признали годным к лётной работе. Комиссия направила его на исследование в ту же больницу, в которой находился Соколов.
Профессор Стрельников, заметив, что больные быстро подружились, поместил их в одну палату.
На вопрос Девяткина, чем он занимался до болезни, Соколов, опустив глаза, ответил:
– Думал когда-то стать преподавателем. Кончил курсы по двигателям внутреннего сгорания. Но обстоятельства сложились не в мою пользу.
– А что будешь делать, когда выпишут отсюда?
– Не знаю.
– Может, пойдёшь работать ко мне в школу – здесь же, в Москве? Смог бы преподавать?
Соколов пожал плечами.
– Диплом есть?
– Был.
Вскоре в больницу приехал Воробьёв. В кабинете главного врача он познакомился с Девяткиным.
– Буду говорить с вами откровенно, – сказал он лётчику, – мне и профессору поручено взять шефство над Петровым. Профессор со своей стороны сделал всё, что от него зависело. Со своей стороны я тоже хочу кое-что сделать для Петрова. Но прежде чем решить, как ему помочь, хочу посоветоваться с вами. Не смогли бы вы взять его к себе в школу? У него нет ничего, кроме паспорта...
Девяткин лишних вопросов не задавал.
– Понимаю, товарищ Воробьёв. Мы с Петровым долго беседовали на эту тему.
– Вот и отлично. И могу вас обрадовать: профессор сказал, через полгода будете летать.
– Спасибо! Это моя мечта, – ответил лётчик.
В школе авиатехников на первых порах не очень дружелюбно встретили нового преподавателя: замкнутого, мрачного, болезненного.
– Шепелявый, косоротый, понять его трудно, – ворчали курсанты, но вскоре привыкли к речи Петрова, а когда убедились, что он справедлив и доброжелателен, стали хорошо к нему относиться.
Соколов работал с увлечением. Наконец-то он нашёл новое место в жизни! Но ему казалось, что он занят ещё очень мало, а хотелось бы работать круглые сутки, чтобы совсем не оставалось времени на печальные раздумья, на тоску о семье. Он очень обрадовался, когда пришла в голову неплохая, как ему казалось, мысль – попробовать шире сочетать теоретическую учёбу курсантов с практической работой. Эту идею поддержал Девяткин. Они добились разрешения организовать при школе мастерские для ремонта авиационных моторов. Разыскали трёх опытных мастеров, добыли недостающее оборудование.
Вообще дела шли неплохо, и об этом Девяткин не раз сообщал Воробьёву.
Соколов-Петров дотемна пропадал то в классах, то в мастерских. Там ему легче дышалось. С преподавателями он встречался редко и был с ними немногословен. Единственное, что Соколов позволял себе после работы, это – шахматы. Без особого труда он стал чемпионом школы авиатехников по шахматам. Второе место завоевал курсант Розенфельд и только третье – занял сам Девяткин.
Петров стал заметной фигурой в школе авиатехников.
Вновь появилось у него важное и интересное дело – обучать этих милых, пытливых парней, приобщать их к авиации. Как говорится в поговорке – жизнь без цели, что корабль без управления. У него была цель, и всё-таки на душе было тяжело.
Луч солнца пробился сквозь задёрнутые шторы в комнату Соколова и запрыгал «зайчиком» по стене. За окном весело зачирикали воробьи. Разве можно добровольно проститься навсегда и с солнцем, и с птицами, и с цветами, и с хорошими ребятами, которые его теперь окружают...
Как-то незаметно весну сменило жаркое лето.
Школа авиатехников помещалась на окраине города. Сразу за учебным аэродромом начинался парк, переходивший в густую, обширную рощу. Поблизости протекала не широкая, но глубокая речка.
В воскресное июньское утро, свежее и тихое, Соколов, накопав червей, отправился с удочкой к воде. Он отвязал лодку и стал грести к небольшому мысу, заросшему кругом осокой. Там, как говорили курсанты, неплохо клевало.
Неподалёку от берега он опустил на дно привязанный к верёвке камень, заменявший якорь, и закинул удочку.
«Эх, сюда бы Вовку», – невольно подумал Соколов. Сынишка уже подрос для рыбалки. Сколько бы они оба получили удовольствия!
Метрах в двухстах наискосок от мыса на крошечном песчаном пляже загорали несколько курсантов. Они только что вылезли из воды. Видно было, как от их влажных, розовых молодых тел поднимаются струйки пара. Один из парней, заметив преподавателя, сложил руки рупором и закричал:
– Ни пуха, ни пера, товарищ Петров!
Соколов погрозил ему удочкой – рыбу не испугайте!
В ведёрке уже плескалось несколько мелких краснопёрок, когда Соколов подсёк порядочного окунька. И в эту волнующую каждого рыбака минуту, он увидел, как стремглав мчится к мысу на том берегу паренёк, на ходу натягивая красную майку, а ребята на пляже смешно прыгают, стараясь поскорей влезть в брюки.
– Война! Война! – вопил курсант в красной майке. – Скорей гребите сюда. Сейчас в школе будет митинг. За нами прислали.
– Какая война? – не своим голосом крикнул Соколов.
– По радио сообщили – Гитлер напал на нас. Сейчас будет митинг!
Соколов быстро шагал к школе и думал: вот произошло то, что всё время назревало. Сердце кипело от ненависти к фашистам.
Возникла мысль и о себе. Конечно, он правильно поступил, продолжая скрываться от семьи. Он уйдёт на фронт. Не лётчиком – пехотинцем, а может – танкистом. Лишь бы воевать! Его могут убить, и Нина дважды останется вдовой одного мужа.
Двадцать третьего июня Соколов подал своё первое заявление с просьбой о направлении его в действующую армию хотя бы рядовым техником и получил решительный отказ. Преподаватель Петров нужен был школе, готовить кадры для фронта. К тому же – он болен.
Соколов остро переживал из-за того, что нельзя ему взвиться на истребителе во фронтовое небо, с высоты ринуться на вражеский самолёт, изрешетить его, заставить упасть огненным комом на землю. Ведь он был когда-то неплохим истребителем! Товарищи дерутся на фронте, быстро растянувшемся от Чёрного до Белого моря. На их боевом счету уже немало подбитых гитлеровских машин. Они воюют, а он?
Каждое утро Соколов искал в корреспонденциях с фронта упоминаний о знакомых лётчиках. Когда удавалось прочесть описание победоносной схватки, он радовался и завидовал одновременно. Уже родились в огне сражений новые Герои Советского Союза – лётчики Здоровцев, Харитонов, Жуков. Уже Гастелло совершил свой бессмертный огненный таран, а он, бывалый воздушный боец, возится с моторами.
Сводки Информбюро приносили горькие вести. Советская Армия отступала под натиском превосходящих сил врага. Громкоговорители в эти дни не выключались. Едва послышится голос диктора, все бросали свои дела, прерывали на полуслове важнейшие разговоры, даже спящие поднимали головы. «После ожесточённых боёв, советские войска оставили город...» Но слышится торжественная, как гимн, грозная и зовущая к действию песня: «Идёт война народная, священная война». Мужественная мелодия и волнующие слова этой песни непрестанно звучали в ушах Соколова, преследовали его, как бы укоряя, что он бездействует, когда кругом льётся кровь, пылают дома, стонут женщины и плачут осиротевшие дети. И он в который раз писал рапорт.
Девяткину повезло. Он всё-таки прошёл медицинскую комиссию и добился того, что его признали годным. Девяткин получил назначение командиром эскадрильи и уехал в действующую.
...Особенно тяжело стало во второй половине июля, когда участились пиратские налёты на Москву. В часы воздушной тревоги Соколов никогда не уходил в бомбоубежище, а, стоя во дворе, затаив дыхание, наблюдал за движением белых стрел прожекторов. Он прислушивался, как надрывно воют моторы самолётов своих и чужих, их голоса всегда можно было отличить, как стрекочут пулемёты и ухают разрывы бомб. Вот где-то за домами вспыхнуло пламя и заалел небосвод – значит, проклятые «зажигалки» сделали своё дело. А небо чертили светящиеся трассы очередей. В небе шёл бой. Распускались в вышине диковинными цветами разрывы зенитных снарядов. Шарообразной молнией вспыхивал подбитый самолёт и стремительно падал, оставляя на мгновение огненный след. Небо жило, полыхало огнём, переливалось красками ракет, дрожало бледными лучами прожекторов.
