Я всегда знала, что совершу нечто значительное в своей жизни. И поняла это еще в детстве, перед своим восьмым днем рождения. Мои бесшабашные родители благополучно забыли про него, и я стояла у окна, одинокая и грустная. Падал снег. Только бабушка позвонила и поздравила, пообещав прислать подарок. Вот тогда, глядя на снег, я точно решила, что меня ждет особенная судьба. И подвиг, за который родители меня полюбят… Пусть даже посмертно.

Они всегда делали все, что должны делать мама и папа. Должны — здесь ключевое слово. Иннокентия (Кеша) и Георгий (Гоша) — известные журналисты моего родного города — Верены. Они просто хрестоматийные представители этой профессии. Пьют виски, нюхают табак, устраивают шумные вечеринки с танцами и конкурсами. Не брезгуют и легкими стимуляторами.

Удивляюсь, как у них родилась такая рассудительная дочь, как я. Знаете, каким было мое детство? Ночевки в редакции, сопровождение папы на интервью с сатанистами, сопровождение мамы на интервью с наркоманом. Первый алкоголь в десять лет. Первая затяжка — в тринадцать. В остальном все было правильно, по плану и регламенту:

— Сиди спокойно, Иней, и читай книжку. Не мешай, не прыгай, не проси ничего. Не ходи в Заповедные леса. А то карлики украдут тебя и унесут в Двойные горы.

— Да все сказки про поутри. Папа шутит. Там просто много змей и комаров. Кстати, про мифы и легенды нашей Верены с серебряными куполами… Гоша, ты сфотографировал бабульку, которая якобы видела псоглавца? Нет? Так чего ты ждешь? Сдай Инея кому-нибудь и займись делом.

— Эта девочка обещает стать настоящей красавицей… Какие длинные волосы.

— Дай я возьму тебя на руки. Поцелуй старого журналюгу в бороду.

— Инна, ты опять ходишь хвостом.

— Эй, Кешка, отдай твою девчонку, сфотографирую на первую полосу. Фотогеничная… Моделью будет.

— Не моделью, а журналисткой.

— Да, да. Она такая шустрая, кем же еще.

Эти слова я слышала все детские годы. Меня постоянно фотографировали, наряжали как куклу, пугали карликами и псоглавцами, звонко целовали, но частенько забывали покормить.

Я была талисманом редакции, в которой работали мои родители. За большие зеленые глаза и светлые волосы ниже спины поэтичные журналисты прозвали меня русалочкой. С раннего детства я поняла, что красива и сообразительна, а значит, мне всегда будет сопутствовать успех.

Ах, да, забыла сказать. Зовут меня Иней или Инна Рубежанская. Претенциозное имечко, не правда ли? Но это еще не единственное, с чем мне не повезло. Как уже говорила, родилась я зимой, 21 декабря 1990 года, в древнеирландский праздник Самайн. Родители долго спорили об имени: Снежана или Инна. В конце концов остановились на втором, а ребята во дворе, с которыми я была очень дружна, прозвали Инеем. Так и пошло…

Единственным существом, действительно любившим меня, была бабушка. Она жила в деревне Красные Холмы и часто забирала к себе, на все лады ругая нерадивых родителей.

— У Инея есть все: еда, игрушки, красивая одежда. Так что не надо, мать, — холодно говорил Гоша.

— Неласковые вы, — вздыхала бабушка, — как неродные. Никогда девочку лишний раз не погладите и на руки не возьмете.

— Уж этого ей хватает, — усмехалась Кеша, — вся редакция на руках носит. Красивая она, далеко пойдет. Вырастет, выйдет замуж удачно. И в профессии будет лучшей. Слава богу, пока одни пятерки приносит. А как же иначе?

— Иннуля другая, ничего вы не понимаете, — обычно возражала бабушка. Потом молча собирала мой чемоданчик, пока родители курили на кухне и пили кофе с друзьями. Кстати, мне они не разрешали никого приглашать — у Кеши болела голова от детей.

А потом мы с бабушкой садились на автобус. Меня немного укачивало в транспорте, и чтобы отвлечь, она рассказывала мне сказки. Страшные сказки о городе Верене, который охраняют древние церкви с серебряными куполами. От кого? Да от всей нечисти, населявшей эти места до прихода людей. Ведьмы, которым подчинялись четыре стихии — Огонь, Вода, Воздух и Земля. Карлики-поутри, Хранители равновесия, виртуозно владевшие мечом. Почти святые псоглавцы — люди с собачьими головами. Они занимались наукой и технологиями. Говорят, даже в космос летали. Врут, наверное.

Почему же тогда простые землепашцы с плугом и косой выдавили в XVII веке эти могущественные цивилизации в леса и подземелья? Моя старенькая бабушка не знала ответа, но предостерегала, как и любого веренского ребенка, от необдуманных поступков.

А через два часа под разговоры и байки мы подъезжали к селу Красные Холмы. Затем переходили по мосту через речку, еще немного шли и оказывались в старом доме, который я любила гораздо больше, чем пафосную квартиру родителей. Раньше на этом месте стояла большая барская усадьба с садом и конюшней. По слухам, где-то на прилежащей территории раскулаченные помещики закопали золото.

Бабушка кормила меня вкусными наваристыми щами и пирожками, испеченными в русской печи. Затем мы вместе с ней смотрели бесконечные бразильские сериалы и ложились спать. Но сначала — обязательная сказка. Особенно часто бабушка рассказывала легенду о Красном, Серебряном и Черном Самайне — языческом празднике Солнцестояния, который отмечают в мой день рождения.

— Страшное время это. Темные силы довлеют над людьми, играя ими как куклами. В обычный день брат на брата не пойдет, а в Самайн — запросто. Рвется граница между мирами, и на одну короткую, к счастью, ночь нечисть приходит и властвует. И надо быть осторожным и не убояться зла. Помни это, девочка, и не бойся, ведь ты — Дитя Самайна.

— А как же Серебряный Самайн, бабуля?

— Серебро сродни серости. Это не хорошо и не плохо. Но часто серая масса довлеет ко злу. К равнодушию, как веренские горожане. И тогда приходит самый жуткий Красный Самайн. А хуже всего — Страшный Саббат, который отмечают летом, ровно через полгода. Но не думай о нем… Для тебя важно пережить свои личные Самайны и не сломаться.

От будоражащих сказок я вскрикивала ночами и просыпалась. Но утром уже не помнила свои сны.

Начиналось раздолье! После завтрака я бежала к своим многочисленным деревенским друзьям, и у нас сразу появлялась куча неотложных дел. На речке надо искупаться? А велосипед прогулять? А в лес за ягодами? Куры что-то расслабились. Надо погонять. Да и в прятки давно не играли. А еще бабушка просила яблок собрать.

Каждый вечер мы садились на лавочке у чьего-нибудь дома, играли в карты или рассказывали друг другу страшные истории. Иногда, дрожа от страха, вызывали духов, используя смешные ритуалы. Чтобы вызвать Белоснежку, надо было положить гребень и зеркало на землю, сесть на корточки и трижды сказать: «Белоснежка, приди». Считалось, что эта сказочная героиня расчесывает волосы и делает замысловатые прически.

Также мы вызывали пиковую даму, пьяного гномика и короля жвачек. Верили: если все правильно сделать, король подарит нам мешок жвачки. Но не получалось… Наверное, мы что-то делали неправильно. А может, плохо верили в него. Пиковую даму вызывали редко, побаивались. Считалось, она могла убить взглядом.

Мы проводили на улице большую часть свободного времени. Тогда было так легко знакомиться со сверстниками. И друзьями становились на всю жизнь, на всю детскую жизнь — до 16–18 лет.

Или пока не заводили собственных детей.

Играли в «садовника», в «бутылочку», в «колечко», в карты. Но самыми популярными дворовыми забавами были «ведьма», «мертвец», «месть псоглавца».

Ведущий становился ведьмой и бросал мячик, перечисляя различные имена и стараясь «переколдовать», обхитрить. Поймал — это имя будет твоим. Если поймал слово «ведьма», выбираешь имя самостоятельно. Отбросил — придумывает ведущий. И так — фамилия, место жительства, кличка животного. Каждый придумывал себе жизнь. Особый ажиотаж вызывал выбор имени и фамилии жениха или невесты.

Мы, дети, которые родились в городе с серебряными куполами, боялись почти всегда. И вовсе не призраков, медведей и домовых. Они были так далеко, в сказках, а вот поутри с псоглавцами, казалось, подкарауливали под каждым кустом. Поэтому и игры наши были защитными оберегами.

В «мертвеце» несколько ребят хоронили своего товарища. Искренне рыдали и пели похоронные песни, подслушанные на поминках. Затем один играл роль поутри, который предлагал всем пройти испытания и воскресить друга. Обычно он загадывал загадки или заставлял совершить поступок — залезть на дерево, переплыть мелкую речушку или украсть у соседки огурец с грядки. Затем добрый карлик торжественно оживлял «мертвеца» и раздавал всем амулеты от сглаза — камешки или деревяшки.

А вот игра в «псоглавца» почти ничем не отличалась от известных всем салочек или догонялок. Разве что ведущий «загрызал» пойманного товарища или же «сдавал его на эксперименты».

Нравились нам и подвижные игры — «резиночки», «классики», «кандалы», когда участники брались за руки, словно скованные одной цепью. Играющий должен был прорвать ее. А еще в Верене активно играли в прятки, почему-то называвшиеся «Московские». Они немного отличались от обычных. Играющие становились в круг, водящему завязывали глаза. Потом кто-то легонько дотрагивался до него. Кто именно — водящий должен был угадать. Смог — тот сам становился в круг. Не угадал — начиналась обычная игра в прятки.

Эля не слишком любила подвижные занятия из-за своей неуклюжести. А я играла с удовольствием, потому что всегда была ловкой и гибкой. Однажды я демонстративно села на шпагат перед ней. И шутя спросила: «Как думаешь, почему я нравлюсь мальчикам? Вот поэтому».

Но Эля не согласилась: «Нет, дело в твоих волшебных волосах. Самых длинных на свете. Если ты захочешь, то покоришь даже злобного поутри». Сама она тогда не стремилась к спортивным достижениям, потому что посещала музыкальную школу, готовясь стать профессиональным музыкантом. Девочка с флейтой, живущая у леса… У меня сжимается сердце при мысли о том, через что тебе придется пройти, прежде чем найдешь свой Шаолинь.

И все же, живя в постоянном страхе в нашем странноватом городе, мы оставались обычными детьми. Пусть и рано повзрослевшими.

Став постарше, мы с Элькой почти приобрели равнодушие взрослых. Перестали верить в нечистую силу и в праздник Самайн. И даже в чудеса. Как покажет время — зря.

Но тогда нам уж точно было не до фантастических существ. Ведь мы увлеклись творчеством Натальи Орейро. Как раз в то время по телевидению шел сериал «Дикий ангел». Мы смотрели его каждый день, искренне переживая за героев. Любили и ее песни, переписывали тексты друг у друга в специальную тетрадь, украшенную наклейками. Учили их и распевали, безбожно коверкая испанский. Но Эля даже со своим жутким акцентом пела удивительно. Как я уже говорила, она была музыкальным ребенком. Но, к сожалению, после того, как у подруги открылся талант раздвигать светлые зоны, это уже никого не волновало.

Впрочем, о светлых зонах и церквях с серебряными куполами расскажу чуть позже.

Наша дружба крепла с каждым днем. И я всегда уезжала в деревню с громким плачем, потому что не хотела расставаться со своей Элюшкой. Но уже через несколько километров слезы высыхали. Я весело проводила время с деревенскими ребятишками, а вернувшись, с радостью обнимала лучшую подружку.

Я так хочу вспомнить, с чего все началось. Почему мы с Элей стали тем, кем стали? Людьми, которые смогли изменить мир. А главное, найти свой Шаолинь.

Возможно, все началось тогда, в моем деревенском детстве?

В селах, подобных нашим Красным Холмам, было немало заброшенных домов. Одну улицу мы прозвали «Мертвой», потому что там никто не жил. Покосившиеся избушки, заброшенные огороды, двор, заросший крапивой… В одном из таких жилищ мы устроили свой штаб. С этого, все, наверное, и началось… А впрочем, буду рассказывать по порядку.

Стены Дома с большой буквы, как мы его называли, украшали модных плакаты групп и портреты жильцов. Особенно мне нравилось смотреть на молодого парня в солдатской шинели. Сохранилась и железная кровать, на которой могли уместиться шестеро шаловливых ребятишек. А на печке, уже достигнув пятнадцати лет, мы играли в карты на поцелуи. Проиграть хотели все!

В этом Доме мы обменивались игрушками из Киндер Сюрпризов, делились друг с другом жвачкой Love is… и рассказывали секреты, кто в кого влюблен. Любовь, свадьба и секс волновали детские умы уже с девятилетнего возраста. Но дело не в испорченности. Просто мы старались хоть ненадолго забыть о вечном страхе. О страхе перед потусторонним. Ведь пока еще не обрели равнодушие взрослых, озабоченных работой, браком, ипотекой и прочими проблемами.

Помню, как играли свадьбу с последующей брачной ночью. Понарошку, конечно. Помню мост через реку, на котором танцевала, завернувшись в занавески. И этот пьянящий теплый запах летней ночи и стрекот кузнечиков.

Вот тогда во мне и пробудилась тяга ко всему заброшенному и покинутому. Забытому, не нужному людям. Танцуя летней ночью, я почувствовала жалость, кольнувшую в сердце. Жалость к старинной железной кровати, которую больше никто не застелет свежим покрывалом. И к портрету солдата, уже полвека лежавшего в сырой земле. А через несколько лет, движимая этим чувством, я стану сталкером.

В городе гулять допоздна друзьям обычно не разрешали. Все-таки лихие девяностые, бандиты, похищения и перестрелки. Мои родители особенно не обращали на это внимания, и я могла являться домой, когда вздумается. Они сами иногда приходили ближе к утру, считая, что это учит меня быть самостоятельной и независимой. Другое оправдание: профессия заставляет. Что ж, журналисты — элита, избранные.

А вот Элины родители были более заботливыми. С ранних лет они отдали ее в музыкальную школу и стремились всячески развивать. У них в роду было немало музыкантов и певцов.

Училась Эля средне. Пять, четыре, три и еще раз три. Это был как раз тот случай, когда внешняя привлекательность оборачивается против человека. Хорошенькой Элюшке всегда занижали оценки, да и вообще учителя всегда отзывались о ней как о девочке недалекой. Хотя, несомненно, моя подруга была самой способной в классе. Сложнейшую задачу по алгебре она решала за пять минут, в сочинениях высказывала очень глубокие мысли, неплохо разбиралась в физике и химии.

Но часто Эля сидела на уроках с отсутствующим выражением, которое делало ее похожей на умственно отсталую. Наверное, в этот момент она мечтала о Шаолине. Учитель смотрел на ее миловидное личико и недрогнувшей рукой выводил три. Потом Элюня блистательно писала контрольную на твердую пять.

И педагог, призадумавшись, выводил среднее арифметическое — четверку. Не давалась ей только физкультура — Элюшка просто славилась своей неловкостью. Уже через три минуты бега она переходила на шаг. На прыжках в длину умудрялась упасть и ушибить локоть. А однажды даже заехала сама себе мячом в лоб. Каждый урок физкультуры оборачивался для бедняжки синяками и травмами.

Тогда никто и подумать не мог, что через много-много лет эта девочка станет на путь воина и будет показывать чудеса, которые можно увидеть разве что в восточных фильмах о кунг-фу.

Скажу честно, меня в школе, наоборот, переоценивали. Возможно, потому, что считали чуть ли не беспризорницей при обеспеченных родителях. Я умела только писать сочинения, а по математике была слаба…Спасибо зеленоглазой Эле, с которой мы сидели за одной партой. Она решала за двоих. Если я делала четыре(!) ошибки, мне ставили пять с минусом, Эля же за одну помарку получала четыре с минусом. Впрочем, это не мешало нам оставаться близкими подругами вплоть до шестнадцатилетия. Но я опять забегаю вперед.

Хоть мы и учились в одном классе, дружить стали не сразу. Потребовалось нечто странное, чтобы это произошло. Однажды, слоняясь по двору, я встретила Элю, которой также нечем было заняться.

— Пошли в лес, — предложила она.

— Я с тобой не дружу! Ты — глупая.

— Ну и гуляй одна! Остальные-то на дачу уехали.

Девочка побежала к турнику, но, запнувшись, упала. «Как можно быть такой», — мелькнуло у меня в голове. Тогда я еще не знала, что придет время, и Эля станет нечеловечески ловкой.

Я подошла ближе и взглянула в ее зеленые глаза. На миг они стали по-взрослому обреченными:

— Упала уже во второй раз. А что еще будет…

— Ладно, только не плачь. Пойдем на родник, воды попьем!

— Тот, который на горе в Заповедном лесу? Но нам же не разрешают…

— Да нет же, трусишка. Пойдем в противоположную сторону.

Гуляли мы долго, совершенно позабыв о времени. Сначала выпили ключевой воды, затем поиграли у железной дороги. Неожиданно лес кончился, и мы вышли к стене с колючей проволокой.

— Пойдем и разузнаем, что там, — предложила более смелая Эля.

Мне стало страшно:

— Нет, Элюнь, не пойдем. У меня плохие предчувствия.

— Трусиха! А вот догони!

Я побежала за ней. Вскоре мы увидели ворота, в которые заезжали автобусы, и калитку для людей.

— Айда за ними! — засмеялась бесшабашная подруга.

Подойдя поближе, мы увидели башни из красного кирпича. Смешавшись с толпой, спокойно вошли в ворота.

— Эй, девочки, а пропуска? — спросил нас молодой солдатик.

— О чем вы? Мы заблудились, — жалобно сказала Эля.

Но военнослужащий смотрел только на меня. Так, что я опустила взгляд.

— Я сейчас позову коменданта, — тихо сказал он, — это моя обязанность.

Я посмотрела ему прямо в глаза:

— Это тюрьма?

— О, нет, хуже. Это город, запретный город. Вы не должны здесь находиться. Я обязан…

— Нет, не обязаны. Мы всего лишь дети, и мы заблудились.

Теперь я, не отрываясь, смотрела ему в глаза. Разноцветные глаза — карий и зеленый.

Солдатик вздохнул. Он был хрупким и грустным.

— Я дам вам денег на автобус. Только уходите быстрее. Обход скоро. Будут стрелять. И… — он не договорил.

— Спасибо, — я протянула ему руку и крепко пожала, — простите, как мы можем попасть в этот город?

Неожиданно он засмеялся:

— Есть два пути. Ты становишься высококлассным специалистом в ядерной физике. И приезжаешь на работу. А второй путь, если ты не в ладах с точными науками — полюбить одного из нас. Сильно полюбить. И выйти замуж. Я надеюсь, девочка, что так будет у тебя…

— Меня зовут Иней, не забудьте, Иней.

— Тебя не забудешь.

А потом мы сели на автобус, и случилось страшное. Вошел человек без лица. Вернее, с его лицом случилось что-то страшное. Такое, чего нельзя было видеть людям. На голове у него был надет мешок даже без прорезей для глаз.

Не видя пути перед собой, он пользовался палкой. Пассажиры были в шоке. Многие попросили остановить автобус и вышли. Мы с Элей остались сидеть, но у нас зуб на зуб не попадал от страха. Что же могло случиться с его лицом? А потом загадочный человек ушел, так же беспомощно шаря перед собой палкой… Помню, Эля тогда рисовала какой-то монастырь, Шаолинь, наверное. Она почувствовала тупую злость, а я только страх. Ужас, когда даже дышать больно. Этот человек преследовал меня во снах долгие годы, пока… пока я не встретилась с ним в реальности.

Выйдя из автобуса, мы с Элей ощутили себя почти счастливыми. Так бывает после сильного испуга. Именно тогда мы решили искать Шаолинь вместе. И стать друзьями.

Шли годы. Я по-прежнему примерно училась. Иногда ночевала у Эли, надеясь обратить на себя внимание родителей. Но они замечали меня, только если я исчезала не меньше, чем на три дня. И тогда Кеша и Гоша приходили к Элиным маме с папой. Они вежливо улыбались, приносили торт. А потом с милым видом уводили меня из гостей, больно стискивая пальцы.

Как же я мечтала, чтоб они хоть раз накричали или даже дали пощечину. Но в моей пацифистской семейке это было не принято. Едва дойдя до дома, Кеша и Гоша погружались в собственные дела и проблемы. Максимум, что я могла услышать: «Много не ешь, ты должна быть красивой и стройной». Должна. Хорошо учиться, быть вежливой и послушной, выбрать правильную профессию. Они не разговаривали со мной несколько дней, когда узнали, что я собираюсь стать учителем. Как, дочь знаменитых журналистов не хочет на телевидение? Да не может быть! А я любила детей… Любила болтать с ними, играть, давать советы.

— Тебя не будет в нашей жизни, пока не выбросишь из головы эту блажь, — строго сказала Кеша.

— Одно мгновение — и ты исчезнешь, — согласился с ней Гоша.

— Как? Вы выгоните меня из дома? Запретите есть и спать?

— Нет, конечно. Эти меры воздействия отвратительны. Мы просто перестанем замечать тебя. Вроде ты и есть, но вроде тебя и нет.

— Мне все равно. Я не хочу быть журналистом.

— Что ж. Тогда прощай! — Гоша даже улыбнулся.

Что я только ни делала за эти несколько дней, чтобы пробить их молчание. Кричала, уговаривала, плакала, трясла их, умоляла, стоя на коленях. Гоша и Кеша не замечали меня. Нет, никто не запрещал мне подходить к холодильнику за едой. Но готовила мама только на двоих. Никто не говорил мне ни слова, когда я приходила домой в три ночи вся в грязи. Таким было наказание. Меня просто вычеркнули из жизни. Меня! Ту, которая делала все, чтобы заслужить если уж не любовь, то уважение родителей. И тогда я решила, что они мне больше не нужны. Кормят — и ладно. Я все равно буду тем, кем хочу быть. Это я и объявила. Но они лишь посмотрели на меня с выражением презрительного равнодушия.

А потом меры воздействия стали жестче. Кеша и Гоша строго следовали своему принципу пацифизма. Они и пальцем не дотронулись до меня. Просто вынесли из моей комнаты абсолютно всю мебель. Я стала спать на голом полу. Потом по собственной воле перестала есть. От голода и нечеловеческих условий жизни я вдруг поняла, что хочу только страданий. И недрогнувшей рукой порезала себе ногу. Это произвело впечатление. Кеша и Гоша больше всего на свете боялись боли, хоть физической, хоть душевной. Я впервые увидела, как они заплакали. Просто сели рядом со мной на пол и заревели в голос. А потом стали кормить супом с ложечки, также сидя на полу, поминутно целуя и обнимая.

После этого наши отношения восстановились. И я получила разрешение выбрать любую профессию, какую пожелаю.

Родители больше не вмешивались в мою жизнь. Впрочем, один раз они вытрясли из Эли целое интервью о ее необычной способности.

Я уже говорила, что в нашем городе творились странные вещи. Но жители этого старательно не замечали. Лишь мои родители изучали эти чудеса и описывали в газете. В большинстве своем чудеса пугающие и ужасные. Но есть в нашем городе особые зоны добра, в каждой из которой находится храм с серебряными куполами. Это древние церкви, гораздо старше Верены. Никто толком и не знает, когда они были построены и почему с серебряными куполами.

Когда человек находится рядом с храмом, его накрывает волна счастья. А точнее сказать, удовольствия. Впрочем, жители этих районов не бьются в экстазе, но они всегда в хорошем настроении, добры и приветливы. Особенно интересно пересекать зону в автобусе, наблюдая за пассажирами.

Вот стоят люди, озабоченные своими проблемами.

Студента бросила девушка. Он задумывается о том, чтобы шагнуть вниз с крыши панельной десятиэтажки.

Женщина средних лет сегодня поссорилась с лучшей подругой, потому что хотела устроить ей на день рождения торжество в ресторане с подарками и кучей гостей. Но приятельница мечтает отметить сорокалетие в кругу семьи.

У мужчины, который тщательно ухаживает за своей бородой и следит за модой, больной желудок. Его постоянно тошнит. И сейчас он ненавидит весь мир.

Автобус проезжает мимо церкви с серебряными куполами. Лица пассажиров светлеют, морщины разглаживаются. Боль уходит! Впрочем, всего лишь до следующего поворота. А может, еще раньше?

Жилье в таких зонах самое дорогое. Но проблема в том, что границы между ними очень зыбкие. Никто не мог определить, когда заканчивается радость. Никто, кроме Эли. Когда она закрывала глаза, то видела светящиеся грани, чувствовала тепло.

Я так и не простила родителям издевательства над Элей. Сначала это были всего лишь вопросы. Потом — опыты, причем довольно болезненные. На подругу надевали шлем с проводками, цепляли к рукам непонятные приборы. Элиза жаловалась на головную боль, стала замкнутой и молчаливой. Все это длилось, пока не вмешались ее отец и мать.

Они и отправили девочку к психологу. Тот посоветовал чем-то оттенить переживания от светлых зон: заниматься спортом, учиться, завести новых друзей. Понять, что есть и другая жизнь. Не только навязчивые журналисты и равнодушные ученые.

Эля последовала советам врача. Она все сделала правильно. И это перевернуло ее жизнь.

А я в свои шестнадцать лет начала готовиться к поступлению в университет. Это был первый год, когда литературу только начали сдавать в форме ЕГЭ. Тесты, кто бы мог подумать! К примеру, там были такие вопросы: «Что чувствовала Татьяна к Онегину?» Ответы: а) Любовь б) Дружескую привязанность в) Страсть г) Ненависть д) Презрение е) Сексуальное влечение. И что бы вы думали? Правильным ответом было страсть!

Я целыми днями решала тесты и читала русскую классику. Мысли о странностях, которые творились в нашем городе, отошли на второй план. Какие уж тут поутри да светлые зоны! Даже на любимых писателей не хватало времени.

Иногда мне казалось, что я живу в двух параллельных вселенных. В середине нулевых и второй половине XIX века. Иногда, забывшись, я говорила «Помилуйте, сударь» или «Извольте-с». И все больше осознавала, что XIX век нравится мне гораздо больше, чем второе тысячелетие. Я все реже стала выходить на прогулки с друзьями, становясь типичной «филологической девой». Даже Эля, обожавшая читать, удивлялась:

— Хватит уже сидеть над «Бесами» Достоевского. Они же не входят в обязательную программу для поступления. А ты скоро наизусть их выучишь! Пойдем лучше на концерт. Останешься старой девой.

— А может, я хочу быть старой девой?

— Шучу. С такой внешностью это не грозит, — усмехалась Эля, с откровенной завистью глядя на мои волосы.

Как же будет контрастировать моя последующая жизнь с той, которую я вела в шестнадцать…

Чтобы лучше запомнить содержание книг, приходилось вести читательские дневники. Делается это так: сначала записывают название книги и автора, далее — как можно более подробный пересказ (часто он занимал 5–6 страниц, исписанных в каждой клеточке), затем давалась система образов книги, выделялась идея и отдельные слова, которыми пользовался автор.

Занимаясь написанием дневников, я испытывала дзен. И спалось мне после таких занятий легко. Сны виделись красочные, с многочисленными героями и даже с закрученным сюжетом.

Однажды мне приснилось, что живу в каком-то приморском городе, в котором люди поклоняются бронзовой статуе кита. Удивительно прекрасной. На солнце кит выглядел переливающимся радужным светом. Около него проходили все городские праздники, устраивались спортивные соревнования. И будто бы я решила расследовать, откуда ноги растут у этой традиции. Парадоксально, но, как мне приснилось, кит на самом деле совершил большое зло. В 50-е годы XX века двенадцать самых лучших выпускников школ отправились кататься на катамаране. Это были действительно лучшие в учебе, спорте, по социальному положению, обладавшие многочисленными талантами. И кит попросту убил эту золотую молодежь.

В знак памяти гениальный скульптор отлил огромную статую кита из бронзы. Детей похоронили прямо в ней. Вскоре истинный смысл памятника забылся, и он приобрел большую популярность.

Проснувшись, я долго думала об этом сне. Может, и я — нечто вроде такого кита? Прекрасное снаружи, а внутри скрывающее гниль и мертвечину.

Потому что только этим можно было объяснить мое презрительное отношение к происходящему в городе. Если б мне сказали, что я живу на пороге апокалипсиса, то я бы отмахнулась и села конспектировать «Войну и мир».

А в это время город бы умывался огненным дождем…

Вскоре я с легкостью поступила на филологический факультет. На первом курсе мы изучали древнейшую литературу — Гомер, Еврипид, Софокл. Старшая и Младшая Эдды, эпос Калевала и русские народные сказки. По привычке я училась усердно и вскоре собрала урожай из пятерок на зимней и летней сессии.

Помню, как зубрили по сто двадцать вопросов плюс пятьдесят текстов наизусть. Но мне хватало одного дня на подготовку. Тут в ход шли все «допинги» — энергетик, глицин и тонны кофе. Мы с Элей ловили халяву вместе, хоть и учились на разных факультетах. В ночь перед экзаменом, раздевшись догола, стояли на подоконнике с открытыми зачетками и орали на всю улицу: «Халява, приди».

Потом учили и шли отвечать, шатаясь от усталости, словно пьяные. После я обычно отсыпалась целый день. Но сдав на «отлично» последний экзамен, неожиданно почувствовала прилив энергии. Был жаркий июньский день, и мои босоножки на каблуках бодро стучали по тротуару.

Если бы тогда я чувствовала себя измученной, если бы шла хоть чуть-чуть помедленнее, если бы остановилась поболтать с кем-то из одногруппников, ничего б не случилось. И не было бы знакомства с человеком, который однажды спасет мне жизнь.

Свой автобус я заметила еще издали и побежала к нему изо всех сил. Шансов успеть было крайне мало, даже учитывая, что бегаю неплохо.

Но получилось, хотя подвели босоножки. Я запрыгнула в автобус почти на лету, и одна из них осталась на остановке. На мой крик: «Остановите! Туфельку потеряла» водитель никак не отреагировал. Скорее всего, не услышал — автобус напоминал консервную банку со шпротами. Пришлось выйти и, сняв вторую босоножку, отправиться за ее заблудшей сестрой босиком.

Я лихо закинула туфлю за спину и пошла назад, виновато улыбаясь прохожим.

— Эй, девушка, вас случайно не Золушка зовут?

Ко мне подъехал мотоциклист на таком крутом байке, что у меня даже дух захватило. Легендарная «Хонда»! Если быть точной, то Honda Shadow.Мне мучительно захотелось сесть и почувствовать тяжесть руля в своих руках. Но это, конечно же, было невозможно.

Я с досадой перебросила волосы назад (они вечно докучали в жару) и с достоинством ответила:

— Была бы карета… Можно и Золушкой назвать.

— Карета подана, — пошутил байкер и уже серьезно продолжил: — Садись, довезу тебя домой. Мне все равно делать нечего. Просто катаюсь.

— Да у тебя не карета, а железный конь.

— Значит, я принц?

— Может и так. Да только идти мне недалеко — всего-то до остановки. Да и страшно: никогда еще не каталась.

— Лучше жалеть о том, что сделал, чем о том, чего не сделал, — проникновенно сказал мотоциклист.

И не знаю, что меня убедило больше: эта фраза или его веселые, чуть раскосые синие глаза, видневшиеся из-под шлема.

Я села, закрыв глаза и крепко вцепившись в его талию.

Буквально через минуту я увидела остановку и свою босоножку, уже слегка запылившуюся. Быстро надела ее на ногу и благодарно улыбнулась байкеру. Мне вдруг мучительно захотелось увидеть его лицо, но мотоциклист сидел, не снимая шлема.

— Как твои ощущения? — спросил он.

— Не знаю, потому что ехала с закрытыми глазами.

— Смешная ты, Золушка.

— Иней. Меня Инна зовут, но все кличут Инеем. Просто я родилась в холодную зимнюю ночь, когда Верену завалило до окон вторых этажей.

— Та же ситуация. Алексей Вайшнавский, а называют Шадов по марке мотоцикла.

— И тебе это подходит, — вежливо заметила я.

— Неужели ты никогда не каталась на мотоцикле? Что же ты делала в своей жизни?

— Ничего особенного. Просто была умной и красивой, — ответила я с усмешкой, глядя ему прямо в глаза.

— Ты и вправду такая, — прищурился Шадов.

Мне показалось, что он улыбается, но под шлемом этого, конечно, не было видно.

— Покажи мне твое лицо, — попросила я.

— Нет, это все испортит. Лучше поехали, отвезу тебя домой. И не закрывай глаза, Иней! Я поеду медленно.

Шадов не соврал. Он и вправду полз, как черепаха, хотя едва ли это определение применимо к мотоциклу.

Я уже не вцеплялась в него намертво и даже попросила поехать быстрее.

— Не все сразу. А то испугаешься насмерть и больше не захочешь. В следующий раз обязательно прокачу с ветерком.

Он аккуратно довез меня до дома и высадил со словами:

— Звони. Не пожалеешь.

И я позвонила. Не сразу, конечно. Выждала пару дней, потому что мотоциклист мне понравился. В это время Кеша и Гоша как раз уехали в гости к бабушке, и я вздохнула свободно. Они, конечно, никогда меня не контролировали. Просто было неприятно жить с людьми, которые даже кошке уделяют больше внимания. Иногда мне казалось, что если бы я что-нибудь вытворяла — злоупотребляла алкоголем, начала курить, общалась с неподобающими людьми, — наши отношения потеплели. Скучно быть правильной. Но в тот раз у Шадова нашлись какие— то дела. И встречу пришлось перенести на пару дней.

— Завтра вечером поеду кататься на мотоцикле, — заявила я с порога вернувшимся родителям.

Кеша и Гоша смерили меня презрительными взглядами.

— Ты перегрелась на солнце, деточка? — спросил отец.

У Гоши такие же яркие зеленые глаза, как у меня. У Кеши тоже, но с карими крапинками. Они еще чувствуют себя молодыми и стесняются, что имеют восемнадцатилетнюю дочь. Рост Гоши достигает почти двух метров, Кеша всего сто шестьдесят сантиметров, но когда сердится, выглядит не менее внушительной. Я — нечто среднее между ними — сто семьдесят четыре. Но в тот момент почувствовала себя маленькой и удовлетворенно вздохнула.

Наконец-то они заговорили со мной.

— Вместо того, чтобы заниматься глупостями, устроилась бы в газету внештатным корреспондентом, — сказала Кеша. — Жалко, конечно, что получаешь не журналистское образование, но ничего не поделаешь. Детская блажь стать учительницей дорого обходится.

— Ничего, поработает и без профильного образования, — отрезал Гоша. — Все, Иней, пора браться за ум.

Беседа явно уходила не в то направление.

— Собираюсь завтра покататься на мотоцикле, — повторила я.

— Ты всегда была сплошным разочарованием, — вздохнула Кеша.

— Зачем тратить время… — начал Гоша, но вдруг осекся. В его глазах появилось мечтательное выражение. Мой суровый папаша в молодости был бунтарем. Хипповал, исповедовал свободную любовь. Исследовал подземные ходы. Даже успел в Москве пожить. И на одной из неформальных «тусовок» познакомился с Кешей.

Они ночевали в хипповской «коммуне», спали на полу и заплетали длинные волосы друг друга в косы. И мне не отрезали волос с рождения. Ходили на концерты Цоя и скандировали «Перемен требуют наши сердца». Целовались под дождем. Мчались по ночной Москве на мотоцикле. И чего-то искали. Наверное, Шаолинь.

А потом родилась я. И они, что называется, взялись за ум. Пора было — тяжелое время, начались лихие девяностые. Надо было бороться за выживание. И ребенок требовал внимания, заботы и воспитания. Но они всего этого дать не могли, слишком молодыми были. Оканчивали заочно институты, делали карьеру и превращались в приличных людей. Тоже богему, но богему узаконенную и правильную. А я должна быть идеальной по умолчанию.

Но иногда эти солидные люди на минуту (буквально на одну!) становились самими собой. И, казалось, их Шаолинь близок.

— Прости, Иней, — вдруг тихо сказал Гоша. — Хороших тебе покатушек.

А Кеша промолчала и как-то странно взглянула на меня.

Лишь перед сном она зашла ко мне и спросила:

— Ты влюбилась в байкера?

— Еще не знаю.

— Может, не надо? Хотя… Мотоциклисты любить умеют.

— А что ты хочешь? Чтобы я стала встречаться с хорошим мальчиком-филологом?

— Нет, Иней, не хочу, — замотала головой Кеша. — Лучше уж с байкером.

Она положила свою прохладную руку мне на лоб. Наверное, это означало ласку. А я сбросила ее и резко сказала:

— Только не начинай разговор про секс и средства предохранения. Умоляю.

— Не буду. Раньше надо было, — усмехнулась Кеша. — Теперь-то ты сама многому можешь научить своих престарелых мамочку с папочкой.

Я улыбнулась в темноте. Ироничности у моих родителей было не отнять.

И почти сразу провалилась в сон.

А потом я стала героиней асфальта. Потому что мы с Шадовым катались четыре часа, прерываясь только на заправку.

Страх ушел. И я балансировала на волнах наслаждения, смешанного с адреналином. Когда байкер гнал под двести километров в час, я обнимала его изо всех сил, вздрагивая от порывов холодного ветра. Прижимаясь к нему бедрами, чувствовала, как к голове приливает кровь. Я покорила асфальт и больше ничего не боялась, потому что за рулем сидел король дороги.

— Что ты чувствуешь? — спросил Шадов.

Мы стояли у моего дома ночью и смотрели на звезды. Его лицо закрывала подшлемник — специальная черная маска, похожая на грабительскую.

— Я чувствую, что живу. Это всегда так… непередаваемо хорошо? Почти как стоять в светлой зоне под тенью серебряной церкви.

— Да. Просто в первый раз удовольствие особенно острое, героиня асфальта.

— Спасибо. Ты показал мне другой мир. Хотя, может, я живу в иной реальности?

— Это каждый выбирает сам.

— Не хочу больше быть хорошей девочкой.

— Тогда поехали еще кататься. Невозможно быть паинькой на дороге.

И мы ездили буквально до сладкой боли в ногах.

Прошло две недели. Мы обкатали весь город и добрую половину области. Вайшнавский показал мне базу клуба, к которому принадлежал — Хаусклаб. И объяснил, что почти каждый байкер в Верене принадлежит к какой-либо группировке. Шадов был из «Синего сокола», носил красно-голубые нашивки на джинсовом жилете и честно платил клубные взносы.

Две недели покатушек, драйва и задушевных разговоров. А я так и не увидела лица мотоциклиста, хотя мы встречались каждый день. В душе зашевелилось смутное беспокойство. И невольно вспоминался кошмарный сон из детства — человек с мешком на голове. И пусть байкер носил черную маску, не важно. Я стала чувствовать себя неуютно рядом с ним.

Эля бы попыталась силком сорвать с него маску. Я была пацифисткой, студенткой филологического факультета, девушкой из хорошей семьи, в конце концов! И такой способ отмела сразу. Выход подсказал сам мотоциклист:

— Жарко сегодня. Поехали на Веренское водохранилище.

— Отличная идея. Я там еще не была, а говорят, место красивое и вода чистая. Захвачу купальник.

Двадцать пять километров — не расстояние для байкера. Тем более для байкера на «Хонда Шадов». И вскоре я уже раздевалась, игриво улыбаясь Вайшнавскому. Черный купальник выгодно подчеркивал мое загорелое стройное тело и высокую грудь. Вода сверкала на солнце и манила броситься в нее с разбега.

Но вдруг я ощутила странную тоску. А скорее светлую грусть. Где-то со дна послышался тихий голос: «Иней, Иней!». Здесь было так хорошо и спокойно. И до пасторальности мило. Медленно-медленно я вошла в теплую воду. И вдруг стало тяжело дышать. Я с горечью подумала, что не нужна никому, даже Кеше с Гошей, даже этому байкеру с чуть раскосыми синими глазами.

— Иней, стой! — закричал Шадов.

Его крик привел меня в чувство. Выбравшись из воды, я подошла к мотоциклисту.

— Ты очень странно выглядела, — сказал он. — Глаза такие пустые, равнодушные. Как будто ты не в нашем мире. Движения замедленные.

— Наверное, на солнышке перегрелась, — я попыталась улыбнуться. — Просто показалось, будто бы кто-то меня зовет. И церковь отражается в воде.

— Нет здесь никакой церкви, — удивился мотоциклист. — Да и кто тебя может звать?

— Еще и мысли нехорошие в голову полезли. Вспомнился один кошмар… Покажи свое лицо, друг!

Тот вздрогнул.

— Зачем тебе его видеть? Зачем?

— Чтобы не бояться.

— Ты не будешь со мной общаться после этого.

— Сними маску! — крикнула я.

— Нет!

Я попятилась. Но за моей спиной лежало Веренское море. Море, которое звало нырнуть и не возвращаться. Отступать было некуда. Мне снова показалось, что я слышу чей-то далекий голос: «Инна! Инна!»

— Покажи свое лицо! Или мы больше никогда не увидимся.

И тогда он снял маску. Наши глаза, мои ярко зеленые и его синие, встретились. А потом я увидела его лицо. Без каких-либо уродливых дефектов, даже по-своему привлекательное. И уж точно мужественное и волевое.

Но это было лицо сорокалетнего мужчины, ровесника моих родителей! А я-то считала байкера парнем на пару лет старше себя. Даже его голос был молодым и высоким. Сначала мне захотелось убежать. Затем — броситься в Веренское водохранилище. Или заплакать навзрыд. Но, наконец, я пересилила себя. Крепко сжала его на удивление маленькую ладонь и почти твердо сказала:

— Это ничего не меняет. Совсем ничего.

А потом я стала героиней асфальта. Потому что мы с Шадовым катались четыре часа, прерываясь только на заправку.

Страх ушел. И я балансировала на волнах наслаждения, смешанного с адреналином. Когда байкер гнал под двести километров в час, я обнимала его изо всех сил, вздрагивая от порывов холодного ветра. Прижимаясь к нему бедрами, чувствовала, как к голове приливает кровь. Я покорила асфальт и больше ничего не боялась, потому что за рулем сидел король дороги.

— Что ты чувствуешь? — спросил Шадов.

Мы стояли у моего дома ночью и смотрели на звезды. Его лицо закрывала подшлемник — специальная черная маска, похожая на грабительскую.

— Я чувствую, что живу. Это всегда так… непередаваемо хорошо? Почти как стоять в светлой зоне под тенью серебряной церкви.

— Да. Просто в первый раз удовольствие особенно острое, героиня асфальта.

— Спасибо. Ты показал мне другой мир. Хотя, может, я живу в иной реальности?

— Это каждый выбирает сам.

— Не хочу больше быть хорошей девочкой.

— Тогда поехали еще кататься. Невозможно быть паинькой на дороге.

И мы ездили буквально до сладкой боли в ногах.

Прошло две недели. Мы обкатали весь город и добрую половину области. Вайшнавский показал мне базу клуба, к которому принадлежал — Хаусклаб. И объяснил, что почти каждый байкер в Верене принадлежит к какой-либо группировке. Шадов был из «Синего сокола», носил красно-голубые нашивки на джинсовом жилете и честно платил клубные взносы.

Две недели покатушек, драйва и задушевных разговоров. А я так и не увидела лица мотоциклиста, хотя мы встречались каждый день. В душе зашевелилось смутное беспокойство. И невольно вспоминался кошмарный сон из детства — человек с мешком на голове. И пусть байкер носил черную маску, не важно. Я стала чувствовать себя неуютно рядом с ним.

Эля бы попыталась силком сорвать с него маску. Я была пацифисткой, студенткой филологического факультета, девушкой из хорошей семьи, в конце концов! И такой способ отмела сразу. Выход подсказал сам мотоциклист:

— Жарко сегодня. Поехали на Веренское водохранилище.

— Отличная идея. Я там еще не была, а говорят, место красивое и вода чистая. Захвачу купальник.

Двадцать пять километров — не расстояние для байкера. Тем более для байкера на «Хонда Шадов». И вскоре я уже раздевалась, игриво улыбаясь Вайшнавскому. Черный купальник выгодно подчеркивал мое загорелое стройное тело и высокую грудь. Вода сверкала на солнце и манила броситься в нее с разбега.

Но вдруг я ощутила странную тоску. А скорее светлую грусть. Где-то со дна послышался тихий голос: «Иней, Иней!». Здесь было так хорошо и спокойно. И до пасторальности мило. Медленно-медленно я вошла в теплую воду. И вдруг стало тяжело дышать. Я с горечью подумала, что не нужна никому, даже Кеше с Гошей, даже этому байкеру с чуть раскосыми синими глазами.

— Иней, стой! — закричал Шадов.

Его крик привел меня в чувство. Выбравшись из воды, я подошла к мотоциклисту.

— Ты очень странно выглядела, — сказал он. — Глаза такие пустые, равнодушные. Как будто ты не в нашем мире. Движения замедленные.

— Наверное, на солнышке перегрелась, — я попыталась улыбнуться. — Просто показалось, будто бы кто-то меня зовет. И церковь отражается в воде.

— Нет здесь никакой церкви, — удивился мотоциклист. — Да и кто тебя может звать?

— Еще и мысли нехорошие в голову полезли. Вспомнился один кошмар… Покажи свое лицо, друг!

Тот вздрогнул.

— Зачем тебе его видеть? Зачем?

— Чтобы не бояться.

— Ты не будешь со мной общаться после этого.

— Сними маску! — крикнула я.

— Нет!

Я попятилась. Но за моей спиной лежало Веренское море. Море, которое звало нырнуть и не возвращаться. Отступать было некуда. Мне снова показалось, что я слышу чей-то далекий голос: «Инна! Инна!»

— Покажи свое лицо! Или мы больше никогда не увидимся.

И тогда он снял маску. Наши глаза, мои ярко зеленые и его синие, встретились. А потом я увидела его лицо. Без каких-либо уродливых дефектов, даже по-своему привлекательное. И уж точно мужественное и волевое.

Но это было лицо сорокалетнего мужчины, ровесника моих родителей! А я-то считала байкера парнем на пару лет старше себя. Даже его голос был молодым и высоким. Сначала мне захотелось убежать. Затем — броситься в Веренское водохранилище. Или заплакать навзрыд. Но, наконец, я пересилила себя. Крепко сжала его на удивление маленькую ладонь и почти твердо сказала:

— Это ничего не меняет. Совсем ничего.

Веренское мотосообщество жило особенной жизнью, отличной от повседневной. Это была сплоченная масса людей, готовых постоять друг за друга в любой ситуации. При встрече мотоциклисты всегда улыбались и махали друг другу.

Если кто-то остановился на обочине и возился с байком, ему обычно предлагали помощь. Дорога сближает, и многие прекрасно общались вне фестивалей или тусовок. Аварии и несчастные случаи с собратьями расстраивали всех. Однажды байкеры решили стать донорами крови. Нет, в то лето не было зафиксировано никаких серьезных происшествий. Просто они поняли, что хотят помочь.

— Почему-то считается, что мотоциклист — это грубый волосатый мужик, который любит только асфальт и свой байк, — сказал мне Шадов. — Но пора развеять этот миф. Мы тоже способны на искреннее сострадание. И хотим быть полезными.

Где-то около пятидесяти байкеров собрались в тот день рядом со станцией переливания крови. Затем, не обращая внимания на ужас медсестер, громко топая берцами, они вошли прямо в кабинет заведующего.

— Что вы ели сегодня? — спросил тот обреченно, искренне надеясь, что сможет отделаться от непрошеных доноров.

— Ничего! — бодро отрапортовал Шадов.

— А не свалитесь? Надо было выпить сладкого чая, — в голосе заведующего так и звучала надежда.

— Мы — как кони, только железные, — усмехнулся байкер.

И они легли на кушетку, а потом с недрогнувшими лицами наблюдали за колбой, в которую лилась их кровь.

Я не отличалась такой стойкостью и вздрогнула, когда мне перетянули руку жгутом, а потом вставили тонкую иголку. Помню, Эля боялась сдавать кровь почти до обморока. Она бы никогда не смогла стать донором.

— Поработай кулаком, — попросила медсестра.

И только это помогло мне отвлечься от той удушающей нирваны, которая накрыла с головы до ног. Расслабление, сладкий холод в венах от физраствора и острое удовольствие от потери крови. Через десять минут я поняла, что не выдержу этого болезненного кайфа.

— Расшнуруйте ее, а то сейчас потеряет сознание, — крикнул Вайшнавский.

Через несколько минут я вышла из забытья, и сама реальность казалась мне болью. Теперь я понимала, почему раньше так популярно было кровопускание. И почему столько людей готовы сдавать кровь как можно чаще. Ради этой слабости, граничащей с космической невесомостью.

Это было так похоже на сладкое удовольствие от вхождения в светлую зону.

Покачиваясь, я вышла в холл. Меня поддерживала медсестра. Она же подала стакан воды и участливо сказала:

— В первый раз так со многими. Или кайф, или слабость. Впрочем, сдавать кровь — очень полезно. Особенно пожилым. Сразу давление приходит в норму. А вы, байкеры, оказывается, совсем не такие, какими вас представляют.

— Мы просто хотим попробовать в жизни абсолютно всё, — тихо сказал Шадов, уже успевший сдать кровь.

От полагавшихся на обед денег байкеры отказались, а шоколадки отвезли в детское отделение онкологического центра. Я с улыбкой наблюдала за этими волосатыми мужиками, которые смущенно протягивали сладости малышам. Ребята смеялись и приникали к окнам, чтобы посмотреть на мотоциклы.

— Вот выздоровеете — покатаем, — пообещал им Шадов.

— Я умираю, — вдруг сказала лысая девочка с голубыми до прозрачности глазами.

И никто не смог ей возразить. Я расцеловала всех детей, чтобы не встречаться с ними взглядом. Да, большинство из них не выживут. Умрут в страданиях, которые лишь немного облегчает светлая зона, в которой находится больница.

И мы не сделали почти ничего, потому что наша кровь — лишь ничтожная капля в море страданий и боли. Байкеры сдавали ее прежде всего для собственного самоутверждения. Чтобы попробовать в жизни все, как заметил Шадов.

И поэтому я не могу смотреть вам в глаза, маленькие люди. И поэтому ухожу в свой мир, где светит солнце и можно быстро ехать на мотоцикле, обняв любимого.

Мы прошли по коридору, пахнувшему мертвечиной. И уже рядом с выходом Шадов вручил мне серебряный набор — браслет, кольцо и серьги. Иней в серебре. Я почувствовала, что, наконец, нашла свое счастье. Мою серебряную иголку в стоге житейского сена.

Наступал Серебряный Самайн. Еще не Черный и не Красный. Но Серебро так и склоняет к предательству. В тот день я поклялась, что буду сама принимать решения. И никогда не предам того, кого люблю.

Тогда я еще не знала, как же быстро нарушу свое обещание.

Случилось это в конце августа, когда становится тоскливо, потому что осень стоит на пороге. Уже похолодало, и я куталась в косуху Шадова. Мы мирно сидели на лавочке у моего подъезда, когда он вдруг спросил:

— Иней, я тебе нравлюсь?

— Конечно, разве ты еще не понял?

— Подумай, почему.

— Наверное, потому что даешь мне ощущение свободы и драйва.

— Это так, но сам я не так свободен, как кажется.

— Ты женат? — мне неожиданно стало скучно. Что-то нечто в этом роде я и предполагала.

Шадов рассмеялся:

— Нет, конечно. Я и не могу жениться.

— Вот и хорошо. Я тоже не собираюсь замуж. Так что же еще такого страшного ты можешь мне рассказать?

— Я лучше покажу. Дай руку и постарайся не закричать.

Но он ничего мне не показал, потому что к нам подошли Кеша и Гоша. Вернее, подбежали. Даже в темноте я видела, какой злобой горят их зеленые глаза.

— Мы очень долго ждали, когда это закончится. Но вы… Вы перешли все границы, — закричал Гоша.

А Кеша цепко взяла меня за руку и оттащила от Шадова:

— Ты с ним спала? — резко спросила она меня.

— Нннет, — ответила я, заикаясь от испуга. Но уже в следующий момент взяла себя в руки. — Успокойтесь. Сейчас всех соседей разбудите своими криками. Что я такого криминального сделала? Мне уже есть восемнадцать, я имею право встречаться, с кем захочу.

— Одного не понимаю: или ты извращенка, или лгунья, или непроходимая дура, — холодно сказала Кеша.

— Его возраст ничего не меняет!

— Моя дочь решила стать гбшной подстилкой! — закричал Гоша.

— Вайшнавский работает в органах. А точнее — в КГБ, сейчас уже ФСБ, не суть, — уже спокойнее продолжила Кеша. — Ты правда не знала? Просто мы не можем понять, это наивность или испорченность. Мало того, что замутить с мужиком— ровесником твоих родителей, так еще и с сотрудником КГБ, который мучил твоих родителей. И был инициатором того, чтобы нас расстреляли за измену Родине.

Какой бы я ни была злой, в тот момент мне стало смешно:

— Господа журналисты, по-моему, вы пьяные. Сегодня в редакции был корпоратив, не так ли?

— Она действительно не понимает, — тихо сказал Шадов. — Иней, девочка моя…

Я молча смотрела на этих троих людей, каждый из которых был старше на двадцать лет.

Они все тяжело больны.

Это ненормальный мир, в котором восемнадцатилетние девушки ненавидят своих родителей.

Это ненормальный мир, в котором восемнадцатилетние девушки влюбляются в сорокалетних мужчин.

Которые совсем не те, кем кажутся.

Я стояла и молча смотрела на его небольшую руку. Руку, подписавшую смертный приговор моему отцу и моей матери. За то, что они спускались в катакомбы и узнали там слишком много. То, о чем могли рассказать миру.

И даже не замечала, что плачу.

— Я тебе рассказывал, что был хиппи, — начал Шадов.

— Которого мы прекрасно знали, — прервал его Гоша. — И хорошим человеком, к слову сказать.

— Да пошли вы все! — я не могла это слышать.

— Он был очень милым и симпатичным хиппи, — продолжал Гоша. — И при этом двойным агентом. Стучал на своих в госбезопасность, и своим на госбезопасность. Затем с помощью влиятельного родственника устроился на хорошую должность (в двадцать три года-то!) и поменял дреды на форму. И когда… когда мы с Кешей влипли в нехорошую историю, нас привели к нему. И вчерашний борец за мир и любовь с легкостью подписал разрешение на эксперименты с нашей психикой.

— Не так все было, — прошептал Шадов. — Я спасти вас хотел от самих себя. Вы бы таких дел наворотили…

— Заткнись!

— Затем Вайшнавский накатал ходатайство о заключении нас под стражу. Дело вполне могло бы кончиться расстрелом. Якобы мы готовили нечто, подрывающее безопасность Верены. Но, слава Ктулху, СССР рухнул, — продолжила Кеша. — Нас отпустили. А в начале девяностых, когда свободней стало даже в ФСБ, Вайшнавский придумал себе вторую жизнь. Мотоцикл купил, косуху. Мне так-то все равно, я обиды не держу, ведь прошло столько лет. Да только не хочу, чтобы предатель и гбшник спал с моей дочерью.

— А он со мной не спал. Он меня любил. По-настоящему, — мой голос звучал, как будто издалека.

Родители долго молчали.

Затем Гоша сказал, тщательно подбирая слова:

— Иней, ты только подумай, как к тебе будут относиться друзья, однокурсники. Девочка встречается с сорокалетним мужчиной, у которого темное прошлое. Уму непостижимо. Содержанка, подстилка — это самые ласковые эпитеты, которые ты услышишь. Может, лучше станешь лесбиянкой?

Вместо ответа я подошла к Шадову и обняла его.

— Это не мимолетная блажь. Ей теплота нужна. Просто теплота. А у меня ее найти нетрудно, — вдруг сказал мотоциклист и погладил меня по волосам.

— Иннушка, что же это получается, заботы тебе не хватало? Бедная девочка, а мы думали, что у тебя есть все, — сказал Гоша, глядя на меня почти дружелюбно.

Я опустила глаза, чтобы только не встречаться с ними взглядом.

Кеша потянулась обнять меня.

— Маленькая, все будет хорошо. Забудь Вайшнавского. Ты нужна нам! Очень нужна.

И тогда они меня сломали. Ничто не ломает сильнее, чем любовь.

Мне показалось, что в кустах притаился мерзкий карлик с ехидной улыбкой. Я отвернулась и крепко взяла Кешу за руку:

— Да, мама, как скажешь.

Я же хорошая девочка.

Умница и красавица.

Я так хочу, чтобы родители меня любили. И предам кого угодно за их улыбку.

Беспечный ангел уехал в ночь.

А я…

Никогда я не была так далека от своего Шаолиня.

Я сижу перед писательницей Алиной Ворониной, которая приехала в наш странный городок, чтобы собрать материл для своей книги о людях, нашедших Шаолинь. Она настойчиво просит вспомнить, с чего все началось. Это сложно, ведь прошло много лет. И я бы, наверное, предпочла забыть о тех событиях. Но Алина так хочет узнать правду, и я напрягаюсь и глубоко вдыхаю, как будто сейчас музыкальная разминка перед игрой на флейте. Я должна вспомнить.

Может быть, с той странной встречи в автобусе, когда мы с одноклассницей увидели человека без лица. Думаю, Иней вам наговорила, что ее страх пробрал до костей. А меня — нет! Я почувствовала только агрессию и желание ударить этого странного мужчину. Хотя, конечно, лукавлю… Страх присутствовал, но в смешении со злобой и непониманием. А еще я ощутила холодок, как будто кто-то прошел по моей могиле.

А может, все началось с тех странных экспериментов со светлыми зонами?

Или с той минуты, когда я впервые взяла в руки оружие, чтобы защитить свой город?

Никогда не хотела быть воином… Никогда. О другом я мечтала…

Вообще-то от природы я слабая и неуклюжая. На физкультуре в школе я никогда не могла ни отжаться, ни подтянуться. У меня проблемы с координацией — часто на улице натыкаюсь на людей, постоянно роняю чашки и плутаю в трех соснах. В детстве меня никогда не брали ни в одну команду — ни по баскетболу, ни по волейболу, ни по другому виду спорта.

Я панически боюсь боли. Даже кровь из пальца сдаю с содроганием. Особенно страшит момент ожидания, когда иголка вот-вот воткнется в палец. А еще у меня проблемы с равновесием, но это отчасти от того, что из-за своего маленького роста я хожу на высоких каблуках. В общем, я была просто фантастически неуклюжа и неспортивна, но ничуть не расстраивалась.

Так вот. Что-то было еще в моей жизни, ставшее толчком ко всем описанным ниже событиям…

Вспомнила. Со мной случилось то, о чем мечтает каждая девушка лет этак до восемнадцати. Очутиться в объятьях рыцаря! И чтобы он увез далеко-далеко на белом коне.

Вот я и очутилась, а вернее, упала. Я же говорила, что ношу высокие каблуки и при этом неуклюжа. К тому же была Масленица, гололед. Только-только закончились мои мучения от экспериментов по светлым зонам. Немного поугасла популярность, и журналисты с телевидения уже не дежурили под окнами.

Я была счастлива. Шагала по парку, подражая моделям на подиуме, сосала леденец в форме петушка и мечтала. О сильном накачанном мужчине, который полюбит и защитит от всех проблем. Мне было шестнадцать, и пока попадались другие. Их самих следовало оберегать и защищать.

Итак, Масленица, гололед, высокие каблуки, неуклюжая Эля с петушком… Вообще-то меня зовут Элиза, но это имя слишком вычурное и официальное. И тут я поскользнулась и шлепнулась на снег, да так, что потемнело в глазах. Несколько минут я лежала без движения. Затем открыла глаза и едва не вскрикнула.

Передо мной стоял рыцарь в сверкающих доспехах, правда, без коня.

В общем, где-то с минуту я молча смотрела на него. Что за чудо? Неужели я так сильно ушиблась? Рыцарь повел себя по-рыцарски. Он подал мне руку: «Прекрасная дама, как вы себя чувствуете?»

Я покраснела и встала сама — не люблю галантность, комплименты и ухаживания. К сожалению, рыцарь не прибыл на машине времени из Средневековья, он был обычным реконструктором из клуба «Бастион».

Вы не знаете, кто такие реконструкторы? Я тоже тогда не знала. История никогда не была в числе моих любимых школьных предметов. Если честно, училась я средне, имея твердую пятерку только по музыке. Учителя предвзято относились ко мне. Ведь считается, что у хорошеньких девчонок в голове гуляет ветер.

Так вот о реконструкции… Это движение, которое занимается воссозданием предметов старины — одежды, доспехов, домашней утвари, а также различных исторических реалий — массовых сражений (их еще называют бугуртами), турниров, балов. Все реконструкторы увлекаются историей, на этом и построено их увлечение.

Также они — приверженцы средневековой походной романтики. Дай реконструктору хорошую компанию, гитару и небо со звездами — будет счастлив. Что еще о них сказать? В нашей стране реконы делятся на два лагеря — те, кто воссоздает историю Европы, и те, кто занимается Древней Русью. Многие юноши, которые приходят в клуб, учатся историческому фехтованию, девушкам больше по вкусу шитье одежды и изготовление украшений.

И сегодня военно-исторический клуб «Бастион» как раз давал показательное выступление: историческое фехтование на мечах.

— Меня, кстати, зовут Грин или Гриндерс для друзей, это из-за фамилии Гриневич. Кирилл Гриневич. Да и природу я люблю. Но не волнуйся, я не «зеленый» и не «антифа». Всего лишь реконструктор западноевропейского костюма, — улыбнулся рыцарь. — Не хочешь сходить со мной на турнир? Выручи! А то я там буду один, без дамы.

Я не могла отвести от него глаз и, не задумываясь, пошла бы за Грином хоть на край света, а он вежливо улыбался мне, как улыбался бы каждой симпатичной девушке. Думаю, самым выделяющимся во внешности рыцаря были острые серые глаза, а также зеленое сюрко — тканевой костюм с гербами клуба, надетый поверх доспехов.

Хотелось отвести взгляд. Или, наоборот, смотреть, не отрываясь. «Глаза гармонируют с лезвием меча», — мелькнула мысль. Тогда Грину, наверное, было двадцать два года. Постоянные тренировки сделали его тело мощным, но стремительным. Светлые волосы и прямой нос придавали ему сходство со скандинавами. Но главное, в этом парне я почувствовала ту внутреннюю силу, которую всегда искала. Силу, граничащую с жестокостью.

На турнире мы встали в первом ряду: это самое опасное место, так как воины в пылу битвы могут задеть тебя мечами. Серьезная травма будет обеспечена. Но я стояла, широко раскрыв глаза от удивления и восхищения.

Поединок двух бойцов из «Бастиона» был прекрасен: он напоминал мне слаженный, гармоничный танец, в котором оба партнеры чувствовали малейшее движение друг друга. Их доспехи и оружие полностью повторяли доспехи европейских рыцарей конца XIV века. Грин тоже выступил на уровне, то и дело срывая восторженные аплодисменты. После турнира я подошла к нему. Толпа наадреналиненных зрителей прижала нас другу к другу почти вплотную.

От Грина повеяло снегом и стылым морозом. Такой запах всегда стоял в квартире у Инея.

Мой новый знакомый был доволен своим выступлением и наивными похвалами, которые я расточала. «Как ты его ушатал! Просто вау! Да ты — лучший боец в городе».

Но на самом деле я думала вовсе не о воинских способностях Кирилла: «Хочу, чтобы все эти рыцари меня полюбили. Нет, не все… Мне нужен Гриндерс».

Но потом я вспомнила о своем лишнем весе и ужасающей неуклюжести. «Как может понравиться та, кто даже на своих каблуках удержаться не может?»

В другой день я бы только горько вздохнула. Но турнир пробудил во мне чувства, которых я, в целом добрый и жизнерадостный человек, не знала: злобу, агрессию и какую-то обиду. И я поняла, что хочу стать такой же, как они. Стать валкирией, женщиной- воином.

Я всем сердцем захотела научиться фехтовать, приобрести силу и ловкость, ничего не бояться. Откуда-то из подсознания выплыл образ человека с мешком на голове. Меня передернуло от ужаса и отвращения. Нет, не в этом мой путь к счастью. Не в войне, не в обучении боевым искусствам. Надо уходить домой, где я буду долго пить кофе и играть на флейте. Играть, пока соседи не почувствуют экстаза.

А это я могла им дать… Надо забыть о турнире и сероглазом рыцаре в зеленом сюрко.

И тут Грин положил руку мне на плечо:

— Ты знаешь, в нашем клубе открывается женская группа по фехтованию. Приходи и приводи подруг. Я буду тренером.

Я посмотрела на реконструктора и в который раз мысленно отметила, как он красив: пепельные волосы, серые глаза, доспехи, в которых каждый будет выглядеть настоящим мужчиной. И подумала, что больше не хочу играть на флейте. Девочка с флейтой должна умереть!

Гриндерс расспрашивал меня обо всем, мы даже ненадолго забыли о турнире. Я рассказала, что мне шестнадцать лет, и я серьезно занимаюсь музыкой. Грин слушал внимательно, но его больше интересовало другое. Курю ли я? Нет. Как отношусь к алкоголю? Равнодушно. Как у меня с физподготовкой? Ужасно. Я сразу призналась, что не умею отжиматься и подтягиваться, что обладаю настолько плохой координацией, что при малейшем толчке в автобусе валюсь с ног. Спасибо светлым зонам и церквям с серебряными куполами, которые снимают тошноту. А то бы приходилось ездить с пакетиком. Да и растяжка у меня неважная: даже простые наклоны причиняют боль. Но Грин был настроен решительно: научим.

— Нет плохих учеников, есть бездарные тренеры. Я сделаю из тебя воина, обещаю! Нам нужен каждый, особенно сейчас, в смутное время.

— Ты это о чем? — удивилась я.

Но Грин с улыбкой махнул рукой.

Мы договорились о времени тренировок и о клубных взносах. Заниматься реконструкцией я решительно отказалась: никогда не любила шить.

Домой я дошла благополучно, упав каких-то два раза. Больше рыцарей не встречала, и поднимать меня никто не торопился. Дома я встала перед зеркалом. Мне казалось, что впервые вижу свое лицо: блеклые русые волосы с рыжим отливом, светлые брови, довольно правильные черты лица, полные щеки, пухлые губы и огромные зеленые глаза. Ресницы, как ни странно, были черными и пушистыми. Я подумала, что очень некрасива. Окончательно разочаровывала фигура, похожая на чурбанчик. Талия, бедра и грудь у меня были одинаковой ширины.

— И кто полюбит такое страшилище? — горько сказала я. — Да я его задавлю своим жиром.

Наверное, мне и правда надо заняться спортом, как советовали доктора. Я с завистью подумала об ослепительно красивой Инне, мечте модельных агентств. Вот уж кто делал на «отлично» абсолютно все. Но потом я вспомнила об отмороженных родителях подруги и сравнила их со своими — веселыми, мобильными и еще очень молодыми. Готовыми даже подарить мне сестренку или брата. И зависть куда-то исчезла.

С Инеем мы дружили с самого детства, потому что вместе учились. А может, и по другим причинам. Есть вещи, которые действительно сближают. Например, совместно пережитый ужас. Или мечты о Шаолине.

Впрочем, на тренировку я решила пойти с другой своей подругой — Машей. Иней была до невозможности красивой. Слишком. Особенно сводили с ума ее инфернально длинные косы, спускавшиеся ниже спины. Никто бы не смог тренироваться в ее присутствии — такая невероятная привлекательность подавляла. Поэтому я взяла с собой Машу, симпатичную и добрую, но обычную девушку.

История нашего знакомства довольно интересна, и я не могу не остановиться на ней. В свои шестнадцать я была до крайности наивной и инфантильной. Об отношениях мужчины и женщины знала только понаслышке. Если бы меня тогда спросили, откуда появляются дети, я бы простодушно ответила: от любви.

Нелегко повзрослеть, когда на твоем жизненном пути встречаются только робкие домашние мальчики. С одним я сходила пару раз в кафе, с другим поцеловалась в темном подъезде, третий после свидания сказал, что сходит с ума совсем по другим девушкам: стройным, высоким, с замашками роковых женщин. Такая жизнерадостная и наивная подружка, как я, ему категорически не подходила.

Я же обожала мягкие игрушки и даже играла в куклы. Их накопилось около пятидесяти, причем несколько подарков от родителей были раритетами. Своего увлечения я стеснялась и считала детским. Однажды я вошла в магазин игрушек, краснея от стыда. Мне казалось, что все вокруг смеются надо мной. Я стояла и выбирала между двумя Барби. Блондинка или рыженькая? В костюме стюардессы или повара? А может, лучше купить Кена?

— Возьми рыженькую. Она красивее, — услышала я тихий голос. Передо мной стояла хорошенькая худенькая девушка лет восемнадцати. Ее волнистые рыжие волосы рассыпались по плечам.

— Это потому что ты выглядишь, как морковь? Я присматриваю подарок племяннице.

— Да? А я вот решила купить Барби для себя. Может, поможешь выбрать? — незнакомка пропустила между ушей нелестное сравнение. — Меня Машей зовут. Я тебя часто здесь вижу. Наверное, неплохо разбираешься в куклах.

Я хотела отвернуться и уйти. Никогда не знакомлюсь в магазине, да и общения хватает. Но что-то меня удержало.

— А я Элиза, можно просто Эля. И я люблю играть в Барби, хотя мне уже шестнадцать лет.

— Ну и что? Мне двадцать, а я играю с огромным удовольствием. Хочешь, покажу свою коллекцию?

С этого дня началась наша дружба. Маша жила одна, ее бабушка умерла, завещав квартиру, а родители работали где-то на Севере. Моя новая знакомая училась на юридическом факультете и грезила политикой. Это увлечение выглядело таким скучным для нежной и романтичной девушки.

Но Маша была куда многограннее, чем казалось с первого взгляда. Я до сих пор в деталях помню ее комнату с немного старомодной обстановкой. В ней почему-то всегда тяжело дышалось. Воздух был таким спертым, как будто тут проживала столетняя старушка. В центре помещения стоял кукольный дом размером не намного меньше человеческого роста. «На него вся стипендия уходит», — пожаловалась Маша.

В углу скучала швейная машинка, — девушка любила шить, но редко находила на это время. А вот спицы с крючком у нее не залеживались: каждую свободную поверхность занимала вязаная салфетка со сложным узором. И, конечно, много-много книг ждали своего читателя. Маша, как и я, обожала исторические романы Вальтера Скотта, фантастику Анджея Сапковского, Джорджа Мартина и Терри Пратчетта.

Возможно, ей и было одиноко. Впрочем, холостяцкую жизнь скрашивал толстенный кот Экзорцист, который достался подруге в наследство вместе с квартирой. Девушка нежно любила животное и позволяла ему все. Кроме того, котяра прекрасно отваживал надоевших поклонников.

Помню, как, наигравшись всласть в Барби, мы впервые выпили шампанского. Его преподнес Маше один из кандидатов в Любовь всей жизни. У меня развязался язык.

— Слушай, у тебя было это?

— Что это?

— Ну, это… с мужчиной?

— Что?

— Это…

— А…ну да…

— И как?

— Да так себе…

Мы захихикали и выпили еще по бокалу. Подруга рассказала несколько пикантных историй из своей личной жизни, и я смеялась в голос. С Инеем всегда приходилось взвешивать слова, а с Машей можно было нести любые глупости. Та только улыбалась, заплетая в косички свои рыжие волосы. И в тот вечер она дала мне пару таблеток активированного угля, посадила в такси и шепнула: «Приходи еще».

И я стала забегать почти каждый день после занятий. Наша дружба развивалась и крепла. А от Инея я отдалялась. Подруга детства казалась мне занудой, погруженной в свои книги и вымышленную жизнь. Слишком правильной. Слишком серьезной и сдержанной.

Я уже говорила: в ней все было «слишком». Наверное, от желания сделать что-то необыкновенное и заслужить любовь родителей.

Маша была жизнерадостной и свободной. Она слегка задержалась в подростковом возрасте, поэтому разница в четыре года не разделяла нас, как это случилось бы с любой другой девушкой. Я с улыбкой вспоминаю то беззаботное время, когда еще не встала на Путь воина. Когда могла выбирать. Когда мой Шаолинь был так близок…

Клуб «Бастион» располагался в здании бывшего завода. Места хватило и на удобный зал для тренировок по фехтованию, и на мастерские, где всегда пахло опилками, и на просторную комнату для собраний и лекций по истории.

И вот наша первая тренировка. Я помню ее во всех подробностях, хотя прошло уже много лет. Я пришла в «Бастион» наивной девочкой с флейтой, а ушла растерянной и несчастной, но повзрослевшей.

Мы с Машей стоим рядом с Грином и стараемся слушать его, хотя нам хочется смеяться. Время от времени мы даем себе волю и хихикаем. Реконструкторы уже косятся, ведь они пришли в зал, чтобы спокойно размяться и отработать приемы. Мы одеты в спортивные штаны и топики, которые открывают все, что можно и чего нельзя.

Но Грин ничего не замечает. Он терпеливо объясняет нам строение меча: «Вот гарда, а вот клинок». Наш тренер — студент исторического факультета, но мне, старшекласснице, он кажется солидным мужчиной. Как же сложно перестать строить глазки и внимательно слушать!

После теоретической части мы побегали по кругу, затем отжались и сделали разминку. Тренировка только началась, а я уже дышала, как старая собака.

— Ничего, потом будет легче, — пообещал Гриндерс.

Но я не поверила.

Мечей у нас не было. И, конечно же, умения ковать тоже.

— Ну и ладно. Сделайте себе деревянные, — посоветовал тренер. Мы переглянулись и опять захихикали. Это было равносильно тому, как если бы он сказал: «Соберите велосипед» или «Почините машину». Но мы привыкли находить выход из любой ситуации. Купили мечи у ребят из нашего клуба и заказали на будущее боевые романцы. Сейчас не верится, но я на полном серьезе рассчитывала стать воином и участвовать в соревнованиях.

Я была фантастически неуклюжа на тренировках: падала на ровном месте прямо под ноги Грину, била куда не надо, толкала людей. Меня все смешило. Во мне еще оставалось так много детской непосредственности. Боевая обстановка только подчеркивала мою физическую слабость, отсутствие координации, страх боли. И что уж скрывать, откровенную глупость и невнимательность.

— Эля, не смейся, Эля, слушай внимательно, Элиза! Ты боец или кто? — только и успевал вздыхать тренер. И смотрел с такой неподдельной грустью, что мне становилось стыдно. Казалось, он чего-то ждет от меня. Нужного действия или слова.

После первой тренировки я еле дошла до дома. Казалось, болела каждая мышца. Даже те, о существовании которых я и не подозревала. Ноги подкашивались, и во рту горел огонь. Но я улыбалась и думала о Грине.

Вот бы опять состоялся турнир. Грин бы сел рядом со мной, взял мою руку и нежно сжимал ее. А вот он идет в бугурт, я целую его перед боем, и он побеждает… А затем я провожаю его на исторический фестиваль и плачу, потому что нам предстоит разлука. Проходит несколько лет, и мы признаемся друг другу в любви уже в ЗАГСе. Я стою в белом платье с флердоранжем, а Маша, Иней и другие мои подружки дерутся из-за букета. Я бы сделала все возможное для счастья Грина! Я бы сына ему родила, который также станет рыцарем.

Витая в ванильных мечтах, я буквально бежала на тренировки. Через несколько месяцев боль в мышцах прошла, но я так и не научилась ни отжиматься, ни подтягиваться. С техникой у меня вообще была беда: я делала блоки и удары настолько коряво, что даже терпеливый Гриндерс хмурился и поджимал губы. Я своими куриными мозгами просто не понимала, как надо делать «вот так». И тренер долго смотрел на меня, не отводя взгляд. Иногда казалось, что в его серых глазах затаился ужас. Но чего же он боялся?

Это не давало мне покоя. Грин как будто бы ждал от меня того, что я не могла дать. От нагрузок снизился вес, появилась талия, грудь стала высокой и упругой. И это радовало. После занятий я по-прежнему играла в куклы и читала исторические романы. Я плакала над «Валькирией» Марии Семеновой и мечтала быть похожей на ее героиню.

Машу я навещала теперь гораздо реже, но встречи всегда проходили тепло. Мы пили чай из старинных фарфоровых чашек, гладили Экзорциста и самозабвенно перемывали косточки всему «Бастиону». Лишь в одном я не могла признаться подруге: в том, что люблю Грина. И все же Маша что-то заподозрила. Я отказалась от сладкого, что ее очень удивило. Я объяснила, что сижу на диете.

— Ты и так очень хорошенькая, — искренне сказала Маша.

Но я ей не поверила. У меня в душе начинался разлад. Я никак не могла понять, чем хочу заниматься в жизни. Иней тоже подливала масло в огонь:

— Лучше б ты на флейте играла в группе. Это изумительно! У тебя огромный талант. Но вместо музыки ты предпочитаешь махать мечом вместе с какой-то Машей. Странная девица. Смотрит она на меня как-то…

— Как? Ты перечитала своих книжек. Лучше б сама занялась чем-то полезным, — отвечала я.

— Да не знаю, как она смотрит… Как мужчина, возможно. Неважно. Речь о тебе: о музыке надо думать, а не о том, с кем бы подраться, — настаивала Иней.

А я все чаще стала уходить на тренировки, даже не пытаясь убедить ее в своей правоте. Я должна была убить в себе девочку с флейтой и стать валькирией.

Но на самом деле со мной творилось что-то нехорошее. В меня будто бес вселился с тех пор, как я влюбилась в своего тренера. Впрочем, я понимала, что Грин не питает ко мне никаких чувств. Он мечтал сделать из меня воина. А может, кого-то еще?

Я была наивной, но не глупой, и прекрасно видела, что тренер меня к чему-то готовит. Но молчала и ждала его объяснений. Кошмарная ошибка! И все-таки все могло бы закончиться хорошо, если бы на тренировки не стала ходить его девушка. Мне она не понравилась с первого взгляда, а потом я ее и вовсе возненавидела.

Но об этом позже. Я все еще была весела, как раньше. Все еще играла в куклы и мечтала о свадебном платье с флердоранжем. И мне хотелось расшевелить свой клуб и обратить на себя внимание тренера.

И я стала ухаживать за Грином, стараясь ничем себя не выдать. Подкладывала ему в сумку записки с признаниями в любви и подписью «тайный друг», цветочки, конфеты и небольшие подарки. Но парень все равно ходил с невозмутимым видом. Я ломала голову: догадался ли он о моих чувствах. Мне казалось, что нет. Тем более что я подбрасывала вдохновляющие послания и другим членам клуба. Например: «Отличная тренировка. Продолжай в том же духе. Твой тайный друг» или «Обрати внимание на Брама. Кажется, ты ему нравишься. Тайный друг». С моей подачи писать друг другу записки с подписью «Тайный друг» стало модно.

А потом начались слухи о предстоящей ролевой игре. Я забыла о своей неуклюжести, детских обидах и даже о Грине. Мы с Машей мастерили себе костюмы! Ответственное дело. Мы решили перевоплотиться в двух чародеек, которые должны отомстить за смерть своего учителя. Игра намечалась по произведению обожаемого мной Анджея Сапковского «Ведьмак», и я мечтала окунуться в атмосферу костров, ночного неба, песен под гитару и безудержного, сумасшедшего фэнтези.

Я хотела убежать в вымышленный мир Сапковского, чтобы забыть о повседневности. В игровой реальности я была прекрасной, сильной волшебницей, а в обычной жизни — неуклюжей и полноватой девочкой, безответно влюбленной в своего тренера. Мы с Машей перестали заниматься с мечами и целыми днями просиживали за шитьем костюмов. Я мастерила себе обтягивающее зеленое платье с капюшоном, подчеркивающее цвет глаз, а рыженькая Маша — черное и плащ.

Даже Иней подключилась к работе и пришла в клуб. Подруга обещала вышить подол моего платья растительным узором. Но я быстро отказалась от ее услуг, когда увидела странный блеск в серых глазах Грина. А Хадсон, еще один реконструктор, с которым я любила иногда поболтать, попросил ее передать нитки, заикаясь и краснея. Еще не хватало, чтоб весь клуб влюбился в Инея!

Другие девушки из «Бастиона» также колдовали над нарядом, забыв про тренировки. Это не могло понравиться Гриндерсу, и однажды он отчитал нас за лень:

— Вы вообще хотите научиться фехтовать? Стать здоровыми и сильными? Или ждете принцев на белом коне, которые будут защищать вас на темных улицах от бандитов? Нескоро дождетесь…

После такой отповеди мы принялись за тренировки с удвоенным усердием. Я все больше стеснялась своего тела и неуклюжести. Мне казалось, что одноклубники смеются над каждым моим движением. Особенно много слез мне доставляла игра в регби. Мое самолюбие задевало, что, когда капитаны отбирали людей себе в команду, меня выбирали в последнюю очередь.

А еще я очень боялась мяча и всегда стремилась от него спрятаться, прижавшись к стене, но из-за плохой координации мне постоянно прилетало по лицу. И тогда я подолгу сидела в раздевалке, глотая кровь и злые слезы. Маша утешала меня, а я смотрела на нее с перекошенным от зависти лицом: ловкая, спортивная, проворная. А какая гибкая — можно в узел связать.

Но долго грустить я не умела и вскоре снова начинала смеяться. Нам с Машей казалось смешным абсолютно все, наверное, поэтому мы производили впечатление глупеньких и недалеких девушек. Нашим любимым занятием было разыгрывать одноклубников. Некоторые принимали шутки близко к сердцу, и мы, сами того не замечая, получали недоброжелателей.

Я продолжала подкладывать Грину записки и подарки, всегда подписываясь «тайный друг». Он же старательно делал вид, что ничего не замечает. Я не унывала, мне нравился сам процесс написания записки. Обычно она была лаконичной: «Привет, Гриндерс! Ты не замечаешь, что ребята сегодня какие-то злые и напряженные. Что это с ними? Твой тайный друг», или «Здравствуй, Грин! Тебе понравился новый щит Хадсона?»

Любимым моим развлечением было смотреть на моего тренера, когда он этого не видел. Я наблюдала за его ловкими движениями, пыталась заглянуть в серые глаза, а иногда мечтала, как прижмусь к этой мужественной груди. Особенно мне нравилось, когда Грин надевал кольчугу, тогда он становился в моих глазах самым привлекательным мужчиной на свете. Но потом я с грустью вспоминала свою неуклюжесть и только вздыхала, не решаясь подойти к нему. Хотя Гриндерс был весельчаком и душой компании вне клуба, на тренировках он не давал спуску никому. Он никогда не ругал меня, только говорил:

— Эля, занимайся, посмотри на девочек, каких они достигли успехов. Да хоть на Машу! Если не дана тебе ловкость от природы, добирай свое упорством. Тренируйся в пять раз больше остальных. Я вижу в тебе потенциал. Просто есть люди, которым нужно больше времени. Ты же можешь, ты — сильная!

И это действовало на меня лучше любого допинга. Я стискивала зубы и отрабатывала приемы до кровавых кругов в глазах. И после такой выматывающей тренировки мне становилось неуютно в клубе. От запаха стружек тошнило, девушки казались зазнайками, а наших бравых парней я просто боялась. Мне чудилось, что все смеются за спиной. Впрочем, бывали и счастливые моменты, когда Гриневич хвалил меня, или когда я, забывая о своей неуклюжести, с удовольствием играла в регби.

Впрочем, я так увлеклась описанием клубной жизни, что совсем забыла о приближающейся игре. Мы с воодушевлением готовились к ней, и я снова обрела свою природную жизнерадостность. Я бегала по клубу, всех тормошила и многим мешала, но мне улыбались, как улыбаются расшалившемуся ребенку. Теперь я каждую тренировку ждала с нетерпением. У меня даже что-то начало получаться в фехтовании. Да и тело укрепилось, утратив подростковую округлость.

Единственное, что портило мне настроение — девушка Грина, красавица Йеннифер, как ее прозвали в клубе в честь героини Сапковского. Мне казалось, что она родилась с мечом. Умный Гриндерс старался не выделять ее и даже хвалил реже, чем других. Но я не могла не завидовать. У нее было все, чего так не доставало мне: сила, ловкость, волнистые волосы до плеч, точеная фигурка и, конечно, Грин.

Я влюблялась в клуб все сильнее. Мне нравился тренировочный зал и комната, где мы отдыхали после занятий. В ней находился большой стол, сундуки, покрытые шкурами, на стенах висели щиты и мечи, в углу стояло знамя клуба. Здесь всегда можно было попить кофе. Я так любила забраться на сундук с ногами и тихо прихлебывать из маленькой белой чашки. Между собой мы называли эту комнату «дружинник».

К ней примыкала мастерская, где всегда пахло каленым железом — ребята ковали мечи. В другом помещении реконструкторы занимались столярными работами. Особенно радовали клубные посиделки по субботам: тогда я могла беспрепятственно любоваться Грином. И утешать себя мыслью, что со временем стану сильной и ловкой, похудею на десять килограммов, выучу историю. И тогда он обязательно полюбит меня.