Вот световой кинжал вонзился в далёкий, кажущийся крошечной игрушкой вражеский бомбардировщик и, не выпуская его, повёл по утихающему небу. Здорово! Теперь уже ослеплённому фашистскому лётчику не вырваться из плена прожекторского луча; он отведёт её за городскую черту – и там конец стервятнику.
Воет сирена. Отбой. Вновь спокойно и холодно сверкают звёзды на чёрном бархатном небе. Только на горизонте малиновый отсвет пожара колеблется, уменьшаясь с каждой минутой, и наконец, совсем исчезает.
К чувствам, волновавшим Соколова, прибавилась щемящая тревога за жизнь близких. Однажды после очередного особенно длинного и активного налёта он пошёл пешком через весь город к себе на Ленинградское шоссе. Дом, в котором прошли лучшие годы его жизни, как и все соседние здания, был цел и невредим. Как долго ни вглядывался Соколов в окна своей квартиры на третьем этаже, зашторенные чёрным, ни в одной щёлочке не видно было света. Спят, а может, уехали?
Утром он решился позвонить домой по телефону. Конечно, говорить он не будет, только узнает, кто отзовётся на звонок. Молчание. Вечером позвонил ещё раз. Опять в ответ услышал только длинные телефонные гудки. Не может быть, чтобы никого не было дома! Позвонил и на следующий день и всё с тем же результатом. Значит, Нина и мать эвакуировались. Стало легче на душе.
После очередного отказа на рапорт о направлении его в действующую армию, Соколов решился на крайнюю меру. Он послал письмо Воробьёву с просьбой, чтобы тот помог ему вырваться из школы. Полковник государственной безопасности не заставил долго ждать. Он вызвал вновь назначенного начальника школы и договорился, что тот отпустит Петрова, как только подберёт ему замену. Соответствующее письмо, подписанное Воробьёвым, ушло с улицы Дзержинского в районный военкомат.
Замена вскоре нашлась – военный инженер, «списанный» после ранения на фронте.
Под Москвой и в самом городе срочно формировались новые авиационные части. Спрос на технический состав был огромный. Курсанты, получившие свидетельства об окончании учёбы, на следующий день были отправлены в действующую армию. Сократили учебные программы; ускоренно готовили очередных выпускников, занимавшихся с раннего утра до позднего вечера без выходных дней. В конце августа в школу прибыла делегация из только что организованного особого истребительного полка.
В его штате не хватало техников. Решено было взять молодых специалистов, ещё не окончивших учёбу.
«Без технарей не возвращайтесь!» – напутствовал командир полка старшего лейтенанта Рахимова и механика Морозова, отправляя их в командировку, чтобы они договорились с командованием школы и отобрали по разнарядке штаба нужных людей.
Начальник школы пошёл навстречу фронтовикам. Решили послать в истребительный полк лучших по успеваемости курсантов и вместе с ними преподавателя Петрова, который уже давно рвётся на фронт.
Соколов был с курсантами на аэродроме и ничего не знал о переговорах. Вернувшись к обеду, он, поворачивая за угол, вдруг услышал голос друга; узнал знакомый мягкий восточный говор.
– Он, конечно, в столовой. Где ещё его искать в такое время?
– Юсуп! – чуть не крикнул растерявшийся Соколов. Он замер, прислонившись к стене, не зная, что ему делать.
«Он, вероятно, ищет меня, чтобы опознать. Бежать? Спрятаться? Глупо. Всё равно найдут. Может быть, и не узнает! Надо только взять себя в руки!»
Из-за дома вышел Рахимов, возмужавший и похудевший, как это успел заметить Соколов. Рядом, как всегда размашисто болтая руками в такт шагам, шёл Морозов.
Так вот при каких обстоятельствах пришлось встретиться со старыми лётными друзьями!
Юсуп, оглядев Соколова с ног до головы, радостно воскликнул:
– Два камня в воде и то сталкиваются! Вот он – точный портрет.
«Узнали», – побледнев, подумал лётчик.
– Совсем такой же, как описал его внешность начальник школы, – тихо шепнул Рахимов механику, но обострённый слух Соколова уловил эти слова.
– Вы, случайно, не товарищ Петров? – спросил Морозов.
– Да, я Петров, – невнятно произнёс Соколов. – Что вам угодно? – Он понял, что ищут не Соколова, а преподавателя Петрова. Он нужен друзьям по какому-то совсем другому делу.
– Мы пришли, чтобы вы помогли нам отобрать курсантов, которые могли бы сдать экзамены досрочно, – сказал Морозов.
– Нашему полку очень нужны техники, – живо добавил Рахимов. – Но учтите, они будут работать под вашим руководством.
– Как? Я вас не понял.
– Вы поедете с нами в действующую армию. Вас командируют... Что же вы молчите? Боитесь, убьют?
– Вы меня очень обрадовали! – сказал, наконец, Соколов. – Я уже раз пять подавал рапорты, но меня не отпускали.
– Нам об этом говорил начальник школы, – подтвердил Морозов.
Рахимов не спускал глаз с преподавателя. Соколов это заметил и, замигав более обычного, спросил:
– Что это вы на меня так смотрите?
– Не кажется тебе, дядя Костя, что мы где-то видели этого человека?
– Я служил немного на авиационном заводе имени... – Соколов запнулся.
– Обнимал девушку, целовал её, а как зовут забыл! – не удержался от шутки Рахимов и, сменив тон, сказал: – На заводе имени нашего безвременно погибшего командира, замечательного лётчика Соколова...
«Надо было так сложиться обстоятельствам, что из всего полка выбрали Рахимова и Морозова, чтобы прислать в школу и именно в ту, где я работаю, – подумал Соколов. – Нет, нелегко будет всё время скрываться от людей, которых любишь. Но что поделаешь. Зато я еду на фронт!»
– Сколько вам нужно техников? – по-деловому спросил он.
– Не меньше пятнадцати!
– Если хотите, можете присутствовать при отборе. А сейчас прошу в столовую, обедать.
– Вот это коротко и ясно. – Рахимов улыбнулся.
Из Москвы до фронта было рукой подать. Команда молодых авиатехников во главе с Петровым добиралась в действующую армию на полуторке.
Машина шла через центр столицы. Как быстро и резко изменился жизнерадостный, праздничный облик Петровки и улицы Горького! Куда девалась вечно царившая здесь шумная суета? Тротуары, обычно заполненные пешеходами, были пустынны; редко пройдёт спешащий куда-то прохожий, и совсем не видно детей. Их эвакуировали в глубокий тыл. Только у булочных и некоторых продуктовых магазинов стоят в очередях озабоченные женщины. Ещё недавно сверкавшие на солнце зеркальные витрины больших магазинов заколочены досками, заложены мешками с песком. Столица стала суровой, подтянутой, как вот те преисполненные деловитости молоденькие девушки в гимнастёрках. Намотав на руки концы строп, они как на поводу ведут лениво покачивающегося над ними огромного невиданного зверя – аэростат воздушного заграждения. Кажется, аэростату среди многоэтажных домов так же тесно, как киту, случайно заплывшему в узкую бухту.
На углу Арбатской площади суетятся пожарные у ещё дымящихся развалин большого дома, разрушенного прямым попаданием бомбы.
Чем дальше от центра, тем безлюдней улицы. Местами на окраинах они пересечены противотанковыми рвами и ощетинились заграждениями, наскоро сваренными из отрезков рельс.