И вот настал великий день моей первой ролевой игры, который изменил судьбу многих людей. Место проведения — Заповедные горы — стало неприятным сюрпризом для Маши, которая даже умудрилась поругаться с Гриндерсом. Я не вмешивалась, но в глубине души поддерживала подругу. Двойные Заповедные горы и прилегающий к ним лес считались в Верене гиблыми местами, где легко заблудиться.

— Ты кого испугалась? Призраков, а может, лешего? Или пооооутрии? Жуткие карлики тебя похитят, — насмехался Грин.

— Змей! Леса ими так и кишат. Нечего туда ходить. Это запрещено, — защищалась Маша.

— И кем же? — поинтересовался тренер. — В законодательства прописано?

— Ну, есть же традиции. И рекомендации не посещать горы. Недаром на территории даже лесника нет.

— Это постановление Администрации города, которое относится ко второй половине июня, когда начинаются брачные игры змей. А сейчас на дворе теплый месяц май. Змеи не опасны, так что пятьдесят отжиманий. Вижу, что тебе очень скучно.

Я возмутилась:

— Маша же ничего не сделала. Всего лишь высказала свои пожелания.

Но Гриневич был неумолим:

— И тебе тоже полтинник, а то слабенькая, еле меч держишь.

После тренировки я померила платье, зашнуровала корсет и вскрикнула от удивления: в зеркале отражалась привлекательная и агрессивная девица. Платье обтягивало фигуру и стройнило, а зеленый цвет шел к моим глазам. Особое восхищение вызывал капюшон, который полностью закрывал лицо.

Маша тоже была хороша в своем черном платье и плаще с серебристой фибулой. В тот вечер она отрабатывала пируэты с мечом и на все корки ругала Грина. Ей казалось, что тренер легкомысленно относится к Заповедным горам. Вдруг подруга затихла и несколько минут о чем-то размышляла. Затем крепко обняла меня и зашептала, обдавая уши горячим дыханием:

— Обещай, что никогда не заберешься на Двойные горы. Даже если я тебя позову! Просто обещай.

Я пожала плечами, молча высвободилась и ушла домой. Еще надо было собрать рюкзак.

Мне никогда раньше не приходилось участвовать в ролевых играх, но я многое о них слышала. Изучала информацию в Интернете, смотрела фотографии костюмов. И для себя сформулировала четкое определение ролевой игры. Это съезд людей, увлекающихся фэнтези, в уединенном месте (чаще всего в лесу, иногда в недостроенных домах или павильонах).

Участники создают свою иллюзорную, «игровую» реальность. Отыгрывают фантастические сюжеты с помощью костюмов и «антуражных» предметов. Ролевики — актеры и зрители в одном лице. Они умеют все: шить костюмы, ковать доспехи, биться на мечах, разводить костры и ставить палатки.

Сюжеты ролевых игр — самые различные. От древнерусского фэнтези до гуситских войн, от японского аниме и до Второй мировой войны. За действием игр наблюдают всемогущие мастера — руководители сего мероприятия. Погибшие в бою или от болезней, колдовских зелий и других причин отправляются в Мертвятник, где сидят положенное время. А впрочем, зачем я все это вам рассказываю? О ролевиках полно информации в открытых источниках.

Итак, мы с Машей поехали на нашу первую игру — «Ведьмак. Меч предназначения». Сапковский был и будет одним из моих любимых писателей, поэтому в то утро я была готова любить весь мир. И даже то, что Йеннифер — главный мастер, не испортило настроения.

Она придумала нам с Машей интересное задание, предварительно поинтересовавшись нашими пожеланиями. Но что могут хотеть две девушки— подростка? Приключений, магии и любви.

По сюжету нас звали Анвенна и Дафна — имена вполне в духе Сапковского. Мы учились у некого колдуна, который трагически погиб от руки полуэльфа. И серьезно переживали его смерть. Мы должны были найти убийцу и отомстить за своего наставника.

В помощь нам мастера дали заклинания «холод» и «паралич», написанные на свитках готическим шрифтом. И, конечно, пару доблестных рыцарей. Но если уж от заклинаний был хоть какой-то толк, то рыцари только проклинали Йеннифер и нам мешали. Защищать двух малоприятных ведьмочек они не собирались. Но для очистки совести пригласили в свою палатку, чему мы были очень рады.

Игра началась ровно в двенадцать ночи.

И лес сразу преобразился, наполнился тягучей тайной и опасностью. Мы стали прислушиваться к каждому шороху и треску веток. Повсюду чудились враги, так что пришлось накинуть капюшоны, скрывая лица.

На всей территории игры горели костры дружественного нам города с надежной крепостной стеной. Пахло дымом и вкусной кашей с мясом. В таверне приветливо играли на гитаре. Но в эти первые минуты ролевой игры мы дрожали от страха. Даже не страха, ужаса.

Не было больше ни самолетов, ни мобильных телефонов, ни компьютеров, был только Лес! И две веренские девушки, Анвенна и Дафна, сбежавшие от серой реальности. Впрочем, скоро мы тихонько присели к костру и, согревшись, стали усиленно соображать. Приветливая трактирщица в полосатых гетрах наложила по полной миске каши и щедро плеснула горячего вина в кружки.

Мы были на игре и не имели права вести себя, как испугавшиеся маленькие девочки. Мы должны отомстить за смерть своего учителя и найти коварного отравителя. А где может быть полуэльф? Конечно, в Эльфятнике! А вот где Эльфятник, мы не знали и решили спросить у того, кому больше всех доверяли — у Грина. Но тренер куда-то пропал. Тщетно мы искали его по всему городу и даже спрашивали у стражников. Наконец, нас остановил Хадсон, пьяный, но не от вина, а от ночи и новых впечатлений.

— Гриндерса ищете? А он в мастерах…

— А где мастера?

— В Мастерятнике, где же еще…

Было уже три часа ночи, глаза слипались, а ноги подкашивались. Пришлось оставить поиски Мастерятника и Эльфятника до утра. Анвенна и Дафна завалились спать прямо на щитах отважных рыцарей.

Утро вечера мудренее, и после пробуждения в наших головах несколько просветлело. От ночевки на щитах болела каждая косточка. Но легкая разминка и умывание холодной водой спасли двух страдающих ведьмочек.

Прокравшись мимо заснувшей стражи, мы вышли за пределы города и пошли по оранжевым меткам на деревьях, решив, что куда-нибудь они нас да приведут. Не прошло и пятнадцати минут, как мы нашли тех, кого искали — эльфов. Вот только настроены они были вовсе не дружелюбно. На нас нацелилось около двадцати луков.

— Люди, ну что вы, мы же любим эльфов, — негромко проговорила Маша.

— А вот мы вас — не очень, — усмехнулся светловолосый эльф в зеленом камзоле, в котором я узнала одного из лучших лучников Верены.

Нам связали руки и повели в Эльфятник, легонько подталкивая в спину. Пахнуло дымком костров, послышались возбужденные голоса, и вскоре мы предстали перед вожаком эльфов. Это был высокий, стройный молодой человек лет двадцати пяти, напоминавший Леголаса. Длинные светлые волосы, красный плащ, серебристые доспехи. Он мог быть музыкантом из рок-группы, но тогда мне это и в голову не пришло. Я лишь молча любовалась красивым парнем.

— Убейте их, — приказал повелитель.

— Стойте! Нет! Мы любим эльфов, — повторила я слова Маши. Захлебываясь и перебивая друг друга, мы рассказали, зачем искали Эльфятник.

— Развяжите их, — проговорил король, махнув рукой с перстнем-печаткой. — В вашем деле я не могу помочь. Но месть — это прекрасно и достойно. Месть возвышает. Предлагаю вам стать нашими шпионками или храбро погибнуть.

Эти слова светловолосого эльфа я запомнила на всю жизнь и в душе с ними согласилась. Месть — достойное и возвышенное качество. Вот о чем я думала, когда билась с тем, кого любила. И когда распыляла баллон с веселящим газом, который нес смерть целому городу.

Мы, не задумываясь, стали шпионами. Как же, новый поворот в игре! Убийца-полуэльф был забыт. Эльфы развязали нас, накормили супом и проводили почти до самого города. Теперь в наши обязанности входило ежедневно доносить вражескому лагерю обо всех планах командования людей, поджигать палатки и просто наблюдать.

Я оказалась плохим шпионом и была разоблачена начальником Реданской полиции Дийкстрой. Маша успела сбежать к эльфам. А мне он устроил сладкую жизнь. Допрос проходил в темном, душном дружиннике. Мне связали руки, и веревка неприятно натирала запястья. Хотелось есть и спать.

Дийкстра приставил к горлу холодный клинок меча из дюрали. И неотрывно смотрел мне в глаза. Я задыхалась, было страшно по-настоящему. Это уже не было игрой, я перенеслась в книгу Сапковского.

— Признаете ли вы себя эльфом и их пособницей? — стеклянным голосом спросил Дийкстра.

— Нет, я не эльф. Клянусь! — спазм сдавил горло. Затошнило.

Палач резким движением откинул капюшон и осторожно дотронулся до моего уха. Я отстранилась. Ухо горело. По законам Редании Дийкстра имел право применить ко мне пытку. Что он и сделал.

Меня ждала дыба…

Двое крепких молодых воинов из городской стражи держали перекладину, а я должна была висеть на ней одну минуту. Физподготовка никогда не относилась к числу моих достоинств, но пытку я вытерпела с честью. Адреналин бил через край.

После меня повели к городским воротам, чтобы отдать на съедение нечисти. Я взошла на мост, перекрестилась и с ужасом отшатнулась от грифонов, кикимор, брукс, лярв и вампиров. Визг, стоны, крики… Нечисть тянет ко мне свои ужасные лапы. Я сделала глубокий вздох, еще раз перекрестилась и прыгнула прямо в объятия чудищ.

Но меня не разорвали. Я даже не успела испугаться, как почувствовала теплую руку Грина и его ободряющий взгляд. И спокойно пошла прямо в логово нечисти, потому что Гриндерс был рядом и улыбался мне.

Прежде чем разорвать, чудища дали ложку и тарелку супа, за что я была им очень благодарна. Да просто Баба-Яга, которая сначала накормила доброго молодца, затем попарила в баньке и только потом съела. Но едва я успела пообедать, как кикиморы принялись забавляться со своей новой жертвой. Меня щекотали и щипали, крутили вокруг оси, поднимали на руки. Я понимала, что приговорена.

— Хочу, чтобы это сделал ты, — попросила я Грина.

— Как скажешь, — улыбнулся мой тренер. Кроме мастерских обязанностей у него еще была роль грифона.

Убили меня красиво. На голову мне надели капюшон, кикиморы плясали, вампир бил в бубен, грифоны кричали. Будто были умирающими чайками, а не сказочными персонажами. Я вздрогнула. Почудилось, что рядом стоит ужас моего детства — человек без лица. Я напряглась и дотронулась до бедра, где висел нож.

Но тут Грин подошел ко мне почти вплотную. На секунду показалось, что сейчас он меня поцелует… Но грифон нежно провел когтем по моему лицу и шепнул: «Прощай!».

Я упала замертво.

Очнулась я от того, что нежить пожимала мне руку. Кикиморы оказались обычными симпатичными девушками, вампиры — реконструкторами из дружественного нам клуба, а жуткий грифон — моим тренером Гриндерсом. Я подумала, что переиграла — падать в обморок было совсем не обязательно. Ролевики помогли подняться. Они еще долго пожимали мне руку, а я тепло обнимала их всех. Грин смотрел на меня с нескрываемой нежностью, а я едва удерживалась, чтоб не кинуться ему на шею.

Мне предстояло провести четыре часа в Мертвятнике — в раю, а может, в аду для погибших ролевиков. Там же я встретила Машу, которая погибла от отравленного яблока. Ее шпионаж в пользу эльфов не смогли доказать и просто подослали наемного убийцу. Мы вместе отправились в Реданию.

На воротах стоял недовольный Грин.

— Игра закончилась слишком рано, — объяснил он. — Маша, тебя искал Хантер. А ты, Эль, не хочешь прогуляться по лесу? Есть примета, что тот, кто взойдет на Заповедные горы с чистым сердцем, может загадать любое желание. И оно сбудется.

— А разве я человек с чистым сердцем?

Гриндерс не ответил. Он подал мне руку, и мы двинулись на гору. Маша смотрела на нас с беспокойством.

Через минуту она догнала меня и вручила меч из дюраля. Затем, шатаясь, как пьяная, побрела в сторону города.

Подниматься было тяжеловато, ведь высота Двойных гор достигала двести шестьдесят метров над уровнем моря. Но я не могла оторвать взгляд от открывшейся красоты. Склоны покрывали цветущие желтые хохлатки и сиреневые зубянки. Кое-где встречались гладиолусы и тюльпаны Биберштейна. Грин продолжал сжимать мою руку.

И я осмелилась спросить, почему Маша так истерит.

— Призраков боится, наверное, — усмехнулся тренер. — В одна тысяча девятьсот пятом году здесь казнили двенадцать крестьян, которые разорили и сожгли памятник культуры — усадьбу Звягинцевых. Даже семнадцатилетнего подростка Колю не пощадили. И здесь же их похоронили. Еще целы старинные могилы, заросшие мохом. А в Советское время на этом месте установили памятник. Тогда вандалов чуть ли не героями посчитали. Говорят, стела сохранилась, но вокруг бродят привидения.

— И это правда? — я поежилась.

— Нет, конечно. Лес действительно никто не посещает, но вовсе не из-за призраков, а из-за змей и поваленных деревьев.

— Почему же здесь нет лесника?

— А где его найдешь? Одни пьяницы да наркоманы, — поморщился Грин.

Я остановилась.

— Слышишь шорох? За нами кто-то наблюдает.

— Всего лишь барсук, — усмехнулся тренер. — Здесь их целая колония. Лучше подумай о желании, которое загадаешь.

Вскоре мы взошли на вершину одной из гор. Внизу простиралась Верена, сияя серебряными куполами. Склон был усыпан цветами. И я поняла, что мое сердце вот-вот разорвется от такой красоты. Желаний не было.

Грин потянул меня за рукав:

— Пойдем, покажу тебе могилы и памятник. И надо вернуться до темноты.

Через несколько минут мы вышли на поляну, окруженную старыми соснами. На полуобломанном клене висел пожухлый венок. Я наклонилась над кирпичными могилами. Затем резко обернулась. За стелой кто-то прятался. Кто-то очень маленький, вполовину человеческого роста.

— Чертов поутри! — выдохнул Грин, доставая меч.

Я последовала его примеру и трясущимися руками вынула романец из ножен.

Карлик приблизился. В сумерках очертания расплывались, но я успела разглядеть его бархатный коричневый камзол и высокие сапоги.

— Позволь нам уйти, — выдохнул Грин.

— Позволю. Тебе. Не ей, — прошелестел карлик.

И подошел еще ближе. Он был безоружен. Но меня липкими волнами накрывал страх.

— Она вам нужна, — Грин усмехнулся.

А может, мне это лишь показалось.

Потому что он сильно толкнул меня:

— Беги к рельсам. Это граница между нашим миром и миром поутри.

— А ты?

— Не бойся.

— Я останусь!

Поутри сделал еще два шага.

Грин взглянул мне в глаза и легонько погладил по щеке.

— Беги, ради меня. Давай, к железке! Там ты в безопасности.

Еще три шага.

— Эля!

— Грин… Я люблю тебя.

И тогда я побежала. Меня подгонял не только страх, но и стыд от неуместного признания.

В рекордные полчаса я добежала до железной дороги. И упала без сил, сгребая под себя щебенку.

Затем я вернулась в лагерь, не надеясь встретить Грина живым.

Но он был там! Живой, здоровый и очень веселый. Видимо, успел выпить немало вина, пока я лежала и рыдала на путях.

Гриндерс притянул меня за локоть:

— Никому ни слова о поутри. Нечего волновать людей. Главное, мы отбились.

— Как ты сумел?

— Я же крутой боец, — с иронией сказал мой тренер. — Иди к Маше. Твоя подружка тут шороху навела, когда я явился с гор один.

Вечером играли ролевую свадьбу. Мы много пили, и я, забыв о пережитом, танцевала с Грином.

— Выходи за меня, — вдруг предложил он.

— По-игровому — без проблем, — засмеялась я.

— А в реале?

— Никогда не выйду замуж за собственного тренера в семнадцать лет.

В ту ночь я и предположить не могла, что не пройдет и нескольких лет, как я захочу выйти замуж за собственного тренера. Правда, вовсе не за Грина.

Я совсем забыла о Йеннифер: вино, гитара, лес, близость Гриндерса вскружили мне голову. Как только все узнали, что близится еще одна свадьба, то засуетились. Девочки-ролевики, мастерицы на все руки, соорудили мне фату из шторы, которую запасливо привезли на игру. Больше всех старалась Йен: она сплела венок из ландышей.

Грог, который мы пили, ударил в голову. Я только засмеялась, когда священник спросил меня: «Анвенна из Редании, согласна ли ты стать женой Эскеля из Вертемберга?» Он спросил еще раз. И тогда я поняла, о чем меня спрашивают, и кивнула. Грин также ответил согласием, после чего поцеловал меня в щеку и крепко пожал руку.

Мы с Машей пили грог, когда к нам подошла Йеннифер. И мне сразу стало не по себе. Нам предстоял тяжелый разговор.

— Что, Элюшка, трахаться захотелось? Выросла, девочка? Гриндерс ничего, попробуй с ним. А то семнадцать лет — и ни с кем ни разу. Позор, — прошипела Йен. Ее лицо исказилось от злости.

Все прошлые чувства: ненависть, зависть, обида зашевелились в моей душе.

Мне захотелось ударить Йеннифер.

Но я выпила слишком много, ругаться уже не было сил. Я лишь устало сказала:

— Ты с ума сошла, посмотри на себя и на меня… Я тебе не соперница, да и не нужен мне твой Грин.

— Слушай, ты. Отвали от Эли. Она — совсем не такая! — взвилась Маша и обняла меня за талию. — Пойдем отсюда.

Удивительно, но в глазах Йен уже не было ненависти.

— Дура ты, Элька, мне Грин давно не нужен. Тебя жалко. Извини, но ты — просто жирная корова в кошмарном зеленом платье. Хотя такое изящное лицо и ярко-зеленые глаза — редкость. Похудей, приведи себя в порядок, покрась волосы, и Грин к тебе на коленках приползет. Вы прекрасно друг друга подходите — в отличие от многих не прячетесь от жизни.

— Ладно, — примирительно сказала Маша, — давайте нальем еще грогу. А кому достанется Гриндерс, узнаем потом.

Мы выпили еще, а потом под одобрительные крики ролевиков стали танцевать на столе степ.

Я проснулась в палатке Грина, мое прекрасное зеленое платье было грязным и порванным. Я попыталась прикрыться одеялом.

— Успокойся, у нас ничего не было, — холодно сказал тренер.

— Да? А где Йен?

— Думаю, в палатке у Хадсона.

В углу палатки я нашла чей-то плащ и оделась.

— Ой…У нас точно ничего не было?

— Было! Обожаю трахать пьяное бревно. Эля, тебе надо сбросить вес, если хочешь, чтоб я тебя и дальше таскал в свою палатку.

— Да пошел ты…

— Элюшка, стой! Эля… не уходи…

Я вылезла из палатки и стала собирать свой рюкзак. Маша угрожающе молчала. Я подумала, что она злая с похмелья, и решила ее не беспокоить.

По шпалам мы дошли до остановки. Затем разъехались по домам. Казалось, что поутри были всего лишь дурным пьяным сном. Казалось…

На следующей тренировке я сразу заметила напряжение ребят. Никто не занимался на тренажерах и не устраивал поединки. Ролевики гладили руками игровые наряды, постукивали пальцами по доспехам, а некоторые и вовсе сидели на полу с отсутствующим видом.

— У клуба финансовые проблемы, — объяснил Хадсон.

Общее настроение передалось и мне. Я снова ощутила себя толстой и неуклюжей.

Вдруг меня толкнули в спину. Не удержав равновесия, я упала на колени. И только после этого обернулась, ожидая увидеть Йеннифер.

На меня смотрела Маша.

— Я люблю Грина. А ты… Ты обманула меня! Ты спишь в его палатке… Ты — неуклюжая потаскуха, совсем его не стоишь.

— Ты, что ли, его стоишь, тощая уродина, — прошипела я, — да он разобьется о твои кости.

— А не пошла бы ты…

Краем глаза я отметила, что на нас все смотрят. И тут мне мучительно захотелось доказать, что я сильная, что я умею драться. Даже не драться, а биться за свое достоинство. Неужели все они думают, что я спала с Гриндерсом? Что я… девушка не слишком тяжелого поведения?

Мне было всего семнадцать. И хотелось одного — доказать, доказать всем, что я крутая. Я еще раз посмотрела на Машу.

И я ударила кулаком это милое лицо, которое так любила. В первую секунду на нем отразились обида и изумление, позже — звериная ненависть. И все равно я не смогла ударить сильно свою Машу, свою дорогую подругу — крови не было.

Но зато она стала зверем, и от удара ногой в живот я согнулась. Наши не шевелились. Я не могла ждать, когда боль отступит, я должна была действовать. Наконец-то мной завладели собственнические инстинкты. Я кинулась на Машу и вырвала огромный клок волос. От злости мои силы удесятерились. У моей противницы тоже — она толкнула меня на стол, зачем-то поставленный в тренировочном зале.

Наши не шевелились.

Я чувствовала угол стола, задыхалась, но боли не было. Ее и не бывает, когда бьешься безрассудно. Боль придет позднее, когда прокаченное адреналином тело захочет отдыха. Я жаждала крови Маши, ее позора и унижения, совершенно забыв о том, как мы вместе ели пирожные, играли в куклы, обсуждали платья. Я уже не была собой, став зверем, и бросилась на своего врага, чтобы растерзать.

Наши не шевелились.

Еще несколько минут мы катались по полу, вырывая друг у друга волосы. Злоба постепенно отступала… Но Маша начала меня душить. И я подумала: надо что-то делать. Пора заканчивать драку. Умирать в семнадцать лет совсем не хочется.

А наши не шевелились.

И тогда я захрипела:

— Стой, дура… Не я твой враг. Гриндерсу на меня плевать… Йеннифер… Йеннифер…

Машина хватка ослабла, и она подала мне руку, помогая подняться. Мы вдвоем, не сговариваясь, бросились на Йенну. Наши руки, ноги и волосы смешались. Мы даже не дрались: мы просто катались по полу, вцепившись друг в друга ногтями.

Вдруг сильная рука подняла меня, и в следующее мгновение накрыла волна боли. Этот человек ударил гораздо сильнее, чем Маша или Йен. И я впервые заплакала, смешивая кровь и слезы. Потому что этот человек был Грином. То же самое тренер сделал и с Машей. Она, всхлипывая и размазывая кровь, лежала на другом конце зала.

Грин взял Йеннифер на руки и стал укачивать ее, как ребенка.

— Ну зачем ты так? — спросил Хадсон. — Они же все-таки девушки.

— Это не девушки, это бешеные суки. Они подняли руку на мою Йен, — проговорил Гриндерс, не поднимая глаз.

— Я ненавижу тебя, — вдруг тихо сказал Хадсон, — ты не хозяин в этом клубе и не тебе вершить здесь самосуд.

— Неужели? — усмехнулся Грин и опустил Йен. Все так же улыбаясь, тренер ударил Хадсона в солнечное сплетение. Тот упал, как подкошенный.

И тут я все поняла.

Грин просто использовал меня в своих целях! Заманил на Двойные горы, инсценировал поединок с карликом. Все было не зря. Но я не успела подумать, зачем.

Я выбежала на середину зала и замахала руками, привлекая внимание:

— Друзья! Грин… Грин продался поутри. Слушайте меня!

— Заткнись! Ради себя же замолчи, — тренер попытался зажать мне рот.

Я извивалась в его сильных руках. Неожиданно мне на выручку бросился Хантер:

— Что ты сказала? Повтори, — он почти оттащил от меня Грина.

Но тут давний соперник Хантера Стич, воспользовавшись ситуацией, ударил моего защитника ногой по коленной чашечке.

И начался неистовый мордобой. Друзья били друзей, братья — братьев, влюбленные — своих любимых. Жестокий беспощадный бой… Мы с Машей и Йен заползли под стол и плакали, обняв друг друга.

Вдруг все закончилось, так же неожиданно, как и началось. Но я еще долго лежала на животе, не шевелясь. Через минуту я почувствовала чью-то руку. Как же я хотела, чтобы это был Грин… Но рядом на коленях стоял Хантер с окровавленным лицом.

— Элюшка, не плачь, ты же сильная девочка… Теперь тебе придется уйти. Этого хочет Гриндерс, хотя можешь идти, валяться у него в ногах. Твоя подруга Маша так и поступила. Она остается.

— Никогда! Ты ничего не понимаешь, я любила Грина! Любила, может, в первый раз в жизни. А теперь я его ненавижу. И не за то, что ударил. А за то, что продал поутри. Возможно, вся его показная дружба и была подготовкой к чему-то.

— Я давно подозревал в тебе… Но сейчас это не важно.

Хадсон обнял меня и как-то очень настойчиво стал гладить.

— Элюшка, верь мне, у тебя все еще будет — и хороший клуб, и друзья, и любовь…

Хадсон все настойчивее трогал меня. Но я не реагировала. Бояться просто не было сил. Сопротивляться — тоже. Хадсон окровавленными губами целовал мою грудь. А я видела лишь испуганное лицо Маши с огромными горящими глазами.

— Хадсон, нет, не прикасайся…убери руки…

— Да, Эля… да… этого так хочется после боя… ты не представляешь… Эля…

— Нет… Нет… Не трогай меня… прошу… умоляю… не надо…

— Эля… Элюшка…

— Нет…

А потом Грин оттащил от меня Хадсона и занес руку, но бить не стал.

— Эля, мы безумны… Мы просто безумны. Все. Надо забыть. Надо сплотиться, впереди — война. Ты можешь этот мир спасти одним движеньем глаз, согласно веки опусти, и не разлучат нас.

— Мы безумны. Весь этот мир безумен… Я не хочу жить в нем. Прощай, Грин. Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

— Остановись! Война не выбирает нужное время. Я не хотел тебя бить, выбора не было.

— Выбор есть всегда.

Я подняла свой новый дюралевый меч и отдала бывшему тренеру.

На Грине не было лица. Казалось, ему очень больно.

Я ушла.

А через год узнала, что клуб «Бастион» закрыли. По официальной версии — из-за нехватки финансирования.

Но мне было все равно. Казалось, самое страшное уже случилось.

Прошло несколько лет.

Эля искала свой путь в жизни, свой Шаолинь. А я не искала, я просто радовалась тому, что существую и тому, что родители еще не выгнали меня из дома. Они частенько этим грозили, когда я вела себя неподобающим образом. Неподобающим по их мнению, конечно. Я имела право только учиться, писать статьи в студенческую газету и, естественно, быть красивой. Чтобы после окончания вуза они смогли продать меня, как породистую собаку, какому-нибудь папику или мажору.

И тогда я завидовала Эле. Вернее, тому выбору, который она сделала после развала клуба «Бастион». Пусть ее жизнь была тяжелой и полной слез. Но это была жизнь. Моя подруга детства изменилась до неузнаваемости даже внешне, в ней не осталось и крупицы прежней непосредственности. Подростковая пухлость спала, глаза стали еще больше, если это только возможно. И теперь Эля была привлекательной девушкой, которая точно знает, чего хочет. И, как танк, идет к своей цели.

Когда мне исполнилось девятнадцать, умерла бабушка. Это случилось в ясный июньский день. Я постоянно плакала, пока она лежала в больнице, но на похоронах не уронила ни слезинки, будто окаменев. Под неодобрительные взгляды Кеши и Гоши я глушила водку, стремясь как-то заполнить пустоту в душе.

На меня смотрели с удивлением, словно ожидая чего-то. А я думала, что больше никогда не приеду в свой домик в деревне. Никогда не буду рассказывать страшилки о поутри, сидя в заброшенном доме. И танцевать ночью, ощущая всю полноту жаркого лета. Детство кончилось. Мои друзья выросли и сами стали родителями. Тогда я поняла, что уже не могу остановиться.

— Иней, хватит. Хватит пить, — закричал Гоша, отбирая у меня бутылку.

Я смотрела на него пустыми глазами.

Потом ударила изо всех сил по щеке.

Гоша отшатнулся и отошел, опустив голову. Никто из гостей на поминках даже не заметил нашей стычки. Как это часто бывает, они позабыли, зачем собрались: одни о чем-то шептались, обсуждая покойную, другие пели песни во все горло, третьи методично работали челюстями.

Плакала я уже после, когда протрезвела. А потом жизнь завертелась…

На смену страстному веренскому лету пришел слезливый сентябрь. Началась учеба, затем сессия. Встречи, подруги, молодые люди. Отличные оценки, подработка в газете. Это Эле надо было чего-то из себя строить — музыканта, реконструктора, бойца. Мне достаточно было быть умной и красивой. Но хотелось совершить нечто значительное и найти свой Шаолинь.

Я искала себя и жила в ожидании. Казалось, что вот-вот я сделаю то важное, для чего родилась. Спасу этот мир или на худой конец человека, ушедшего под лед. Ради такого случая я даже стала ходить в бассейн и закаляться.

По примеру Эли я занималась музыкой и играла технически верно, точно попадая в ноты. Но мое исполнение просто вводило окружающих в сон. Я и сама не любила музыку, да и спорт казался мне ненужным. Моя фигура и так была безупречна. Рисовала я тоже совсем не плохо, да и шила намного лучше Эли. Но всерьез не интересовалась ничем, кроме книг. Учеба, интервью и статьи, тусовки, мальчики. И больше ничего.

Однажды неугомонная Эля все-таки зазвала меня на концерт. Был как раз тот период, когда она рассорилась и с Машей, и ушла из клуба «Бастион», чему я искренне обрадовалась. На мой взгляд, эти странные ролевики и девочка, больше похожая на мальчика, плохо на нее влияли.

— Может, ты на йогу пойдешь? А еще лучше займешься рукопашкой. Хотя нет, ты же с детства была пацифисткой. Дернули за одну косу, подставляла другую. Зато в старших классах с наслаждением отвергала своих обидчиков. А они перед тобой просто штабелями ложились. Может быть, валяние, вышивание, плетение бисером? Нельзя же так жить… Бездеятельно. Ты только слоняешься по клубам и проводишь время с парнями. С такими данными — это гневить богов, — сказала подружка, выпивая третью чашку чая. Мы сидели у нее дома и раздумывали, чем заняться вечером: посмотреть фильм или пойти на рок-концерт.

— Элька, прекрати свою лекцию. Ты такая скучная. И если уж на то пошло, почему не исследуешь свои способности по различению светлых зон? Если решишь вернуться, наши ученые тебя от радости порвут на фашистские знаки.

— Потому и не хочу. Это в прошлом. В моей жизни и так слишком много фантастики. Хочу чего-то большего, чем быть подопытным кроликом. Но ты должна найти себе полезное занятие!

— Ты сейчас похожа на наших родителей. Может, хватит нравоучений? У меня только второй курс института, не мешай радоваться жизни. А что касается парней, так они сами ко мне липнут…

— Ты чересчур красивая, — пожала плечами подруга, — от этого многие проблемы.

— Да уж, все замечают только мою внешность. Чувствую себя мясом, которое мужики мечтают съесть.

— Не только. Как только откроешь рот, еще и мозги. Это меня считают тупой блондинкой. Наверное, надо перекраситься, — вздохнула Эля. — Пойдем на рок-концерт. Обещаю: ты оценишь.

— Я же не меломанка.

— Ты — книгоманка. Сколько можно читать? Я тоже это люблю, но не до такой степени. Идем, развлечемся.

Пришлось согласиться и надеть черное платье, свободно струящееся от талии.

— Хотя бы волосы распусти, а то ты какая-то прилизанная с этими косами, — сказала Эля и протянула руку к моей голове.

Мне вдруг пришло в голову, что она чересчур изменилась. Стала цепкой и даже жесткой. Где же ты, моя девочка с флейтой?

— Ты соображаешь, что говоришь? Мои волосы достигают колен. Я без кос не могу жить.

Эля так зыркнула своими зелеными глазищами, что я тут же сказала:

— Ладно, распущу, если понадобится. Для храбрости.

Оторваться мы пришли в рок-клуб «Средиземье». Я уже была здесь пару раз, со скукой на лице высиживая концерты веренских групп. Наверное, и это выступление будет не лучше: расстроенные гитары, хриплые голоса. Вроде и уйти неудобно, и слушать их невероятно сложно. Никто бы не поверил, что я засыпаю от рок- концертов. Но это так.

Эля же была в своей стихии: ее тащили к себе, звонко целовали и крепко прижимали к себе мужики-рокеры. Уже через пять минут подружка убежала от меня, слившись с какой-то компанией.

Я сидела на лавке за деревянным столом, хмуро прихлебывая апельсиновый сок и разглядывая фото в рамках, на которых были запечатлены заезжие коллективы — гости Верены.

Длинноволосые готы в черных плащах, панки с сиреневыми ирокезами, металлисты с гитарами. Все это уже было миллион раз, долгие годы. Пафосный вид, псевдобрутальность и мировая скорбь на лицах.

Интерьер клуба также был знаком до боли и ужасно наскучил. По периметру зала располагались деревянные стол и стулья. Потолок украсил барельеф с огромной черепахой и тремя китами, которые держат на себе весь мир. В баре продавались дурацкие коктейли со странными названиями: «Моча, ударившая в голову дракона», «Поцелуй эльфийки», «Свадебные игрища хоббитов». Я рассматривала свой апельсиновый сок и раздумывала, не заказать ли чего покрепче, чтобы пережить этот вечер.

Радовала только обаяшка Эля, которая веселилась как дитя, заражая всех вокруг своим позитивом. Группа задерживалась с выступлением, и я про себя фыркнула: подумаешь, звезды! Надо бы уйти домой, к своим фантастическим романам, к недочитанной книге Джорджа Мартина, такой желанной и манящей.

А Эля отжигала. Она залезла на стол и заиграла на флейте, выделывая ногами танцевальные па. Толпа неистовствовала. Эта девочка с флейтой, живущая у леса, умела заводить людей. На какой-то момент они все стали ее рабами. А потом Эля улыбнулась, раскланялась и крикнула: «Встречайте, группа „Интер“ с бессменным вокалистом Ершом».

Подмигнув, Элюшка слезла со стола и скромно направилась ко мне. Говорят, мы похожи — обе зеленоглазые блондинки. Только у Эли волосы скорее русые, а у меня — совсем светлые, заплетенные в две длинные косы. Мое лицо напоминает сердце, а у подруги — идеально ровный овал. И я выше где-то сантиметров на пятнадцать и стройнее, хотя бедра шире Элиных. Но у нее удивительно тонкие черты. Своим необыкновенным лицом Элиза завораживает всех. А я…Что я? Просто красивая. До зевоты и отвращения. И опять, как всегда, на этом концерте ко мне будут подходить молодые люди. Одних отошью сразу, другим — дам надежду, но иногда находится человек, с которым провожу месяц, а то и два.

На большее меня не хватает.

Как-то слышала, что любовь — это чувство, основанное на восхищении. Лишь с человеком в чем-то лучше меня я смогу быть рядом. Но таких немного. Разве что Эля, которая с маниакальным упорством ищет свой Шаолинь. Эля, которая идет по Пути воина, такому сложному и почетному. Эля, которая плачет каждый день в подушку. Но при этом она остается Человеком с большой буквы. И живой. Живее многих, наверное.

— Иней, — подруга крепко обняла меня, — даю слово, что ты не забудешь этот день.

Я рассеянно погладила ее по спине, потому что думала совсем о другом. О новом романе Джорджа Мартина, который терпеливо ждет меня дома.

А потом я застыла. Потому что они заиграли. И потому что вокалист запел. Более красивого голоса я не слышала никогда. Сильный, мощный, но вкрадчивый, обволакивающий. Голос, способный подчинять. Повелевать, как игра Эли на флейте.

Да и более привлекательного мужчины в моем понимании я не встречала. Ёрш был истинно брутален: стриженный ёжиком, мускулистый, крепкий и широкоплечий, с горящими черными глазами. Такие будут до последнего защищать и любить свою женщину. Такие возьмут в руки оружие, если понадобится. И гитару, чтобы вызвать улыбку радости. С ними хочется завязать жизненные нити: познакомить с родителями, строить дом и рожать детей.

Впервые в жизни я подумала о мужчине не снисходительно, не с презрением, вроде: «Надо бы с ним повстречаться», или «Может, переспать с этим, как его», а «Как хочу его обнять». И тогда я поняла, что мечтаю быть с Ершом рядом. Мечтаю его полюбить.

Как сомнамбула, я подошла к сцене. Зажмурилась, очарованная музыкой. Играли чистейший фолк-металл на русском языке, который звучал как древнеславянский. Будто под гипнозом, я подняла руки. Тщетно попыталась поймать взгляд Ерша. И оглянувшись, увидела, что остальные посетители «Средиземья» также стоят с поднятыми руками. В их глазах было фанатичное обожание.

— Это была песня «Сказание древних времен». Спасибо, друже, за теплый прием, — произнес Ёрш своим неподражаемым голосом. — Следующая песня называется «Хоббит и Гендальф».

Я находилась в полуобморочном состоянии. Зайдя в туалет, освежила лицо холодной водой. Распустила волосы, спускавшиеся ниже колен. Укуталась в них, что придало мне решимости и веры в себя.

Эта музыка переворачивала душу. Я впервые поняла Элю и ее страсть. Впервые осознала, каково это: быть под драйвом. Влюбляться, восхищаться и мечтать. Всю жизнь я проспала, делая на автомате то, что от меня хотели: хорошо училась и работала, была красивой. Гордость родителей… Да какая гордость? Я их интересовала меньше, чем прогноз погоды на завтра. И тогда, глядя в грязное зеркало, я решила: он станет моим, как и все другие!

— Ты ведь знаешь Ерша, познакомь нас, — попросила я подругу, зашедшую, чтобы узнать, куда я пропала.

Та смутилась:

— Извини, нет.

— Почему же?

— Я не знаю, есть ли у Ерша девушка. Но даже если нет, ты точно не подходишь на ее роль. Не зря же тебя зовут Инеем.

Мне стало смешно и горько. Точно так же, как Элюшку все считали недалекой, так и на меня прикрепили ярлык «отмороженная и жестокая».

Я встряхнула подругу за плечи:

— Тебе ли не знать, что я умею любить?

— Возможно. Себя, — та пожала плечами.

— Если бы тебя в целом мире никто не любил, ты бы тоже стала обожать себя до безумия. И ты знаешь, как много у меня друзей. Скажешь, что я их не люблю?

— Я не буду тебя знакомить с ним. И точка, — отрезала Эля, — Наверное, потому что ты мне близка. И я слишком уважаю Ерша. Прошу, найди себе другую жертву для развлечения на пару недель.

Я оттолкнула ее и подбежала к сцене. Теперь слушатели обратили на меня внимание, попытались дернуть за волосы или хотя бы дотронуться. Я ничего не замечала, потому что смотрела лишь на Ерша.

Его лицо исказилось в гримасе. Мускулы напряглись. Сила музыки против силы моей красоты. Но Ёрш выстоял и доиграл концерт. Пусть и многократно сбиваясь.

А в это время десятки рук пытались прикоснуться ко мне, не причиняя боль, но вызывая отвращение. Наконец я вырвалась и быстро заплела косу. Толпа сразу же утратила интерес и снова с обожанием взирала на Ерша.

Но после концерта я подошла к музыканту и улыбнулась, прекрасно зная, какое действие это производит на мужчин.

— Круто отыграли. Спасибо вам.

— Рад, что тебе понравилось, — сдержанно ответил Ёрш.

— А где вас можно послушать?

— Нигде. Мы не записываем музыку, чтобы слушатели чаще ходили на концерты.

— Жаль. Я просто в восторге от вашей группы.

— Это замечательно. Немногие люди слушают сейчас фолк-металл. А ведь это наша родная музыка!

В том же духе мы проговорили еще минут десять. Обескураженная, я отошла. Ёрш остался равнодушен к моим чарам и общался только из вежливости.

Расстроенная, я пошла домой, мимоходом попрощавшись с Элей. Та грустно улыбалась. Я почувствовала тяжесть на душе. Не порадовал даже завораживающий роман из цикла «Песнь льда и пламени».

Я твердо решила узнать телефон Ерша и добиться от него взаимности. Но произошло событие, надолго отвлекшее меня от этого человека и гипнотической музыки фолк-металла.

На старости лет Кеша и Гоша решили развестись. И делали это с поистине итальянской страстью. Когда я пришла из «Средиземья», на полу лежали горы порванной одежды, битая посуда, перевернутые стулья и кресла.

— Что здесь за Мамай прошел?

Гоша и Кеша сидели растрепанные, со злыми глазами.

— Мы разводимся. Отец уходит. И это последний раз, когда я его вижу, — произнесла Иннокентия с истерическими нотками. — Клянусь жизнью моей дочери.

— Лучше бы ты своей поклялась, эгоистичная мамаша, — резко сказал Гоша. — Так вот, Иней, я переезжаю на съемную квартиру. А ты лучше здесь оставайся. Веди себя нормально, не путайся с мужиками, как ты любишь. Учись на отлично и пиши статьи в газету. Удивляюсь, как начальство тебя терпит. Особыми талантами ты явно не отличаешься.

— Гош, не хочу быть журналистом. Ты забыл, что я получаю педагогическое образование. Я мечтаю работать в школе. И, в отличие от вас, люблю детей.

— Размечталась… В газете будешь или на телевидении. Забыла, чья ты дочь?

— У меня свой путь!

— Хватит, Иней, замолчи. Не надо заговаривать нам зубы. Речь вообще не о тебе, — Гоша стукнул кулаком по столу, — Наши отношения с твоей матерью изжили себя. Сегодня мы сделали первый шаг к свободе.

— Рада за вас, — мне стало смешно.

— Мы думали, твоя реакция будет другой, — удивилась Кеша.

— Какой? Может, мне заплакать или закатить истерику? Когда вы уже поймете, что…

— Что поймем?

— Что мне все равно…

Гоша пожал плечами, взял спортивную сумку и погладил меня по щеке.

Это был жест, который, по его мнению, приличествовал случаю.

— Пап, у тебя другая женщина?

— Нет.

— Мама, может, ты полюбила другого? Дело в измене?

— Нет, нет и еще раз нет!

— Просто прошла любовь?

— Какая же ты глупенькая, Иней, — вдруг вздохнула Кеша. — Тебе ли говорить о любви? Когда-нибудь поймешь, почему люди разводятся. Чтобы быть свободными.

Я подумала о том, что даже замуж никогда не выйду. И уж точно не разведусь. Никогда. Тогда и в голову прийти не могло, что насчет чего-чего, а развода я оказалась права.

Когда Гоша уехал, мне стало легче дышать, ведь оставалась одна Кеша. Впрочем, легче откусить себе язык, чем назвать ее мамой.

Я часто думала о том, как ненавижу этих милых и обаятельных людей. Любимцев читателей. Богему. Компанейских товарищей. Деспотов с очаровательными улыбками. Лапочек с камнем за пазухой.

Тогда я не понимала, что к родителям часто бываю несправедливой. Вероятно, мой подростковый возраст несколько затянулся. Ведь несмотря на свой бесшабашный и богемный образ жизни, Кеша и Гоша искренне желали мне добра. И делали все возможное для моего счастья. Обеспечивали, поддерживали и давали столько свободы, сколько нужно. Правда, в двадцать лет в это верилось с трудом. С подростковым максимализмом я отвергала любой знак внимания и даже улыбку. Если бы я не верила так упорно, что они ненавидят меня… Если бы… Может, все сложилось по-другому.

Оформлением развода пришлось заниматься именно мне, ведь Кеша с Гошей категорически не хотели видеть друг друга. Процесс отнял несколько месяцев. Я стала постоянной посетительницей ЗАГСа, вызывая неудержимый смех у служительниц.

В нашей стране крайне сложно оформить развод двум людям, которые ненавидят свою вторую половинку. Заведующий ЗАГСа, нотариус, служители, выпрашивание подписей у Кеши с Гошей, ожидание, канитель с паспортом — цепочка была длинной. Когда я получила отвратительное свидетельство серого цвета, то была искренне счастлива.

Я торжественно вручила его родителям. Кстати, почему свидетельство о заключении брака — розовое, а о расторжении — серое? Да и пошлина за развод выше? Наверное, это молчаливый протест общества против разрушения семьи.

А может, знак сочувствия? Для многих людей развод — страшное испытание и горе. Но не для моих родителей, которые считали разрыв освобождением. Что же их держало вместе? Наверное, общая тайна. То, что они когда-то узрели в подземельях Верены.

От радости, что кошмарное дело закончено, мы с Элей напились шампанского. И, поддавшись уговорам и откровенному шантажу, она дала мне телефон Ерша. Музыкант вежливо поговорил со мной, хотя, как показалось, не вспомнил. Все-таки несколько месяцев прошло. От встречи отказался, сославшись на занятость и репетиции. Я выпила еще шампанского и проплакала всю ночь на плече у Эли:

— Вот видишь, красота решает не все.

— Не плачь, Иней, в тебе есть нечто большее, чем внешность. Ты — как интересная книга, которую хочется постоянно перечитывать.

— Я — обычная, типичное дитя девяностых. Умненьких и хорошеньких сейчас пруд пруди.

— И все-таки считаю, что тебе надо позвонить ему еще раз, — тихо сказала Эля.

Прошла неделя. Я постоянно думала о Ерше. Этот татуированный двадцати пяти летний парень был первым мужчиной, которым я восхищалась.

Наступив на гордость, я все-таки позвонила ему. И сказала:

— Позвольте мне встретиться с вами. Я хочу вас понять. А главное, узнать, откуда вы черпаете вдохновение для своей музыки.

— Что ж, попробуйте. Вы — искренняя девушка, Иней! — засмеялся Ёрш и назначил мне встречу у недостроенного виноводочного завода.

Я ожидала, что он поведет меня в кафе или на репетицию, но мы пошли прямо к заброшенному корпусу.

— Вы уверены, Инна, что действительно хотите познать, где я беру вдохновение для своих песен?

Я взглянула на его статную фигуру в камуфляжном костюме и высоких ботинках. И подумала, что отдала бы все, чтобы дотронуться до этих мускулистых рук.

Но вслух ответила:

— Конечно, пойдем, куда скажешь, но называй меня, пожалуйста, Иней и на ты.

— Как скажешь. Тяжело тебе будет на шпильках. Надо было кроссовки надеть.

Я ничего не понимала, пока мы не подошли вплотную к заброшенному корпусу. Внезапно ужас охватил меня. В сумерках здание смотрелось угрожающе, потусторонне.

У меня пересохло во рту:

— Ты сталкер?

И тогда он впервые крепко взял меня за руку.

— Да, Иней. В каком-то смысле. И сейчас ты пойдешь вместе со мной.

Когда мы вошли в здание, Ёрш приказал закрыть глаза. Медленно поднялись на третий этаж. Он крепко держал меня за руку, и страх отступил.

— Здесь хорошо сталкерам, — прошептал музыкант, — здание не охраняется. На современный лад нас называют урбантрипщики, но сталкер мне ближе.

Затем Ёрш подошел сзади и закрыл мне глаза руками. Я вздрогнула от его прикосновений.

— Досчитай до ста. Сделай несколько шагов. Не больше пяти. А потом открывай глаза. Тогда ты все поймешь.

Ёрш отошел куда-то влево. Через некоторое время я огляделась. И едва сдержала крик…

Я стояла прямо напротив шахты. Очевидно, строители хотели проложить здесь технический лифт. Еще бы шаг — и можно упасть в пропасть. В сумерках недострой выглядел мистически притягательным. Я осмотрела серые камни, потом подошла к окну. И в тот момент поняла, как одиноко и сиротливо незавершенное здание, в котором никогда не будут работать люди. Этот выкидыш от строительства будет стоять еще долгие годы.

А беспокойные души сталкеров найдут в нем покой. Я — такая же, как они. Я — одинока, хотя имею много приятелей. Я — свободна и независима, хотя накладываю на себя тысячи ограничений. Я — холодна, как этот камень. Я — родившаяся в Самхейн, я — Снег и Иней.

Как хорошо было жить здесь, вдали от людей. Я вдруг поняла весь кайф сталкерства, это наслаждение одиночеством. И вдруг мне захотелось прыгнуть в шахту, чтобы слиться с камнем.

— Нет. Это здание мертво. А я — жива.

— Ты все поняла правильно, — Ерш приобнял меня за плечи.

— Ты здесь черпаешь вдохновение?

— Да, Иней, пойдем. Думаю, ты будешь с нами. Я рад, но сейчас лучше уйти.

А когда мы вышли из здания, я призналась:

— Иногда что-то странное происходит. Я чувствую, будто за мной наблюдают. Оглядываюсь — а никого нет. Лишь шелест травы да гулкие шаги.

— Думаю, это бывает с каждым, — пожал плечами сталкер. — Мы живем в странноватом месте. Разве светлые зоны экстаза — это нормально? Или что коренные веренцы никогда не приживаются в других городах? Их как магнитом тянет к Заповедным лесам, Двойным горам и церквям с серебряными куполами.

— Но однажды я купалась в Веренском водохранилище и услышала голоса, которые повторяли мое имя. Я ощутила неодолимое желание броситься в воду. Спасибо другу, который привел меня в чувство.

— Весьма необычно, — парень дружески похлопал меня по плечу. — Но не переживай. Мы разберемся.

Раньше мне казалось, что я похожа на вечный снегопад из мыслей, эмоций и переживаний. Но пришел Ерш и показал, где берет вдохновение для своей музыки. И впервые в жизни я услышала в себе тишину. И удивилась.

На память об этом дне я взяла кусок серого камня.

Как и предсказывал Ёрш, я осталась с ними.

Вступила в Содружество сталкеров Верены — исследователей заброшенных объектов. Урбантрипом или урбанистическим туризмом занимаются многие. И даже каждый из нас! Хотя бы раз в жизни.

Кто в детстве не залезал в заброшенные дома, стройки или заводы? Иные даже не путешествовал по подземным ходам, бомбоубежищам и пещерам. Всем этим и занимаются урбантрипщики. Некоторые из них именуют себя сталкерами, отдавая дань памяти Сталкеру из фильма Андрея Тарковского. Что же влечет их в такие мрачные места, где куча сложностей с охраной? Заставляет рисковать своим здоровьем и даже жизнью? Поэзия одиночества! Отрешение от мира и его суеты. Погружение в себя. Погружение в прошлое. Погружение в другую реальность.

Некоторые лишь наслаждаются этим состоянием. Другие отдают себя творчеству — снимают фильмы, фотографируют, пишут музыку.

А есть те, кто коллекционирует свои впечатления. Этим и занимались в Содружестве. Урбантрипщиков было ровно двадцать, и пятеро — девушки. Особенно выделялась среди них двадцати трех летняя Подружка Сталкер. Она уже успела посетить около четырехсот пятидесяти объектов в ста городах России и СНГ! Девушка пользовалась огромным уважением, будто профессиональный биатлонист в компании любителей покататься на лыжах в выходные.

Подружка Сталкер носила исключительно камуфляж и берцы. Особую слабость питала к подземным объектам, собирала различные ремни и эмблемы. Она утверждала, что является классическим интровертом, но при этом имела огромное количество друзей в разных городах.

— Я чувствую себя счастливой только в заброшках… Не могу жить нормальной жизнью, — как-то призналась Подружка после третьей кружки пива. — Как представлю, что надо выходить замуж, рожать детей, где-то учиться и работать — мороз по коже продирает.

— А ты делай только то, что хочешь, — посоветовал ей урбантрипщик Асмодей. — Обойдешься и без мужа с высшим образованием. Живешь-то один раз.

Подружка Сталкер просветлела лицом от этих простых слов, поцеловала сталкера в щеку и протянула пряжку от ремня, что считалось наивысшим знаком благоволения.

— Но я хочу детей вообще-то, — прошептала она.

— Значит, будешь вместе с ними лазить на объекты, — заключил Асмодей.

В основной массе сталкерами становились студенты, но были также и ученики старших классов, и зрелые мужчины лет тридцати пяти. Они собирались не часто — где-то три раза в месяц, но встречи эти были пронизаны теплотой и взаимопониманием. Пили пиво, смотрели фотографии из походов, делились своими эмоциями. Я подружилась со всеми, но особенно близко — именно с Асмодеем, хорошим приятелем Ерша. Я прониклась к нему теплыми чувствами сразу же, как только нас познакомили. Человек, который читает фантастику и фэнтези, автоматически вызывал у меня интерес.

Асмодей был так же хорош собой, как и Ёрш. Но если последний отличался мужественностью и харизмой, то первый брал своей одухотворенностью и умом. Хотя, когда я сказала это Ершу, тот засмеялся:

— Не считай Асмодея воплощением Иисуса, Аллаха или Будды. Да, он умный и тонкий человек, но вовсе не воплощение морали. Извини за прямоту, Иней. Асмодей пьет, как лошадь, курит, как паровоз, и спит со всем, что движется. Гордый он и себе на уме. Советую держать дистанцию, слишком много наш загадочный сталкер разбил женских сердец…

Я приняла совет к сведению, но не могла отказать себе в общении с Асмодеем.

В Содружестве существовал рейтинг сталкеров. Чем больше индустриальных объектов посетил член клуба, чем надежнее они охранялись, тем больше баллов начислялось. Также очки давали за малую исследованность места и удаленность от города.

Конечно же, голубой мечтой сталкеров был Чернобыль. Зона отчуждения манила всех. Она была недостижимым идеалом — воплощением одиночества и потусторонности. О ней складывали легенды, снимали фильмы и писали песни. Сколько же людей вдохновились Зоной, даже не познав ее!

Сейчас в Чернобыле проводят экскурсии. Один день, проведенный в этом месте, не нанесет вреда здоровью. Но сталкеров такой путь не устраивает. Они мечтают самостоятельно проникнуть в запретное место.

У некоторых получается. У единиц. Ёрш, вернувшись из Зоны, молча выложил перед членами группы пачку фотографий. Но о своих переживаниях и ощущениях он не произнес ни слова. Вскоре после своей поездки сталкер выпустил новый альбом, а впечатленные соратники избрали его главным Мастером в Содружестве.

Другим вожделенным местом для урбантрипщиков являлся Краснокрестецк — закрытый город, находящийся в семи километрах от Верены. Но, несмотря на близость, он был еще недоступнее. В Краснокрестецке, отгороженном от мира электрическим забором, производили химическое оружие. Охраняли закрытый город так, что и мышь не проскочит. Граница территории протяженностью в пятьдесят километров каждый день патрулировалась солдатами-контрактниками, вооруженными до зубов. И горе тому, кто оказался в неподходящем месте в неподходящее время.

Хотя нога сталкера не ступала на землю Краснокрестецка, о нем ходило множество легенд. Якобы в заборе, отделяющем город от мира, имеются дыры, через которые можно проникнуть в запретную зону. Или что в ЗАТО (закрытое административно-территориальное образование) проводят генетические эксперименты на людях. Или что НЛО там летают чуть ли не каждый вечер, приветствуя местных жителей… Некоторые сталкеры лет по двадцать изыскивали различные способы побывать в Зоне. Они теряли интерес к жизни, превращались в растения, зацикленные на запретном городе.

— Кстати, почему Краснокрестецк называют Зоной? Потому что он огорожен электрическим забором, как тюрьма? — спросила я Асмодея.

— Не только. Скажем так: это место не для всех. Там совершенно особый уклад жизни. И да, это своего рода Зона Отчуждения. Но добровольная. Говорят, местные даже гордятся, считают себя элитой, избранными.

— Какие существуют легальные способы попасть в Краснокрестецк?

— Пропуски оформляют на спортсменов, депутатов, артистов.

— И все?

— И все. Ну, разве что можно сочетаться законным браком с местным.

— Как? Я никого из них не знаю.

— Познакомиться крайне сложно. Они не афишируют место жительства. Хотя… Существует и третий путь. У тебя есть друзья в ФСБ?

— Откуда такие приятели у бедной студентки…

— Значит, не по зубам тебе этот путь. Забудь о Краснокрестецке. Нам ли быть в печали, столько еще крутых объектов ждут своих сталкеров!

— Я смогу! Я познаю его.

— С твоей красотой можно многое. В том числе и очаровать какого-нибудь депутата, чтобы сделал пропуск. А пока удовлетворись малым. Поехали в область, в усадьбу XVIII века помещицы Звягинцевой. Стиль — классицизм, охраняемость — минимальная. Многие наши там бывали, но надо, надо. Скоро ведь подведение итогов. А сколько мест посетила ты?

— Семь! Правда, в черте города.

— Молодец, Иннушка. Это более чем удовлетворительно. Ты же совсем недавно в движении.

Мы шли вместе по заснеженному городу, и я с восхищением смотрела на Асмодея. Высокий широкоплечий парень, ровесник Ерша или чуть младше. Он носил бородку и очень длинные волосы, почти такие же, как мои, только черные. Асмодей ходил всегда в черном макинтоше с байроновской тросточкой. Интеллектуал и циник. Холодный и равнодушный эстет. Пламенный мистик и эзотерик. И все это об Асмодее.

— Как же мне скучны люди. Не хочу ни с кем общаться, — протянул сталкер.

— А со мной почему разговариваешь?

— Ты — особенная. И когда-нибудь я объясню тебе, почему. Но сейчас запомни: ты не просто красивая девушка. В тебе есть сила.

— Какая же?

— Не могу тебе сказать. Время сейчас нехорошее. Самхейн наступает — злые силы шабаш устраивают. Да и в душе смутно, — тихо ответил Асмодей и взял меня за руку.

— А я родилась в Самайн. В Черный Самайн.

Я ненароком высвободила руку.

— Так вот откуда в тебе эта двойственность, Иней. Огромная доброта и всепоглощающая злоба. Любовь и ненависть… Самайн и Бельтейн. Лукавый Шаолинь и Страшный Саббат.

— Ничего не понимаю. Давай лучше поговорим о другом, — предложила я. — Правда ли, что ты был в астрале? Курил кальян с опиумом, чтобы туда войти?

— И не раз. Это как наркотик. Но, к сожалению, такие вылазки совершенно меня не развивают. Там ведь низшие сущности живут. Мне уже надоели постоянные драки с демонами.

— И как же ты с ними бьешься, если выходишь из тела?

Асмодей, стараясь объяснить как можно проще, сообщил, что в таких мирах человек способен на все, что хочет. Надо драться — представь, что у тебя в руке меч. Или брось снег — противники заморозится.

— Где ты научился этим фокусам?

— Я был ушуистом. Про школу «В поисках Шаолиня» слышала?

— Что-то знакомое…

— Это клуб, в котором учат, как сделать главный выбор в жизни через призму боевых искусств. Как найти свой Шаолинь. С мечом в руках, пройдя через уйму ограничений, превратившись в зомби, в боевую машину. Ах, конечно. Это ушу, и оно прекрасно. Но… Я был с ними и параллельно изучал эзотерику. Потом понял, что тот Путь, которым идут ученики школы — явно не мой. Мы душевно распрощались, я подарил ребятам символические подарки. Считаю, что эта шайка отпустила меня с миром. Я еще легко отделался.

— Почему же ты был одним из них?

— Искал Шаолинь там, где его точно нет. Хотел сделать себя лучше. Ох, нельзя тебе в астрал, Иней, нельзя.

— Согласна, что на удочку о самосовершенствовании попались многие. И даже Эля — далеко не глупая девушка. Я же хочу разобраться в себе, найти ответы на странные вопросы в моей голове. Почему водохранилище зовет? Кто такие поутри и почему они неравнодушны ко мне? Что такого притягательного в поэзии одночества? Позволь мне войти в астрал, друг! Умоляю!

— Любопытство до добра не доведет, — проворчал Асмодей, но отказать не мог.

Жилище моего нового знакомого удивляло гостей, и казалось, совершенно ему не подходило. Это был нелепый каменный дом конца XIX века, но с многочисленными пристройками более позднего времени. Они заваливались друг на друга, создавая ощущение лабиринта. Над всем этим сооружением возвышалась метеорологическая башенка, выкрашенная в зеленый цвет. Вход сторожили два каменных льва, непонятно каким образом здесь оказавшихся. Это был кошмарный сон архитектора… Но я, ничем не показав своего отвращения, молча вошла внутрь.

Гостеприимный хозяин налил мне чашку белого чая. Он был отличным мастером чайных церемоний, и я с удовольствием сделала пару глотков. Затем сталкер вежливо предложил кальян. Я покорно затянулась, выдыхая дым с причудливыми фигурами. Асмодей постелил на пол серебристую ткань и положил два валика:

— Ложись рядом со мной, Иней. Не бойся.

Я пристроила голову и закрыла глаза.

— Слушай и четко выполняй. Напряги мышцы шеи.

Я послушалась. Мне было интересно и, если честно, смешно.

— Дальше напряги руки, ноги, пресс… А теперь расслабляйся. Еще раз повтори эту последовательность. Взгляни, видишь точку на потолке? Смотри на нее внимательно, не закрывай глаза. Сейчас твоя душа отделится от тела.

Так и произошло. Я потеряла сознание — вернее, банально уснула. Проснулась где-то через час, свежая и довольная.

— Я видел тебя в астрале. Как и должно быть: в легком сарафане и с распущенными волосами.

— В чем? И я никогда не распускаю волосы.

— Ты — воплощение Лады, богини жизни, но одновременно Родившаяся в Самайн, поэтому несешь разрушение. А еще я видел горящий город. Кровь, боль, насилие и страх. Люди убивают друг друга, но ты хочешь спасти кого-то. Мужчину, хотя попутно помогаешь и другим. Затем мы перенеслись к озеру. Ты мечтаешь умереть, чтобы все закончилось, но смерть не принимает тебя. Стоишь на коленях, почему-то смотришь в небо. И вода горит от твоей руки! Ты несешь смерть, но в то же время даришь жизнь.

— Странные образы привиделись тебе в дыму кальяна. Так я дралась с кем-то?

— О, нет. Ты любила!

Про себя я подумала, что астрал — редкостная чушь. Это потом пришлось с содроганием вспомнить пророчество сталкера, потому что оно сбылось до мелочей.

Но тогда мне нужны были настоящие приключения. Асмодей согласился с моим желанием познать поэзию одиночества: «Ты должна сердцем почувствовать, что тебе это нужно. Поверить, полюбить…»

Веренская область, как и любая другая, имеет немалое количество покинутых деревень. Некоторые исчезли навсегда, и на их месте возвышается густой лес или распаханное поле. Другие стоят этакими призраками, пугая нечаянного путешественника.

Где-то можно увидеть лишь одинокую печь, политую всеми дождями, а кое-где сохранилась изба и даже с убранством. Но самое ценное для сталкера — заброшенная дворянская усадьба, желательно неохраняемая. В ней просто обязан побывать каждый уважающий себя урбантрипщик!

Мы с Асмодеем не стали мудрить, и выбрали имение помещицы Звягинцевой. Красивейший дворец в стиле позднего классицизма представляет собой историческую ценность. Некогда блистательный, он медленно гибнет. Но почему это происходит с местами, еще недавно полными жизни? Одни пустеют, потому что молодежь перебирается в город в поисках лучшей доли. Другие — по причине пожаров и других стихийных действий. Но есть и те, которые исчезают по загадочным причинам.

Едва сев в черный «Пежо» Асмодея, я поняла, насколько близок мне этот эзотерик и сталкер. Потому что он включил группу «Интер», в которой играл мой любимый мужчина. Мы мчались по заснеженной степи, отрешенно слушая голос Ерша. Фольклорные мотивы, смешанные с металлическими рифмами, творили невообразимое в душах. Жесткое, громкое начало, энергичный припев и конец, оставляющий приятное музыкальное послевкусие. Я задыхаюсь от удовольствия.

Асмодей прибавляет скорость — сто десять километров в час. А у меня по щекам текут слезы, потому что наконец-то узнала гораздо больше о Ерше. Этот сталкер отдал свое сердце музыке и урбантрипу.

Асмодей чувствует мое настроение. Включает залихватскую группу «Тролль гнет ель», пытаясь развеселить. И едет быстрее — сто двадцать километров в час.

Эта смена формата доводит меня до музыкального экстаза. Как-то, разговаривая с Элей, мы сошлись во мнении, что музыка близка сексу. Сначала испытываешь просто удовольствие, оно нарастает волной и достигает пика. И так по несколько раз за вечер.

На словах из песни «Во всем виновата, конечно, была та кружечка темного эля» я ощутила всплеск эмоций и, блаженно вздохнув, откинулась на спинку кресла. Но Асмодей лишь прибавил скорости до ста тридцати километров.

— Куда ты так гонишь? — спросила я резко, забыв, что он еще не достиг музыкального экстаза.

Но Асмодею мало «Троллей». Он включил неоязыческую группу «Сварга» и песню «В ночь волховал».

— Я должен тебе кое в чем признаться, Иней, — произносит он на выдохе.

— Сейчас мы попадем в аварию!

— Я… Я… неоязычник. Я… верю в Перуна.

— Поздравляю тебя!

Наконец, на словах «В ночь волховал, осокой грустил, туманом мечтал, облаком плыл» он получает долгожданный экстаз от смешения музыки со скоростью и, не справившись с управлением, съезжает на обочину.

Я облизываю губы: сталкер, эзотерик, да еще и неоязычник…

Мы сидим и смотрим друг на друга, как два любовника.

— Иней, Иннушка, выпей вина, легче станет.

Я усмехаюсь:

— Тебе оно нужнее. — Но послушно пью.

Дальше мы едем в приятной тишине. Слишком опасно это — слушать музыку со сталкером. Неожиданно Асмодей просит:

— Не смотри по сторонам, а лучше и вовсе закрой глаза.

— Что там?

— Сейчас будем проезжать через выжженную деревню. Странное место.

— Что?

— Она называлось Бобовка. Или Бабаевка. Где-то в пятидесятых здесь произошел страшный пожар.

— Были погибшие?

— Около двадцати человек. Восстанавливать деревню никто не стал. Говорят, она проклята. У меня всегда мороз по коже, когда проезжаю Бобовку.

— Останови машину, надо выйти. Ты должен встретиться лицом к лицу со своим страхом! Нельзя позволять ему властвовать над тобой.

— Ты в своем уме?!

— Слушай сюда, сталкер! — резко говорю я. — Глупо жить в выдуманном мире, населенном привидениями, ведьмами и вампирами. Это всего лишь развалины, в которых нашли убежище вороны да мыши. Остановись, и выйдем из машины. Я и то не боюсь, хотя недолюбливаю хвостатых.

— Иней, даже не думай…

Но Асмодей никогда не мог мне отказать. Мы вошли в деревню, держась за руки. И с первой же минуты я пожалела, что не послушалась сталкера. Обгорелые развалины вызывали неприятный холодок. Но мертвые кошки и птицы, в большом количестве лежавшие на дороге, наводили жуть, щемящую сердце.

— Ты думаешь, мне не страшно? Очень! — пожаловался мой спутник.

Но я молча шла по неживому селу, рассматривая скособоченные дома. Вдруг раздался странный звук, пронзительный, как сирена. Откуда ему здесь быть? Я застыла, боясь обернуться. Показалось, что за мной по пятам идет он — человек без лица. Он не может смотреть. Он не может чувствовать. Он не может дышать. Но сегодня, спустя много лет, он пришел за мной, чтобы я сняла мешок с его головы. И увидела… нечто.

— Пойдем назад, Иней, умоляю тебя.

— Нет, назад слишком страшно. Там… он, тот, кто давно уже меня ждет.

— А впереди — сама смерть. Поворачивай, или… или он забежит вперед.

Огромным усилием воли я повернулась. И, не выдержав, упала на колени. Где-то вдали и впрямь мелькнула фигура. Слишком много серого цвета у меня в глазах. Красные мушки… Не хватает воздуха. Но вроде бы страх отступил. Я все-таки смогла встать и опереться на руку Асмодея. Мы почти побежали к машине.

Прошло около пятнадцати минут, но деревня все не кончалась. Это заметил и Асмодей:

— Что за чертовщина!

— Именно, чертовщина. Будто бы нас по кругу водят, — согласилась я. — Это моя вина. Так хотела, чтобы ты поборол свой страх, а вместо этого встретилась с личным кошмаром многолетней давности.

— Ничего не понимаю. Я проезжал тысячи раз мимо этой деревни. Да в ней одна улица с десяток домов.

— У тебя есть крестик?

— Ты шутишь? Это было бы смешно, если б не было так грустно, — пожал плечами эзотерик.

Пытаясь понять, где мы находимся, я еще раз огляделась. И ахнула от изумления: мы стояли в нормальной деревне, будто бы перенесясь в прошлое. Дома в три окна, выкрашенные в веселые расцветки, палисадники с пионами и даже куры!

— Это наваждение, это сон, — прошептал Асмодей.

Сон… А от сна можно избавиться только одним способом. Однажды Эля, тогда еще инфантильная пятнадцатилетняя девчонка, вдруг заговорила со мной о мазохизме.

— Да ты хоть знаешь, что это такое, глупая? — засмеялась я. — Избиение, литье воска на кожу, подвешивание прищепками. Забава для любителей острых ощущений да и просто сумасшедших.

— Забава? Ошибаешься, — сказала Эля, и глаза ее странно заблестели.

— Не тебе думать об этом, — автоматически ответила я. Слишком въелся в меня стереотип о Элиной недалекости.

— Ты ошибаешься, — повторила подруга. — Мазохизм — это не забава и не удовольствие. Это способ просветления и приведения в чувство. Зачем, по-твоему, носят вериги? Чтобы найти свой Шаолинь!

— Попробуй, просветлись. Тебе надо о математике думать, а не о Шаолине, — засмеялась я.

А Эля дернула меня за косу:

— Тупая блондинка!

— Я? Я — вечная отличница, а вот ты — неудачница, — я ущипнула ее в ответ, и мы едва не подрались, но быстро пришли в себя.

Уже не помню, чем закончился наш разговор. Но приведение в чувство болью врезалось в память.

И тогда, находясь в выморочной деревне, я попросила Асмодея:

— Ударь меня по щеке! Сильно.

— Нет… Никогда.

И тогда я сама хлестнула себя так, что только искры посыпались. На миг потемнело в глазах. А потом просветлело. И даже показалось, что выглянуло солнце. Мы стояли на развалинах деревни, в двух шагах от машины.

— Можно я тебя обниму, Иней? — не сказал, проронил Асмодей.

Я бросилась к нему на шею, покрывая поцелуями лицо. Сталкер крепко обнял меня и не отпускал еще долго. И в тот момент не нужен мне был никакой Ёрш с его чарующей музыкой.

В усадьбу мы прибыли только к вечеру. Обошли старинную церковь, остатки фонтана и приблизились к самому дворцу. Замерли на несколько минут, любуясь зданием и впитывая в себя его энергетику.

Место это действительно уникальное. В восемнадцатом и девятнадцатом веке во дворце устраивали блистательные балы, на которые съезжалась знать со всей Веренской губернии. Здесь совершались выгодные партии и сделки, плелись политические интриги и даже проходили масонские ложи. Хозяев навещали видные вельможи, поэты, музыканты и философы. Сам Крылов работал здесь над трактатом, который высмеивал пороки власти. А один из известных художников начала XX века создал серию пейзажей, изобразив дворец с разных сторон и прилегающий к нему парк с фонтаном.

Во время революции 1905 года усадьбу разграбили, вынеся все сокровища, портреты, диковинные растения, — вообще все, что представляло хотя бы малейшую ценность. Сам дом подожгли, и в огне погиб хозяин по прозвищу Ницшеанец с невестой, а также несколько слуг. Лишь трое молодых людей отважно защищали дворец.

Зачинщиков восстания арестовали и расстреляли в Заповедном лесу. Там же их и похоронили. Но позднее, уже при Советской власти, горожане установили Памятный обелиск, признав алчных крестьян отважными революционерами и жертвами самодержавия.

В тридцатых годах здание кое-как отреставрировали. Сделали дом отдыха, в котором восстанавливали здоровье видные партийные деятели. Но с начала пятидесятых здесь располагалась психиатрическая больница. Поговаривали, что в ней практиковали нестандартные и весьма жестокие методы лечения.

С восьмидесятых годов дом пребывает в запустении. Однажды некий веренский предприниматель решил отреставрировать усадьбу, но как только начались работы, встал вопрос о статусе дворца. Выяснилось, что он представляет собой собственность государства, культурную и историческую ценность. В результате бизнесмен быстро свернул свою деятельность, а старинное дворянское гнездо продолжает разрушаться.

Все это сообщил мне Асмодей, пока мы осматривали усадьбу. Несмотря на полуразрушенное состояние, здание все еще выглядело величественным. Да и находилось в прекрасном месте — на берегу реки. Из окон открывался впечатляющий вид на заросший парк, который медленно, но верно превращался в дремучий лес.

Мы неспешно прошли к западному фасаду, стараясь смотреть под ноги. Повсюду валялись строительные штыри, отвалившиеся орнаменты, колотый кирпич, битые бутылки и прочий мусор. Сколько ступеней ведет внутрь? Тридцать, сорок, пятьдесят?

Наиболее сохранилась такая называемая «бирюзовая комната», в которой как раз принимали знаменитых гостей, в том числе царя Александра II.

— Еще можно разглядеть барельефы, — отметил Асмодей.

Я вздохнула с искренней печалью:

— Голубые розы, масонские трегольники, изображения античных богов… Этот дворец хранит в себе немало загадок. За что с ним так поступило время?

В западном крыле в некоторых местах даже отсутствовала крыша. У меня больно сжалось сердце, когда я увидела выцарпанную на стене надпись: «Найди свой Шаолинь, или погибнешь. Черный Самайн раздавит тебя, как букашку».

Я опрометью бросилась вниз, Асмодей — за мной. Но в цокольном помещении мы не выдержали и пяти минут.

— Там какая-то темная фигура. Похоже, мужчина с книгой, — прошептал сталкер. — Уйдем отсюда, быстрее.

Впрочем, я все-таки остановилась на пару минут у входа и сфотографировала комнату. Когда, уже вернувшись домой, мы рассматривали снимки, то действительно увидели темный силуэт.

Восточный фасад напоминал античный храм. Я подошла к одной из колонн и долго стояла, обняв ее. Становилось все темнее и холоднее. С мрачным удовольствием я думала, что здесь также жили люди, любили, страдали, рожали детей, ненавидели друг друга, творили и… умирали.

А теперь мы, два неприкаянных сталкера, стоим и размышляем об этом потустороннем одиночестве, примеряя его на себя. По моим щекам потекли слезы. Что я только ни делала, как ни старалась, но Ёрш не обращал на меня внимания. Лишь здоровался и прощался, изредка интересуясь успехами в урбантрипе. Даже Подружке Сталкер он уделял больше внимания. Я почувствовала всю горечь неразделенной любви. Горечь, которая выжигала из моей души остальные эмоции.

— Почему ты плачешь?

— Потому что люблю Ерша.

— Скажи ему. Оценит.

— Нет. Не имеет смысла.

Мы стояли, взявшись за руки среди мертвой усадьбы, и упивались своим одиночеством:

— Родители никогда меня не любили. Почему?

— Меня тоже, — ответил Асмодей, — но это неважно. Имеет значение только красота — та, которую ты видишь вокруг. Это величие смерти.

— Давай лучше поговорим о любви.

— А разве любовь — это не смерть?

— Любовь равна восхищению.

— Неужели? — усмехнулся Асмодей и ушел исследовать здание дальше. Ему надо было сделать еще несколько фотографий.

А я осталась одна — лелеять свою боль и обиду. И мечтать, что когда-нибудь встречу тех, кто меня позовет в свой мир. Не друзей, нет, их у меня и так было навалом. Я мечтала о людях одной крови, о родственниках. Тяжело быть одиночкой, не имея братьев и сестер, бабушек, тетушек и двоюродных племянников. А еще тяжелее жить с родителями, смотрящими на тебя пустыми глазами.

Чтобы сбросить странное оцепенение, я отправилась искать своего напарника. Он был не один, а в компании с лучшим другом — металлоискателем. Меня это покоробило. Своей меркантильностью Асмодей разрушил очарование заброшенности. Да как он вообще посмел?! Разве в этом суть сталкерства — в поиске монет и старинных предметов? В том, чтобы нажиться на прошлом, на поэзии одиночества? Оставим это черным копателям…

— Как тебе не стыдно!

Но Асмодей не слышал меня. Он был в другом мире, где нет ни будущего, ни настоящего, только прошлое. Писк металлоискателя завораживал. А больше никаких звуков и не было. Тьма проникала в каждую клеточку наших тел. Внезапно я ощутила полное равнодушие. Не волновало уже ничто… Даже любовь к Ершу ушла куда-то вглубь моего подсознания. Только покой и умиротворение, граничащее с эйфорией, с сумасшедшей эйфорией. Как можно передать этот экстаз? С чем сравнить: с алкоголем, прыжком с парашютом, плиткой дорогого шоколада, когда болит голова, с сексом, наконец? Нет, образы какие-то тусклые.

Один бывалый сталкер уподобил это состояние Нирване — полной отрешенности от жизни. Эля бы мне позавидовала. Может, это и есть Шаолинь?

Итак, мы впали в транс и ходили по залам, едва соображая, где находимся.

Мой товарищ первым пришел в себя:

— Если мы сейчас не уйдем, то останемся здесь навсегда. Станем двумя призраками, которыми усадьба и так кишит. Иней, соберись!

Если бы это было так легко… Выморочное место не желало отпускать свою покорную жертву. Я сидела, раскинув ноги, и тупо вглядывалась в темноту. Тогда Асмодей взял меня на руки и вынес из здания.

Только на свежем воздухе я поняла, насколько страшна эта заброшенная дворянская усадьба. И страшна не так, как выжженная дотла деревня, из которой хотелось убежать. Плохо, когда человек настолько одинок, что мечтает остаться. Вот это действительно жутко.

— Не надо слишком увлекаться созерцанием своего одиночества, — с улыбкой сказал Асмодей и налил мне коньяка, — странное это место, даже для меня, бывалого сталкера. Потустороннее.

Уже в машине я спросила его:

— Тебе уже было так страшно?

— Да, и не раз. Когда так близко подходишь к мертвецам, они… Они подходят еще ближе.

— Ты видел когда-нибудь привидения?

— Бывало. Однажды это случилось в заброшенной деревне. Представляешь, покосившийся дом в пять окон с запущенным огромным садом. Первая половина августа. Я за яблоками решил зайти. Сорвал пару и вижу перед собой старушку. Та давай мне грозить клюкой. И тут как-то стало очень холодно, хотя день был жаркий. Положил яблоки на землю, ушел. И только потом сообразил, что деревня-то уже лет двадцать как заброшена. И в таком развалившемся доме бабушка жить точно не могла. Там даже крыша доставала до земли. А вот еще случай: бродил по избе с металлоискателем. Ничего особенного, только кучи мусора и старых вещей. Взгляд упал на черно-белую фотографию. Где-то семидесятые годы, милые молодые люди стоят, обнявшись, и улыбаются. Стоят. Улыбаются. На фоне могилы.

— Жуууть, — поежилась я.

— Зато есть о чем рассказать на наших индустриальных тусовках, — усмехнулся Асмодей и нажал на газ.

Вскоре мы были в городе.

Наступил Самайн, в который мне исполнилось двадцать лет. По такому случаю я решила прогулять занятия в университете. Довольная собой, сидела на подоконнике и пила крепкий цейлонский чай.

Падал снег. Ночь ожидалась вьюжная, холодная. Такая бывает только раз в году — с двадцать первого на двадцать второе декабря. Самайн, Самхейн, Йоль, Солнцеворот — название не имеет значения.

Я радовалась, потому что сегодня увижу сталкеров и выпью много-много пива. И осмелюсь поймать взгляд Ерша, не отводя глаз. А возможно, признаюсь в своих чувствах. Только надо побольше выпить.

Родители неожиданно преподнесли подарки. А я подумала, что сюрпризы надо было делать в детстве, когда это нужно. Когда я стояла и смотрела в окно, в страшную самайновскую ночь, дрожа от холода. Сейчас я взрослая и сильная. Мне уже не нужно никому ничего доказывать. И в подачках тоже не нуждаюсь.

Вечером все сталкеры собрались в клубе. Одни расслабленно общались за кружками пива. Другие не знали, куда девать накопившуюся энергию. Они, дурачась, надевали респираторы и бегали друг за другом. Но когда Ёрш объявил результаты рейтинга, все стали серьезными. По количеству посещенных мест лидировал Асмодей. По открытию новых заброшенных объектов — Ёрш. Мне почему-то дали награду за лучшие фотографии.

Я всегда задумывалась: почему почти в любом деле необходим элемент соревнования. И поняла. Не стали бы сталкеры все время наслаждаться поэзией одиночества. Где-то в глубине души каждый из них хотел быть первым. Первым ступить на новый объект, открыть неизведанное… Однажды Эля мне сказала, что ей не нравятся спортивные игры, да и вообще состязания на ловкость, выносливость, меткость. Думаю, она лукавила. Соревноваться любят все дети. Соревноваться, но не проигрывать.

Затем одноклубники сердечно поздравили меня с днем рождения и, выпив пива, стали подшучивать над длиной волос. Прямо скажу, косищи я отрастила недурные — почти до колен. Поэтому всегда их заплетала, лишь в редких случаях распуская по плечам. Эта прическа делала меня старомодной, но зато выделяла из толпы.

Ёрш со смехом дернул за кончик:

— Твои косы можно несколько раз обмотать вокруг шеи. Давай попробуем!

— Задушить захотел?

Вдруг он подошел совсем близко, и я вздрогнула от неожиданности. И в следующее мгновение с удивлением поняла: прикоснувшись к моим волосам, этот сильный брутальный сталкер задрожал. И отшатнулся. Я не могла отвести от него взгляд. И в тот момент пообещала себе, что обязательно совершу нечто значительное ради него. Ёрш покраснел и пробормотал что-то невнятное. Затем растворился в толпе урбантрипщиков.

Через некоторое время к нам присоединилась Эля, которая пришла прямо с новой тренировки из клуба славянских единоборств. Мы вышли из клуба на свежий морозный воздух. Мне почему-то захотелось закурить — так легче было думать. У подруги сигарет не оказалось, ведь ей надо было следить за дыхалкой.

— Что это на тебя нашло… Ты ж всегда была равнодушна к таким вещам, — удивилась девушка.

Я поделилась с ней своими идеями:

— Надо подумать, и с сигаретами это было бы легче. Если бы только я нашла особенный объект… Побывала там, где не ступала нога веренского сталкера! Тогда я смогу обратить на себя внимание Ерша.

Но подруга лишь вздохнула:

— Мы такие разные, но идем по одному пути. Ты думаешь, мужчинам нужны от любимой женщины свершения и достижения? Нет, другого они хотят. Совсем другого.

— Что же?

— Я не могу сформулировать. Но в тебе это есть, и с избытком. Пошли к сталкерам и все поймешь.

И, правда, Асмодей подарил мне огромный букет белых роз. Инею инеево.

Я стояла перед ним в коротком камуфляжном платье, открывавшем стройные ноги. Щеки горели. От смущения теребила косу и даже не могла вымолвить слова благодарности.

— Я хочу поблагодарить тебя за двойственность, — произнес сталкер. — Такие люди нужны в нашем движении. Холодная, рассудительная, как Самайн, и горячая, щедрая, как Бельтейн. Твои стороны находятся в противоборстве между собой. И этим ты ценна для нас. Иди своим путем. Ищи Шаолинь! Будь счастлива, Иней!

— Хороших дорог и заброшек без сторожей, — закричали сталкеры и подняли кружки с пивом.

Они нежно обнимали меня, легонько дергая за светлые косы. Некоторые осмелились чмокнуть в щеку.

А потом Ёрш стал играть. И хотя он не смотрел на меня, я знала, о ком он думает.

Сталкеры будто бы стали его рабами! С гримасами наслаждения они тянули руки к музыкантам, смеялись и плакали одновременно. Эти ребята понимали суть песен, как никто. Все они прошли через одиночество и заброшенность. И через смерть тоже.

Но во вьюжную ночь Черного Самайна мы с Элей говорили не о смерти, а о любви и жизни.

— Что такое Путь?

— Это счастье, Иней. Думаешь, мне легко быть воином? А еще я сейчас раздвигаю границы светлых зон. Это так страшно и больно. Но я получаю кайф от того, что делаю себя лучше.

— Как стыдно, Элюнь, но я плыву по течению. То к музыкантам прибьет, то к сталкерам. А я ведь рождена для чего-то значительного, для подвига. Как же его совершить?

— Важно понять, — подруга пожала плечами, — ради чего ты совершаешь подвиг. Чтобы понравиться мужчине? Заслужить любовь родителей? Это, кстати, в корне неверный способ. Я уже говорила. А может, чтобы достичь своего Шаолиня?

— Я даже не знаю, чего хочу. Но уж точно не заниматься боевыми искусствами, как ты. Не хочу драться, не с мечом я приду в свой Шаолинь.

— А я с мечом. И скоро ты поймешь, чего хочешь. У меня чувство, что время утекает сквозь пальцы. Какая странная ночь… Ночь Черного Самайна.