Вот из ворот большого, известного всей стране завода выезжает вереница машин, гружённых станками, ящиками, а за ними – автомобили с кроватями, матрацами, узлами, корзинками. Это эвакуируется оборудование и рабочие ещё одного столичного предприятия. У проходной хмуро стоят пожилые мужчины, женщины вытирают глаза концами платков, парней совсем нет. Заметны только не по летам серьёзные подростки. Их отцы, а то ещё и деды, работали на старинном прославленном заводе, сроднились с его цехами, станками. Многие из них жили по соседству в домах, окна которых сейчас перекрещены наклеенными бумажными полосами.
«Всё для фронта! Всё для победы!» – Этот боевой призыв плакатов, которыми пестрела Москва, был голосом сердца, живой потребностью, кровным делом народа.
...Полуторка с авиаторами, повинуясь красному флажку солдата-регулировщика, пропускавшего заводскую колонну, немного задержалась, а потом, прибавив ходу, выскочила на шоссе. Здесь начиналась военная дорога. По мокрому асфальту, закутавшись в плащ-палатки, шли на запад солдаты. Их обгоняли грузовики, изредка танки. Несмотря на дождь, не утихавший уже несколько дней, большая группа женщин и ребят-старшеклассников, стоя по колено в воде, выбрасывала землю из глубокого рва у дороги.
Стали попадаться прибитые к телеграфным столбам дощечки и фанерные стрелки с надписями: «Хозяйство Суконцева», «Дорога в хозяйство Шапиро», «К Мельникову». Непосвящённому человеку эти указатели ничего не говорили, но служили ориентирами для тех, кто искал полк, которым командовал Суконцев, интендантский склад, начальником которого был Шапиро, или госпиталь, возглавляемый врачом Мельниковым.
И полуторка, на которой ехал Соколов и его ученики, тоже свернула у стрелки «В хозяйство Бородина» на малоезженную просёлочную дорогу. Глинистая почва раскисла от дождей, и машина то и дело буксовала. Тогда все вылезали и, обдаваемые потоками жидкой грязи, вырывавшимися из-под бешено вращающихся на одном месте колёс, дружно подталкивали грузовик. Проехали сквозь лес, через поле нескошенной ржи, пересекли покинутую жителями деревню и опять углубились в лес. На опушке его, на большой зелёной поляне, стоял истребительный полк полковника Бородина.
Внезапно кончился дождь, раздвинулись тучи и в просветы с голубого неба упали на мокрую землю солнечные лучи. «Это хорошо, – подумал Соколов. – С солнцем как-то веселей начинать новое дело».
Вновь прибывшие вытерли носовыми платками мокрые грязные лица, щепочками кое-как счистили комья глины, прилипшие к сапогам, подтянули ремни и пошли представляться начальству.
Аэродром истребительного полка был окружён сосновым бором.
– Живём, как на курорте, – шутил Юсуп Рахимов, – кругом ёлки-палки, лес густой...
Самолёты, тупорылые истребители ЯКи, искусно замаскированные молодыми деревцами и ветками, стояли на зелёном поле, готовые по первому сигналу взмыть в поднебесье.
В кабинах дежурили лётчики.
Летать, драться приходилось много. Иногда по нескольку раз в день объявлялась боевая тревога. Фашистские стаи рвались к советской столице, и наши истребители смело встречали их в небе Подмосковья. Завязывались молниеносные воздушные схватки, и очень часто гитлеровские лётчики, не выдержав натиска советских «ястребков», поворачивали обратно.
Советские истребители рвались в бой и побеждали скорей отвагой, чем превосходством в технике и тактике (в первый период войны у врага было больше самолётов, машины обладали высшей, чем наши, скоростью, а лётчики – большим боевым опытом). Но с каждым вылетом советские соколы совершенствовали своё боевое мастерство и всё увереннее били врага.
Лётчикам было трудно, но они не унывали. По вечерам свободные от вахты пилоты, техники, вооруженцы в землянках, обитых тёсаными досками, приятно пахнущими смолой, при неярком мигающем свете фитилька, вставленного в сплющенную по краям гильзу зенитного снаряда, азартно стуча костяшками домино, резались в «козла». Часто, собравшись на опушке, пели под баян. В солнечные дни гоняли мяч. Шёл даже футбольный турнир между эскадрильями, и по заведённому правилу мяч оставался лежать там, где его заставал сигнал тревоги. Игра потом возобновлялась именно с этого места. Нередко болельщики с грустью замечали изменения в составе команд. То вратарь, то правый полусредний не возвращались с боевого задания. Война есть война...
Инженер-капитан Петров, немолодой угрюмый человек со шрамом на щеке, с большими сивыми усами, спускавшимися вниз, как у Тараса Бульбы, и закрывавшими рот, был назначен инженером во вторую эскадрилью.
Когда Соколов ещё в Москве получил обмундирование и привинтил к голубым петлицам по красной «шпале», он с горечью подумал: «Жизнь моя в военной авиации начинается заново. Когда-то дослужился до полковника, а теперь, значит, надо тянуть до генерала».
Общим любимцем второй эскадрильи был отчаянный, всегда весёлый узбек. Не раз старший лейтенант Рахимов бросался в неравный бой. На замечания товарищей, на выговоры командования он обычно отвечал поговоркой:
– Принял присягу, покажи в боях отвагу!
На фюзеляже его «тигрёнка», так Рахимов называл свой истребитель, уже красовались семь красных звёзд, по числу сбитых им вражеских самолётов.
Соколов старался избегать встреч со своим младшим другом и с механиком Морозовым, но неотступно следил издалека за успехами Рахимова, радовался его победам, как своим личным успехам, страшно волновался, когда тот на несколько минут запаздывал с боевого задания.
У инженера эскадрильи дел было по горло. Он почти никогда не снимал своего замасленного синего комбинезона и вместе с «технарями» возился у самолётов то на лётном поле, то в полевой авиаремонтной мастерской, расположившейся в больших палатках.
Самолёты нередко возвращались на базу настолько изрешечённые вражескими пулями, что все диву давались, как они держались в воздухе, все аэродинамические расчёты были опровергнуты. Отремонтировать такую машину, вернуть её в строй было нелёгким делом – приходилось немало ломать голову, использовать и знания, и техническую смекалку.
Инженер Петров боролся за каждый самолёт, за каждый мотор. Он знал, что боевых машин не хватает, что промышленность, находившаяся ещё на колёсах, выпускает самолётов меньше, чем это нужно фронту. И в их полку было немало «безлошадных» лётчиков.
Вернётся израненный «ястребок» из жаркой схватки, кажется, ему место только на кладбище машин, а Петров обследует его досконально и придирчиво, как хороший врач, и не спешит ставить диагноз. Отбуксирует самолёт поближе к палаткам, закипит работа, и, глядишь, через неделю «инвалид» готов к боевой службе.
Техники души не чаяли в своём новом начальнике. Лётчики с уважением приглядывались к нему. На фронте, где люди быстро сходятся и легко рассказывают друг другу самое сокровенное, трудно было избежать бесед с товарищами. И не раз Соколову помимо его воли приходилось разговаривать с Юсупом. Он всегда был настороже, боялся, что его узнают. Однако каждой беседой он пользовался, чтобы незаметно дать своему воспитаннику совет, натолкнуть его на важную мысль.
– Сорок «хейнкелей» шли бомбить Москву, – рассказывал он как-то вечером. – Их встретили пять наших истребителей; такую панику устроили среди фашистов, что стервятники не долетели, побросали бомбы кто куда – и врассыпную. Спасайся, кто может! Тут наши не зевали! Побили порядочно...
– Вы сами видели или кто рассказывал? – спросил Рахимов. – Мороз, ты слышишь, как он складно врёт?
– За что купил, за то и продаю! – незаметно улыбаясь в усы, ответил Соколов и, немного подумав, добавил:
– Вообще-то, как это говорится, один в поле – не воин. А вы летаете в одиночку. Пятёрками очень удобно драться с врагом, но для этого нужна особая тренировка. По-моему, и парами летать неплохо. Как вы думаете, старший лейтенант?
Рахимов молча достал из планшета тетрадь и начал чертить схему боя.
– В небе три «мессера», – бурчал он себе под нос, – одного я держу в поле зрения, преследую его. Два других обязательно пойдут на помощь своему, зайдут мне в хвост. Тогда мой напарник неожиданно навалится на них сверху и собьёт. Здорово! Ты слышал, Мороз, каков наш инженер! Оказывается, соображает. Интересную мысль подал! Сегодня же поделюсь ею с товарищами, поговорю с командиром. Если разрешат, подберу себе напарника. Был бы жив Соколов, вот с кем в паре летать, тогда бы показали класс.
– А может, его в первом же бою сбили бы? – равнодушно заметил Соколов.
– Соколова чтоб сбили! – возмутился Рахимов. – Не могло бы этого быть. Однажды в день авиации он «сражался» в воздухе со своим инструктором, кстати сказать, отцом его жены. Идут друг на друга в лобовую атаку. Дошли до того, что отворачивать в сторону уже поздно, на глубоком вираже обязательно заденут друг друга, а полезут вверх, прижмутся животами. Но Соколов учёл психологию лётчика. Он нырнул вниз, а его инструктор рванул свой истребитель вверх. И всё же Соколовская машина своим килем царапнула стабилизатор самолёта его учителя.
Ох, и досталось тогда ему от жены и тёщи! – вставил Морозов.
Зато учитель, или как его по-родственному – тесть, похвалил, – добавил Юсуп. – Я, говорит, такого упрямого и смелого ещё не встречал. Вот какой это был лётчик! А помнишь, Мороз...
Фраза осталась недосказанной.
Над полевым аэродромом взвилась и рассыпалась искрами ракета-сигнал боевой тревоги.
...Другая беседа вызвала у Соколова и радость и боль одновременно.
Рахимов и Морозов лежали на траве у самолёта. Мимо проходил Соколов.
– Идите сюда, инженер! Покурим! Жена «Казбек» прислала, – крикнул Рахимов.
– А мне вот никто ничего не пришлёт, – печально сказал Соколов, беря папиросу. – Один на белом свете остался. Когда беда случилась со мной, жена потребовала развод. Кому я нужен такой?
– Это вы бросьте, – заметил Морозов. – Вы очень нужны нам. Разве это вас не удовлетворяет?
– Не совсем... Бывает такое горе, когда никто не может успокоить человека.
– Семья, конечно, большое дело, – сочувственно сказал Юсуп, – особенно, когда есть дети или ждёшь ребёнка. Я, например, сына хочу. Назову его в память о своём командире Юрием. Рахимов Юрий Юсупович. Неплохо звучит, чёрт возьми! А вдруг я потеряю на войне руки или ноги и жена откажется от меня? Что тогда?
– Теперь вы меня понимаете? – спросил Соколов.
– Очень хорошо понял. Только правильная жена не откажется.
– Разные жёны бывают, – вставил Морозов. – Моя старуха, например, да и Соколова... никогда бы Нина Михайловна не бросила мужа...
Соколов, едва овладев собой, опустился на траву и нервно закурил ещё одну папиросу.
После разгрома фашистских полчищ под Москвой истребительный полк перебазировался. Он стоял теперь у ракитовой рощи, почти на самом берегу Волги восточнее Ржева, вокруг которого шли длительные, ожесточённые бои.
Над аэродромом, направляясь в глубокий тыл врага, часто проходили тяжёлые воздушные корабли с бомбовым грузом. Летали и лёгкие бомбардировщики. Однажды Соколов увидел, как в небе над ним проплыли краснозвёздные двухмоторные самолёты с широким размахом крыльев. Он сразу узнал их по знакомому силуэту. Да, сомнения быть не могло: на боевые операции шли машины типа «Кречет». Соколов и раньше слышал, что самолёт – дальний разведчик, который он испытывал, – пошёл в серийное производство на далёком сибирском заводе. Машина больших возможностей, скоростная и манёвренная, с хорошей грузоподъёмностью, стала использоваться и как бомбардировщик ближнего действия. Значит, жив родной «Кречет», хотя вместо звучного гордого имени у него будничное, деловое наименование ЛБ-5! Как ни старался враг воспрепятствовать его рождению, ничего не вышло. Десятки, сотни, а со временем, может, и тысячи «Кречетов» появятся во фронтовом, грозовом небе и начнут громить врагов, сбрасывая на их головы смертоносный груз. Какое счастье узнать, воочию увидеть, что твои усилия, пролитая кровь твоих товарищей и твои собственные мучения были не напрасны! Добрые семена дали хорошие всходы. «Кречет» – в небе!
Лётчики-истребители полковника Бородина часто провожали целые эшелоны бомбардировщиков через линию фронта, охраняя их от атак вражеских истребителей. Они также прикрывали от бомбёжек некоторые военные объекты и железнодорожные мосты через Волгу. Особенно много хлопот доставлял мост в старинном приволжском городе Торжке. Когда-то этот городок, стоящий как раз на половине пути из Москвы в Петербург, был знаменит непомерно большим количеством церквей да ещё как родина вкуснейших пожарских котлет, названных так по фамилии их «изобретателя», местного трактирщика. В первый год войны Торжок стал важным стратегическим пунктом. В городе и вокруг него были размещены тылы армий, много военных складов, стояли запасные полки, железнодорожный узел работал с огромной нагрузкой. Гитлеровцы с особым упорством, систематически, изо дня в день пытались разрушить мост через Волгу в самом центре Торжка. Это им так и не удалось, хотя они, сбросив сотни бомб, превратили в развалины все прилегающие к мосту кварталы. Мост стоял как заколдованный. Не раз над ним завязывались воздушные схватки и атакуемые истребителями самолёты со свастикой на фюзеляжах, поспешно удирая, вспенивали реку сброшенными куда попало бомбами.
Большая часть самолётов полка Бородина участвовала в воздушном бою над Торжком, когда начался вражеский налёт на их аэродром. Дома оставались только машины готовности «номер три». Фашистское командование, как видно, решило раз и навсегда покончить с истребительной базой, которая днём и ночью беспокоила их войска и срывала воздушные операции. Время для удара было выбрано подходящее. Когда объявили тревогу, только десять «ястребков» поднялись с аэродрома в воздух навстречу стервятникам. А тех было много. Целое соединение лёгких бомбардировщиков «хейнкелей» пополам с истребителями быстро надвигалось с запада. Никто точно не знал, сколько их летит: считать было некогда. Техники, наблюдавшие бой с земли, уверяли, что их было не меньше шестидесяти. Соколов насчитал пятьдесят и сбился со счёта.
Утро было удивительно тихое, ясное. Не шелохнётся ни один листик на деревьях, ни одна былинка не качнётся среди высокой травы. А в чистом небе стоял гул. Самолёты шли ровным строем.
– Психической атакой идут гады, – вздохнул Морозов. – Посмотрим, какая у кого психика!
Пчелиный рой был совсем близко от аэродрома, когда зажглись факелами и стали падать первые вражеские машины. Тут их строй дрогнул. Всё смешалось в небе. В безумном хороводе невозможно было разобрать, где наши, а где враги. На поле и в реку в беспорядке сыпались бомбы, вздымая земляные и водные смерчи. Над Волгой от преломления солнечных лучей в высоких фонтанах появились искусственные радуги.
Несколько неприятельских бомбардировщиков начало стремительно пикировать на аэродром. Вступили в бой наши зенитчики. Три самолёта тотчас же были сбиты и врезались в лес за лётным полем. Остальные убрались восвояси. Им всё же удалось поджечь два бензозаправщика и один ранее повреждённый истребитель, который стоял около мастерских.
Воздушный бой, как и все схватки в небе, продолжался считанные минуты. Под конец фашистских самолётов осталось немного: одни успели удрать, другие сломали свои крылья, ударившись о землю.
Небо очищалось. Уже успели вернуться из погони несколько «ястребков». Они осторожно рулили среди воронок, когда неожиданно над аэродромом появился, очевидно заблудившийся «мессер». За ним гнался ЯК. Как ни старался немец увильнуть от «тигрёнка» – а это был он, – его сразу все узнали. Рахимов вцепился ему в хвост. Какие только пируэты ни выделывал фашистский лётчик, Юсуп всё время находился сзади.