— Я хочу в Краснокрестецк, Эля. В этот запретный город. Каких бы жертв мне это ни стоило. Только там я найду свой Шаолинь. И заслужу любовь Ерша.

— Послушай и подумай, — подруга дала мне свой плеер.

А ведь верно… Не было у меня открытых дверей, и никто не ждал за ними. Только пустота.

Я рывком накинула пальто, забыв о Ерше. Вышла на улицу и вгляделась в небо. Снег продолжал падать. Эля бросилась вслед, бормоча сталкерам извинения. Не знаю, что потом она им врала. Наверное, что я перебрала и ушла домой, не желая портить праздник.

Мы долго гуляли той ночью, но почти не разговаривали. Несмотря на близость подруги, у меня все застывало внутри от смертельного холода. Черный Самайн спустился на Верену, город светлых зон и серебряных куполов. Поутри смотрели мне в душу с Двойных гор. Норны плели нити наших судеб. А я стремительно отдалялась от своего Шаолиня.

Так и началась наша поисковая деятельность. К апрелю мы успели встретиться с двумя жителями затопленного города. Несмотря на почти столетний возраст, они обладали отличной памятью и ясностью ума.

— Хороша была Татура, — вздыхал старичок Матвеевич. — И церковь у нас сохранилась XVI века с серебряными куполами, какие можно встретить только в Верене. И дом губернаторский с садом раскинулся величаво на главной площади. А уж какое сливочное масло делали в Татуре! Лучше во всей губернии не сыскать… Если б только попробовали — проглотили пальцы!

— Знаем, знаем. Слышали про рекордные удои, — прервал Ёрш поток воспоминаний. — Но вы правду скажите: утопленники были?

— Утопленники? Да нет… Конечно, протестовали затопленцы, еще как протестовали. Но все равно расселили: кого в Потему, кого в Эйверу, а кого в Краснокрестецк. Его как раз тогда начали активно застраивать. Некоторые жители в знак несогласия себя сами цепью приковывали. Их сначала уговаривали, потом угрожали. А в день затопления…

— Что же?

— Да силком увезли. Мне шестнадцать исполнилось, отлично помню, как приковавшуюся соседку в «бобик» сували… Не хочешь — заставим. Такая у нас власть была. А сейчас многовато свободы народу дали. Лагерей на вас не хватает и Сталина!

Одноклассница Матвеича Марфа Михайловна, наоборот, считала, что утопленники существовали:

— Время было тяжелое, на них просто махнули рукой. Мозгов нет — топитесь. А я что? Я в таком чаду находилась, когда переезжали. Ведь каждый дом приходилось по бревнышку разбирать и перевозить.

— И ваш тоже?

— Да, этот самый, у которого сидим сейчас, — старушка обернулась на ладную бревенчатую избу, выкрашенную в синий цвет. Нежно погладила старое дерево — хорошо тогда строили, на века. — А видели бы вы главную улицу Татуры! Сам Александр I, царь, ее хвалил.

— Круто! — восхитился Ёрш. — Неужели город такой старинный?

— Не старинный, а древний, — поправила его Марфа Михайловна. — Здесь еще в Киевскую Русь поселение было. А насчет утопленников, если и существовали, то точно не в количестве восьмидесяти человек.

— Что же ими двигало? — Ёрш наклонился поближе к собеседнице.

— Мотивы у всех были разные. Одни страдали шизофренией. Другие думали таким путем добиться отмены приказа о затоплении, а третьи… Третьи просто не могли жить без этого города.

— Спасибо за интересный рассказ, — поблагодарил сталкер. — Будем нырять с аквалангами и привезем вам привет от Татуры.

В один миг лицо старушки исказилось. Стало испуганным и недовольным.

— Даже не приближайтесь к водохранилищу! Оно проклято! Утонете. Татура зовет! Татуре нужна кровь, пока светлая душа не принесет себя в жертву.

— Да ладно вам, — усмехнулся Ёрш, — что же купальщики не тонут?

— Не тонут? Да Веренское водохранилище — самое опасное в области. Вы молодцы, что раскопали этот кошмар. Расскажите о нем людям, но к Татуре не приближайтесь!

Мы согласились со старушкой, но все же запланировали экспедицию на Веренское водохранилище.

— Я верю в привидений, — серьезно сказал Ёрш, — поверь, их немало бродит по заброшкам. Но все они — бестелесные духи, неспособные причинить вред живым.

Я была полностью согласна с этим молодым сталкером, сильным и уверенным в себе. Но ночью, ложась спать, с холодком ужаса вспомнила выжженную деревню, выбраться из которой мы смогли только с помощью боли. Отрезвляющей боли. Мир — совсем не таков, как кажется. Хотим мы этого или нет.

Когда живешь в странноватом городе, таком, как Верена, начинаешь верить в колдовство.

Отчаявшись добиться взаимности, я решила приворожить Ерша.

— Иней, ты не перестаешь меня удивлять, — только и сказал Асмодей. Но помочь не отказался.

Мы выбрали один странный ритуал, который я нашла в тетради, принадлежавшей моей бабушке. Проводить его следовало в лесу или в бане. Но мы, как истинные сталкеры, выбрали заброшенный дом.

В нем валялась целая куча старых вещей, а пол трещал от ветхости. Сломать ногу там было легче всего. Пахло просто отвратительно — наверное, бомжи иногда использовали эти развалины в качестве ночлежки. Но главное, он весь был пропитан поэзией одиночества, которая позволяла забыть обо всем, даже о цели нашего прихода. Некоторое время мы с Асмодеем тупо сидели на полу, вглядываясь в темноту. Затем сталкер сказал:

— Не думай ни о своих родителях, ни о Ерше. Или жить не захочешь. Или останешься здесь.

От его спокойного голоса я пришла в себя, и мы начали колдовать. Сначала мелом начертили круг. Повезло — в одной из комнат деревянный пол почти сохранился. Видимо, бомжам она чем-то не угодила. Затем я расцарапала себе руку, не сильно, но несколько капель крови выдавить удалось. Зажгли свечи, разложили по кругу зверобой, душицу и таволгу, а также фонарик Ерша. Украсть его стоило немалых трудов. Ни ногтей, ни волос у бритого сталкера добыть не удалось. Затем я стала посыпать траву солью и приговаривать:

Я не договорила, потому что увидела того, кого забыть не могла. Передо мной стояло чудовище с мешком на голове.

— Да что же с лицом у этого человека?! — вскрикнула я. Мир померк.

Когда же открыла глаза, то увидела себя перед красивым двухэтажным домом с флюгером и круглым окном. Где-то вдалеке угадывался старинный колодец. Изменилась и моя одежда. Камуфляжный костюм — на легкий ситцевый сарафан. Было так спокойно в этом тихом месте. Как будто всю жизнь блуждала в дремучем лесу, а потом вернулась домой, где меня ждали.

Очнулась я от поцелуев. Всегда бы так просыпаться! Асмодей держал меня на руках и кричал:

— Иней, Инеюшка, что с тобой?

— Наверное, я просто уснула.

— Да нет, ты выпала в астрал. Что ты видела? Отвечай!

— Наверное, свой Шаолинь!

— Ну, хватит, хватит. Шаолиня не существует. Это какое-то астральное место. Надо завершить ритуал.

— Нет, мы уже сделали все, что могли, — вздохнула я. — И даже больше. Но пришел не тот, кого ждали.

— Значит, Ёрш полюбит тебя без ведовства. И не за твою сногсшибательную красоту.

Я промолчала, потому что в глубине души не согласилась со сталкером. Если даже волшебство бессильно, если и моя внешность не интересует Ерша, то чем же я могу его привлечь? Уж точно не внутренним миром…

Мы вышли из дома, и показалось, что мелькнула чья-то тень. Вот он, спутник моей жизни — человек без лица.

А потом наступил Бельтейн — в ночь на первое мая. Этот праздник жизни, весны и любви. Несмотря на все старания, Ёрш не отвечал взаимностью, общался со мной ровно так же, как и со всеми остальными в сообществе. Вежливо и доброжелательно. Тогда я и возненавидела доброжелательных людей. Они только желают добра, а сами и пальцем не пошевелят ради чужого блага. Лучше бы он меня недолюбливал. Хоть какое-то проявление эмоций.

«Наверное, открытая Татура его не впечатлила. Надо продолжать изыскания по Краснокрестецку», — думала я с горечью, тщетно пытаясь поймать взгляд любимого человека.

И я решила пригласить Ерша в Заповедный Веренский лес. Не в ту часть, где находились Двойные горы, а в безопасную, разрешенную для прогулок. А вдруг светлый праздник, когда языческие боги играют свадьбу, пробудит в нем любовные чувства.

Весна в этом году выдалась поздняя, и снег только-только сошел. Мы явились в лес на закате, обутые в резиновые сапоги. Романтичная обувь, нечего сказать. Я уже прокляла свою затею. Тем более первое, что бросилось в глаза — влюбленные пары самых разных возрастов, которые с счастливым видом прогуливались между деревьев. Меня начала снедать откровенная зависть. Но вскоре торжество природы подействовало. Я забыла обо всем. И, погрузившись в себя, слушала пение соловьев.

Я подумала, что всегда мечтала побывать в Веренском лесу с тем, кого полюблю. Идти, взявшись за руки и мечтать, вдыхая сырой воздух. Вот он, Шаолинь, вот оно, счастье.

И этот миг настал. Я иду по весеннему лесу с человеком, который мне дороже всех. Он так близко, что я почти ощущаю тепло. Но никогда еще я не чувствовала себя настолько одинокой и отрешенной. Хотя время Бельтейна — удивительное. Не такое агрессивное, как Самайн. Не такое жуткое, как Саббат. Но со своей долей азарта и лукавства, ведь зарождающуюся жизнь доброй не назовешь. Жизнь и счастье всегда в борьбе, они ускользают от вас. В этом и есть лукавство Шаолиня.

Больше всего люблю этот переход между зимой и весной. Когда снег сошел, птицы поют, но еще нет растений и листьев на деревьях. Тогда я ощущаю всю полноту жизни и ее сладость. Но чтобы познать свой Шаолинь, надо пройти через поэзию одиночество.

Сначала мы с Ершом перепрыгивали с одного сухого места на другое. Затем присели на влажное бревнышко плечом к плечу. Сиреневый весенний закат. Музыка лесных духов. Дым костров и шорох крон деревьев.

— Ради этого стоит жить, — тихо проговорил сталкер. — Даже если поутри сейчас смотрят нам в спину.

— Да… Здесь сама жизнь, а в заброшках — смерть.

— Или псевдожизнь. Недострои. Эти выкидыши постиндустриального общества…

— Я бы хотела жить в лесу в деревянном доме с флюгером, купаться в озере, слушать пение скворцов и колдовать. Полюбить мужчину и родить трех детей.

— Странно, что ты стала урбантрипщиком. С такими-то мечтами.

— Конечно. Это вообще последнее, чем я думала заниматься в жизни. А как ты пришел в движение?

— Мой путь был долгим, — сталкер вздохнул, но не грустно, а скорее мечтательно. — Вообще-то я хотел заниматься музыкой, ходил в походы. Исполнял бардовские песни — Высоцкого, Визбора. Но макушки елей в темноте не очень-то меня вдохновляли. Сочинял всякий бред, например:

Мне стихи понравились. Да меня бы и учебник матанализа в стихах привел в восторг, если б его сочинил Ёрш.

— Потрясающе. Не думала, что ты — поэт.

— Сталкер не может быть поэтом. Наша стихия — одиночество, заброшки, подземные ходы и смерть, — торжественно сказал Ёрш. — Но я понял, что мне нужны источники вдохновения. И перепробовал почти все: спорт, легкие наркотики, алкоголь, экстрим. Но не было того прилива, когда забываешь обо всем и занимаешься творчеством.

Однажды я шел с работы, на душе — тяжело. Перспектив стать выдающимся музыкантом, как твоя подружка Эля, — ноль. Эх, Элиза действительно гениальна. Жаль, что не туда свернула. В руке у меня была бутылка пива. Домой идти не хотелось, наткнулся на старый-престарый дом. Его уже строители разбирали. Залез. Выпил немного, и накрыло. Стал думать о людях, которые здесь жили. Не поверишь, портреты еще висели, игрушки, одежда какая-то. Я всей кожей ощутил присутствие. Тех, кого нет…

Он замолчал.

— А потом что было?

— А потом я написал песню «Лейся, пиво», собрал группу «Интер» и стал урбантрипщиком.

— Круто! Вы — отличный коллектив.

— Да, хоть и не обладаем врожденным талантом, как у Эли. И музыкальным образованием не отягощены. Но играем неплохо.

Он пожал мне руку и улыбнулся так открыто, что мое сердце перестало биться.

Мы еще несколько минут молчали, вслушиваясь в звуки леса.

— Пойдем, — Ёрш подал мне руку. — Уже темнеет.

— Нет, я хочу увидеть ночь Бельтейна.

— Отлично, только не замерзни.

И мы двинулись дальше, вглубь леса, с наслаждением трогая кору деревьев.

А потом стало совсем темно. Но я знала Веренский Заповедный лес, как свои пять пальцев. И Ёрш был рядом. Мне мучительно захотелось, чтобы он опять взял меня за руку, но этого не происходило.

Так мы и шли в темноте, радуясь весне. Вдруг мелькнула какая-то тень.

— Что это? — я сразу же прижалась к сталкеру.

— Не бойся, это поутри. Я же говорил, что они смотрят нам в спину. Чувствую этих тварей.

— Но мы же находимся в разрешенной части леса! Их территории — к северу. А что ты знаешь про этих… гномов?

— Ходят легенды, и я им склонен доверять, про поутри — исконных обитателей Верены. Когда пришли первые переселенцы из Центральной России — пахарь, строитель и аптекарь, с ними заключили договор. Люди обещали построить церкви с серебряными куполами, а также хранить покой на вверенных землях. Красноглазые карлики ушли в леса, псоглавцы — в подземелья, а ведьмы растворились среди населения. Ассимилировались. Потом и светлые зоны появились. Жаль, что сейчас они уменьшаются с каждым годом. А все потому, что люди нарушили договоренности о мире и согласии. Создали Краснокрестецк, связанный с вооружением. И, как теперь выяснилось, затопили целый город. Так и образовались отрицательные эгрегоры — места темной и страшной силы. Хотя, наверное, тень тебе всего лишь показалась.

А потом лес внезапно загудел. Или даже завыл, как брошенный пес.

— Что-то меня пугает эта ночь Бельтейна. Дай руку, Иней. Идем отсюда подобру, поздорову.

И мы пошли, почти прижавшись друг к другу. А я впервые в жизни поняла, что не знаю, где нахожусь. Это сам Бельтейн играл с нами, проверяя на прочность. Я вдруг подумала о смерти и поняла, что лучше уж умереть здесь, чем в каком-нибудь заброшенном доме.

Мы ускорили шаг, а лес все гудел. Хорошо, что Ёрш держал меня за руку. И каким счастьем было увидеть впереди город! Даже такой странный, как наш. Мы зашли в первое же кафе, стоявшее рядом с лесом, и с удовольствием выпили белого вина.

Через окно виднелась железная дорога — граница между миром живых и царством духов. Лес казался совсем не страшным в этом теплом и светлом месте. Приятно было поглядывать на него и беседовать. Ёрш с воодушевлением рассказывал мне про бардов и походы, свои новые песни и чаепития у Асмодея. Мы старательно избегали всех тем, связанных с мистикой. Так и прошел Бельтейн, ночь, когда можно со всей ясностью ощутить полноту и красоту жизни.

А через месяц пришла пора отправляться в экспедицию. И началось странное. Татура звала, Татура приходила ко мне во снах. Я видела улицы затопленного города, церковь и жителей с грустными лицами. И не могла думать ни о чем, кроме него. И кроме малинового звона колоколов. Того звона, которого мы никогда уже не услышим. По ком же звонил этот колокол?

— Бывает, Татура поднимается из пучин, — рассказал Матвеевич. — Происходит это в засушливые годы. Обычно в августе. Тогда водохранилище мелеет, и можно увидеть остатки домов, мостовые и сохранившуюся церковь. Ту самую, которую построили в XVI веке. Ее несколько раз большевики пытались взорвать, да не получилось. Бог уберег. Так и стоит на дне. Иногда, во время схода воды, рыбаки подъезжают на лодке к показавшемуся серебряному куполу, крестятся и дотрагиваются до него рукой.

Считается, что человек, который увидел этот храм, получает спокойствие и радость в жизни, а также то, чего действительно хочет.

Вспоминая эту легенду, мы и приехали на Веренское водохранилище. Втроем, взяв с собой Асмодея.

Судя по старой карте, город находился в самой середине. Туда мы и поплыли на лодке.

— Сейчас скафандры наденем и нырнем. Наверняка найдем артефакты, — сказал Ёрш, потирая руки.

— А у меня что-то нехорошие предчувствия, — вдруг прошептал Асмодей. — Иней, может, тебе остаться на берегу?

— Нет, я должна. Она зовет меня, приходит во снах.

— Да у тебя психоз, — пожал плечами Ёрш. — Очнись, Иней! Ты увидишь всего лишь развалины, такие же, какие мы посещаем. Только под водой. А вероятно, и этого не будет. Кто знает, что там осталось.

Я сидела, не отвечая, и думала, что мне здесь отчего-то хорошо и спокойно. Может, стоит поселиться рядом с водохранилищем? А вдруг это то самое место, мое, родное, которое я видела в астральном путешествии? Мой Шаолинь. Но нет. Татура звала. Но и заброшенные места звали тоже. Особенно ясно звучал голос Краснокрестецка.

А потом мы приплыли на место. Я сразу почувствовала странное возбуждение.

— Иней, с тобой все хорошо? Ты как будто коньяка хлебнула, — прокомментировал Асмодей.

— Оставь ее, — отозвался Ёрш. — Все мы немного волнуемся.

И вдруг… Вдруг я увидела ее, Татуру! Там, на дне был город! Церкви, дома, деревья, заводы — все, как наяву. Как же ошибался Ёрш, говоря про развалины.

Я глядела в глубину и видела это. Совершенно отчетливо и ясно, как сталкеров, небо и лодку. Город отражался в воде, и можно было разглядеть людей, домашний скот и где-то в отдалении — церковь. А потом меня позвали:

— Иней, Иней, идем к нам!

И я поняла, что всегда хотела одного — попасть туда. С самого детства я видела во снах Татуру. Я мечтала о Шаолине, но ждал он меня не в Китае, а в глубине Веренского водохранилища. В то же время от водохранилища веяло ужасом, смертью. Как будто само зло поселилось там, вместе с затопленными душами.

— Иней, ты наша.

Я вдруг вспомнила свои отношения с родителями. И мне в который раз показалось, что они меня не любят. Так, вырастили по обязанности. Да и Ёрш едва меня терпит. И Асмодей. И Эля. Никому я не нужна. Только им.

— Иней, мы тебя ждем! Идем! Всего один шаг до счастья…

Этому зову невозможно было сопротивляться. Каждая минута промедления причиняла боль. Поэзия одиночества. Ха! Просто красивое слово. Одиночество убивает, и только сталкеры не хотят в это поверить.

— Иней, Иней!

Я протянула руки и наклонилась к тем, кто меня ждал. Еще секунда… Какая холодная вода! Хочу на заливные луга, хочу гулять по лесам!

Но кто это с силой держит меня? Кто просто душит в объятьях?

Тот, кто хочет, чтобы я осталась.

— Асмодей, черт тебя подери, плыви назад, увозим ее.

Я пытаюсь вырваться и даже ударить Ерша, но безуспешно — он слишком силен.

— Иней, ты останешься! Слышишь меня, ты останешься! — кричит сталкер. А Асмодей молча работает веслами, но в глазах у него — слезы.

Мы подплываем к берегу, и наваждение сразу проходит. Мне стыдно.

— Простите, ребята. Даже не знаю, как это произошло. Я голоса услышала и увидела купола…

— Я чуть не поседел, Иней, — со злостью кричит Асмодей. — Ты медленно-медленно начала опускаться в воду. И взгляд такой мертвенный.

— Все хорошо, незачем волноваться, но больше я тебя с нами не возьму. Уж извини, Иней, — твердо сказал Ёрш. — Не расстраивайся, вернемся с подарками от Татуры.

Я и не спорю. Мне еще хочется жить.

Так и просидела всю экспедицию на берегу, подставляя солнышку то одну, то другую щеку.

Асмодей и Ёрш спустились на дно успешно. Естественно, не слышали никаких голосов. Они достали медальон, несколько мелких монет, серебряную цепочку и ржавый ковш.

— Там действительно город. Даже несколько домов сохранилось. И… кладбище.

— А церковь видели?

— Нет, не открылась она нам, — грустно ответил Асмодей. — Видимо, Шаолинь ждет в другом месте. Поехали домой, Ёрш, ты поведешь? Я без сил… Эта чертова Татура все силы вычерпала. Права была Марфа Михайловна, нехорошее место. Негативное.

— И все же я должна вернуться и попробовать нырнуть еще раз.

— Только через мой труп, — без улыбки проговорил Ёрш.

Асмодей был с ним солидарен:

— И через мой.

В Содружество мы вернулись триумфаторами. О результатах экспедиции докладывал Ёрш, придерживаясь официального тона и всячески подчеркивая мои заслуги.

Мне было неловко и приятно от бесконечных «благодаря Инею»:

— Сколько утвари сохранилось в этих домах, — удивлялся сталкер, — странно, что строители не проработали дно. В современных водохранилищах оно совершенно ровное. Даже церковь не взорвали, представляете? Наверное, потому что не укладывались в срок. Да и война спутала карты. Мы выдвигали гипотезу, что там находятся трупы «затопленцев», но никаких скелетов, к счастью, не обнаружили. Думаю, это просто мрачная легенда.

Едва он замолчал, как раздался гром аплодисментов.

— Это все Иней, ребят, открыла Татуру. Ей и лавры.

Нас чествовали еще долго. Потом Ёрш показал подводные фотографии города, и сталкеры с удовольствием отметили успех пивом с сушеной рыбой. Сначала я была вне себя от счастья, но чуть позже почувствовала щемящую тоску. Татуры мало, чтобы завоевать сердце сталкера. Моя главная цель — Краснокрестецк. Надо проникнуть в него любой ценой.

— Как вы подружились с Ершом, просто попугаи неразлучники. На объекты — только вместе, — ехидно сказал мне Асмодей, когда все изрядно захмелели. — И тебе все почести, хотя ты даже не ныряла, потому что голоса слышишь. Может, тебе надо не по объектом лазить, а к психиатру обратиться?

Я проглотила откровенное хамство. Спорить не хотелось. Глубоко вздохнула:

— Успокойся, я и с тобой схожу, куда хочешь и когда хочешь. Знаешь же, как ценю твою дружбу.

Асмодей крепко взял меня за руку и почти вытащил из клуба:

— Пойдем, здесь есть славное местечко.

Как безвольная ватная кукла, я кивнула и надела толстовку.

И мы ушли в ночь.

Но сегодня заброшки были другими. Та, в которую мы пришли, не навевала поэзию одиночества, а будила вполне конкретные плотские желания.

Я стояла у окна заброшенного завода, краем глаза наблюдая за звездами. Полнота жизни, сногсшибательная полнота жизни. Асмодей обнял меня и поцеловал в шею. Я не сопротивлялась, это только добавляло остроты. Асмодей продолжал целовать меня все настойчивее. Внезапно я очнулась и оттолкнула сталкера, закричав:

— Что ты творишь? Я о Ерше мечтаю!

Никогда не видела такого разочарования, как во взгляде Асмодея.

— Как? Это еще не прошло?

— Нет…

— И ты ничего не поняла? Он тебя не может любить…

— Почему же?

— Потому что любит меня.

Я отошла от Асмодея на два шага, даже не отошла, а отбежала. И спросила, четко выговаривая слова:

— А— С— М— О— Д— Е— Й, ты в своем уме?

— Не думай, у меня ничего с ним не было. Я не такой. Но он этого хотел. Раньше мы были очень близки. И однажды…

— Замолчи! Заткнись! — я отбежала к стене, споткнувшись об кучу щебенки и зажала себе уши. — Не хочу тебя слышать, не могу. Замолчи!

Я кричала долго, выплескивая в ругательства свою боль и горечь.

Потом Асмодей ушел. И теперь заброшенные стены спели мне совсем другую песню. Я ощутила всю поэзию одиночества. Было так плохо, что болело сердце. И пусть он меня не любит. Пусть… Если бы полюбил другую, было б легче. Но не Асмодея, ставшего мне другом. Это не просто больно, это противно. Я плакала долго, так долго, что от слез перестала понимать, где нахожусь.

Я оплакала и неразделенную любовь к Ершу, и пренебрежение родителей, и зов Татуры, который чуть не свел меня в могилу.

— Где же вы, Гоша и Кеша? Спите в своих уютных постельках и плевать, что дочь сейчас умрет на заброшенном заводе, — горько выкрикнула я в темноту.

— Ты не умрешь.

— Кто здесь? Это ты, Асмодей?

Резкий голос. Рубленые фразы:

— Я не Асмодей. Я — Френд. Услышал плач и пришел. Не выношу женских слез. Я дам тебе все, что угодно, только успокойся.

— Оставь меня в покое. Тоже доброхот нашелся…

— Пожалуйста, не плачь. Я физически не выношу слез, говорю же.

— Ну, и вали отсюда.

Я не договорила, потому что человек схватил руками голову и застонал. Мне стало не по себе:

— Тихо, тихо. Я уже спокойна, не рыдаю, видишь? — но он продолжал оседать на пол.

Я подбежала и подхватила мужчину.

«Он крупный или крепкий?» — мелькнула мысль.

— Вам надо на воздух, — сказала я и, поддерживая незнакомца под руку, вывела на улицу.

Свежий июньский воздух помог. Ему явно стало лучше.

— Кто кого спасает, — усмехнулся незнакомец, который при ближайшем рассмотрении оказался накачанным и симпатичным. — Илья, — представился он. — Но для хороших людей просто Френд.

— А вы думаете, что я — хороший человек?

— Несомненно. Плохие не плачут на заброшенных заводах.

«А он чем-то похож на Ерша, — мысленно отметила я. — Наверное, уверенностью и силой».

В том же духе мы проболтали еще несколько минут, пока Френд не предложил сходить в кабак.

Неожиданно я согласилась. И за бокалом каберне рассказала ему всё. Про Кешу и Гошу, из-за которых у меня не было детства, про умершую бабушку, единственную, кто меня любил. Про подругу Элю, которая отдаляется с каждым днем. Про сталкеров, Краснокрестецк, Татуру и про Асмодея с Ершом. Про то, что я ищу смысл в жизни. Про свой Шаолинь, который вовсе не китайский монастырь, а скромный домик с палисадником и круглым окошком. Френд слушал внимательно и подливал мне вина.

— Главное, не плачь, и можешь рассказывать все, что угодно, — предупредил новый знакомый. — Уже видела, как на меня действуют женские слезы? Вот такой я чувствительный, хотя в армии отслужил.

Мы проговорили около двух часов. Такой откровенной я не была даже с Элей. Почему, интересно? Может, потому что та всегда путала дружеские отношения с любовными? Или слишком хотела найти свой Шаолинь, оставаясь равнодушной к чужим бедам? Но сейчас меня слушал симпатичный мужчина по прозвищу Френд, а потом произнес странные слова:

— Выходи за меня замуж.

— Что? Ты шутишь? Я тебя едва знаю…

— Я из Краснокрестецка. Живу там, в Зоне.

Этим признанием я была шокирована куда больше, чем предложением выйти замуж.

— Не веришь? Смотри! — он показал паспорт с регистрацией.

— О боги, такое бывает раз в жизни!

— Можешь считать, что я влюбился в тебя с первого взгляда. Мое предложение вполне серьезно. Знаешь, что это тебе дает? Победу над всеми ними — вашими сталкерами, Ершами и Асмодеями. Ты их заткнешь за пояс, ведь на законных основаниях побываешь в Краснокрестецке. Что еще? Свободу от родителей. Думаю, вашим отношениям это только на пользу. Начнешь все с чистого листа. Тебе это просто необходимо. Только подумай, самостоятельная жизнь в красивейшем городе Веренской области.

— Красивейшем?

— Да. Кроме того, у меня своя квартира. И занимаюсь интересным делом — пейнтболом, иногда страйкболом. Кроме того, коллекционирую холодное оружие. Могу научить тебя драться и стрелять. Решайся, Иней! Ты будешь счастлива в Краснокрестецке.

— Да я согласна, согласна, но ведь мы почти незнакомы. Не понимаю, в чем подвох.

— У нас будет вся жизнь, чтобы узнать друг друга.

— Дай мне хотя бы неделю, Френд. Я хочу привыкнуть к тебе.

Он дал мне эти семь дней, и совершенно отвлек от сталкерства. Все это время мы знакомились с его многочисленными друзьями. Я поняла, что Илья заслуженно получил свою кличку Френд.

Все приятели моего нового знакомого и будущего мужа пришлись мне по душе — веселые страйкболисты и пейнтболисты. Они казались куда жизнерадостней, чем чопорные сталкеры, увлеченные поэзией одиночества. На третий день нашего знакомства я взяла с собой общительную Элю, и та была в восторге от встречи.

А потом Френд пригласил меня в съемную квартиру. Там состоялось наше последнее испытание на совместимость. Мне понравилось. Очень. И я даже почти не представляла Ерша во время этого.

А дальше все вечера мы просиживали в кофейне, поедая пирожные. Френд еще и запивал их пивом. Он задавал мне много вопросов, в основном практического характера. Умею ли я готовить? Люблю ли уют и чистоту в доме? Сколько и когда хочу детей?

И сам охотно рассказывал о себе. Меня, конечно же, больше всего интересовал Краснокрестецк.

— Правда ли, что в городе производят и ядерное, и химическое оружие? Как такое возможно?

— Да. Я сам работаю на одном из заводов и делаю, говоря простым языком, механизмы.

— Что находится за колючей проволокой?

— Город в прямом смысле слова — дома, магазины, аптеки, школы, есть и церковь. Но с золотыми куполами, естественно. И никаких светлых зон. Странно, что они туда не дотягиваются — до Верены каких-то десять километров. Старожилы рассказывают, что раньше зоны существовали, да только прохудились. А потом и вовсе исчезли. Также на территории ЗАТО находится лес и два озера, в которых можно купаться. Жизнь там лучше, чем в Верене и других городах. Чисто, красиво и преступности ноль. Краснокрестецк — это город детей и пенсионеров. У нас очень развита социальная сфера, много детских и спортивных учреждений. Краснокрестецк часто сравнивают с Советским Союзом.

— Из-за названия? Красный?

— Не только. Сложно объяснить. Сама поймешь.

Мимоходом Френд сообщил о том, что ему тридцать лет, он уже был дважды женат и имеет ребенка.

Я пропустила это признание мимо ушей. В двадцать лет гораздо сильнее волнует таинственный Краснокрестецк, чем семейная жизнь, которая представляется далекой и нереальной.

Ровно через неделю после знакомства, в субботу, мы пошли в ЗАГС подавать заявление. И там впервые поссорились, да так сильно, что я чуть не убежала.

Перед входом я всего лишь сообщила, что хочу еще раз съездить на водохранилище под надзором Ерша, Асмодея и Подружки Сталкер. Не нырять, а посидеть на берегу. Надо расставить все точки над i, понять, что такого особенного в этом месте.

— Нет, ты теперь замужняя дама и никуда не поедешь. Да и со сталкерством придется завязать. Не хочу, чтобы моя жена лазила по заброшкам, — тихо, но твердо сказал Илья.

— Что? Так я продаюсь в рабство? Такова цена за свободу от родителей и фотографии Краснокрестецка? Дома меня запрешь с вышиваньем? Я ухожу!

На глазах у регистраторши, поднявшей вверх брови от удивления, нареченный крепко стиснул мне руки и закричал:

— Ты совсем с ума сошла? Куда побежала? Запомни, ты — моя жена. И веди себя подобающе. А то о твоих находках из Татуры мигом узнает ФСБ. Уверяю, это их заинтересует. На вот, заполняй анкеты, а я пойду пошлину платить.

Я послушалась, с ужасом глотая слезы. Не ожидала, что Френд может так разговаривать. Но неожиданно я обнаружила, что у нас с ним одинаковые отчества — Георгиевичи.

Когда Илья вернулся, я спросила:

— Как ты называешь своего отца?

— Герой.

— А я Гошей. Ха-ха!

— Действительно, смешно. Извини, я тебя обидел. Просто испугался, что убежишь. А ты мне очень дорога. Надеюсь, больше ссориться не будем.

А затем Френд рассказал мне, что взял кредит в банке, чтобы мы могли отпраздновать свадьбу. Надо же купить кольца, костюмы, заказать столики в ресторане. Также надо найти хорошего фотографа и разослать приглашения гостям. Сколько новых задач, голова кругом!

Первым делом я решила объявить о своем бракосочетании сталкерам и устроить небольшой банкет. Френд меня поддержал. Он очень любил тусовки и новых знакомых. Я пришла в клуб пораньше и заказала пива с закуской на всех. Подошедшие сталкеры, особенно Ёрш и Асмодей, смотрели со смесью удивления с недоверием. Но сегодня главной скрипкой была я, а не они.

— Дорогие друзья! Мы собрались, чтобы отметить важное событие. Я скоро побываю в Краснокрестецке. Это дело решенное…

Раздались неуверенные аплодисменты. Некоторые сталкеры одобрительно улыбались. Другие переглядывались и шептались.

— Потому что я выхожу замуж за жителя Краснокрестецка. Знакомьтесь, это мой жених Френд!

И ответом мне была тишина. Звенящая тишина в течение нескольких минут. Я сумела их поразить.

Затем Ёрш подошел ближе и четко, отрывисто сказал:

— Иней всегда хотела пирога. Но сталкерский ей, видно, пришелся не по вкусу. И она получит подвенечный пирог. Что ж, давай, поздравляю, только бы он горек не оказался.

Френд побледнел и толкнул Ерша в плечо:

— Ты совсем что ли…

Один лишь Асмодей сохранял хладнокровие. На то он и был Асмодей.

— Спокойно, Френд. Ёрш у нас любит говорить иносказаниями. Думаю, он никого не хотел обидеть. И имел в виду только одно — двойственность Инея. Она родилась в Самхейн и холодна, как вьюжная ночь. Но, как неоязычник, не могу отметить и другое: в Инее — воплощение богини Лады. Самой жизни, плодородия, влюбленности в браке. Всего этого я вам и желаю, дорогие жених и невеста! Будьте счастливы и берегите друг друга!

Асмодей спас положение. Френд уже смотрел вокруг не так настороженно, а Ёрш отошел назад, в толпу сталкеров.

Вдруг кто-то крикнул «горько». Я с величайшим наслаждением поцеловала Френда. Обстановка разрядилась. Сталкеры уже обнимали меня, поздравляли Илью и чокались бокалами с пивом.

Один лишь раз Ёрш попытался со мной поговорить, но я холодно и, как мне тогда казалось, гордо, вымолвила:

— Оставь меня в покое. Я — невеста. И меня ждет Краснокрестецк.

— Прощай, Иней. И будь счастлива. Только надо было давно тебе сказать… Я…

Мне показалось вдруг невероятно важным узнать, что же он хочет сообщить. Но тут подошел Френд и мягко, но настойчиво увлек меня за собой.

Потом нас еще долго поздравляли и чествовали, но мне хотелось лишь плакать, уткнувшись лицом в колени Эли.

А утром мы с Френдом пошли выбирать костюмы для бракосочетания. Оно выпадало на август, и я купила длинное платье на корсете, обнажавшее плечи, в котором моя талия была не больше пятидесяти пяти сантиметров. Зато фата — очень скромная. Длина придавала мне роста, хотя я и так выше среднего.

Илья приобрел серый костюм, в котором выглядел настолько неотразимо, что я почти влюбилась в своего жениха.

Оставшиеся дни мы посвятили остальным предсвадебным хлопотам. Но существовала некая проблема: наши родители. Познакомиться с отцом и матерью Френда я физически не могла: они часто болели и крайне редко выезжали из Зоны. А своим… Честно, своих я даже не хотела приглашать на свадьбу. Думала: соберу вещи и махну ручкой Гоше и Кеше. У меня столько друзей, лучше уж их пригласить, чем родителей, которые никогда особо не интересовались моей судьбой.

Но в конце концов, поддавшись уговорам Ильи и Эли, вызвавшейся быть свидетельницей, я все-таки решилась за три дня до свадьбы им сообщить. Отреагировали они по-разному. Кеша — с гордостью и откровенной радостью. И неудивительно: от нее съезжала взрослая дочь. Теперь можно разгуляться, да и мужчину привести. Гоша — истерично плача, ругаясь и смеясь.

Я даже расстроилась из-за такой реакции. Если бы они запретила мне брак, то я бы восприняла это как признак неравнодушия и любви.

Весь июль прошел в слезах и радостных приготовлениях. Мы ссорились каждые пять минут и почти сразу мирились. Иногда я удивлялась сама себе: как можно выходить замуж за едва знакомого мужчину старше на десять лет? Но в редкие минуты я чувствовала внутри бесшабашную удаль и веселость, думая, что это самое забавное приключение в моей жизни.

В день свадьбы я все-таки заплакала. Жаль было расставаться с друзьями, сталкерами и даже родителями. Моими удалыми и бесшабашными Кешей и Гошей. А еще преследовало странное чувство, что увижу нечто. То, к чему не была готова.

О Ерше я больше не думала. Он остался в прошлом. Где-то там, в заброшенном заводе. Там, где можно познать поэзию одиночества. А я утратила и свободу, и возможность выбора.

Но, наверное, Краснокрестецк того стоил.

Венчаться в церкви мы не стали.

— Вдруг разведемся, — серьезно сказал Френд. — А церковь не разводит.

А я почему-то подумала: «Непременно разведемся, дай только срок». Как же я ошибалась… Мы не развелись. Бывают вещи куда страшнее.

Хорошо помню тот жаркий день последнего летнего месяца.

— Ты самая красивая невеста в Верене, — сказала Эля, аккуратно обнимая меня. — Просто фея из сказки. Неземное платье, а какая прическа… Настоящая корона из волос! Да и жених хорош. В меру брутальный, в меру респектабельный. Живите и радуйтесь, ребята.

— Брак — это не место для радости. Ощущаю скорее изумление, — призналась я.

В ЗАГСе все получилось. Я сказала «да» почти твердым голосом, хотя едва могла вдохнуть из-за тугого корсета.

Как ни странно, Кеша и Гоша даже прослезились. Они помотали мне немало нервов, требуя, чтобы одного из них на свадьбе не было. Но когда я предложила вообще не приходить, явились оба. И даже перемолвились друг с другом парой слов с кислыми улыбочками. Я вздохнула и мысленно перекрестилась, потому что ожидала как минимум потасовку.

Потом мы целый день катались по Верене и пересекли все светлые зоны, наполняя душу счастьем. Я прощалась с этим городом, оттягивая сладкий миг свидания с Краснокрестецком. Загадочным и необычным.

— Прощай, Верена!

— Прощай, поэзия одиночества!

— Прощай, зовущая Татура!

— Прощай, Шаолинь.

Но сладкий миг оказался совсем не сладким. И уж точно не романтическим. На контрольно-пропускном пункте меня, прямо в подвенечном платье, бесцеремонно обыскал прапорщик. И напрасно Френд возмущался, размахивая временным разрешением на въезд в закрытый город.

А затем я на ватных ногах прошла через вожделенные ворота и ступила свадебной туфелькой на землю обетованную. Я победила! Я была в Краснокрестецке.

После моего ухода из «Бастиона» прошло два года. Я успела закончить музыкальную школу по классу духовых, поступить в университет и расстаться с несколькими мальчиками. Студенческая жизнь так захватила меня, что я не вспоминала не только о Гриндерсе, но и о Маше, которая продолжала учиться на юридическом факультете. Сначала я еще пыталась помириться с ней, но девушка была непреклонна:

— Я не могу быть твоей подругой, Эля, не из-за Грина, не думай. Я тебе его простила и нашу драку тоже.

— Так в чем же дело? Почему мы не можем общаться, пусть не как раньше, но хотя бы изредка встречаться в кофейне?

— Все изменилось, Элюнь… я теперь другая. И тебе со мной общаться не стоит. Еще научу плохому.

Я так и не поняла, что изменилось в Маше, но решила не навязываться, а потом и вовсе забыла о ней. Я наслаждалась новой жизнью, которая стерла из памяти образы Грина, Маши, Йеннифер. С Инеем же сблизилась еще сильнее. Отчасти именно потому, что я перестала общаться с Машей, которую та недолюбливала. Мы обе жили совершенно обычной жизнью двух молодых девчонок — ходили в кино, на концерты в пабы, читали взахлеб и ни к чему особенно не стремились. Казалось, что Шаолинь уже найден, а человек без лица навсегда ушел в прошлое.

Лишь иногда мне становилось немного не по себе. Когда играла на флейте в Заповедном лесу, любуясь Двойными горами. Тогда я чувствовала на своих плечах чей-то настороженный взгляд. А иногда и видела силуэты. И это было моей тайной, такой же, как умение раздвигать границы светлых зон. Лишь Иней могла бы мне поверить, потому что слышала зов мертвых из Веренского водохранилища. Делиться с кем-либо еще не имело смысла. Такие уж люди в нашем городе — равнодушные к потустороннему. А иначе просто с ума сойдешь, если станешь обращать внимание на разные странности.

Я делала все возможное, чтобы забыть прошлое. И просто жить.

А потом я встретила Грина в автобусе. И поняла, что лишь обманывала себя. Мне никогда не вычеркнуть из памяти этого загадочного человека. За два года Гриндерс почти не изменился, только стал еще шире в плечах. Казалось, не узнает он во мне робкую семнадцатилетнюю девочку, подкладывающую ему подарки и любовные письма. Слабую и неуклюжую. Ту, которую привел к поутри на Двойные горы. Ту, которую он ударил из всех сил в одно жаркое лето. Я изменилась довольно сильно — сделала дреды, похудела на восемь килограммов и даже немного подросла.

Два года я стремилась извинить Гриндерса, оправдать его поступки. И почти уже не испытывала ненависти или обиды. Но не учла: простить можно лишь того, кто искренне просит прощения. Боюсь, бывший ролевик не испытывал никакой вины. И даже не знал, что был моей первой любовью.

Поэтому, когда я увидела Грина, мое сердце замерло, но не от любви. А от неудовлетворенного честолюбия. Я подумала, что не добилась ничего в этой жизни. Я так и не научилась фехтовать и не стала воином, а значит, не была достойна своего рыцаря. И я снова ощутила себя слабой и неуклюжей, но теперь знала, чего хочу: научиться фехтовать. Вот тогда можно было прийти и плюнуть ему в лицо. Или броситься на шею.