– Бей его в хвост и в гриву! – неистово кричал Морозов. – Дай по нему очередь!
Все на земле, отчаянно волнуясь, следили за воздушной дуэлью. Особенно переживал Соколов. Он, как бы стараясь помочь Юсупу, делал резкие движения ногами и руками, не замечая, что за ним наблюдает майор Максимов.
Этот молодой ещё, энергичный и остроумный офицер госбезопасности особенно дружил с Рахимовым. Симпатичен он был и Соколову, хотя тот знал, что «особисты» из того же ведомства, что и Воробьёв, и не без оснований полагал, что полковник государственной безопасности поручил Максимову наблюдать за своим «подопечным». Соколов не раз замечал, что офицер-чекист незаметно присоединяется к той группе, среди которой находится и инженер эскадрильи, но его это не смущало, и он всегда приветливо жал ему руку.
...Гитлеровец был, видно, не из робкого десятка и умелый пилот. Вот он на крутом вираже свернул вправо. Рахимов резко бросил за ним своего «тигрёнка», но сорвался в штопор.
– Шляпа! – вырвалось у Соколова. – Ногу передал!
ЯК, снижаясь, завертелся вокруг своей оси. Один виток, другой... пятый. Рахимов сумел на достаточной высоте вывести самолёт из штопора, но фашистский истребитель срезал его меткой очередью. «Тигрёнок» задымил. От него отделилась чёрная точка и повисла в воздухе под раскрывшимся парашютом. Это прыгнул Юсуп Рахимов.
Оставляя в небе чёрный дымный хвост, самолёт упал по ту сторону Волги и взорвался.
Лётчик приземлился, точнее – приводнился на мелкое место у берега, совсем близко от аэродрома.
Злой и мокрый прибежал он к командному пункту и закричал что есть духу:
– Почему, чёрт возьми, меня никто не прикрывал?
К Рахимову подошёл Максимов и заметил:
– Если я правильно понял инженера Петрова, то в гибели своего самолёта виноваты вы сами, старший лейтенант!
– А что вы с Петровым понимаете в технике пилотирования? – с сердцем отпарировал Юсуп.
– А то, что вы передали ногу, – отрезал Максимов.
– Что?! – воскликнул поражённый Рахимов. – Петров не мог этого сказать! Один только Соколов замечал этот мой недостаток. Эту ошибку и лётчики-то, я уверен, не заметили.
– А вы спросите у инженера, – предложил Максимов. – В самом деле, как он мог заметить?
...Возвращались самолёты из Торжка. По дороге, изменив курс, они перехватили гитлеровцев, пытавшихся бомбить их аэродром, и основательно потрепали стервятников. На этот раз «баланс» в «бухгалтерской книге» военных действии был подведён с большим превышением в нашу пользу. Наши потеряли семь истребителей, а сбили двадцать пять вражеских машин.
Соколов почувствовал, что попал впросак, когда сгоряча крикнул о ноге. Теперь его обязательно спросят, откуда он знает технику пилотирования. Надо как-то ответить. Но что? Притвориться и сказать, что без всякого смысла крикнул про какую-то ногу? Рахимов не дурак, не поверит. Начнёт присматриваться, сравнивать со своим командиром, искать черты сходства. Может, узнает?
Соколов ещё до налёта собирался в штаб воздушной армии, а сейчас решил ехать незамедлительно, но не успел.
Он уже сидел в кабине полуторки, когда подошли Рахимов и Максимов.
– Позвольте узнать, товарищ инженер, – начал Рахимов, – откуда вам известно, по какой причине я во время воздушного боя сорвался в штопор?
– А самому-то вам причина известна? – невозмутимо спросил в свою очередь Соколов.
– Мне-то – конечно. А вот почему вы упомянули о ноге? Откуда вам знакомы такие тонкости лётного дела?
– Сам летал когда-то в аэроклубе, – нехотя ответил Соколов. – Как-нибудь расскажу. А сейчас надо в штабарм. А вам, старший лейтенант, советую поскорей переодеться.
– Позвольте. – Рахимов поставил ногу на подножку машины. – Вы лучше сейчас скажите! Зачем откладывать? Меня очень интересует, откуда вы такой к нам свалились? Думаете, мы, лётчики, не замечаем, как дельно вы поучаете нас?
– Если уж вам так хочется узнать, откуда мне известны все тонкости лётного дела, – спокойно ответил Соколов, – могу сказать. Я – бывший лётчик-спортсмен. В Польше не один рекорд по высшему пилотажу принадлежал мне.
– Значит, вы – польский лётчик? – спросил Юсуп.
– Был им когда-то!
– Благодарю за откровенность. Я вполне удовлетворён вашим ответом.
Шагнув в сторону, Рахимов взял под козырёк. Машина тронулась.
Юсуп долго смотрел вслед автомобилю.
– Подозрительный человек! – сказал он Максимову.
– Спортсмен, – откликнулся Максимов.
– Я убеждён, что он – лётчик-профессионал, – возразил Юсуп. – Он даже сейчас способен полететь на истребителе.
– Идите в самом деле переодеваться! – Максимов улыбнулся.
Старший лейтенант Рахимов получил новый истребитель. Весь день трудился Морозов, выводя алой краской на его фюзеляже семь звёзд. Юсуп назвал эту машину «тигрёнок-младший». Когда истребитель был подготовлен к полёту, Рахимов поднял его в небо, чтобы над своим аэродромом проверить скорость и манёвренность.
В воздухе «тигрёнок-младший» вёл себя отлично. С трёхкилометровой высоты Рахимов пикировал почти до самой земли, развивая бешеную скорость. От огромной физической нагрузки у лётчика даже становилось темно в глазах. Но Юсуп был доволен – самолёт ему попался отличный.
– Ну, как я летал? – спросил лётчик инженера Петрова. – Опять ногу передавал?
– На этот раз – не заметил. А вообще советую помнить о ноге, особенно на глубоком правом вираже.
– Спасибо за совет, товарищ инженер-капитан! Вы правы. На вираже у меня правая нога невольно срывается. Иногда дёрнет так, что чувствительный самолёт резко меняет положение.
– Лётчик-истребитель должен чувствовать движение своей машины, как хороший скрипач – звучание своего инструмента.
– Да вы к тому же и поэт! – Рахимов улыбнулся. – Только лётчик, влюблённый в своё дело, может так говорить. Вспоминаю слова Юрия Александровича: лётчик на своём истребителе должен выводить линии фигур высшего пилотажа как художник. Он учил меня...
Чему Соколов учил Рахимова, Соколов так и не узнал. Послышалась команда, призывающая всех офицеров немедленно явиться на «КП».
В землянке командного пункта стало тесно. Несколько лётчиков стояли в тамбуре и, вытянув головы, старались расслышать, что говорит полковник Бородин. Командир полка с указкой в руке объяснял у большой карты Калининской области боевую обстановку.
– Вот здесь и здесь, – указка остановилась в местах, обведённых чёрными кругами, – расположены крупные авиационные базы неприятеля. Отсюда их бомбардировщики делают налёты на Москву. Разведка донесла, что на этих аэродромах большое скопление машин. Командование фронта приказало ликвидировать фашистские авиабазы. Задача поручена дивизии лёгких бомбардировщиков и нашему полку. Прошу отметить эти места на картах. Бомбардировщики пойдут над нашим аэродромом двумя группами: одна – в два ноль-ноль, другая – в два часа пятнадцать минут. Нам приказано присоединиться, сопровождать корабли до цели, а также принять участие в разгроме аэродромов. Пусть враг узнает, что советские лётчики хорошо умеют давать сдачу... Командиры эскадрилий получат указания у начальника штаба и проинструктируют вас. Всё понятно, товарищи офицеры?
– Понятно! – послышались голоса.
– Вопросы есть?
– Нет! Всё ясно!
К вечеру все истребители были приведены в полную боевую готовность. Механики – в который раз! – проверяли самолёты, моторы, вооруженцы – пулемёты.
Лётчикам было приказано отдыхать.
Рахимов не пошёл спать в землянку, а, расстелив кожаный реглан, растянулся на траве около своего «тигрёнка». Рядом с ним устроились Морозов и Соколов.
Чтобы лётчик поскорее уснул, Соколов стал тихонько похрапывать.
Юсуп рассмеялся:
– Товарищ инженер, вы же не спите. Притворяетесь спящим, чтобы меня втянуть в это дело. Разве уснёшь перед таким заданием? Посмотрите, как ярко горят звёзды. Малая Медведица, Большая... Слабо я разбираюсь в звёздах. По астрономии в лётной школе еле на удовлетворительно вытягивал. Так вот, я смотрю на звёзды и думаю: неужели и на других планетах живые существа воюют друг с другом, как люди на земле? А ночь-то какая тёплая, ласковая... В такую ночь не с автоматом в руках подкарауливать врага, чтобы подстрелить его, а с девушкой гулять в обнимку и мечтать...
– Хорошо бы уснуть часок-другой, – отозвался Соколов.
– Не выйдет! – ответил Юсуп. – Вы думаете, кто-нибудь из наших лётчиков спит? Человек всегда остаётся человеком, а нервы – нервами. Вряд ли ребята боятся, что их собьют; наоборот, каждый уверен, что он сам собьёт... И всё-таки не прогонишь из головы мысль: многие из нас не вернутся завтра с задания домой. Проклятая война!
Юсуп вздохнул и замолчал. Он повернулся на другой бок и закрыл глаза, всё же стараясь заснуть.
Долго все лежали молча.
Рахимов встал, чиркнул спичкой и взглянул на часы.
– Всё равно не усну. Второй час. Я лечу с первой группой бомбардировщиков. Не подойдут ли они раньше времени?
– Такого не бывает в авиации, – заметил Морозов.
– В Свердловске сейчас уже утро, – продолжал Рахимов. – Интересно, что делает моя Катя? Спит ещё или дежурит в госпитале? Был бы у меня, как в сказке, волшебный шарик, перекатил бы его с руки на руку, – хоть бы минут десять побыть вместе с Катей.
– Очень любите её?
– Больше жизни!
Соколов встал и закурил.
– Пойду будить ребят. Пора моторы прогревать.
Ровно в два с неба упал на землю мощный густой гул моторов, отдаваясь громким эхом на берегах Волги.
С рёвом, на полном газу один за другим отрывались по сигналу стартёра от лётного поля истребители. В тёмном небе они присоединились к другим воздушным кораблям, образовав могучую ударную силу. И вскоре стало тихо.
Соколов завидовал лётчикам. Они в небе, а он прикован к земле. Сесть бы сейчас в истребитель и рядом с Юсупом... «Интересно, смог бы я сейчас летать? Наверное, не смог бы. А если потренироваться? Разве только чудо свершится, и я смогу летать! Чудо... Не тебе, Юсуп, нужен волшебный шарик – ты и так увидишь свою Катю, – а мне бы его! Но, увы, чудес на этом свете не бывает...»
С севера надвигались низкие, тёмные облака.
Никто не уходил с опустевшего аэродрома. Все поглядывали на запад, откуда должны вернуться боевые друзья.
– Время бы нашим возвращаться, – сказал комиссар эскадрильи, – а то погода совсем испортится, плохо будет садиться.
– Пора бы, – подхватил Морозов. – Хуже нет, сидеть на земле и ждать.
– Тихо! – попросил молодой техник, – слышу мотор!
– Летят! – громко закричал Морозов и как юноша побежал на край аэродрома. – Сетку убери, – приказал он технику, – а то под винт может попасть!
Рассвело. На белёсом фоне неба всё яснее и яснее обрисовывались контуры боевых машин. Вот они пошли на посадку: одна, десять, тридцать, сорок...
– Все прилетели? – спросил командир полка дежурного по полётам.
– Нет шести машин, товарищ полковник!
Техники, поздравив своих командиров с удачным возвращением с задания, тут же начали осматривать машины.
– Вот это да! – воскликнул один техник. – У моего – семнадцать пробоин. Ничего себе! Дрались, как видно, крепко!
– Чем удивил! – отозвался другой, копавшийся у соседнего самолёта. – Подумаешь – семнадцать! На моём столько дырок, что и не сосчитать, весь как решето.
Исправные машины тотчас же заправляли горючим.
Морозов и Соколов не отводили глаз от горизонта, ожидая Юсупа. Вот-вот должен показаться «тигрёнок». И запоздалый самолёт появился в небе. «Ястребок», только с тремя звёздами на фюзеляже, красиво опустился на аэродром. Это прилетел лейтенант Корнев.
– Товарищ лейтенант, – подбежал к нему Морозов. – Вы не видели моего командира?
Корнев посмотрел в тоскливо настороженные глаза старого механика, сорвал с головы шлем и тихо ответил:
– Видел... На меня напали три фашистских истребителя. На выручку подоспел Рахимов. Два «мессера» он сбил, третий зажёг его. Когда я добивал третьего, горящий самолёт Рахимова падал на землю... на территорию, занятую немцами. Успел ли Рахимов опуститься на парашюте, не знаю.
– Как?! Юсуп Рахимов погиб? – крикнул Соколов, и голос его, обычно хрипло-приглушённый, прозвучал ясно и звонко.
Морозов стоял потрясённый, ничего не слыша, ничего не замечая.
– Успокойся, Константин Константинович! Юсуп вернётся. Он не может погибнуть! – Соколов положил руку на плечо Морозова. Потом неожиданно для себя он схватил шлемофон Корнева, быстро натянул его и громко крикнул:
– Или я отомщу за Юсупа, или погибну!
И прежде чем присутствующие поняли в чём дело, он бросился к истребителю командира полка.
– Освободить кабину, убрать колодки из-под колёс! – приказал он молодому технику, своему ученику. Вскочил в самолёт и дал полный газ. Машина прямо со стоянки пошла на взлёт.
– Что он делает, сумасшедший? – закричал Корнев. – Сейчас разобьётся!
Командирский истребитель был уже в воздухе, стремительно набирая высоту.
– Гроб! Карету! – закричали лётчики. Корнев закрыл глаза.
На стоянке появился Бородин.
– Кто полетел на моём истребителе?
– Инженер-капитан Петров! – доложил командир эскадрильи Буянов.
– Пойдёте под суд! – не своим голосом закричал полковник. – В трибунал! Где это видано, чтобы из-под самого носа воровали самолёты? Приказываю Буянову и Корневу немедленно вылететь вдогонку. Действовать по обстановке; если надо, уничтожить мой самолёт вместе с инженером.
Минуты через три истребители Буянова и Корнева на повышенной скорости полетели вслед за Петровым.
На аэродром прибежал Максимов.
– Что случилось? – едва переведя дыхание, спросил он.
– То, что ваш подшефный угнал мою машину, – со злостью ответил полковник.
Никто не уходил с аэродрома. Лётчики, которые уже легли отдыхать, разбуженные товарищами, вышли из землянок.
Погода прояснилась, облака уже плыли на высоте в тысячу метров, видимость улучшилась. Час был на исходе, но все по-прежнему смотрели на запад, откуда должны были появиться ястребки.
– Отчего у нашего инженера вдруг прорезался голос? – спросил молодой техник, вчерашний курсант. – В школе, когда он вёл занятия, то его еле слышно было, с трудом разбирали, что он говорит, а тут – прямо в дикторы годится.
– Бывает, что к больному человеку возвращается голос, – ответил врач, прибывший на аэродром с санитарной машиной. – Это – следствие сильного нервного потрясения.
– Слышу мотор! – крикнул техник.
В небе показалась чёрная точка. Увеличиваясь, она быстро приближалась к аэродрому. Истребитель шёл под самыми облаками.
Над аэродромом лётчик начал выполнять фигуры высшего пилотажа. Перевороты, иммельманы, свечки, петли Нестерова в головокружительном каскаде следовали друг за другом.