Сидя на противоположном конце автобуса, Грин не видел меня. Я решила тихонько выйти в среднюю дверь и сбежать.

И тут я на секунду прикрыла глаза. И сквозь опущенные ресницы ясно увидела приближающийся белый контур. Через минуту мы плавно впишемся в светлую зону… Вот и церковь мерцает серебристо-фиолетовым! Нет! Я не хочу смотреть на Гриндерса с идиотской улыбочкой. Не хочу, чтобы на считанные минуты лучшие стороны моей личности вышли на поверхность. Не хочу поддаваться Свету, потому что только злость меня и хранит…

Остановка. Я бросаюсь к двери, расталкивая пассажиров. И… со всего размаха грохаюсь на пол с высоты своих десятисантиметровых каблуков. Нет! Падаю как всегда прямо на спину. Удивительно, что позвоночник после такого еще цел. Да, да, я по-прежнему являю собой образец неуклюжести. Хочется кричать и плакать одновременно.

Я лежу на грязном полу старенького ПАЗа, сжимая кулаки от злости. Но тут мы все-таки входим в пространство светлой зоны. Гримаса ненависти на моем лице сменяется выражением любви ко всему миру.

Я лежу и улыбаюсь, потому что жизнь кажется полной чудес. И даже не удивляюсь, когда Грин подает мне руку и помогает подняться.

— Это стало моей работой — спасать падающих девушек. Каблук не сломала, о прекрасная Элиза?

Я мотаю головой. У меня есть минута, всего минута до окончания светлой зоны. И я бросаюсь на шею Гриндерсу, судорожно выдыхая слова:

— Не бросай меня никогда. Я без тебя схожу с ума. Теряю девочку с флейтой.

— Никогда…

Светлая зона всегда заканчивается так скоро… И вот мы снова в Верене — обычном городе Средней России. Я отшатываюсь от бывшего тренера и смотрю на него с деланным отвращением.

— Эля, надо поговорить. Я должен сказать тебе правду о поутри. И о нас.

— Какую правду? О том, что ты избил девушку, почти подростка?

— Выбора не было. Поутри бы нас всех прикончили, если бы ты открыла рот. Как убили Елену.

— Да пошел ты, красавчик.

Безумно хотелось ударить его по щеке. Влепить изящную пощечину, доказать, что изменилась не только внешне. Теперь никто не сможет втянуть меня в свои интриги. Но я молча развернулась и вышла из автобуса, вцепившись в поручни изо всех сил. Не хватало только еще раз упасть.

Я стояла на остановке всего в двадцати метрах от светлой зоны и прерывисто дышала, закусив нижнюю губу до крови. Тогда я и решила стать воином.

«Бастион» был не единственным клубом реконструкции. В нашем городе воссоздавали несколько эпох, учили шить, биться на мечах и просто драться врукопашную. Передо мной были открыты все двери.

И я выбрала «Эскалибур», славящийся на всю Россию своей школой фехтования. Хотя один из старых знакомых дал хорошую рекомендацию, клуб встретил меня не слишком приветливо. Щиты на стенах смотрелись угрожающе, шлемы вызывали дрожь, а хмурые лица ребят наводили тоску. Я натянуто улыбнулась, и в ответ получила такие же неуверенные улыбки.

— А у вас красиво, лучше, чем в «Бастионе», — сказала я, чтобы не молчать.

Мои новые знакомые сразу оживились. Начались расспросы: долго ли я занималась в «Бастионе», есть ли ролевой опыт, какой период истории мне интересен. Особенно их интересовало, умею ли я шить. Узнав, что немного могу, ребята заметно расслабились. Девушки принесли альбомы, я вежливо улыбалась, рассматривая их костюмы. Реконструкция меня мало интересовала. После просмотра альбомов и двух чашек чая, я, наконец, призналась, зачем пришла:

— Мне бы хотелось научиться фехтовать.

Эти простые слова произвели огромное впечатление: на меня посмотрели чуть ли не с отвращением. Чайная ложка выпала из рук Тора, руководителя клуба.

— На мечах? — глупо спросил он.

Я с трудом удержалась от улыбки.

— Но зачем это такой изящной девушке?

— Я хочу научиться драться.

— Но зачем? Вокруг столько прекрасных бойцов, готовых защитить красавицу, — он указал рукой на реконструкторов.

— Я хочу научиться драться, — упрямо повторила я.

— Мы не берем девушек, тем более таких привлекательных и женственных, — ответил Тор, еще пытаясь казаться любезным. — Но ты можешь остаться с нами. Подберешь себе эпоху, найдешь источники и начнешь шить костюм. Если поторопишься, успеешь на фестиваль. Но вот дреды выглядят не исторично, придется убрать под платок.

От злости я покраснела. Видит меня впервые, а уже командовать начал. Дреды не угодили…

— Извините, но я создана для того, чтобы держать в руках меч, а не иглу.

— Что ж, нам не о чем больше разговаривать. Но помни, реконструкция ждет тебя.

Неожиданно мне стало горько и обидно. Я поняла, что сильнее всего на свете хочу заниматься боевыми искусствами. Просто доказать себе, что могу. Что я — нечто большее, чем хорошенькая девочка с дредами и флейтой.

И я заплакала в голос, скуля, как раненый зверь. И побежала по гулким коридорам «Эскалибура». Надо сказать, что клуб находился в подвале старинного дома начала XIX века, что как нельзя лучше подходит для подобного объединения. Но об архитектуре нашего города расскажу в другой раз, а пока я бежала, на ходу утирая слезы. Вдруг меня окликнули:

— Эля, подожди… Эля, не плачь. Ты же сильная девочка. И я помогу тебе.

Эти слова я уже от кого-то слышала, и почему меня все считают сильной, если я слабая и ранимая?

— Не плачь, — продолжал Тор, — хочешь боя, будет тебе бой, но не на мечах. Как ты смотришь на то, чтобы заняться рукопашкой?

Мои слезы сразу высохли:

— Спрашиваешь… А где?

— В клубе «Радомир». Что ты знаешь о славяно-горицкой борьбе?

— Что это?

— Ладно. Система Кадочникова?

Я растерянно улыбнулась и пожала плечами.

— Свиля? Радогора? Перун-дан? Хоть что-то тебе знакомо?

— Ты вообще по-русски говоришь?

— Более чем. На старославянском. Тяжелый случай, — вздохнул эскалибурец. — Может, все-таки подумаешь о нашем клубе?

— Идти в кружок кройки и шитья? Всегда мечтала о таком счастье.

— Глупая, — Тор дернулся, как от удара, — ты создана для реконструкции.

Но через несколько минут он уже улыбался.

— Ладно, не обижайся. Я же хочу тебе только добра. Приходи в «Радомир» в среду. Он находится в спортзале школы имени Трех Первых Поселенцев. Остановка «Улица Подгорная». Форму не забудь. И не вздумай рыдать, когда тебе поставят синяк.

Мой новый клуб был совсем не похож на «Бастион» или «Эскалибур» — сундуки, щиты, знамя в углу, непонятные люди в доспехах. Обычный спортзал в заурядной школе. Да и ребята не походили на серьезных бастионовцев или пафосных эскалибурцев — спортивные, грубоватые и веселые. Даже слишком веселые — они постоянно травили бородатые анекдоты.

Лишь один улыбался как-то неуверенно — мужчина лет тридцати, одетый в белую вышиванку. Он показался мне совсем некрасивым: худой, небритый, со злыми глазами и изможденным лицом. И все же я обрадовалась, когда узнала, что Бранимир будет моим тренером. Тот смотрел на меня с нескрываемым интересом и даже каким-то радостным удивлением. А потом подошел и прямо спросил, где мог видеть мое лицо. Я пожала плечами, не решаясь признаться, что, скорее всего, в телевизоре, когда журналисты и ученые мучили меня экспериментами со светлыми зонами.

Я приглядывалась к своим новым одноклубникам: одеты они были как попало — кто в славянские рубашки, кто в украинские вышиванки, а кто в обычную спортивную форму. Тридцать человек разных возрастов и национальностей. Их отличала одна черта — грубоватое дружелюбие. А так, рукопашники совсем не были похожи. Накачанный Тор, почти полностью забитый татуировками, худощавый Бранимир, главный тренер — Владимир, с мудрым лицом, смешливый Яр, не выпускавший из рук баскетбольного мяча.

Ах да, все они, за редким исключением, дымили, как паровозы, и часто употребляли алкоголь. Бутылочка пива после тренировки — обычное дело. Покурить травы — да без проблем. Главное, занятия не пропускать. Девушек в клубе было немного — четыре человека, и они мало чем отличались от парней — славянские рубашки скрывали фигуру, а каменные выражения на лицах отпугивали. Среди них выделялась Великоруса — рыжая полненькая девушка. Уж не знаю, каким было ее настоящее имя. В «Радомире», как и во многих других клубах, каждому давали прозвище. Потом Тор мне сказал, что она спала с главным тренером Владимиром.

Другая девушка, Всеслава, чемпионка области по тайскому боксу, спала с другим тренером — Яром, а Злата, моя ровесница, ей тоже было девятнадцать, когда-то встречалась с Бранимиром.

Все это сообщил мне Тор, чтобы я изменила свое решение и занялась реконструкцией. «От судьбы не уйдешь, — говорил он, — реконструкция ждет тебя».

«Ну и люди, — мелькнула мысль, — не клуб славяно-горицкой рукопашки, а дешевый бразильский сериал. Но надо вытерпеть, я же будущий воин».

Впрочем, уже через минуту я забыла обо всех своих терзаниях, потому что услышала такой знакомый высокий голос:

— Всем приветик, а что не начинаете? Ну, лентяи… Лишь бы не тренироваться. Или вы вчера перепили, признавайтесь?

— У нас новенькая девочка. Хочет стать бойцом, — сухо произнес Владимир.

— Да? И не боится нас? — засмеялась Маша и подошла ближе. Сначала мне показалось, что она меня не узнала. Я действительно сильно изменилась. Да и бывшая подруга тоже — исчезла ее подростковая худоба. Передо мной стояла спортивная, здоровая и очень гибкая девушка. Ее рыжие волосы были заплетены в косу, а глаза подведены тушью.

— Это Элиза, познакомься. Будет постигать наше боевое искусство, славянку, — сказал Бранимир.

Жаль, что в тот момент я не увидела, как он пожирает меня глазами. Будто бы хочет запомнить навсегда. Будто бы не верит, что я — это я. А то бы опрометью бросилась бежать из клуба. Но я не могла отвести взгляд от бывшей подруги.

Маша же смотрела на меня так, как будто увидела самого любимого и близкого человека, выздоровевшего после тяжелой болезни.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я, не зная, что сказать. Стараясь погасить желание обнять ее.

— Занимаюсь, вот уже год, — тихо ответила Маша. — Элюшка, родная… Это судьба, и мы не должны идти против нее. Элька, ты стала такой красивой! Я в твоих малахитовых глазах тону. И дреды тебе идут. А как похудела…

— Очень рада тебя видеть, — я была почти искренней.

— За встречу надо выпить! — закричала Всеслава.

— А это идея, — улыбнулась Маша, — может, после тренировки зайдем ко мне? Выпьем пива или, если пожелаешь, вина.

— Почему бы и нет? — я забыла все обиды, и мне захотелось пообщаться со старой знакомой.

— Вот и отлично, Элюнь, посидим, поболтаем, как в былые времена. Адрес помнишь?

— Как же можно забыть твою уютную квартирку с котом и швейной машинкой.

— Вот и замечательно. Я живу там же, ну, встретимся после тренировки. Иди на свою погибель, к великому и ужасному Бранимиру.

Мы размялись, а после началась игра в регби. Я исподтишка наблюдала за своим новым тренером. Он играл ловко и хорошо, и принес не одно очко своей команде. Но в итоге последний мяч забили противники, по правилам они победили. Я играла просто ужасно: не только всем мешала, но и получила мячом по лицу. Пока я смывала кровь с разбитого носа, в голове билась одна мысль «бежать отсюда». Тут ко мне подошел Бранимир и неловко погладил по плечу.

— Как твое лицо? — спросил он.

— Прекрасно, — прошипела я, испытывая огромное желание дать ему по морде.

Но тут тренер опустил голову. И я заметила, какой у него грустный и немного смущенный вид.

— Наверное, ты сейчас уйдешь, — сказал Бранимир.

— Сколько я должна за занятие? — мой голос звучал отстраненно.

— Нисколько, первая тренировка — бесплатно, потому что на вторую обычно не приходят, — мрачно пошутил тренер.

— Я приду.

Перед глазами появилось ухмыляющееся лицо Тора. Было больно, по щекам катились слезы, а во рту стоял металлический привкус крови. И я почувствовала себя просто обязанной доказать свою крутость. Уйти? В кружок кройки и шитья? Променять боксерские перчатки на иглу? Да никогда в жизни!

— В таком случае утри кровь и слезы и пошли учить удары, — жестко сказал мой тренер.

Это меня встряхнуло. Я сделала каменное лицо, подражая девчонкам из нашего клуба, и вошла в зал. На сочувственные вопросы ребят ответила, что все отлично.

Мой учитель всем раздал задания: Машу и Всеславу заставил спарринговаться друг с другом, Великорусу — тренировать удары ногами, остальным — отжиматься, подтягиваться и качать пресс. После занялся мной.

— Прочти в Интернете хоть что-то о славяно-горицкой борьбе и сразу забудь это. Я научу тебя всему, что знаю, но в ответ потребую абсолютного повиновения. Повторяю: абсолютного повиновения! И честности. Даже если я буду спрашивать тебя о том, что не связано с рукопашным боем. О личной жизни и твоих тайнах. И еще, тебе здесь будет не сладко. Ты — слабая физически, но я вижу в тебе потенциал, а главное — злость. Так что бойца мы из тебя сделаем. Ну-ка, сожми кулак.

Я послушалась.

— Не так, забудь, что женщина. Твой кулак должен нести боль. Он должен быть устойчивым. Положи большой палец на остальные четыре. Так. А теперь ударь меня. Что стоишь? Бей!

Я замерла. Я не могла причинить боль человеку, который не сделал ничего плохого. И который был моим тренером. Уже сейчас я чувствовала, что буду уважать его, а может быть, и любить.

— Тебе нужен допинг? — заорал Бранимир. — Тебе по морде дать?

И тут я ударила его, но неуверенно и небольно. В тот момент я совсем забыла, как билась за Гриндерса с Машей и Йен.

— Оставь ее, дружище, — заступилась Маша, — у нее ведь первая тренировка.

— Бей! Еще! Давай! Ты слабачка, да?

— Я… не могу больше. Простите.

— Ну зачем так давить? Со временем всему научится. Не торопи события, брат, — поддержал меня смешливый Яр. Он был невысокого роста, кряжистый и напоминал викинга-гуляку.

— Действительно, — улыбнулся тренер, — не пройдет и месяца, как ты с удовольствием дашь мне с ноги. Но в клубе рукопашного боя надо вести себя агрессивней и жестче. А впрочем, ты неплохая девчонка, и со временем у тебя все получится. Отожмись двадцать раз на кулаках, в свободном режиме покачай пресс, но не меньше ста раз за подход. И главное, потяни шпагат. Хорошая растяжка — основа здоровья.

После этого он отпустил меня:

— Тебе надо отдохнуть и о многом подумать. Твоя жизнь круто изменится. И скорее всего, здесь ты найдешь то, что ищешь.

У раздевалки меня догнал Тор:

— Тебе не повезло с тренером. Бранимир — очень жестокий. Думаю, у него в жизни несчастье произошло. Озлобился человек.

— Неправда. Он — сильный и справедливый. Настоящий воин.

— Только потому, что ты ему понравилась. Поверь, через месяц он спокойно ударит тебя ногой по голове, а сам будет смеяться и смотреть, как ты плачешь. Лучше бы тебя перевели в группу Яра, вот он — классный мужик.

Наш разговор прервала Маша:

— Друг, извини, но я забираю Элю… Мы с ней сто лет не виделись! Элюшка, поехали скорее, а то не успеем наговориться.

Квартира Маши изменилась. Не внешне. Скорее поменялся дух жилища. Из гармоничной и уютной обстановка стала противоречивой и угрожающей. Но и Маша уже не была прежней девочкой из «Бастиона». Ее кот Экзорцист испугался меня и залез под диван. Розовый кукольный дом и старенькая швейная машинка стояли на том же месте. К книгам Пратчетта и Мартина прибавилась литература о холодном оружии и самообороне.

Вызвала тревогу довольно большая коллекция ножей, которой раньше не было. «У Бранимира заразилась, — пояснила Маша, — я была его девушкой. Правда, больше двух месяцев не выдержала».

— Но зачем тебе ножи?

— Я вышла на тропу войны.

— С кем?

— С жизнью.

— Давай лучше выпьем, — мне стало неожиданно грустно.

Мы выпили. Потом еще.

— Эля, я теперь бисексуалка. И больше интересуюсь женщинами, — резко сказала Маша.

Я молчала, не зная, что сказать. И лишь смотрела на несколько портретов девушек над ее кроватью. Русоволосых девушек с зелеными глазами.

— Я стала такой после того, как столкнулась с жестокостью мужчин. Помнишь Грина? А Хадсона?

— Я не вспоминаю их. У меня другая жизнь.

— А я помню. Помню, как красивый Гриндерс ударил меня так, что я не могла встать. Помню, как сильный Хадсон пытался тебя изнасиловать. Помню, как Бранимир… Ну, это неважно… Я решила оградить себя от мужчин — от этих жестоких самцов, которых не интересует ничего, кроме войны. Которые думают, что раз грядет апокалипсис, то можно перестать быть человеком. Я встречаюсь с девушками, не потому, что мне нравится с ними спать, а потому что ненавижу мужчин. За их грязные интриги, за предательство и равнодушие. Не могу рассказать всего, но поверь, что тогда я отчаянно пыталась защитить тебя. Вымолить, выпросить время, чтобы ты повзрослела и вошла в силу.

Я заплакала, сначала тихо, потом все сильнее.

— Маша, прости меня… Прости. Я люблю тебя и всегда любила. Больше всех. Даже Инея, которую знаю с детства. Ты — мой единственный настоящий друг.

— Я тоже всегда тебя любила. И оберегала от опасности. Но пойми, все только начинается. И мне очень страшно. Так что это к лучшему, что ты научишься постоять за себя. Хотя у нас еще есть несколько лет спокойной жизни.

— Обещаю, что буду тренироваться, что стану самой крутой и сильной. И я хочу снова общаться с тобой.

— Больше я тебя не оставлю, — улыбнулась подруга и пожала мне руку.

На следующей тренировке я наблюдала за Тором и поняла, что он чувствовал себя здесь так же неуютно. Но я была просто новенькой, а он другой крови — реконструктор. Более образованный, более тонкий и мягкий человек. Я кожей чувствовала его молчаливую поддержку. И надежду на общение вне стен клуба.

Я и на этот раз побила все рекорды тупости: в регби мне мячом разбили губу. Я спокойно вытерла кровь рукавом и продолжила играть. Бранимир дружелюбно рассмеялся: ничего, до свадьбы заживет. Я воспользовалась случаем и спросила, есть ли у него дети.

— Нет, — вздохнул тренер, — я еще не женат.

— Сколько же тебе лет?

— Двадцать восемь… ты знаешь, я еще не встретил ту, которая бы разделяла мое увлечение славяно-горицкой борьбой. Но у меня была любимая девушка, рукопашник от Бога. От Перуна. Елена трагически погибла в Заповедном лесу.

— Да ладно, у тебя все еще будет — и любимая, и дети… Родит тебе целый легион бойцов.

Мне было мучительно жаль его.

— Не будет, — холодно сказал Бранимир, — давай лучше тренироваться. Ты знаешь, я решил отказаться от девчонок. Они уже многому научились. Теперь буду обучать только тебя.

— А как же Маша?

— Маша будет тренироваться у Владимира. Она уже многое умеет, а старший тренер может ей дать больше, чем я.

И вот Бранимир начал заниматься только мной, и это, конечно же, показалось странным всему клубу. За что такая честь ничем не примечательной девчонке? Народ начал шептаться. Но Брана не волновало чужое мнение. Прежде всего он решил научить меня постоять за себя. «Свилю и радогору мы оставим на потом. Сначала — самооборона. У меня плохие предчувствия, что скоро она тебе пригодится».

Всю тренировку у Бранимира были широко раскрыты глаза: таких людей он еще не видел. Я не умела ни отжиматься, ни подтягиваться, ни садиться на шпагат. Плохо бегала и не могла запомнить ничего из его объяснений. Но у меня было неоценимое достоинство: податливость и покорность. А еще — упрямство, ведь тогда я мечтала поразить Гриндерса.

Вскоре я немного осмелела: когда тренер показал мне прямой удар, я ударила его в живот так, что он согнулся. Я вся съежилась, ожидая, что он будет ругать меня. Но он неожиданно улыбнулся:

— Эля, ты молодчина. Браво! Тебе надо позволить себе быть собой, выпустить в этот мир свою силу. И свой свет. Тогда ты найдешь свой Шаолинь и поймешь, зачем живешь.

В конце тренировки мы собрались в круг-коловрат — символ Радомира.

— Скоро состоится фестиваль боевых искусств, — сообщил Владимир, — Кто за то, чтобы поучаствовать?

— Мои только за, — ответил ему Яр.

Бранимир пообещал натаскать девчонок.

— Что это за фестиваль? — спросила я.

Тренер охотно объяснил мне:

— Собираются самые разные клубы: айкидоки, ушуисты, самбисты, каратисты, винь чунь, боксеры, бойцы ММА, а также ученики школы «В поисках Шаолиня». И представляют свое боевое искусство.

Например, те, кто занимаются историческим фехтованием, бьются на мечах. Ушуисты и айкидоки показывают свою технику. Каратисты выполняют традиционный норматив — разбивают доску рукой. Самая главная фишка в конце. Называется «калейдоскоп боевых искусств». Каждый клуб выбирает лучших воинов, и те показывают самое совершенное, что умеют. Вершину знаний и умений. Выступление этих лучших должно длиться не более трех минут. В конце мероприятия особо отличившихся награждают грамотами, а затем все бойцы Верены собираются за общим столом. Это так познавательно — пообщаться с ребятами из других клубов. Мы тоже хотим поучаствовать.

— Да, это, наверное, очень интересно, — сказала я, наблюдая за оживившимися радомировцами. Неожиданно они показались мне такими милыми и родными. Решила, что обязательно приду поболеть.

В субботу я ехала в автобусе, предвкушая нечто. Лучшие из лучших на одной сцене. Мотивация и вдохновение для неуклюжей девчонки, мечтающей стать крутым бойцом.

И вдруг я увидела Бранимира, такого грустного и несчастного. Волна жалости окатила меня. Мне мучительно захотелось обнять его. В голове стучала одна мысль: «Согреть бы поцелуем эти губы…» Я тихонько подошла к Бранимира и положила руку ему на плечо.

— Привет. У тебя все хорошо?

Он обернулся. Глаза, обычно жесткие, стали добрыми и мягкими.

— Элюшка… привет. К сожалению, нет. Нас не допустили до участия в фестивале. Придрались к каким-то мелочам. Эля, это просто несправедливо. Мы — лучшие, и… Почему так?

Я почти его не слышала, я думала об одном: «Мне больше не нравится Гриндерс. Я люблю Бранимира. Боже мой, я люблю своего тренера. Это неправильно…Что же я делаю?»

Когда мы приехали в клуб, радомировцы были пьяны до такой степени, что почти без чувств валялись на полу. Особо крепкие еще сидели на полу и без стеснения глушили водку. Я была в шоке: ни «Бастион», ни, думаю, «Эскалибур» такого себе не позволяли.

Впрочем, через полчаса радомировцы немного пришли в себя и стали играть в регби. Лучше бы они этого не делали. Игра проходила в полной темноте, меня все время кто-то обнимал, я хотела думать, что Бранимир.

Окончилось все разбитыми губами и окном.

Терпение Бранимира лопнуло, и он чуть ли не силой выволок меня из зала.

— Пьяные придурки… Накрылась наша тренировка… Ну ладно, ты моя новая ученица, и мне нужно больше о тебе узнать. Приглашаю тебя к себе в гости на пиво.

Я с радостью согласилась.

— Эля! — услышала я мелодичный голос Маши, — не ходи с ним.

— Не бойся, я твою подружку не изнасилую, — усмехнулся тренер. — Меня она как боец интересует.

— Эля, это будет огромной ошибкой. Забудь о нем. Умоляю, найди себе другого парня, только не в этом клубе. Ты красивая… любого выберешь. — Маша говорила быстро, боясь, что я ее не дослушаю.

— Солнышко, не волнуйся. Мы просто хотим пообщаться. Это же мой тренер, — я говорила, не веря самой себе.

— Ты его полюбишь, Эля. Тебе всегда нравились брутальные, сильные мужчины. И ты будешь несчастна из-за его жестокости. И еще…

Я улыбнулась и помахала ей рукой, как два года назад, когда мы с Грином взошли на Двойные горы. Подруга вечно пыталась меня от чего-то уберечь.

Маша ушла, а мы со Бранимиром купили пива. Мне очень понравилось у него дома: много книг, в основном произведения авторов славянского фэнтези — Семеновой, Григорьевой, Карнаухова и Никитина. Но встречалась и литература по боевым искусствам: славяно-горицкой борьбе, ушу, каратэ. На стенах висело холодное оружие. Особенно меня заинтересовала коллекция ножей, о которой я уже слышала от Маши.

Два часа пролетели незаметно. Я тихо радовалась сходству наших увлечений и вкусов, поэтому чувствовала себя еще более раскованно. Бранимир был гостеприимен, и все подливал мне пиво. Затем он вдруг встал на колени и взял мои руки в свои: «Эля, я — твой тренер. Учитель. И мечтаю сделать тебя счастливой как члена клуба, как бойца, как женщину. Доверься мне».

И тогда я рассказала ему свой секрет. То, что утаила от ученых и журналистов. Даже от Маши и Инны. Даже от родителей. Я не только чувствовала границы светлых зон, я умела их раздвигать, расширять! При определенном эмоциональном состоянии, конечно.

Бранимир был поражен и смотрел на меня так странно, как на первой тренировке. Затем пообещал, что не только сделает из меня бойца, но и поможет развить свой талант. Когда-нибудь я, как зонтиком, укрою Верену светлыми зонами. И дам счастье всем жителям без исключения. Пусть каждый найдет свой Шаолинь! Пусть никто не уйдет обиженным.

Я осмелилась на прощание обнять Бранимира, и тот не отстранился.

Весь следующий день, воскресенье, я играла на флейте в Заповедном лесу. Была весна, свежий воздух привел меня в состояние прострации. В девятнадцать лет я впервые полюбила по-настоящему. Детское увлечение Грином — не в счет. Как всегда, я чувствовала на себе чей-то взгляд, но даже на это не обращала внимание.

Прошла неделя, в которую я перестала есть и спать, ходила, как зомби, и оживлялась только по понедельникам, средам и субботам — в дни тренировок. Раньше у меня было много мальчиков— поклонников, но такого, как в ту весну — никогда. Я поняла, что значит сохнуть от любви, когда похудела на несколько килограммов.

И твердо решила: Бранимир будет моим. То, что он тренер, меня не останавливало. Сложно ли соблазнить парня из клуба рукопашников? Для меня было не очень. Я сохранила свою удивительную неуклюжесть, но подростковая пухлость фигуры за два года растаяла без следа. Теперь мое тело было стройным и привлекательным.

На следующую тренировку я надела футболку с таким вырезом, который больше открывал, чем прятал. Перед началом занятий я стала отжиматься перед Бранимиром якобы для разминки, но достигла совсем не того результата, какого желала. На меня пялились, обливаясь слюной, почти все радомировцы, но только не мой тренер. Бранимир потирал кисти рук, оставаясь совершенно равнодушным. Ко мне подошел Владимир и сказал:

— Эля, у тебя просто офигенная грудь, защищай ее, не хотелось бы, чтобы по ней ударили ногой. Красивая ты девчонка, но без тормозов.

И в этом высказывании весь «Радомир» — безбашенный, сумасшедший, но такой искренний и дружный клуб. Лишь Тор чувствовал себя в нем чужим, и то потому что отдал свое сердце «Эскалибуру».

Шли дни, я худела и бледнела, страдая от неразделенной любви и метаясь от отчаяния к надежде. Только Иней меня понимала. Уж она-то знала, каково это любить недоступных и равнодушных.

— Забудь про тренировки, — советовала подруга. — Зачем девушке учиться драться?

— А зачем девушке ездить на мотоцикле и шастать по развалинам? — улыбалась я, но хотелось заплакать.

— Он воспринимает тебя только как объект обучения и приложения сил. Садовник же не может любить яблоню. Сломай его восприятие. Уйди из клуба, — повторяла Иней.

— Не могу.

— Почему? Ты так любишь драться?

— Нет, конечно, не люблю. Даже ненавижу. Хоть и не считаю себя пацифисткой, как ты. Но я должна всем доказать, что чего-то стою.

Иней растерянно пожимала плечами. И уходила, заколов надоевшие косы. Иногда она встречалась на лестнице с Машей и одаривала ее подчеркнуто вежливым приветствием. Подруга панически боялась бисексуалок. Однажды Маша из озорства обняла ее и стала целовать. Мы обе хотели вывести из себя эту девушку, постоянно подчеркивающую свой пацифизм. Наконец-то она разозлится и стукнет кого-то из нас.

Но произошло нечто неожиданное. Иней еще крепче прижалась к Маше и начала гладить ее по волосам. Они не могли оторваться друг от друга. А потом я увидела, что Иней плачет. И осознала всю степень ее одиночества.

Инею было уже все равно. Главное, чтоб хоть кто-то обнял. Она устала от одиночества, эта сногсшибательно красивая девушка, похожая одновременно на Сикстинскую мадонну и на Барби. Потому что большинство так и воспринимало ее — как холодную бездушную куклу.

Маша отодвинулась и закрыла лицо, пылающее от стыда. А Иней с блестящими от удовольствия глазами пошла домой. Потом у нас состоялась долгая беседа с Машей.

— Ты совсем с ума сошла? Иней — моя подруга детства. И не позволю тебе…

— Что не позволишь? Сделать ее счастливой?

— Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Инне парень нужен. Хороший, надежный, ласковый. И желательно, чтоб любил по-настоящему.

Маша положила руки мне на плечи и заглянула в глаза:

— Мне нравится Иней. И она может мне дать то, в чем ты отказываешь.

— Да тебя просто привлекает ее сексуальность. Как и всех. Никто не видит личности Инея, ее доброты, сострадания к людям.

Маша долго молчала. Но потом неохотно сказала, что не станет искать встречи с девушкой.

И она сдержала свое обещание. Да только Иней, обжегшись на связи с фсбшником, хотела доказать всему миру свою толерантность. Почти сразу после их поцелуя она подарила Маше букет желтых хризантем.

— Может, сходим куда-нибудь вместе? — предложила Иней. — Можно втроем. И Элю возьмем с собой.

— Не надо. Тебе не понравится со мной, — тихо ответила Маша. — Давай просто станем встречаться пару раз в неделю, я буду обнимать и целовать тебя. И отдам тебе свое тепло.

Иней согласилась. Она получила то, что хотела. Поцелуи на пешеходном переходе, когда возмущенные водители стучат пальцем в стекло. Поцелуи на чертовом колесе. И ошарашенные взгляды мам с детьми. Поцелуи в секс-шопе. Поцелуи в кино на последнем ряду. И главное, поцелуи перед Кешей и Гошей.

А однажды Иней пожала Маше руку и тихо сказала «спасибо». Она получила свою дозу нежности и тактильных ощущений. И стала еще красивее. И еще сильнее подавляла людей своей внешностью. Он могла бы получить все, чего захотела, всего лишь распустив волосы. Двухпалобную яхту, звезду с неба, ключи от запретного города Краснокрестецка, ядерную кнопку.

Впрочем, это было уже не важно. Потому что потом она встретила Ерша…

Я по-прежнему не делала никаких успехов на тренировках. Но что-то во мне изменилось: не было больше той робости, которой я отличалась в «Бастионе». Да и не до стеснительности, когда ты стоишь на улице с закрытыми глазами и из последних сил двигаешь границу светлой зоны. Пот градом, голова кружится от напряжения, немного подташнивает. И единственное желание — не упасть в обморок. Зато обожаемый тренер держит тебя за руку.

Я разработала целый план обольщения Бранимира. Мне понадобились все мои актерские способности, но недаром я была участницей ролевой игры. Прошел месяц с тех пор, как я начала занятия славяно-горицкой борьбой, и уже успела выучить несколько ударов и защит. Я упросила своего тренера устроить спарринг.

Мы надели перчатки, щитки на ноги, и началось… Несколько ударов я кое-как отразила, а потом разогревшийся Бранимир вставил мне так, что даже притворяться не пришлось: я упала и свернулась в клубок, плача от боли. Мой тренер всполошился. Он крепко обнял меня и стал гладить по голове. Боль сразу прошла. Я обхватил руками шею Бранимира и поцеловала его прямо на виду у одноклубников. Радомировцы проявили неслыханный такт и даже не стали на нас пялиться.

Бранимир помог мне подняться и, как ни в чем не бывало, стал объяснять технику боев. Я делала вид, что внимательно слушаю, а сама думала о том, как хочу своего тренера. В боевых искусствах много сексуальности. Для того, чтобы выполнить бросок, надо подойти сзади к противнику, вплотную прижаться к нему, вывернуть его кисти и уронить, поддерживая. А потом Бранимир снял рубашку, и я вообще перестала думать о тренировке, почти обнимая его тело.

Прошла еще неделя. Мне стало казаться, что наш поцелуй после спарринга — лишь случайность. Но однажды Бранимир обнял меня: я училась подтягиваться, а вернее просто висела на перекладине, производя смешные движения руками. Наконец, устала, но тут меня обуял страх высоты, я беспомощно барахталась и орала на весь зал.

Подошел тренер и легко снял с перекладины, но вместо того, чтобы отпустить, крепко обнял. Я боялась дышать и не шевелилась. Он обнял меня еще сильнее и сказал:

— Трусишка ты, а не боец. Заяц, заинька… Останься после тренировки.

Стоит ли говорить, что я едва выдержала время до конца занятий. А потом парень взял меня за руку, и мы пошли через мост. Я смотрела на реку и оттягивала, в то же время желая, наш разговор. Наконец, Бранимир сказал:

— Эля…Что же мы делаем, я — твой тренер, а ты — моя ученица. Мы не можем быть вместе, это неестественно и противозаконно.

— О чем ты? — воскликнула я. — Владимир и Яр переспали с половиной девушек из нашего клуба. И никто их не осуждает.

— Эля, ты не понимаешь… Есть секс, а есть — любовь. И бойцы не могут друг друга любить, мы можем быть товарищами, можем спать друг с другом — и только.

— Меня не волнует эта двойная мораль. Я хочу одного: быть с тобой.

— А как же разница в возрасте? Мне уже двадцать восемь, а тебе всего девятнадцать лет. Я — простой тренер, а ты — особенная, одаренная. И однажды изменишь судьбу многих.

— Хватит меня мучить! — я положила руку ему на грудь. Погладила вышивку. — Если ты ничего ко мне не чувствуешь, так и скажи.

— Я тебя люблю. И даже очень. Но мы бойцы… Мы не можем быть вместе… Это неестественно…

— Так пусть у нас будет неестественная, незаконная и неправильная любовь. Пусть весь мир боевых искусств осудит нас. Пусть… Я готова пойти против всех.

— Хорошо, Эля. Будь по-твоему. — Он надел на мою шею символ коловрата — украшение из кованого железа.

И поцеловал.

Его губы были холодны, как лед.

Я не смогла их согреть.

И тогда я скрестила за спиной пальцы, дав лживую клятву любить Бранимира до конца жизни.

Тот кивнул с серьезным видом:

— Клянусь Тьмой, ты моя перед богами и перед людьми. Клянусь Тьмой, я буду с тобой столько, сколько смогу. Мы расстанемся, или вместе уйдем во Тьму. Перун — свидетель моим словам. Только не пожалей о своем решении, Элиза.

А я не жалела. Мне хотелось плакать, смеяться, петь и ударить его. И не было никого счастливее в тот весенний день.

Наши тренировки продолжались, и Бранимир не давал мне поблажки, гоняя по полной. Груша стала моей лучшей подругой, а пиво — лучшим другом. В клубе постоянно что-то отмечали: то чьи-то именины, то день программиста, то праздник Джеки Чана. Повод выпить находился всегда.

Каждый четверг мы праздновали День Перуна: пили водку, мешая ее с пивом. После этого радомировцам полагалось заняться любовью с женщиной. К их чести скажу, что они никогда не приставали к девушкам из клуба, скорее уж Великоруса, Маша и Всеслава висли на сильных и накачанных парнях.

А после тренировок Бранимир чуть ли не за руку отводил меня к светлым зонам. Мы вставали по разные стороны, я закрывала глаза, поднимала руки ладонями вверх и раздвигала границы. Как это получалось? Я всего лишь представляла серебряный фонтан, который проливается из солнечного сплетения и пробивает линии. Не скажу, что это легко. Но счастливое лицо любимого мужчины искупало все неудобства и мучения.

Меня постоянно тошнило. Я подумала, что беременна и с ужасом сказала об этом своему тренеру. Тот искренне обрадовался. Он мечтал о сыне Бориславе. Но мои подозрения не оправдались. Тошнота была реакцией моего организма на жесткие тренировки и неумеренное употребление алкоголя. А также на бесконечные эксперименты со светлыми зонами. Вовсе не безобидные.

Все в клубе знали о моей связи со Бранимиром, но не все были этому рады.

Однажды перед тренировкой мы сидели на подоконнике и целовались. Вдруг из раздевалки вышел Тор из «Эскалибура». Я сначала даже не обратила на него внимания, так нежно меня обнимал Бранимир.

— Ну что, молодец, — сказал Тор, — спать со своим тренером — это вполне в традициях «Радомира». А я-то думал, что ты не такая, как они…

— А ты? — закричала я. — Чем ты лучше меня? Сам же встречаешься с девушкой из своего клуба.

— Я ее не тренирую, — холодно ответил Тор, — моя любимая ждет меня во время походов, болеет за меня в бугурте и шьет мне стегло.

Я молчала, почему-то чувствуя жгучую зависть и грусть. Меня опять затошнило. Вчера я безуспешно пыталась сдвинуть границу еще на метр, а Бранимир хмурился и поджимал губы.

— Ты спишь со своим тренером, боясь признать, что совсем не умеешь драться, что ты хрупкая и изящная девушка, что тебе нужна забота и защита… И любовь, а не муштра.

— Хватит, — спокойно сказал Бранимир. — Дорогой Тор, если мне понадобится консультация, я обращусь… А пока попрошу не лезть не в свое дело. Эля, пошли тренироваться. Ты же хочешь стать крутым бойцом?

В тот день я была особенно невнимательна и неуклюжа, за что жестоко поплатилась: Бранимир дал мне с ноги так, что у меня помутилось в глазах, и я упала.

Сколько пролежала, не помню. Очнулась я в объятиях у тренера, который нежно гладил меня по лицу.

— Ну что, живая? — спросил он. — Извини, я думал, ты увернешься.

Только тогда до меня дошло, в какой клуб я пришла, чем они тут занимаются и во что вообще ввязалась. Поняла, что на пути к цели, возможно, будут серьезные травмы, самоограничение и выматывающие тренировки. Что здесь занимаются не ради фитнеса или общения. Что напускная удаль и алкоголизм радомировцев — лишь форма защиты от ужаса перед жизнью.

Я должна была развернуться и уйти, как советовал Тор, как просила Маша. Но неожиданно почувствовала искреннее уважение к Бранимиру. Я захотела стать такой, как он — сильной, ловкой, уверенной в себе. И действительно всерьез занялась славяно-горицкой борьбой, читала книги о ней, постепенно проникаясь идеей нашего национального боевого искусства.

Шли дни. Жесткие тренировки и нежные поцелуи после. Бранимир с каждым днем становился мне все ближе. Маша вежливо здоровалась, иногда вставала в спарринг, но продолжить общение не стремилась.

Только однажды я нашла в сумке записку. «Эля, ты совершаешь ошибку. Ты полюбила жестокого, злого человека, порождение нашего несчастного времени. Он устраивает эмоциональные качели, чтобы развить твой талант. Думаешь, из нежных чувств? Вовсе нет. Бранимир использует тебя в своих интересах. И когда ты сделаешь то, что должна, выбросит, как котенка на мороз. Но ты еще можешь все исправить. Еще не поздно остановиться! Есть еще шаг до черты. Ты дорога мне. Твой тайный друг».

Я разорвала записку с болью в сердце.

Наступил июль, макушка лета, на носу был Перун-Дан, наш клубный праздник. Время, когда чествуют главного славянского бога, устраивают ритуальные костры и жгут костры. Я не делала на тренировках особых успехов, скорее наоборот, с трудом понимала, что тренер от меня хочет. Но я стала гораздо крепче физически и даже немного подкачалась. В постели Бранимира я чувствовала себя женщиной, на тренировках — бойцом, а на границах светлых зон — волшебницей и юным гением. И это давало мне сил жить и оставаться в «Радомире».

Меня особо не волновало, что думают одноклубники по поводу того, что я сплю с собственным тренером, впрочем, я со всеми была в хороших отношениях. Лишь иногда ловила себя на мысли, что чувствую себя чужой этим людям, которые посвящали все свои силы изучению Древней Руси и овладению национальным боевым искусством. Вот оно, истинное лицо нашей вырождающейся молодежи: ультрапатриотизм и стремление к самосовершенствованию, возведенное в крайнюю степень. А также страх перед жизнью и необходимостью взрослеть. Кулачный бой и молитва славянским богам куда интереснее, чем работа в офисе, ипотека и женитьба.

Настал Перун-Дан, веселый праздник Перуна, который я так долго ждала хотя бы потому, что в лесу не было никаких светлых зон. И можно было радоваться жизни без этого искусственного наркотика.

Палатки, костры, церемонии и бои… Я была счастлива. Все ребята, в том числе и Бранимир, надели славянские рубахи и, обходя посолонь костер, стали призывать Перуна, чтобы он благословил наше торжество. После пустили по кругу братину с ритуальным пивом. Когда очередь дошла до меня, я остро ощутила свое единение с клубом.

Мой «Радомир»! Мой клуб славяно-горицкой борьбы. Я наконец-то поняла всю ценность наших тренировок. И их объединяющую силу. Дрожащими руками я передала братину Яру. Эмоции захлестнули, и я крепко обняла всех радомировцев, которые тепло хлопали меня по спине и шептали на ухо добрые слова. Мой дорогой любимый клуб! В эту минуту я готова была отдать за него душу.