– Это Буянов решил потренироваться, – сказал тот самый техник, который первым услышал звук мотора. – Любит он покувыркаться в воздухе.
– По гауптвахте соскучился твой Буянов, – заметил кто-то из лётчиков.
– За такие фигуры и наказывать неудобно! – вырвалось у стоявшего рядом капитана.
В небе продолжалась демонстрация виртуозного лётного мастерства.
На горизонте показались ещё две машины.
– Вот где твой Буянов, – сказал капитан. – Он вместе с Корневым летит, а на командирской – инженер. Знает, что всё равно придётся отвечать за самовольный вылет, так уж заодно душу отводит.
– Что он делает? – закричал Бородин. – Он или крылья обломает, или хвост свернёт самолёту! Нельзя давать такую нагрузку машине! Ну, погоди, я тебе покажу! Я тебе покажу! А всё же, товарищи, здорово летает инженер! «Ас»! Ну, прямо – «ас»!
Все три самолёта почти одновременно опустились на аэродром. Каждый подрулил к своей стоянке. Из командирского самолёта вышел Соколов. Он растерянно огляделся, потом решительно подошёл к командиру полка.
В наступившей мёртвой тишине отчётливо прозвучал его рапорт:
– Товарищ полковник! Разрешите доложить: сбил два вражеских самолёта! Но за Юсупа Рахимова я ещё полностью не рассчитался!
– Подтверждаю слова инженера Петрова! – вытягиваясь перед командиром, сказал Буянов. Не удержавшись, он показал поднятый большой палец: – Во, летает! Это – такой истребитель!
Полковник с восхищением смотрел на Петрова. Он не знал, что ему делать. Всем сердцем его тянуло к этому непонятному человеку со шрамом на лице. Но порядок есть порядок. Инженера надо наказать! Полковник подошёл к Соколову, крепко обнял его и поцеловал, а потом, отстранив от себя, строго сказал:
– За нарушение дисциплины пойдёте под суд! Арестовать инженера-капитана Петрова!
Воробьёв, наклонив голову, левой рукой прижимал к уху трубку аппарата «ВЧ», а правой что-то записывал в блокнот. Сёмушкин с папкой стоял у письменного стола.
– Ерунда! Никуда он не денется! Что, что? – кричал полковник в телефонную трубку. – Перелетит к немцам? Ещё раз повторяю: че-пу-ха! Пусть всё остаётся по-старому. Судить его не спешите. Я, возможно, сам вскорости прилечу в полк. Пока.
– Кого судить там собираются? – спросил Сёмушкин.
– Пришло время возвращать с того света лётчика Соколова, – улыбаясь, ответил полковник. – Максимов сообщает: Соколов узнал, что его любимого ученика и друга сбили фашисты. На него это так подействовало, что он чистым голосом крикнул: «Юсуп! Я отомщу за тебя». Сел в командирский истребитель – и был таков. А когда вернулся, доложил командиру по всем правилам: «Сбил два самолёта врага». Узнаю шеф-пилота!.. Срочно свяжитесь с военно-санитарным управлением, с Наркоматом здравоохранения, с кем хотите, но узнайте, где сейчас находится врач Соколова.
На следующее утро Сёмушкин доложил своему начальству, что капитан медицинской службы Нина Михайловна Соколова работает в тыловом госпитале в Свердловске.
Несмотря на свою занятость, Воробьёв решил сам отправиться в Свердловск.
«Теперь Соколов будет рад вернуться к семье», – думал Воробьёв, входя в кабинет начальника госпиталя. Он представился хорошо известному до войны в Москве хирургу и тотчас же попросил, чтобы начальник разрешил отпуск на десять дней капитану медицинской службы Соколовой.
– Ей необходимо быть в Москве по очень важному делу, – добавил Воробьёв.
– Раз надо, так надо, – сказал старший врач. – Придётся отпустить. Но меня беспокоит, не совсем ли увозите вы от меня Нину Михайловну?
Воробьёв посмотрел на усталое лицо начальника госпиталя и засмеялся:
– Разве я похож на похитителя красивых женщин? Чтобы вы были совершенно спокойны за Нину Михайловну, попрошу вас позвать её сюда; я поговорю с ней в вашем присутствии, – добавил он.
– Может быть, в этом нет необходимости? – Врач пожал плечами. – Я хочу только сказать, что, увозя Соколову, вы отнимаете у меня правую руку.
– Тем более я должен говорить с ней в вашем присутствии.
Через несколько минут в кабинет вошла Нина Михайловна в белом халате и в такой же шапочке.
– Я вас слушаю, Аким Акимович! – обратилась она к своему начальнику.
– С вами хочет говорить вот... товарищ из Москвы.
– Я – полковник государственной безопасности, – начал Воробьёв. – Пожалуйста, садитесь: разговор у нас будет длинный...
Воробьёв придвинул женщине стул, а сам устроился на краешке письменного стола. Больше и сесть было негде. В тесной комнате стояло только два стула.
– Вы хотите получить какие-нибудь сведения о моём муже? – заметно волнуясь, спросила Нина Михайловна. – Пожалуйста, я могу говорить о нём сколько угодно. Может, не так, как вам этого хочется, но что поделаешь, я его слишком любила, чтобы быть беспристрастной!
– Простите, – перебил её Воробьёв, – мне от вас никаких сведений не надо. Наоборот, я сам хочу вам многое рассказать. Вы сейчас услышите такое, что и во сне не приснится... Вы готовы?
Соколова непонимающе взглянула на Воробьёва и слегка кивнула головой.
– А что, если бы вам вдруг сообщили, что Юрий Александрович жив? –продолжал, сам волнуясь, Воробьёв. – Но обстоятельства сложились так, что он принудил себя скрыться от людей. Тут одно было связано с другим... Скитаясь по тайге после аварии, он заболел энцефалитом. Его частично парализовало, изуродовало. А когда он попал в больницу, то узнал, что лётчика Соколова похоронили...
– Такими вещами не шутят, товарищ полковник! – воскликнула Соколова. – Я сама шла за его гробом, тысячи людей провожали его в последний путь, а вы говорите, что он жив!
На глазах женщины показались слёзы.
– Вот выпейте, пожалуйста. А я пойду... Мне надо... – пробормотал старый врач, подав Соколовой стакан. Он предусмотрительно накапал туда валерьянки.
– Если он действительно жив, то почему вы до сих пор молчали?! – Соколова не могла сдержать крик.
– Я сам узнал об этом только несколько дней назад, – спокойно ответил Воробьёв.
– Где он сейчас?
– На фронте. Служит инженером в истребительном полку...
Воробьёв долго и подробно рассказывал Соколовой об удивительной судьбе её мужа.
В тот же день они вылетели в Москву.
В полк они могли выехать только через сутки: у полковника Воробьёва были неотложные дела в управлении.
Нина Михайловна одна в своей квартире, где за время отсутствия хозяев всё покрылось толстым слоем пыли, рассматривала фотографии, повествующие о жизненном пути мужа. Она вглядывалась в такие знакомые черты крупного, грубовато вылепленного лица, пытаясь проследить, как год от года менялась внешность Юрия Александровича.
Вот юноша в форме курсанта лётной школы вытянулся как на смотре. А здесь – уже красный военлёт в кожаном пальто и шлеме. Как он возмужал! А взгляд с лукавым прищуром тот же! Фотография, сделанная в день их свадьбы, – жених в нарядном костюме и невеста в белом платье! Потом столько раз они снимались вдвоём, а затем втроём с сыном Вовой! Вот целая пачка больших фотографий, сделанных на аэродроме в день отлёта «Кречета», – их прислал на память знакомый корреспондент. Последние снимки! Но они оказались не последними. Воробьёв дал ей ещё две фотографии. Одна была сделана на заводе, где Соколов служил охранником, другая запечатлела инженера Петрова на полевом аэродроме. Нина Михайловна смотрела на них, и ей казалось, что это – изображение актёра, загримировавшегося для трудной роли. Конечно, встретив этого человека, она не узнала бы его. А сейчас она улавливает сходство: нос, лоб – Юрия; его форма плеч; глаза, хотя и очень печальные...