Потом начались поединки. Я болела за Бранимира, сильного и ловкого парня, который умел думать в бою. Ребята бились на кулаках, двигаясь с изяществом животного. Крепкие, надежные, они напоминали столетние дубы. Я так хотела поучаствовать в русском кулачном бою. Но понимала, что пройдут месяцы тяжелых тренировок, прежде чем смогу достойно выступить.

А потом они пошли стенка на стенку, и Бранимиру разбили нос. Но он лишь небрежно улыбался, вытирая кровь. А я так им восхищалась, что была готова зализывать его раны. Но потом мной овладели другие мысли. Я очень хотела доказать ребятам, что ничуть не хуже их и вполне способна стать крутым бойцом.

Бранимир нежно обнял меня за талию и сказал: «Ладушка моя… Наверное, я плохой человек, раз так мучаю тебя. Заставляю драться и двигать светлые зоны. Но однажды ты пройдешь по Верене в ясный майский день, и скажешь мне спасибо». Я затрепетала от счастья и забыла обо всем. Мы пошли в палатку. И славянская богиня Леля тихо засмеялась в тот момент.

Когда мы закончили, уже наступил вечер. Ребята с гоготом водили хороводы и прыгали через костер. Я потащила туда своего тренера и, забыв про свою неуклюжесть, ловко перемахнула через пылающее огневище. Даже успела загадать желание: выйти замуж за Бранимира. Я ничего не боялась, ведь любимый крепко держал меня за руку.

Мы много пили, я была уже совсем пьяна, когда зачем-то побрела искать папоротник. В тот год Перун-Дан совпал с ночью Ивана Купалы.

Я зашла уже далеко в лес, когда увидела одного из тренеров — Яра. Он сидел на бревне, обхватив голову руками. Я подумала, что ему плохо и подошла поближе. Уже говорила, что Яр не был красив, но обладал мужской привлекательностью, которая так нравится женщинам. Высокий, где-то около двух метров, широкоплечий, с квадратной физиономией — он походил на русского былинного богатыря.

Однажды я зачем-то зашла в тренерскую раздевалку. Вроде бы хотела взять мяч. И увидела такое, что смущенно застыла на пороге. Яр целовал Машу. Раздетую по пояс. Точеная ручка девушки скользила по его широкой спине. На меня напал ступор, и я не шевелилась. Яр спокойно расстегнул джинсы и сказал:

— Эля, ты зачем здесь? Бери, что надо и уходи. Или ты хочешь стать третьей?

— Мяч, — пролепетала я. Яр оторвался от Маши и подал мне мяч. Я прижала его к груди и хотела уходить от греха подальше, но Яр провел рукой по моему лицу, и я застыла.

— Маленькая… Эля…

— Руки убрал от нее, — прошипела Маша, — она спит со Бранимиром, если ты забыл.

Я не стала ждать продолжения, змеей выскользнула из тренерской. Через полчаса начались занятия. Подруга смотрела на меня и улыбалась с выражением сытой кошки. Мне ужасно хотелось показать ей язык. Девочки ей нравятся. Как же…

И вот Яр сидел на бревне, обхватив лицо руками. Я присела рядом:

— Ты меня слышишь? С тобой все хорошо? Перебрал с медовухой?

Яр поднял на меня лицо, а я с ужасом отшатнулась: оно было залито слезами!

— Эля… Элюня, — простонал он, — тошно мне, потому что нет красоты.

— Какой красоты?

— В боевом искусстве нет красоты, — тихо сказал Яр, — и от этого мне так тошно. Да и просто… нет в мире красоты.

— Яр, тебе больше не надо пить, — прошептала я и потянула его за руку, чтобы отвести к ребятам.

— Дура! — Яр в бешенстве сжал мою руку, — ты такая же, как они, и тебе на все наплевать! — Но через минуту он немного успокоился. — Ты еще маленькая, Эля, и не понимаешь, как тошно жить без красоты. Скажешь про светлые зоны и церкви с серебряными куполами? Так они не для красоты, девочка, не для красоты! Они от поутри защищают, Хранителей Снов и Равновесия. Если бы не три первопоселенца, давно бы нас вынесли лукавые гномы… И не было бы никакой Верены, странноватого городка в Средней России. А без нее жизнь вообще не имеет смысла.

Я ничего не понимала и сочла его слова пьяным бредом. Но нутром чувствовала, что надо делать. Я крепко обняла Яра. Мы просидели так долго. Может быть, около часа. Потом, через несколько лет, я пойму его. И про красоту, и про светлые зоны, и поутри. Но будет уже поздно.

Перун-Дан… В этот вечер мы восхваляли Перуна, и я чувствовала себя настоящим воином. Яр просил бога войны дать нам силу и умение, понимание всей сути боевого искусства.

Я внимательно слушала его монотонные напевы, и на секунду мне показалось, что Перун так же реален, как Маша, Яр или Бранимир.

Древние боги ожили в ту ночь для меня. И мои губы шептали слова молитвы. Но в ту ночь я еще была женщиной, испуганной девчонкой с флейтой, а вовсе не воином.

Я просила защиты у богов: «Перуне, благослови, Перуне, защити». И тогда над нами действительно витал лик Громовержца. Я чувствовала неразрывное единство со своим клубом.

И я любила от всей души одного из них. Я поняла тогда, в праздник Перуна, что хочу быть с ним всегда. Может быть, всю жизнь. Я смотрела на него и думала, что подарю ему двух мальчиков и красавицу-дочку, что мы еще долгие годы будем вместе прыгать через костер, чествовать Перуна и водить хороводы. Что мы всегда будем любить друг друга.

И я пойду с ним в бой. Я обязательно стану хорошим воином ради него, ради моего Бранимира. Я прижалась к груди моего любимого, родного тренера. Погладила вышивку на его славянской рубашке и осознала, что перегрызу за него горло врагу. Что убью даже поутри ради его улыбки.

Я думала тогда и о Торе — он был другим, он не хотел дружить ни с кем в клубе. Реконструктор всегда был один. Но я не жалела его. Тор сделал свой выбор — отдал сердце «Эскалибуру», в «Радомире» его интересовали только тренировки как таковые. И все же я не понимала этого грустного парня, почему он не такой дружелюбный и бесшабашный, как радомировцы.

На тренировках я исподтишка наблюдала за его движениями — точными, быстрыми, сильными. Защита реконструктора всегда была на высоте. Но вот атаки и броски ему не давались. И от этого он мне еще больше нравился, мне казалось, что Тор такой же неловкий и неуклюжий, как и я.

Волшебная Перунова ночь должна была сблизить нас с Бранимиром.

Но этого не произошло.

Казалось, будто мы достигли предела своей любви — вернее, он достиг, а не я. Я продолжала привязываться к своему тренеру, находя в нем все новые качества.

Наши отношения изменились. Бранимир стал грубым и холодным. Особенно это проявлялось на тренировках, он ругал меня при всех за мою неуклюжесть. Я обижалась, завидовала другим и ненавидела себя. Как же я мечтала стать воином! Стать сильной, ловкой, быстрой.

А тренер уже не стеснялся в выражениях. После Перуновой ночи он понял, что я никуда от него не денусь. Нет, конечно, Бранимир меня не бил. Он просто методично меня унижал и внушал, что я — непроходимая дура. И что не заслуживаю своего дара. Что умение чувствовать и раздвигать светлые зоны должно было достаться другому человеку — хотя бы Маше или, например, его мертвой любимой — Елене. Далее шли пространные хвалебные речи в адрес погибшей девушки. Вот она-то была выдающимся воином. А также умной, отважной и привлекательной.

Почти каждая наша тренировка проходила по единому сценарию — после общей разминки и игры в мяч Бранимир объяснял мне удары и приемы. Если я что-то не понимала, он сразу начинал орать. От крика я еще больше зажималась. Оно обзывал меня, ругал, а потом выгонял с тренировки.

Еще хуже дело обстояло со светлыми зонами. Иногда я не могла сдвинуть их даже на пару сантиметров. Наверное, потому что во мне было слишком мало внутреннего света. И это бесило парня куда сильнее, чем мои неудачи в бою.

Изредка Бранимир бывал в хорошем настроении и доходчиво объяснял азы боевых искусств. Тогда я кое-что понимала. А затем легко расширяла зоны на несколько метров. После Бранимир нежно обнимал меня и говорил, что хотел бы жениться и продолжить свой род.

А я мечтала только об одном — стать воином. Я готова была продать свою душу и тело за боевые способности. Но проходили месяцы тренировок — и ничего не менялась. Я оставалась слабенькой, неуклюжей девочкой с плохой координацией.

Маша сочувствовала мне и советовала уйти от Бранимира, но остаться в клубе. Яр, наоборот, уговаривал бросить тренировки, чтобы сохранить женственность. Тогда, может, и Бранимир начнет смотреть по-другому.

Больше всего я боялась, что мой тренер перестанет орать и начнет меня бить. Это невозможно вынести.

Я бы дала ему сдачи. Ему. Своему любимому.

И он выгнал бы меня из клуба навсегда.

Постепенно, сама того не замечая, я стала ненавидеть своего Бранимира и бояться тренировок.

Я превратилась в озлобленного и забитого зверька. А тренер хотел результатов — и не было дня, в который он не напомнил бы мне о моей неуклюжести и о том, что скоро я пропью свой талант видеть светлые зоны.

Почти каждую тренировку я рыдала в раздевалке. И кричала, что взорву ко всем чертям церкви с серебряными куполами, потому что они не дают мне быть счастливой. Потому что они всего лишь наркотик для ума и чувств.

Радомировцы не вмешивались — тренер был для них незыблемым авторитетом. Только Маша приходила, присносила воды и успокаивала.

Я оживлялась только в спаррингах. Билась я с огромным удовольствием. Даже Бранимир хвалил меня за смелость, граничившую с безбашенностью. И тогда просыпалась робкая надежда: а вдруг и вправду стану воином. И мой славянский рукопашник будет относиться ко мне теплее. Или даже полюбит. Я наивно полагала, что любят за что-то. За результат. И мне хотелось заслужить любовь Бранимира, став воином.

Бранимир и сам хотел сделать из меня крутого бойца, руководствуясь соображениями, о которых вслух не говорил. Он был садовником, а я — деревцем. Деревце надо поливать, поэтому тренер поливал меня бранью, унижениями и оскорблениями. Если я что-то делала неправильно, он заставлял меня по-пластунски ползать. Утверждал, что грядет война, и это умение пригодится.

Но какая война, с кем? Бранимир не отвечал. И я ползала по залу, собирая на себя пыль и грязь. Ребята сочувственно оглядывались, но молчали.

Я всегда, стиснув зубы, выполняла любые его команды. Даже самые странные и абсурдные. Я мечтала, я верила в то, что стану воином.

Эта вера давала мне силы идти на ненавистные тренировки. Но однажды моя ненависть вырвалась наружу. На одной из тренировок Бранимир заявил, что не дотронется до меня, не поцелует и не обнимает до тех пор, пока я не научусь делать сальто и стоять на руках.

Ребята недоуменно переглядывались, некоторые даже с осуждением шептались. А я от злости чуть не бросилась на тренера с кулаками. Огромным усилием воли я овладела собой и спокойным тоном послала его к черту. Бранимир на это ответил, что я могу валить из клуба. Кроме того, он заявил, что не хочет неуклюжую девицу, которая даже не умеет делать сальто:

— А вот Елена умела. И на шпагат садилась. Да и вообще была замечательным человеком. Я готовлю из тебя воина. Мечтаю, чтобы ты отомстила за ее смерть!

— Да иди ты к поутри со своей Еленой…

Взбешенная, готовая провалиться сквозь землю, я выбежала на улицу. Бранимир бежал за мной, но я не останавливалась. Так мы добрались до моста через реку Стейчу.

— Я ненавижу тебя! — закричала я. — Я желаю тебе смерти! Будь ты проклят.

Бранимир со спокойной усмешкой смотрел на меня.

— Желаю тебе провалиться в преисподнюю к псоглавцам. И пусть они вытрясут из тебя гнилую душонку.

Парень не шевелился.

— Давай, давай, позлись. А потом придвинь сюда Стейчевскую светлую зону. Всего каких-то пятьдесят метров.

— Да пошел ты! Ментальный наркоман.

Бран улыбнулся и развел руками.

Но потом я крикнула:

— Я больше не люблю тебя!

Это оказало неожиданное действие.

— Что ты сказала тварь? — закричал Бранимир и крепко схватил меня за талию, наклонил вниз, через перила моста… Хорошо так наклонил. Перед глазами запрыгали мушки.

Еще чуть-чуть и я полечу в холодную воду.

И все бы закончилось.

Сначала я сопротивлялась, пыталась защититься. А потом подумала: «Зачем? Зачем мне жить без его любви? И воином не стала». Я расслабилась и покорилась. Бранимир удручающе медленно толкал меня к смерти. Но упорно, преодолевая сантиметр за сантиметром.

Вдруг меня втащили одним мощным рывком! Какой-то парень в зеленоватом плаще с капюшоном, смутно знакомый. Я недоуменно смотрела на своего спасителя.

— Ты что, чувак, с ума сошел? Ты же ее чуть не убил! — и он ударил Бранимира кулаком по лицу. Тот не увернулся, и по его лицу потекла струйка крови. Тренер спокойно взял меня за руку, и мы вернулись в клуб.

И вдруг я зарыдала так горько, что ко мне сбежались все радомировцы. Так я еще не плакала. Ребята обступили меня и с беспокойством заглядывали мне в глаза. Бранимир попытался обнять меня, но я его оттолкнула. Тогда он отошел.

Лишь Яр смог заставить меня встать и отвел в тренерскую. Налил чаю с душицей.

— Этот подонок совсем с ума сошел. Чуть меня не прикончил. Хотел бросить в реку!

Яр покачал головой:

— Что ты, что ты, Бранимир никогда бы не убил кого-либо. Он — не самый плохой человек, пусть и одержимый определенными идеями. Мне кажется, после смерти Елены у Брана развилась мания преследования. Боится, что на тебя нападет маньяк или грабитель, а его рядом не окажется. Вот и тренирует всеми силами. Ленку он не смог уберечь… И винит себя, уверен. Я понимаю, как тебе тяжело. Но пойми и ты: Бранимир тебя искренне любит. Пусть и несколько неестественной любовью. И так же искренне хочет научить славяно-горицкой борьбе. Пусть его методы жестоки, но он желает тебе добра. Помирись с ним. Надо только чуть-чуть потерпеть. Ты сильная, справишься…

Я последовала его совету, и целых две недели была счастлива.

Бранимир был на удивление лаковым и внимательным, и даже почти не орал на меня на тренировке. И от этого луча солнца я смеялась и была самой счастливой.

Тренер сдержал свое обещание и избегал любых прикосновений. Иногда он бывал очень принципиален. Но я этого даже не заметила, так была довольна его добротой и хорошим настроением.

Но вскоре я поняла, насколько зыбки эти изменения. Я не смогла сделать акробатическое упражнение «крест», и Бранимир мне этого не простил. Он снова начал унижать и оскорблять. Я отвечала ему тем же.

Я становилась такой же жестокой, как и он.

— Тупица! — кричал тренер.

— Урод! — отвечала ему я.

— Неуклюжая корова!

— Горе— тренеришка! Это ты не способен ничему научить. Не отомщу я за твою Елену. Ха-ха!

— Стерва, по больному бьешь…

Ребята вздрагивали от нашего крика, но молчали. Он постоянно твердил мне, что я ничего не добьюсь в боевых искусствах, а я назло ему мечтала о воинской славе. Я была готова на все даже ради посредственных успехов. Но не было и их.

Умом я понимала, что Бранимир — не враг. Что он искренне хочет передать боевые знания и навыки. Что сам верит в действенность своих методов — крика и унижения. Но все мое существо бунтовало против его жестокости, я возненавидела того, кого так сильно любила.

Владимир и Яр были другими. Они никогда не унижали своих учеников, относились к ним как к своим младшим братьям и сестрам, недаром «Радомир» славился своей теплой атмосферой.

Но однажды я не выдержала. Я решила расстаться с Бранимиром и уйти из клуба. Тренер спокойно выслушал, скрестив руки на груди. И сказал, что мои слова будут иметь цену только в светлой зоне.

Но, замирая от экстаза рядом с серебряной церковью, я не смогла их повторить.

— Тебе нужны эти тренировки, — негромко проговорил Бранимир. Его пальцы дрожали от наслаждения. — Без бойцовских навыков и без моей помощи ты никогда не разовьешь свой дар. Так и останешься убогой аномалией. Надо идти дальше. Ты должна стать воином, должна растянуть купол добра и света над Вереной. Помни, я тебя люблю. И буду любить.

Я кивнула и согласилась. Да только скоро нечего будет отдавать людям, потому что во мне самой с каждым днем оставалось все меньше света и добра. Бранимир выжигал их каленым железом презрения.

Шли месяцы. Я становилась все более озлобленной. Мне нравилась рисовать Бранимира и втыкать в него иголки. Я стала часто болеть и пропускать занятия. А светлые зоны высасывали последние силы. Тренер на меня кричал, но я пропускала его ругань мимо ушей.

Нет, он не был зверем, не думайте! Иногда он меня ласкал, дарил подарки, водил по кофейням. Я воспринимала эти знаки внимания с неподдельным недоумением, что расстраивало Бранимира.

— Ну почему ты меня боишься? — спрашивал он. — Я же тебя люблю…

Я тоже его сильно любила, со всей страстью девятнадцати лет. Удивительно, как же можно ненавидеть человека и обожать его до безумия? Да и вечные тайны стояли между нами. Я оберегала свои чувства и пыталась убедить Бранимира перестать меня мучить на тренировках. А также устроить перерыв в работе над светлыми зонами. Он оставался глух.

Но может быть, все бы еще обошлось. Может, я бы развила свой талант и стала плохоньким, но рукопашником. Если б не она. Подружка Сталкер, так все называли новую девушку. А каково было ее реальное имя — бог весть. Сначала я даже не сразу ее заметила. Спасибо Маше, обратила мое внимание:

— Далеко пойдет. Смотри, как двигается.

Это была совершенно обычная с виду девушка, не очень-то высокая и крепкая. По-своему даже привлекательная. Немного азиатская внешность: высокие скулы, две тугие черные косы, которые заплетались исключительно для тренировки. Но в глазах ее светилось неистовое желание стать лучшей. Сначала бойцовский талант Подружки не заметил никто, кроме Маши. Даже опытный тренер Владимир сухо сказал: «Как пришла, так и уйдет. Мало ли их было в „Радомире“». Но уже через две недели Яр ткнул его в бок:

— А девчонка-то необычная.

— Еще какая! Самородок. Уже встает в спарринги, и главное, умеет думать во время боя. А это ценнейшее качество.

Подружка Сталкер действительно была не по годам умна. Видимо, автостоп и урбантрип заставляют взрослеть быстрее. Как-то она подошла ко мне после тренировки и предложила прогуляться.

— Я иду домой с Бранимиром.

— О, нет, он еще останется. Хочет шпагат потянуть.

— Тогда с Машей.

— Она уже ушла. Я тебе не нравлюсь, да?

Мне потребовалась вся выдержка, чтобы взглянуть в ее темные глаза.

— Это не так!

— Эля, меня не интересует Бранимир, поверь. Я действительно хочу тренироваться. Не мешай, прошу тебя по-хорошему. Дай мне достичь своей цели.

Я молча развернулась и ушла. Слишком тяжело было с ней разговаривать.

В следующие две недели Подружка Сталкер всеми силами старалась со мной подружиться: страховала, когда играли в мяч, вставала в спарринги, пыталась завести разговор в раздевалке:

— Вообще-то меня Таня зовут. Я уже много лет посещаю заброшенные здания. Особенно тяготею к подземельям и шахтам. Знаю сталкеров практически со всей России. Всеобщая подружка, так сказать.

— И как тебе не страшно ногу сломать в этих развалюхах? — удивлялась Маша.

— Я не могу ее сломать, я — практически неуязвима, — серьезно ответила девушка. — Мне есть ради чего стремиться в заброшенные дома. Ради того, чтобы познать себя. Понять, зачем живу. Найти свой Шаолинь, как бы возвышенно это ни звучало. И там я поняла, что очень хочу драться, стать чемпионом.

— У тебя получится, — поддержала ее Маша.

— Да, получится, — усмехнулась Подружка, — если Эля перестанет меня ненавидеть.

А я подумала о том, что она никогда не станет воином. Только через мой труп.

Закончив одеваться, Подружка Сталкер улыбнулась и протянула мне холщовый мешочек:

— Это воинский талисман. Он принесет тебе силу и удачу в бою. Надеюсь, ты не сделаешь того, о чем потом будешь жалеть.

— Спасибо. Пойдем в зал. Вот-вот тренировка начнется.

То, что Бранимир чем-то недоволен, я заметила сразу. В области сердца зазмеился холодок.

— Привет, — поздоровалась я с тренером. — Что сегодня? Работаем на руки?

— Ты будешь «работать» на руки? Не смеши. Ты ими просто машешь, а не бьешь, и то не всегда в правильном направлении. Ну-ка сними куртку, — приказал Бранимир.

Я повиновалась. И встала прямо перед ним в одной майке.

Пока шел этот разговор, началась разминка. Все наши встали в круг и разогревали мышцы, делая плавные движения. На нас поглядывали искоса. Во взгляде Подружки Сталкер сквозило беспокойство.

— Какая же ты рыхлая. Мышцы — дряблые. Противно смотреть, — сказал он.

— Так мы начнем тренироваться?

— Нет! Пока ты не уяснишь, что полное ничтожество. И будешь слушаться своего тренера. Отжимайся!

Я опять послушалась, тихо мечтая убежать.

Не знаю, как реагировали на это радомировцы. Мне было слишком стыдно поднять на них глаза.

— У Подружки Сталкер получается все, а ты, тупая тварь, ничего не понимаешь, — продолжал Бранимир. — Дай только срок, и эта девочка станет лучшей. Посмотри на себя и на нее. Корова и красавица. Вот с кем бы я хотел оказаться в одной постели.

Я промолчала, но принялась отжиматься с бешеной скоростью. Нелюбимое упражнение доставляло мне неслыханное удовольствие. Я чувствовала себя как-то странно: будто во мне горит огонь, способный сжечь дотла все вокруг.

— Дурища, — сказал Бранимир, — ты даже отжиматься неспособна. — Страшилище несчастное, которое по иронии судьбы наделено особым талантом. Ты не заслуживаешь своего дара, запомни… С удовольствием отдал бы тебя кому-нибудь. Да кто возьмет. А хотя… Хэй, ребятки, кто хочет тренировать Эльку? Можете с ней переспать заодно, это как бонус.

Я молчала, с остервенением отжимаясь от пола.

— Ладно, вставай, — сказал тренер, видя, что не может вывести меня из себя, — сейчас у нас будет спарринг. И не ной, не к лицу это воину.

— Как бы тебе не пришлось ныть, любимый, — тихо сказала я.

Лицо Бранимира вытянулось в удивлении. Но долго поудивляться ему не пришлось, потому что я перестала быть самой собой.

Он шел сзади. Он всегда идет сзади, человек с мешком на голове, отставая лишь на шаг. И если не хочешь испугаться на всю жизнь, надо драться.

И я билась. Как сумасшедшая, не замечая разбитого в кровь лица, я шла как танк на Бранимира. Он бил, не жалея и не делая скидок. Тот самый человек, который хотел сделать меня своей женой, превратил мои ноги в месиво из синяков. Тот человек, который нежно целовал мои губы, сейчас бил их прямым ударом. Если я пропущу хоть один апперкот в живот, неизвестно, смогу ли стать матерью. И я уворачивалась и била, била и уворачивалась, а огонь сжигал меня дотла.

И вдруг Бранимир сдался!!!

— Уберите ее от меня! Уберите от меня эту разбушевавшуюся тварь. Эй! Люди!

Рукопашники не двинулись с места. Тихо… Даже можно услышать собственное дыхание.

Яр подбежал ко мне и обнял за плечи. В его медвежьих объятьях я размякла и зарыдала.

— Люди! Радомировцы! Среди нас — предатель! Эта проститутка (я показала на Подружку Сталкер) спит с моим мужчиной, тренером Бранимиром.

— Да ты с ума сошла, — закричала Таня, — я с ним даже не разговаривала никогда.

Но меня уже несло дальше.

— Потому что вы были знакомы раньше. Ты — ведьма!

Я подошла к ней и так двинула кулаком в живот, что девушка упала.

Прости, Подружка Сталкер! Но я должна сохранить свою любовь, или мне незачем будет жить. Во мне почти не осталось света.

— Чем ты докажешь свое обвинение? — спросил Владимир.

— А разве вам мало моего слова? — я взглянула в глаза старому тренеру. На Подружку Сталкер, которая лежала на полу, захлебываясь слезами, я не смотрела. На Бранимира тоже. Тот молчал. Я пнула плачущую Таню и вызывающе оглядела свой клуб.

— Или она, или я.

— Ты знаешь ответ, — устало сказал Владимир, — конечно, ты.

Он протянул руку Подружке и помог ей встать.

— Ты оскорбила девушку из нашего клуба, а значит, ты оскорбила весь клуб. Уходи от нас.

— Это месть… Она невиновна… — прошептал Яр. — Танюша, держись. У тебя большие способности, не уходи из мира боевых искусств. Найди другой клуб. Может статься, что Элю саму отсюда поганой метлой… Да она не виновата. Она — не злая. Она несчастная очень…

— Эля заплатит за это. А я стану лучшей, клянусь, — прошептала Подружка Сталкер.

И, развернувшись, ушла.

А я смотрела ей вслед и сжимала подаренный талисман. А затем вспомнила, как меня саму выгоняли из «Бастиона» только за то, что слишком много знала о Грине. Вспомнила свое горе и свою боль. И была готова бежать за Таней, встать перед ней на колени, вымолить прощение… Но тут ко мне подошел Бранимир и сказал:

— Всю следующую тренировку будешь ползать, тварь.

Я легонько поцеловала его в губы. Тренер не отстранился. Так мы стояли и целовались под взгляды ребят, полные восхищения и отвращения.

— Дьявольская пара, — сказал Тор.

А я подумала, что любовь порабощает. Меня она и вовсе превратила в чудовище.

Писательница Алина Воронина с удивлением смотрит на меня. Затем уточняет, действительно ли я считаю свое нездоровое чувство к тренеру любовью. А я не знаю ответа… Наверное, нет. Это не было Любовью. Это было Притяжением.

Всю следующую тренировку я, как и сказал Бранимир, ползала по залу.

Так прошли осенние месяцы. На снежном коне прискакал декабрь, а с ним и Солнцеворот. Мои отношения со Бранимиром по-прежнему напоминали американские горки. Он был агрессивен на тренировках и удивительно нежен после. Как я все это терпела? В глубине души я ловила кайф от контрастов: любовь — ненависть, грубость — нежность, унижение — и почти преклонение перед моим даром. Почему же я не могла найти в себе сил уйти? Просто уйти?

В силу своего инфантилизма я поздно повзрослела. Поэтому мое первое чувство было таким неистовым и болезненным. Кроме того, меня держало тщеславие — я мечтала стать бойцом. И решила бороться за свою любовь и свой клуб до конца.

Двадцать второе декабря весь «Радомир» отмечал Солнцестояние и Коловрат. Ночь достигла своего пика, и тьма спустилась на мою душу. Я была готова на все. Нечто злое поселилось в моей душе, и оно искало выхода. Мы собрались всем клубом в Заповедном лесу с прекрасным видом на Двойные горы. Развели костер, и сразу стало уютно и тепло, но я была печальной. Я вспоминала свой религиозный экстаз на Перун-Дане. Торжество жизни. Ощущение, что твой Шаолинь близок. А в тот холодный декабрьский день я не испытывала ничего, кроме ненависти и злобы.

А потом пустили по кругу братину с квасом во славу Перуна. И мне стало легче. Я, наконец, почувствовала единство со своим клубом. Мы стали одним целым. И я увидела на их лицах тот самое воодушевление, что и на Перун-Дане. Я стала молиться, и молилась не мертвому идолу, а живому Богу.

Мы ели гречневую кашу с мясом. Снег падал в миски. Но я смеялась. Каша со снегом. Я смеялась от смутного предчувствия счастья. А снег все падал. Я кружилась, падала, снова вставала и смеялась, смеялась… Меня просто колотило от религиозного экстаза, смешанного с любовью к природе.

Вскоре за мной пришел Бранимир.

— Эля, пора биться. Идем. Тебя все ждут.

Сначала я просто смотрела. Русский кулачный бой — это так красиво. Стенка шла на стенку: рослые, хорошо сложенные ребята дрались без тени агрессии, весело, с удовольствием. Бран был среди них, и я любовалась его быстрыми отточенными движениями. Бились на кулаках, не используя ноги. Девчонки, как и я, только смотрели. Братина опять пошла по кругу. На этот раз в ней был не сладкий квас, а ядреная медовуха. Я немного захмелела.

Начались парные поединки. Бранимир предупредил меня, что я должна биться, чтобы показать, чему научилась. Я не возражала против спарринга с кем-нибудь из девушек. Они всегда бьют аккуратно, оберегая лицо.

И я вышла на середину круга. Произнеся традиционную формулу «Иду на вы», я оглядела лица одноклубниц. Я бы проиграла любой из них. Это даже не обсуждалось. Но девчонки не вызывали у меня страха, да и для них поединок был всего лишь игрой. Я смотрела на Машу, но Маша прятала глаза…

Ко мне подошел Бранимир.

— Я сам выберу противника своей ученице. Это ты, Яр!

— Ты с дуба рухнул, брат, или не допил… — Яр выпрямился во весь свой исполинский рост. — Ты посмотри на нее и на меня. Надеюсь, это шутка.

— Я не шучу, Эле пойдет на пользу бой с тобой.

Я стояла молча, одеревенев от страха. Я не могла драться с Яром, он меня пугал до дрожи в коленках и стука зубов. И я поддалась своему страху. Я стояла столбом посреди круга, который больше не казался мне дружеским. Теперь меня окружали враги с ехидными улыбками. Отказаться от боя — это позор. Биться я не могла. Яр тоже стоял, не шевелясь.

Я была почти благодарна Бранимиру, который схватил меня за руку и вытянул из этого страшного круга.

— Ты с ума сошла?! — закричал мой тренер. — Ты меня позоришь своей трусостью. Меня! Мало того, что ты полная бездарь, так еще и трусиха. «Во шинь…»

— Кто я?

— Ладно, неважно. Забудь. Слушай сюда, Элиза. Или ты сейчас бьешься с Яром, или мы расстаемся. И ты уходишь из клуба навсегда, да и со светлыми зонами разбирайся, как хочешь.

С этими словами Бранимир развернулся и ушел к ребятам. С громкими возгласами и смехом сражались Маша с Владимиром. Мне стало невыразимо больно: круг бойцов душил меня, как удавкой, своими ограничениями. Я подумала, до чего же в сущности жестоки люди. И зачем нужен этот неравный бой? Для чего? Для унижения? Чтоб место свое знала? Я задыхалась от душевной боли и молила Перуна о помощи:

— Перун, бог войны, дай мне сил, помоги мне, Перун. Не ради себя прошу, ради своей любви к Бранимиру. Перун! Сделай меня воином хотя бы на час!

Я плакала и молилась, и древний бог услышал меня. Помощь пришла в лице того, кого я считала своим недругом. Передо мной стоял Тор, он без лишних слов обнял меня:

— Эля, я пришел помочь… Хоть ты этого и не заслуживаешь. Ну не рождена ты воином, так зачем лезть? Ты же можешь найти свое счастье в другом. В игре на флейте или исторической реконструкции.

Я сделала протестующий жест.

— Хватит, Тор. Мы уже говорили об этом. И я останусь при своем мнении. Я люблю Бранимира и пойду ради него на все. Я хочу стать воином больше всего на свете, и ради этого я готова заложить душу дьяволу.

— Бог с тобой, девочка, — сказал Тор, — я все равно помогу тебе. Пей, это довольно сильный стимулятор. Ну ладно, ладно, ничего опасного. Пей, и страх уйдет…

Я смотрела на фляжку и не могла это выпить. Настойка. Чувствую алкоголь и что-то еще. Может, грибы?.. Ее действие на мой организм непредсказуемо. Я не могу, нет… Но тогда я потеряю Бранимира… Нет! Никогда!

И я залпом выпила жидкость со странным привкусом.

— Пахнет валерьянкой, — я глупо захихикала.

— А теперь иди в бой и ничего не бойся, — Тор пожал мне руку и неожиданно поцеловал в губы.

Поединок с Яром прошел неплохо. Он и не думал меня калечить. Сейчас, имея большой боевой опыт, я поражаюсь, насколько мастерски тренер вел бой, насколько был бережен со мной. После поединка я взглянула на лица ребят. Они больше не казались мне враждебным кругом-ловушкой. Они снова стали моим любимым клубом, моими братьями по оружию. За право быть с ними — стоит биться!

После поединка с Яром я сама вызвала в бой одного из парней, он не отличался ни силой, ни техникой, зато был жестким и агрессивным. Мы рубились, как черти, не жалея ни друг друга, ни себя. Все шло хорошо, я успешно отражала удары своего противника. Я отвлеклась, когда попыталась поймать взгляд Бранимира. И я дорого поплатилась за свое желание — мой враг нанес мне такой удар, что я упала, кровь текла ручьем из разбитого носа и губ.

— Хватит, — закричал Яр, — с ума сошли оба, мы сюда не убивать друг друга пришли, а отпраздновать День Солнцестояния. Ладно, пойдемте, еще выпьем.

Ребята двинулись к костру, а я осталась лежать на снегу, размазывая по лицу кровь и слезы. Я плакала не от боли, а от страха, что это поражение аукнется мне. Больше всего на свете я боялась потерять свой, ставший родным, клуб. На Бранимира мне в тот момент уже было наплевать.

— Как красиво, — услышала я хорошо знакомый голос, — твоя алая кровь на белом снегу. Белоснежка моя…

— Почему Белоснежка?

— Ну, разве ты не помнишь сказку? — засмеялся Бранимир. — Королева пряла и уколола палец. Капельки крови упали на снег. И королева загадала: «пусть у меня родится дочь, белая, как снег, и румяная, как кровь». А я хочу мальчика. Сына. Нашего сына. Но и девочка тоже подойдет. Станем их вместе обучать боевым искусствам. Сегодня ты доказала, что достойна быть рядом со мной. Когда победила свой страх.

— О чем ты? — спросила я. Его слова показались мне такими странными, что я даже перестала плакать.

— Эля, маленький ты мой боец, выходи за меня замуж. Я люблю тебя.

И Бранимир надел мне на палец золотое обручальное кольцо. Я ощутила огромное счастье и в то же время дикую боль.

— Зачем ты меня мучаешь? Я же просто некрасивая женщина… Я слабая, неуклюжая. Я никогда не стану крутым бойцом. И ты сам говоришь, что недостойна своего таланта.

— Это была проверка на прочность. Все, что было между нами. Унижения и оскорбления. Стена равнодушия. Тяжелые тренировки. Эксперименты со светлыми зонами. И ты ее прошла. Не ушла из клуба и не бросила меня. Я предлагаю тебе расписаться весной.

— Ты серьезно?

— Конечно, Эля… Пойдем, объявим о нашей помолвке ребятам. Я люблю тебя. И я верю в тебя. У тебя есть то, чего лишены многие способные воины. Сила воли и упорство. Ты будешь драться до последнего. И ты станешь бойцом.

Я не верила своим ушам. Но была рада предложению руки и сердца. Да и кто бы ни обрадовался в девятнадцать с половиной лет?

В странную ночь Солнцеворота я ластилась к Бранимиру, а тот был непривычно добрым и уступчивым. И даже сделал комплимент моим зеленым глазам, что было уж совсем неслыханно. Затем он вышел на середину круга и объявил клубу о нашей помолвке. И рукопашники будто бы забыли о том, что происходит на тренировках. О его грубости и откровенной жестокости. Все нас поздравляли, причем каждый счел своим долгом взять меня на руки и поцеловать. «Сестренка! Вы — прекрасная пара», — нежно говорили эти воины, пожимая мне руку. Только Тор избегал моего взгляда. Но это больше не имело значения. Я была среди них, среди своего «Радомира».

Но вскоре я поняла, что наша помолвка мало что изменила. Бранимир по-прежнему не церемонился со мной на тренировках. Но я старалась не реагировать на его брань и оскорбления. Меня сдерживало кольцо. Нет, я не собиралась выходить замуж в неполные двадцать лет, это вовсе не входило в мои планы.

Но теперь я чувствовала себя обязанной сохранить свои отношения с Бранимиром. К тому же я все-таки его еще любила. Но моя любовь стала для меня полем битвы. Битвы с самой собой. Иногда, когда Бранимир был в хорошем настроении, я чувствовала, что смогу одержать победу, что мы будем вместе.

А иногда, когда у меня совершенно ничего не получалось на тренировке, я опускала руки. Я ненавидела себя за то, что родилась настолько слабой и неуклюжей. А также за то, что у меня плохая координация, нарушения вестибулярного аппарата и отвратительная физическая подготовка. Неужели таким людям вход в рукопашный бой заказан? Неужели спорт — это достояние элиты? Сильных, красивых, волевых?

Почему же я не ушла из клуба? Думаю, тогда бы мои отношения со Бранимиром наладились. Но я обладала просто дьявольской силой воли и целеустремленностью. А еще огромным любопытством. Я надеялась, что рано или поздно Бран расскажет, от чего умерла Елена. Но он пресекал любые, даже самые осторожные, расспросы.

Я ненавидела себя, считала слабой. Но я ненавидела и Бранимира. Горе той спортсменке, что спит со своим тренером. Горе… Но я не просто с ним спала, я его любила. И поэтому чувствовала себя вдвойне несчастной.

А впрочем, все было не так уж плохо. Вне тренировки мы отлично ладили. Никто не понимал меня лучше Бранимира. Мы слушали похожую музыку, читали одни и те же книги, обожали фильмы о боевых искусствах. Вне тренировки мы прекрасно друг друга понимали. И жесткий тренер превращался в нежного любовника и хорошего друга. И все же даже в постели мы обсуждали боевые искусства. Абстрагироваться от них невозможно было ни на минуту.

В марте в нашем городе состоялся Фестиваль боевых искусств, на котором выступали таэквондисты, каратисты, ушуисты, самбисты, кик-боксеры, айкидоки, киокушинцы, представители общества «В поисках Шаолиня», реконструкторы и многие другие боевики. Каждая школа рассказывала о своем боевом искусстве. Ученики показывали технику и акробатические трюки. Также проводились спарринги.

Мы с Бранимиром сидели в первом ряду. Мой тренер у каждого выступающего находил ошибки, над которыми смеялся. Я поддакивала и тоже хихикала. Этот злой смех сблизил нас.

— Правда, они бьются еще хуже, чем я? — каждый раз спрашивала я.

И тренер с улыбкой отвечал:

— Конечно, мой маленький боец — самый лучший.

Я нежно целовала его в ответ. Так мы смеялись над всеми и у всех находили ошибки. Но когда вышли бойцы из школы «Воинский Путь к Шаолиню», или коротко «В поисках Шаолиня», мы хихикать перестали.

Они были удивительны. Они походили на прекрасную застывшую картину. Я даже представить себе не могла, что в боевых искусствах возможна ТАКАЯ грация и ТАКАЯ красота. Необычайно гибкие и сильные, они отлично владели своим телом.

Ребята были одеты в пояса различных расцветок, они показали не только рукопашку, но и номера с использованием шеста, ножа, меча и нунчаков. Один из стилей вьетнамского ушу. А я вдруг мучительно захотела быть с ними, заниматься не медвежьей славяно-горицкой борьбой, а грациозным ушу. И учил бы меня не жесткий Бранимир, а умный и справедливый тренер «Пути…», который сидел как раз напротив нас.

Я наблюдала за мужчиной с восточными чертами и не могла отвести глаз от его волевого лица. Такой никогда не будет кричать и унижать. Его оружие — ирония. И свет в душе, который он не жалеет для своих учеников. Кому, как не мне, это видеть? Кому, как не мне? Той, что повелевает светлыми зонами?

Я с таким вниманием смотрела на выступление ушуистов, что совсем не обращала внимания на своего жениха. А стоило. Он побледнел, и его лицо было злым и напряженным, руки сжаты в кулаки. Казалось, Бранимир готов был в любую минуту наброситься на ни в чем не повинных ушуистов. Я прижалась к нему и спросила:

— Любимый, что с тобой? Как тебе выступление?

Бран грубо оттолкнул меня и сказал:

— Я их ненавижу, но они прекрасны. Их техника безупречна.

Он немного помолчал, а потом обнял меня и более спокойно продолжал:

— Понимаешь, Эля, это мой бывший клуб. У меня с ними были кое-какие конфликты. Да и потом я не раз обращался за помошью. И получил презрительный отказ. Но это не должно тебя волновать… Сейчас будут выступать кик-боксеры, и мы повеселимся.

И действительно, все выступление кик-боксеров мы прохихикали. Они показали просто ужасающую технику.

А потом я встретила человека из прошлого. Потому что на сцену вышли реконструкторы. С клубом «Бургундская пехота» я не общалась, но среди них был тот, кого я ненавидела. Гриндерс из «Бастиона». Он был в доспехах, но без шлема, смеялся и махал зрителям. Но когда его глаза встретились с моими, улыбка померкла. Я опустила глаза и прижалась к своему тренеру.

Я не хотела смотреть на реконструкторов, я ненавидела их ничуть не меньше, чем Бранимир клуб «Путь к Шаолиню». Но потом я все-таки стала наблюдать за поединком. Гриндерса с каким-то реконструктором… Они бились на мечах так хорошо, что мне хотелось выть от зависти. Даже ехидный Бран не мог найти, к чему придраться.

— Уйдем отсюда, — попросила я и зарыдала.

Мы вышли, и тренер пообещал, что сделает из меня воина любой ценой. Но я не могла успокоиться, я плакала злыми слезами. Мне хотелось убить всех, кто обладает способностями к боевым искусствам. Не зная, как меня еще успокоить, Бранимир толкнул меня с такой силой, что я упала. Я лежала на земле, как избалованный ребенок, не пытаясь встать. Тогда он подошел и вытянул меня за руку.

— Эля, ты станешь воином, обещаю, но теперь я буду применять другие методы. Я забуду о своих чувствах. Возможно, мы даже разорвем помолвку. Возможно, превратимся во врагов. И пусть через ненависть, но ты станешь воином любой ценой!

И Бранимир сдержал слово. На следующей тренировке он объявил, что сегодня — день пыток. Я, не зная, что может быть хуже наших обычных тренировок, только засмеялась.