К вечеру на попутном грузовом самолёте ЛИ-2, доставлявшем новые моторы для истребителей, Воробьёв и Соколова прилетели на аэродром у Волги.
Встретил их майор Максимов. Коротко доложил он своему начальнику:
– Инженер Петров ждёт своей участи. Представьте себе, товарищ полковник, он так изменился к лучшему, что вы его не узнаете: веко больше не дёргается, перекос щеки уменьшился, голос стал нормальным. Врач не отходит от него. Он считает, что это – редкий случай, когда в результате нервного потрясения так полно исчезают последствия тяжёлого заболевания. Хочет писать статью об этом в медицинский журнал...
– Извините, я вас не познакомил, – перебил его Воробьёв, – это – Нина Михайловна, жена лётчика Соколова. А это – один из моих сослуживцев, – обратился он к Соколовой, –майор Максимов. Он, можно сказать, опекал вашего мужа.
Минуту-другую Максимов смотрел растерянными глазами, потом произнёс:
– Простите, Николай Афанасьевич, но я вас не понимаю.
– Это – жена Соколова, вашего подопечного, – подтвердил полковник. – А летает инженер действительно хорошо?
– Все лётчики, весь полк восхищены его мастерством! Максимов проводил приехавших в штабную землянку.
Здесь их поджидали командир и комиссар полка, а также приглашённый на всякий случай врач.
Когда Соколова вошла в штаб, навстречу бросился комиссар:
– Доктор! Дорогой доктор! Вот где пришлось встретиться. Товарищи! –обратился он ко всем собравшимся в землянке. – Это – моя спасительница. В госпитале она извлекла осколок, который застрял у самого моего сердца... После операции я воскрес! Знал вашу фамилию, доктор, но никак не полагал, что вы жена лётчика Соколова.
– Вы, вероятно, устали с дороги? – участливо спросил командир полка. – Может быть, хотите отдохнуть?
– Что вы! – опускаясь на табуретку, ответила женщина.
– Увидите мужа, всё пройдёт. Молодцом стал. Мечтает о полётах.
– Подлечат его немного, – сказал комиссар, – и допустят к полётам. Полк такому лётчику можно доверить, а то и дивизию!
– Если судить не будут, – обеспокоенно произнесла Нина Михайловна. – Николай Афанасьевич, прошу вас, скорей кончайте эту пытку!
– Судить вашего мужа не будут, да и не за что. Он так много сделал для Родины! Но стружку снимут с него за то, что от своих прятался, – сказал Воробьёв. – Пригласите, товарищ полковник, Соколова сюда, поговорите с ним, спросите, где он учился летать, ну и прочее. Мы с Ниной Михайловной посидим пока здесь. – Воробьёв показал на угол, отделённый плащ-палаткой.
– А вдруг это окажется не Юрий, – не выдержав, Нина Михайловна заплакала. – Что тогда со мной будет?
Чекист начал её успокаивать, и в это время в комнату вошёл Морозов и обратился к командиру полка:
– Товарищ полковник, по вашему приказанию... – Тут он увидел Соколову и, забыв о воинской дисциплине, не спрашивая разрешения, бросился к ней:
– Нина Михайловна! Какими судьбами! Неужели вместе с женой Юсупа приехали?
– Здравствуйте, дорогой Константин Константинович. Катя пока не знает, что Юсуп не вернулся, – сказала Соколова, вытирая ладонью глаза. – Я одна приехала.
– Вот какие дела – потерял двух командиров! – печально сказал механик.
– Да, Константин Константинович! – Нина Михайловна нашла силу сквозь слёзы улыбнуться. – Оказывается, вы в одной части служите с моим мужем, а молчите!
– Бог с вами, Нина Михайловна...
– Вы инженера Петрова хорошо знаете?
– Что за вопрос. Дельный инженер и лётчик оказался что надо!
– Своего старого командира не узнал! – упрекнул комиссар.
– Я, товарищ полковой комиссар, сам хоронил Соколова. Но, если бы он вдруг оказался живым, как бы его ни искалечили, всё равно узнал бы.
– Успокойтесь, товарищ Морозов! – участливо сказал Воробьёв. – Скоро всё поймёте и увидите сами.
Воробьёв обратился к командиру полка:
– Вызывайте арестованного! Нина Михайловна, не выдавайте себя, пожалуйста!
Через несколько минут в комнату вошёл Соколов в гимнастёрке и без ремня.
– Явился по вашему приказанию, – чётко отрапортовал лётчик.
Из-за плащ-палатки послышался всхлип. Соколов вздрогнул.
– Садитесь, товарищ инженер-капитан! – предложил Бородин.
Он вышел из-за стола, неожиданно остановился около инженера и задал ему вопрос в упор:
– Где вы учились летать?
– В Борисоглебской военной школе! – вытягиваясь перед командиром, ответил Соколов и, дожидаясь второго вопроса, добавил: – Потом – в Московской истребительной...
Он решил говорить правду.
– Кто был вашим инструктором?
– Лётчик Панфилов Михаил Иванович! – сказал Соколов и тихо добавил: – Отец моей жены.
– Та-ак, – протянул полковник. – А потом где вы служили?
– В особом отряде, которым командовал Шабалин.
– А дальше?
– Потом два года учился в Академии имени Жуковского.
– Окончили?
– Досрочно.
– Теперь рассказывайте сами, – тяжело опускаясь на стул, сказал полковник.
Соколов растерялся. Он не знал, что ему говорить. Как отнесутся сейчас к его признанию? Поверят ли ему? Если сказать всё, начнётся проверка и долго не будут допускать к полётам!
Он думал, склонив голову.
– Что же вы молчите? – нарушил долгую паузу командир полка.
– Что же ты молчишь, Юра! Родной ты мой! – не выдержав, закричала Нина Михайловна. Она сорвала занавеску и кинулась к Соколову. – Что же ты наделал, глупый? Ведь я чуть не умерла, потеряв тебя! – Женщина всхлипнула, прижимаясь к мужу, покрывая его лицо поцелуями.
Соколов словно окаменел. А лицо его побелело. Застывшие глаза смотрели на женщину, о которой он думал дни и ночи; внезапно ослабевшие руки легли на её плечи.
– Прости меня, Нина, дорогая! Как я виноват перед тобой! Перед вами!
В комнату вошёл майор и что-то тихо сказал Бородину. Полковник удивлённо взглянул на офицера, кивнул головой, майор откозырял и вышел. Соколов схватил за руку Воробьёва:
– Николай Афанасьевич! Вы сделали для меня больше, чем отец родной! Поверьте, я искуплю свою вину, только бы разрешили летать! А если не позволят, пусть пошлют меня на передовую рядовым пехотинцем!
– Товарищ командир! Дай я тебя обниму! – Морозов ринулся к Соколову и крепко расцеловал его. – Юсупа бы сюда, как бы он обрадовался!
– Не беспокойтесь за Рахимова! – громко сказал Бородин. – Мне только сейчас сообщил начальник связи, что Юсуп Рахимов перешёл линию фронта, просит прислать за ним У-2.
– Ура! – закричали все.
В раскрытую дверь донёсся родной мелодичный гул мотора, звучащий как победная песня.
Редактор Боксер Б. Художник Остапенко Г. Худ. редактор Нырков И. Технический редактор Смирнова Т. Корректор Кацап И.
Сдано в набор 29/IV-1969 г. Подписано к печати 18/VIII-1969 г. Формат 70х108 1/32. Печ. л. 6,0. Усл. л. 8,4. Уч.-изд. л. 8,35 Тираж 60000. Р–10531. Издательство художественной литературы им. Гафура Гуляма, Ташкент, Навои, 30. Договор №225–65.
Отпечатано в Ташполиграфкомбинате Государственного комитета Совета Министров Узбекской ССР по печати. Ташкент, Навои, 30, 1969 г. Заказ №1130. Цена 30 к.