После разминки Бран задумал посадить меня на шпагат. А надо сказать, что почти за год занятий я так и не смогла его растянуть. Бранимир завязал мне рот, чтобы я не кричала, потом надел на ноги целлофановые пакеты и разлил по полу масло. Я была бойцом и привыкла к боли. Но когда начинают рваться связки — это нечто.

Хорошо, что подбежал Яр и поднял меня, обматерив Бранимира. Мой тренер также послал его куда подальше и предложил не лезть не в свое дело. Первая пытка закончилась, и Бранимир снял с меня повязку и пакеты. Я едва не теряла сознание от боли, и тренер растер мне ноги. Удивительно, но связки остались целы. Ребята смотрела на меня с сочувствием и ужасом, но подойти и заступиться боялись.

Началась вторая пытка, как называл эти упражнения Бран. Он велел мне сделать пятьсот (!) кувырков без остановки, чтоб укрепить мой слабый вестибулярный аппарат. Я посмотрела на бойцов, те чуть не плакали от жалости, но они боялись своих тренеров до дрожи.

Маша прятала глаза и сжимала кулаки. Она бы с радостью выцарапала Бранимиру глаза, если бы не боялась вылететь из клуба. Где-то на тридцатом кувырке меня стошнило. Бран сказал мне идти за тряпкой и вытирать. А потом продолжать кувырки. И на закуску создать светлую зону. Из ничего, ведь клуб находился далеко от церквей с серебряными куполами.

— У тебя есть обручальное кольцо, — издевательски сказал тренер. — Давай же, ведь ты уникальна. Так сделай это! Пусть я стану добреньким от светлой зоны. Война впереди, а ты так ничему и не научилась. Что, молчишь, сучка?

Никакая сила не могла меня заставить подняться. Тогда мой любимый подошел ко мне и несильно ткнул кулаком по ребрам.

Одноклубники продолжали заниматься, делая вид, что ничего не замечают. Лишь один Тор стоял неподвижно и с ужасом смотрел на нас.

— Хватит, Бранимир, — тихо сказал он, — не мучай ее больше.

В ответ мой тренер так ударил его ногой в живот, что Тор, плача, упал на пол.

Бранимир улыбнулся мне такой улыбкой, от которой у меня затряслись коленки и сказал:

— Он прав. Я не буду тебя больше мучить. Больше никаких пыток! Сейчас мы будем учиться делать сальто. Не бойся, я не изверг, каким меня все считают в этом раздолбанном клубе. Ты можешь делать его на мате. Вот смотри, как это легко.

И тренер сделал грациозный кувырок.

— Видишь, как это просто. Под силу даже такой дурище, как ты.

Но сальто пугало меня до потери сознания.

— Я… я не могу, я боюсь. Лучше уж я буду рвать связки.

— Преодолей свой страх. Ты должна стать воином любой ценой, — ответил мне Бран.

— Но не ценой сломанного позвоночника.

— А мне плевать на твой страх, ты должна делать то, что я говорю, тупица.

— Нет, я боюсь, не мучай меня. И, боюсь, если случится война, умение драться мне не пригодится.

Тогда Бранимир схватил меня за волосы и закричал:

— Не хочешь по-хорошему учиться, страшилище. Будешь по-плохому. Будешь всю тренировку ползать вокруг зала. Да как таких рожают… наверное, после Чернобыля. Я никогда на тебе не женюсь, не хочу портить свой генофонд.

Он заставил меня лечь на живот.

— Ползи, рожденные ползать летать не могут. Отребье, недостойное жить… и каким чудом ты еще не пропила свой дар, удивляюсь. Мы не отомстим за Елену. Мы не будем любить друг друга. Не поженимся и не родим детей. Нет у нас будущего… И ты никогда не станешь воином! Хоть всю жизнь учись…

Я выслушивала все спокойно и покорно лежала на животе, готовясь ползти, когда он закончит. Но последние слова сотворили со мной чудо. Из забитой озлобленной девчонки я превратилась в бешеную тигрицу. Я поднялась одним прыжком. И изо всех сил ударила Бранимира кулаком в лицо. Он явно не ожидал от меня нападения. И даже не мог предположить, что такое возможно. Что я, во шинь, как он однажды меня назвал, брошусь на него.

Следующий удар я нанесла ногой. Боковой удар. Я долго отрабатывала его на груше, и он удавался мне особенно хорошо. И сейчас я ударила по-настоящему сильно. Бранимир даже не пытался защищаться. Да это было бесполезно. Он скорчился, прикрывая пах. Я пнула его по почкам. И Бран завыл от боли. Я уже не могла, да и не хотела останавливаться. Следующий удар был очень чувствителен — по щиколоткам. И от него Бранимир упал как подкошенный.

Никакое боевое искусство и никакие пояса ему не помогли против меня, слабой, неуклюжей девчонки. Той, что искренне его любила. Когда-то.

Я стала бить его ногами. И мне было так хорошо! Раб взбунтовался против господина. Тут подбежали ребята. Яр, не церемонясь, заломил мне руку за спину.

— Пошевелишься — сломаю. Ты меня знаешь, — прошипел он.

Владимир принес братину с холодной водой и вылил мне на голову. Мне сразу полегчало, и я обмякла в руках Яра.

— Она — берсерк, — восхищенно прошептал кто-то из младших. — Берсерки такие: вроде тихие, а в бою в них словно бес вселяется.

— Я буду нормально себя вести. Отпусти меня, — попросила я Яра. Тот убрал руку. Тем временем в себя пришел Бранимир. Яр и Тор встали у него по бокам, готовясь в любую минуту защитить меня.

Бран встал с видимым трудом. Но он не собирался бить меня. Он лишь плюнул и сказал:

— Поднять руку на своего тренера — последнее дело. Вон из моего клуба, сука. Вы все свидетели, если я еще раз увижу Элю здесь, она умрет.

Я хотела встать перед ним на колени и умолять, умолять оставить меня в клубе, но не могла. Я готова была целовать его ноги и облизывать его раны, но не могла. Я мечтала попросить о помощи у Яра и Владимира, но не могла. Все-таки я была воином. И у меня была гордость. И гордость восторжествовала над любовью.

В тот момент я словно умерла. Я абсолютно спокойно дошла до раздевалки, сняла с себя всю одежду до нижнего белья, и тут до меня дошло, что все закончилось. Я больше не буду переодеваться в этой каморке, щебеча с девчонками. Шутить с товарищами, вставать в спарринги. Я больше не была невестой Бранимира. И «Радомир» — больше не мой клуб.

Я совершила невозможное и невероятное — подняла руку на своего тренера и жениха. Эта мысль ужасала. И тогда я в одном белье распростерлась на холодном каменном полу и не заплакала, завыла.

Ко мне подходили ребята. Гладили, обнимали, просили одеться. Некоторые откровенно ласкали мое измученное тело. Все-таки я была красивой и совсем юной, что бы ни говорил Бранимир.

Но я ни на что не реагировала. Когда Тор сказал, что восхищается моим поступком, я заплакала еще сильнее. Наконец, Маша смогла одеть меня. Я вытерла слезы и резко оттолкнула ее. И побежала изо всех сил к подвесному мосту. Тому самому, где мы заключили обет быть вместе до самой смерти. Перун его услышал, так пусть теперь забирает мою жизнь, потому что я больше не могу дышать…

Я думала о том дне, когда Бранимир чуть не убил меня. Тогда еще любила его, теперь — нет. И поняла, что не прощу никогда. Я бежала, глотая прохладный весенний воздух. И задыхалась, но мне уже было все равно. Я знала, что жить остается считанные минуты, и в тот момент была почти счастлива.

Я все-таки победила в бою его — Бранимира.

Но при этом почему-то потеряла смысл жизни.

Непростительно отдалилась от своего Шаолиня. «Ты никогда не станешь бойцом», — эти слова подстегивали меня, и я бежала, когда уже не оставалось сил.

— Теперь все наконец-то закончится, — сказала я и перелезла через перила, — еще шаг, и все закончится. И не нужен больше никакой Шаолинь.

Краснокрестецк открылся мне. С той полнотой и любовью, с которой открывался лишь избранным. А мне все казалось мало. Даже на собственной свадьбе я сидела как в воду опущенная, потому что хотела одного — познать его. Увидеть потайное дно этого загадочного города, который я мысленно сравнивала с погибшей на дне водохранилища Татурой. Запрещенные и желанные. Загадочные и прекрасные. Сталкеры восхищались, сталкеры мечтали о них, но лишь я слышала зов Татуры, и я стала частью Краснокрестецка.

Утром после свадьбы, почти сразу после завтрака, я потянула мужа гулять и фотографировать. Френд посопротивлялся только для вида. Ему и самому не терпелось мне все показать. Я сразу обратила внимание, что воздух какой-то особенный. Город буквально благоухал.

— Почему здесь так легко дышится?

— Потому что деревьев много и мало машин, понимаешь? Да сама посмотри! — ответил Френд.

И действительно, прямо в асфальте посредине дороги росла сосна.

— Город стоили немцы, и они бережно отнеслись к природе, — пояснил муж, — а какие у нас озера и леса, какой прекрасный вид открывается на реку. Краснокрестецк — самый прекрасный город на земле!

— Да, он удивительный.

Это был место, застывшее во времени. Где-то в семидесятых годах двадцатого века. С этого времени новых зданий не строилось. Впрочем, и население увеличивалось медленно. Почему-то в благополучном Краснокрестецке люди не спешили заводить детей, а если и делали это, то не более одного.

Я еще раз осмотрелась, стремясь разглядеть нечто особенное. Казарменная чистота на улицах. Все здания — старые, но аккуратно отремонтированные. Дороги тоже радовали отсутствием дыр и колдобин. Мирно играла парочка малышей в песочнице, изредка прогуливались с колясками молодые мамы, сидя на лавочке, негромко беседовали пенсионеры, а ведь в двух шагах от них производилось страшнейшее ядерное оружие. Способное двадцать раз погубить Землю! И химическое, грозившее онкологией и ранней смертью. Но до этого никому не было дела.

Я продолжала фотографировать все подряд, наслаждаясь своим триумфом. Смущало лишь странное ощущение нереальности происходящего. Как будто мне приснилась и собственная свадьба, и пропускной пункт, да и сам Краснокрестецк. Как будто я уснула в заброшенном доме, чего категорически нельзя делать. И теперь не могу очнуться…

— Тебе здесь точно нравится? — внезапно спросил Френд.

— Да, я в восторге. Мне так все интересно. А сколько еще всего надо посмотреть!

— Тогда радуйся: где-то месяц ты не сможешь отсюда уехать. Считай, что живешь на коротком поводке.

— Не смешно.

— Я и не думал шутить, дорогая жена. Даже если мы сегодня пойдем подавать документы, то пропуск будет готов не раньше месяца.

— И что мне теперь делать?

— Наслаждаться медовым месяцем и своим триумфом. Ты в Краснокрестецке, детка!

Я открыла рот, чтобы возмутиться. Подумать только, мою свободу ограничивают!

Но не успела ничего сказать, потому что из громкоговорителя раздался странный механический голос:

— Уважаемые жители! Уровень радиации выше допустимой нормы. Существует опасность заражения. Просим вас укрыться в своих домах, тщательно закройте окна и двери!

Если бы я в тот момент посмотрела по сторонам, то увидела, что бабушки с невозмутимым видом уводят детей в дом, что прохожие не прибавили шагу, что паники нет…

Но я просто закричала. И побежала прочь из этого жуткого города. Как мне казалось, в верном направлении — к забору с колючей проволокой.

Френд — за мной. Вскоре он схватил меня в охапку.

— Иней, возьми себя в руки.

Я билась, как рыбка, в его железных объятьях.

— Отпусти, хочу жить, жить, жить…

— Дай мне руку, Иней.

— Отпусти…

— Просто поверь и дай руку!

— Нет! Никогда!

— Поверь мне. Я выведу тебя, сама ты заблудишься. Иней, девочка моя…

Френд внезапно отступил и подал мне ладонь.

Я молчала. И вдруг поняла, как бесконечно важен этот жест в минуту страшной опасности.

И почувствовала одно: больше я не была одинокой… Я крепко пожала протянутую дружескую руку.

Уже дома Илья объяснил мне, что такая тревога для Краснокрестецка — не редкость:

— На самом деле ничего страшного. Уже к вечеру радиационный фон нормализуют. Не волнуйся, давай-ка я тебе красного вина налью, маленькая…

— Я очень испугалась…

— Почему же? Боишься смерти?

— Больше всего на свете.

— Она тебя не возьмет, пока я буду рядом.

Френд налил мне вина. В молчании мы выпили по бокалу. Потом еще по одному. Дышать стало легче. Но все равно остался неприятный осадок. Внизу живота ныло и хотелось плакать.

Вместо этого я прижалась щекой к плечу мужа и заговорила совсем о другом:

— Я хочу рассказать тебе кое о чем. Но это большой секрет. Существует город Татура. Вернее, уже не существует. Он скрыт в пучине Веренского водохранилища. И там есть церковь XVI века…

— Я знаю о Татуре, поверь, знаю.

— Откуда?

— Что я тебе рассказывал о своем отце?

— Только то, что его зовут Георгий, как и моего.

— Тебе надо понять и постараться адекватно воспринять одно: он был строителем водохранилища и затопленцем.

— Что?! Ты шутишь?

— Опять же нет. Не над чем. Весь наш род из тех краев. И я тоже мечтаю помолиться в этой церкви. Замолить грехи и получить покой. У нас сохранилась семейная легенда. Якобы с уничтожением Татуры началась цепочка раскручивания зла. Светлые зоны в Верене прохудились, скоро они и вовсе исчезнут. А создание Краснокрестецка лишь завершило начатое. Мы виновны… Но есть надежда, что после смерти опять будем жить в Татуре. И там обретем свое счастье. Но это, конечно же, просто страшная история. Город давно мертв и похоронен в водах Стилы, Стейчи и Шуи. Выпей еще вина, Эля и успокойся.

— Мне очень жаль.

— О чем ты? Меня тогда-то и на свете не было.

— Френд, прости…

— Иней…

— Френд, я ошиблась в тебе. Думала, ты безбашенный, что тебе на всех наплевать, кроме друзей…

— Не ты одна так считаешь. Но нас сама судьба свела, хотя я не верю ни в рок, ни в любовь.

— Я тоже. Тоже не верю в любовь. Ёрш мне просто нравился, я больше о нем и не вспоминаю.

— Вот и хорошо.

После таких признаний мы, муж и жена, знавшие друг друга чуть больше месяца, почувствовали друг к другу что-то вроде симпатии.

Прошло несколько дней. Я почти смирилась, что не увижу родителей и друзей еще долго. Отстояв огромную очередь, мы заполнили несколько анкет. Вопросы меня не удивили: есть ли родственники за границей? Имеются судимости и приводы? Какие планы по трудоустройству?

— Ожидайте. Вам позвонят, — сухо сказала женщина средних лет в форме незнакомого вида и с плохо скрываемым раздражением засмеялась: — Понавыходили тут замуж. Ничего, скоро выметут тебя.

У меня не нашлось слов, чтобы возразить ей.

— Привыкай. Обычное хамство жителей закрытого города, — развел руками Френд. — Они считают всех приезжих людьми второго сорта, а себя — особенными. Давай лучше займемся чем-то более приятным. Например, приобретем для дома сервиз и тумбочку.

Я сразу же забыла о неприятном происшествии. Обставлять квартиру стало для меня настоящей страстью. Наконец-то я обрела дом, свое гнездо! С не меньшим удовольствием я принимала гостей. В первый месяц после свадьбы мы каждый вечер устраивали веселые посиделки с настольными играми, чему гиперобщительный Френд очень радовался. Но и в этой краснокрестецкой бочке меда нашлась ложка дегтя. По причине затворничества я совсем перестала общаться с собственными друзьями и даже (о чудо!) заскучала по Гоше и Кеше.

— Ничего, скоро у тебя появится масса приятелей и подружек, — утешал меня муж, — все равно поддерживать отношения со сталкерами у тебя не получится. Посчитай сама: чтобы доехать до Верены, надо в среднем сорок минут, потом еще час — в клуб. Да и Эля живет далеко, и слишком занята своими проблемами. А у тебя учеба, работа, домашнее хозяйство, дети, наконец…

— Не хочу пока детей, — возразила я, — сначала надо закончить университет. Да и как же жить без Эли? Она — подруга детства. Мы вместе прошли через огонь и воду. И сталкеров мне будет не хватать…

— Ты уже замужняя дама и не должна лазить по заброшкам.

— Мне это нравится! Испытываю своеобразный экстаз…

— Пора взрослеть, Иней!

— Нет! Я еще молода, мне даже не исполнился двадцать один год!

— Ты замужем, и мне нужна жена, которая прилично себя ведет!

— Ну, и ищи себе приличную жену, а я имею право на собственных друзей и увлечения!

Френд поджимал губы и с оскорбленным видом уходил в другую комнату.

Подобные споры возникали между нами довольно часто, но я предпочитала не заострять на них внимание и радовалась жизни молодой хозяйки дома.

А потом Илья объявил, что уезжает на войну. Вернее, на страйкбольную игру, которая продлится восемь дней.

«Бросает меня, только успев жениться», — подумала я, но вслух сказала:

— Отлично! Отдохнешь, развлечешься.

— Какая ты замечательная жена, — просиял Френд и обнял меня.

Я продолжала играть роль заботливой второй половинки и продолжила:

— Не забудь взять теплые носки, в августе ночи холодные. Не пей много и не купайся.

— Какая же ты прелесть! — муж поднял меня на руки и закружил.

А на самом деле мне было глубоко плевать, простудится Илья или нет, и сколько выпьет. Я не любила его, а просто играла роль хорошей жены, так как родители приучили меня все делать безупречно.

Кстати, о родителях. Они звонили крайне редко, что удивляло и обижало. Их родная дочь в заточении! В городе с колючей проволокой! Со страшными патрульными, а они ограничиваются формальными звонками:

— Привет, Иннушка. Как ты?

— Хорошо, мама (папа).

— Как муж?

— Здоров.

— Миленько. Я тоже живу, хлеб жую. Пока-пока. Не скучай, Иней!

— Пока, мама (папа).

На первый такой разговор Френд никак не прореагировал, на второй — удивленно поднял брови, а на третий, на третий устроил мне ужин при свечах. Я и думать забыла о Гоше с Кешей и совершенно не предполагала, что это не обычный для медового месяца знак внимания, а способ подготовить меня к долгому разговору.

Мы с удовольствием пили вино и болтали о пустяках, когда Илья попросил меня рассказать о своем детстве. Я долго молчала. Казалось, вспомнить нечего. Я перебирала в уме различные ничего не значащие события. И только потом выдавила пару слов, что Кеша и Гоша, безбашенные журналисты, если любили меня, но странною любовью.

— Они хипповали до моего рождения. Искали Шаолинь, бродили по катакомбам. Даже попали в поле зрения КГБ. И, наверное, просто не смогли смириться с утратой свободы. А может, их сломали сотруднички-гбшники? Гоша и Кеша знали что-то особенное о Верене. То, что могло ей повредить или наоборот…

— Тебе, наверное, было очень одиноко, — посочувствовал Френд.

— Даже друзья не могли мне заменить родителей. Даже заботливая бабушка с пирожками и страшными сказками. Но почему они такие? Только ли в свободе дело?

— Расскажи еще, легче будет.

Слова лились бурным и агрессивным потоком: смерть бабушки, которая фактически вырастила меня, дворовое детство. Долгое сидение в редакции, когда родители работали. Класс, считавший меня несчастной сироткой.

— В этом, конечно, были свои преимущества, — усмехнулась я, — меня все жалели. Учителя завышали оценки и наперебой расхваливали мой ум и красоту. Дети дружили со мной и делились всем, что у них было — сладостями, игрушками, книгами, тамагочи. Ха! Они не знали, что всего этого добра у меня хранилось куда больше, чем у них. Никогда не прощу, что эти мерзкие Гоша с Кешей забыли про мой День Рождения. А наше с Элей путешествие в Краснокрестецк! Это же тоже им назло. Какого страха мы натерпелись, когда встретили человека с мешком на голове.

— Кого-кого?

— Мужчину, у него, наверное, лицо было страшно изуродовано, поэтому он носил мешок.

— Вполне возможно, что он носил мешок по другой причине.

— Не важно. Это мой ночной кошмар, да и Элькин тоже, которая никогда не признается, что боится. Она — своеобразная девушка. Просто повернутая на боевых искусствах, но при этом неуклюжая, как медведь. Зато прекрасно играет на флейте и выглядит, как фея Кренского озера. Иногда Эля бывает упрямой, но в целом — она жизнерадостная, и всегда пытается меня расшевелить. Хотя ей самой живется несладко с необычным даром чувствовать границы светлых зон. Но у нее хотя бы родители нормальные, не то что мои…

— Они просто тебя не любили.

— Кто?

— Родители.

— Да хватит тебе, конечно, любили, — сказала я, — просто они такие, Кеша и Гоша. Странные и холодные.

— Нет, извини за правду, но они тебя не любили, — прошептал Френд.

Я уже порядком набралась, поэтому налила себе еще вина и заплакала. Муж утешал меня:

— Зато я тебя люблю. У меня все было еще хуже. Родители не любили, как и тебя — прятали одежду, били, запрещали общаться с друзьями, а все для того, чтобы уехал из Краснокрестецка и стал строителем, как отец. Но я не могу жить без этого чертового города. Не могу.

И… ушел в армию. Ты знаешь, Иней, почему наше поколение называют мертвым? Потому что ребят моего возраста осталось в живых очень мало. Безумно мало. Всех забрала в свои объятья мать-война, Чеченская резня. Другие погибли от наркотиков и в перестрелках. Вы — дети лихих девяностых, в куклы играли, а мы уже держали в руках оружие. И убивали. Да, я убивал не раз, Иней. Но больше не хочу. А сегодня на арену жизни выходите вы, поколение Y, вы — успешные во всем, самые талантливые и удачливые. За вами — жизнь. А за мной — старуха, которая давно точит косу и подмигивает пустым глазом. Я уже давно мертв, Иней.

— Ты знаешь, что твой отец — убийца? — тихо спросила я.

— Да, конечно. Убить целый город — это еще хуже, чем человека. Но вода, которую дает Веренское море, построенное на костях, нам нужна, чтобы жить. Как смешно.

— Скажи это церкви, которая покоится на дне! И людям, потерявшим родину.

— Я стараюсь не задумываться. От глубоких мыслей жизнь кажется страшнее. Краснокрестецк — вот мое все.

— Неужели тебя не тянет прыгнуть в эту воду?

— Тянет, даже больше…

Но Френд не договорил, потому что пришли друзья, которым в тот вечер я была абсолютно не рада. Это было так по-краснокрестецки — заходить без предупреждения, чтобы попить чайку. В Верене о встрече принято было договариваться за неделю.

А на следующее утро Илья уехал, пообещав вернуться через неделю. Я проводила его с тайной радостью: наконец-то останусь одна. Смогу разложить по полочкам свои впечатления о городе. Я записалась в библиотеку, вволю ходила по магазинам, сделала генеральную уборку. Опробовала несколько новых видов кос, ведь мои волосы уже достигли пола. И общалась с друзьями по Интернету до красных «кроличьих глаз». Со всеми, кроме Асмодея и Ерша.

Но потом со мной случилось странное. Стоял обычный августовский день. Я гуляла по Краснокрестецку, радуясь солнцу. Город казался таким безмятежным и мирным. Надежным защитником от проблем внешнего мира. В который раз я удивилась казарменной чистоте улиц и отсутствию современных зданий. Советский Союз семидестых годов.

И вдруг я увидела забор с колючей проволокой. И остановилась, широко раскрыв глаза. Безотчетный ужас охватил меня. Хотелось лечь на землю, закрыть голову руками и завизжать. Только тогда я осознала, что нахожусь в тюрьме. Пусть огромной, пусть с магазинами, озерами, лесами, парками и детскими площадками, но тюрьме. И почувствовала себя очень плохо. Не в силах отвести взгляд от колючей проволоки, я ощутила, как меня накрывает волна панической атаки.

А потом я побежала так, как не бегала больше никогда. К проходной. Чтобы уехать в Верену, туда, где жили мои друзья и пусть непутевые, но родители. К своей жизни и к себе самой — красивой девушке-сталкеру.

Зазвонил телефон. Оказалось, это Ёрш. И тут меня прорвало: я заплакала от ужаса за свое будущее.

— Иннушка, пойми, если ты сейчас выйдешь из проходной, то вернуться уже не сможешь, — мягко сказал сталкер, выслушав мою несвязную речь. — Такие решения надо принимать в спокойном состоянии. Возвращайся домой, выпей кофе, посмотри комедию. Тебе станет легче.

— Я не люблю Френда!

— Я знаю.

— Я — непроходимая дура, что вышла за него замуж.

— Повторяю, Иней, не руби с плеча. Поверь, мне не безразлично, что с тобой происходит, но сейчас тебе лучше вернуться домой.

Так я и сделала. После часа рыданий жизнь не казалось уже такой страшной. Я сбегала за вином и приготовила себе просто королевский ужин: свиные отбивные с картошкой, салат, торт-мороженое, кофе, шоколадка, связка бананов и пару апельсинов. Все это я съела с огромным аппетитом за просмотром какой-то американской комедии. Опьянев и даже не убрав со стола, я крепко уснула и проспала до следующего утра.

Все произошедшее казалось сном. «И чего так испугалась забора? Подумаешь, страшилку нашла. Надо бы попугаться по-настоящему».

Весь день я не вставала с постели, просматривая ужасы про привидений. И опять ела, ела, ела в огромных количествах. За фигуру я не беспокоилась, справедливо считая, что не склонна к полноте.

Я много плакала в те дни, как будто предчувствуя, что наступит время, когда слез не останется. Ёрш. Мой татуированный сталкер… Хотя почему же мой? Не моим рукам тебя обнимать, жесткие пальцы Асмодея тебя ласкают.

От бессильной злобы я била подушку так, что перья летели. Отомстить не получилось. Мой триумф был слишком кратким. И тогда я решила быть сильной. Разлюбить Ерша и проникнуться симпатией к своему мужу. Хотя бы симпатией.

Теперь мне казалось дикостью, что я — жена человека, которого знаю два месяца, что живу в ЗАТО — Закрытом Территориальном Объединении. Я даже не могла выйти за пределы колючей проволоки. Тогда я впервые задумалась и о чувствах других людей. Как же я ранила своим безрассудным поступком и Асмодея, и Ерша! Я, умная и красивая Иней. Безупречная. Больно было думать об этом. Алкоголь, еда и фильмы ужасов помогли мне на время забыть о том, что натворила.

А потом приехал Френд — счастливый, веселый и полный новыми впечатлениями. Я была рада ему настолько, насколько умирающий от жажды радуется кружке чистой воды. Вскоре все мои страхи и беды забылись. Даже чувство к Ершу отошло на второй план. Даже мысли о родителях. Таким человеком был Френд. Позитивный, компанейский, заводной. Чересчур живой. Как я была слишком красивой, так и его было слишком много.

Через пару дней Илья задумал собрать друзей на вечеринку в честь своего приезда. В нашу небольшую двухкомнатную квартиру пришло человек двадцать, с половиной из которых я не была знакома. Из всех выделялась Хельга — очень высокая худая девушка с короткой стрижкой и недобрыми глазами. Уж не знаю, настоящее ли это было имя, но она вела себя с холодностью и апломбом жительницы скандинавских островов. Хельга сразу уселась на подоконник и стала курить тонкие женские сигареты. Меня это покоробило, но я постаралась быть как можно любезнее:

— Извини, пожалуйста, но у нас дома не курят. Давай я составлю тебе компанию, постоим вместе в подъезде. Ты расскажешь мне о вашем городе.

— Не напрягайся, — бросила та через плечо и вышла.

Я постаралась не обращать внимания и занялась остальными гостями. Вскоре мне стало скучно, потому что парни говорили только о страйкболе, а девушки — о детях и косметике. На вопрос о том, кто какую книгу недавно прочитал, тусовка дружно захихикала. Эх, сюда бы Элю… Вот кто умел вести светские беседы и искренне веселиться в больших компаниях.

Я тихонько сидела в углу кухни и медленно напивалась. Гости тоже становились все пьянее.

От вина я почувствовала себя более раскованной. Захотелось поболтать о сталкерстве и, может быть, найти единомышленников.

— Ребята, а здесь есть кто-то, кто любит заброшенные здания?

Гробовая тишина. Если бы я была трезвой, то смутилась и пошла мыть посуду. Но меня тянуло пообщаться с друзьями Френда. И распознать среди них человека, близкого по духу.

— Вот я, к примеру, сталкер. И среди членов нашего клуба считается невероятно классным побывать в Краснокрестецке. Ваш город — заветная мечта многих урбантрипщиков по всей стране.

— Иней, замолчи, — резко оборвал меня Френд, — это никому не интересно. Здесь страйкболисты собрались, если ты не заметила.

После такой отповеди я была готова провалиться сквозь землю и молча вышла подышать воздухом. На втором этаже курили две девушки, я даже забыла их имена, такими одинаковыми они казались — наращенные ногти и волосы, губы под филлерами, обтягивающие блузки и джинсы со стразами.

— Как тебе женушка нашего Френда?

— Кошмар! Кукла со стеклянными глазами. Она говорить-то умеет?

— Да уж явно эта Иней зацепила Френда не интеллектом.

— Имечко ей, к слову, очень подходит. Абсолютно отмороженная девица. Ну, Френдик всегда был оригиналом…

Дышать чистым воздухом ЗАТО мне мигом расхотелось. Я вернулась к гостям, которые даже не заметили моего отсутствия. Они произносили тосты, обнимали моего мужа и в жутком гвалте настраивали гитару. Хельга опять сидела на подоконнике и курила.

На этот раз я вырвала сигарету у нее из рук и выбросила в окно.

Хельга не спеша слезла и встала прямо передо мной. Она была выше почти на голову, хотя мой рост составляет сто семьдесят четыре сантиметра.

— Ты совсем, что ли, очумела, шантрапа веренская! Или ничего еще не поняла? Ты в ЗАТО, детка! И у нас здесь свои правила. Вали-ка подобру, поздорову домой, к папе и маме!

Кровь прилила к моим щекам. Я не стала раздумывать над достойным ответом, как сделала бы еще месяц назад. Я поступила, как рукопашница Эля. Просто ударила Хельгу по лицу. Я, убежденная пацифистка, опустилась до такого.

А потом случилось невероятное. Вся эта толпа загудела:

— Шантрааапааа! Шаантраапаа! Уезжай! Уеезжаай!

А я закричала, срываясь на фальцет:

— Вон из моего дома! Все!

— Ты тут не хозяйка, Иней, — твердо сказал Френд.

— Да пошел ты!

Я открыла входную дверь настежь.

А потом все они ушли. Молча. Без разговоров и извинений, избегая встречаться взглядом с Ильей.

Муж пил всю ночь. Я не отставала от него. И мы не сказали друг другу ни единого слова.

На следующий день гости оборвали телефон. Я не верила, что им стало стыдно. Просто не хотели ссориться с Френдом.

— Прости, Иней. Мы были так пьяны. Этого больше не повторится. От алкоголя совсем ум за разум зашел. Надеюсь, мы можем быть друзьями?

Я говорила вежливые слова, но каждый раз вешала трубку с отвращением.

Хельга так и не позвонила.

Я мучительно скучала по Эле, Асмодею и Ершу. Только переехав в ЗАТО, я поняла, как сильно люблю их.

А утром Френд заговорил, смущенно теребя прядь моих волос. Он долго убеждал меня в ценности дружбы.

— Не могу без них, пойми. Жизнь станет пустой. И вы обязательно найдете общий язык.

— Они совсем не знают меня, а уже считают красивой куклой…

— Думаю, нам стоит устроить еще один вечер с половиной ребят. Посидим и спокойно поговорим. Я добьюсь, чтоб ребята лично принесли тебе извинения.

Я вдруг почувствовала жуткую усталость:

— Слушай, Френд, а у вас в ЗАТО есть заброшенные здания?

— Зачем тебе?

— Я хочу побыть одна. Одиночество — ценная штука.

— Иней, ты все время забываешь, что являешься замужней дамой! Почему тебя так и тянет на приключения?

— Потому что я где-то очень сильно ошиблась. И хочу разобраться, где.

— Возможно, ты ошиблась, когда вышла за меня замуж?

— Это я и хотела бы понять.

Я надела ветровку, вышла на улицу и с грустью подумала, что наступает осень. Через пятнадцать минут я дошла до забора с колючей проволокой. И не почувствовала ничего. Ни грусти, ни страха. Я стояла, прижавшись к стене до тех пор, пока ко мне не подошел постовой.

— Не выпускают? — он дружелюбно засмеялся. — Лучше отойди, а то оштрафуют. А если будешь стоять так за городом, можешь и пулю получить.

— Мне здесь не нравится.

— А мне, думаешь, нравится? Странный город, странные люди…

— Так вы тоже не местный? — я обрадовалась так, как будто встретила земляка где-то за рубежом после двадцати лет эмиграции.

— А то! Я — чистокровный веренец. Но живу здесь с семьдесят шестого года. По-всякому было. Сначала — панические атаки, отвращение до тошноты. Давление скакало. Видно, не зря болтают, что в ЗАТО испытывают психотропное оружие. Потом — фанатичное обожание этого места. Я наслаждался чистейшим воздухом и красотой Краснокрестецка. Ну и чувство защищенности от окружающего мира, знаешь ли, играет свою роль. Только вот паранойя развивается. Кажется, что все вокруг враги и только мечтают открыть Зону.

— В смысле открыть? Лишить Краснокрестецк его статуса? А что в этом плохого?

— Понимаешь, девонька, существует множество людей, которые интересуются ЗАТО. И среди них далеко не все — порядочные и адекватные. Если открыть границы города, то хлынут толпы «паломников». Думаешь, что экскурсии будут безобидными? Да здесь начнется Апокалипсис местного масштаба! Я даже боюсь представить, на что способна орда озлобленных людей.

— Почему вы любите этот город?

— Потому что он удивительный, такого нет больше на всей земле. И ты никогда не забудешь Зону, проживи хоть сто лет. Но, девонька, помни, если не станет ради кого здесь жить — сразу уезжай.

Постовой погладил меня по волосам и ушел. Я запомнила его слова на всю жизнь. Вернувшись домой, помирилась с Френдом. Какой-никакой, но муж, хотя наши чувства крайне сложно было назвать супружеской любовью.

В сентябре временный пропуск был готов. Я обрела свободу! Никогда не забуду, с каким чувством вышла за ворота проходной. Я радовалась всему: пению птиц, шуму машин, запаху угля на Веренском железнодорожном вокзале. Светлым зонам, нежно обнимающим своей теплой энергией. И даже толпам людей, которые прогуливались по главной улице. Они улыбались! И не считали меня приезжей шантрапой или глупой куклой со стеклянными глазами! Я была своей среди них.

Только проведя больше месяца в заключении, я осознала, насколько сильно люблю родной город. Но я уже ему не принадлежала. ЗАТО проник в душу, сделал меня другой.

С тихой грустью я пришла на собрание сталкеров. Пожимала мускулистые руки, смеялась шуткам, но смотрела на одного-единственного человека — Ерша. Урбантрипщикам я тоже больше не принадлежала. Это была наша последняя встреча, ведь не к лицу замужней даме лазить по заброшенным зданиям. Френд был прав. И я решила сделать этот вечер своим триумфом, пусть и с ноткой горечи.

— Вот фотографии Краснокрестецка. Теперь вы знаете, каково жить в закрытом городе. Я выполнила свои обещания!

Сталкеры окружили меня и загудели, но отреагировали неожиданно.

— Кхм, Иней, — Ёрш почему-то начал кашлять, — что это? Зачем нам снимки этих домов?

— А вы хотели, чтоб я Чернобыль на блюдечке принесла?

— Ну, хотя бы фотографии завода.

— Вы совсем лопухи или прикидываетесь? Хотите, чтоб меня арестовали за фотографию засекреченного предприятия? Да и не получится ничего. В ЗАТО можно увидеть только проходную завода.

— Но, Иней…

— Что, Иней?

— Там же работает твой муж.

— Муж объелся груш. Я свою жизнь сломала, чтоб побывать в засекреченном месте! У меня панические атаки каждый день и вообще все плохо! Но я добилась того, чего никто не смог, а вы мне тут говорите, что фото не такое. Да пошли вы все, кроты доморощенные.

— Инна, стой! — крикнул Ёрш, но я его не слушала, а бросила им в лицо снимки и выбежала на улицу.

Вскоре мне стало грустно и стыдно. До чего же я дошла только через месяц жизни в Краснокрестецке? А что же будет через год? Я взорву проходную или пристрелю охрану.

— Круто ты их взбодрила, Иней. Так держать! — меня догонял Асмодей.

— Я ужасно себя вела. Надо вернуться и извиниться. Совсем ум за разум зашел с этим ЗАТО.

— Ты все сделала правильно. Это не сталкеры, а сборище бездельников, способных только на ненависть и зависть к чужим успехам. Забудь про них.

— Мне все равно, пусть говорят, что хотят. Но Ёрш, мой любимый мужчина, почему он меня не поддержал?

— Потому что он тебя не любит.

— Ты прав, моя судьба — это ЗАТО и Френд.

— Зато у тебя есть Френд, — скаламбурил Асмодей.

— А ты любишь меня?

— Нет. Я хочу с тобой переспать. Ты, Иней, чертовски красивая молодая женщина.

Я сделала вид, что не поняла:

— Хочешь, я уйду от Френда и уеду из ЗАТО?

Сталкер остановился и взял мое лицо в ладони:

— Я этого не хочу. Ты вытянула выигрышную карту, Иннушка. И… я даже переспать с тобой не могу. Френд слишком хороший мужик.

— Ты за него и против меня?

— Да нет же. Как же я виноват перед тобой, прости, Иней. Если бы не твоя двойственность, если бы не твоя сумасшедшая двойственность. Да плевать после нее на твою ненормальную красоту.

Я испугалась:

— Что ты несешь? Пива перепил? Ас-мо-дей! Какая к черту двойственность?

— Извини. Не будем об этом. Ты еще придешь к этим горе-сталкерам? Приходи, порадуй твоих преданных обожателей.

— Ой, не напоминай мне о них. Так стыдно за этот дебош. У меня совсем тормоза отказали. Это Краснокрестецк так влияет. Странный город. В нем нет ни единой светлой зоны. И, как мне кажется, поселилось истинное зло.

— Понимаю. Дыма без огня ведь не бывает, а о ЗАТО много слухов ходит.

— Не хочу хвастаться, но я всегда нравилась людям. Даже у девушек вызывала не зависть, а интерес и симпатию.

— Еще бы. Странно было бы иметь такую внешность и не иметь власти над людьми, — вставил Асмодей.

— Вот я о том и говорю. Мне всегда было достаточно поулыбаться, похлопать ресницами — и люди бросались выполнять любые желания. А жители Краснокрестецка испытывают ко мне сильную неприязнь. Даже нет, они меня ненавидят. За что?

— Не в тебе дело. Просто «секретники» славятся своим сложным характером и нелюбовью к чужакам. Но уверен, что скоро они привыкнут и будут просто обожать тебя.

Переговариваясь о том и о сем, мы дошли до остановки, с которой можно было доехать до Краснокрестецка. Асмодей был настоящим антидепрессантом, и через пять минут я уже вовсю смеялась над его прибаутками. Он посадил меня на автобус и нежно поцеловал в щеку. На секунду стало грустно: лучше уж Асмодей, чем Френд, но я отогнала это неприятное чувство усилием воли.

Приехала я уже затемно. Совершенно спокойно вышла из автобуса и… И началось. Паническая атака. Едва я увидела колючую проволоку и ворота контрольно-пропускного пункта, как небо поплыло, и я упала на землю. Жители города проходили мимо, смотря на меня вовсе не с удивлением, а с пониманием и… странным торжеством.

А я умирала. Безумно болела голова, в боку кололо, слезы застилали глаза.

— Не хочу так, как животное подыхать…

Люди спокойно заходили в ворота, улыбаясь, показывали пропуски. Все они были в сто раз выше меня по уровню значимости. Они — свои, я — чужая. И неважно, что в этом городе совсем нет света и воняет мертвечиной. Не хочу умереть от дикой боли, глядя на эту отвратительную проволоку! Гигантским усилием я перевернулась, заставив себя не смотреть в сторону Краснокрестецка. Сразу стало легче. Я даже смогла позвонить Кеше и кратко объяснить, в чем дело.

— Мама, помоги мне.

— Ты просто истеричка. Заканчивай эту комедию. Вставай и готовь мужу ужин. А я-то думала, избавилась от любимой доченьки — замуж выдала.

— Мама, пожалуйста, — от боли я снова произнесла давно забытое слово, но Кеша отсоединилась.

— Вот сука, — выругалась я и решила набрать номер Гоши, но вместо него позвонила Френду. Тот приехал сразу, взял меня на руки и внес в такси. Всю дорогу мы молчали. Меня сильно тошнило и говорить было тяжело.

Дома стало гораздо лучше. Я приняла горячий душ и распаренная сидела на кухне. Френд налил мне коньяка и, наконец, заговорил:

— Я знаю, каково это. У меня тоже были постоянные панические атаки после Чеченской войны. Смешно. Я — представитель «мертвого поколения», а ты — дитя девяностых. У меня поехала крыша, потому что не давали жить они — покойники. До сих пор стоят передо мной с окровавленными лицами. И я нашел себе спасение в ЗАТО. Только за колючей проволокой они не приходят ко мне. Забор их не пускает! А ты, наоборот, боишься Краснокрестецка! Почему? Да это самое безопасное место на Земле.

— Ты веришь, что я не притворяюсь?

— Такое сыграть невозможно. Если еще раз станет плохо, пойдем к психиатру.

— Мы — антиподы. Ты боишься окружающего мира и прячешься в ЗАТО, а я страдаю гипертрофированной клаустрофобией.

Френд крепко обнял меня:

— Это все корректируется, Иней. Ты — еще молода, твоя психика пластична. А я — нет, я уже — мертвец.

— Почему же? У тебя все еще бывают приступы?

— Вот уже пятнадцать лет, как все прошло. Но я болен, потому что не могу жить за пределами Краснокрестецка. Ты не думай, я могу и два месяца путешествовать, и полгода. Но знаешь, как-то неуютно становится… Будто сосет под ложечкой. И кто-то дышит в шею. И я всегда возвращаюсь. Всегда!

— А в Татуре ты б смог жить?

— Конечно, это же земля моего рода. Голос крови зовет меня. Я вижу во сне Татуру, хоть никогда и не был там.

— А если ее возродить? Если осушить водохранилище?

— Ох, Иней, когда же ты поймешь? На дне — страшная пустыня, а не прекрасный город. Выброси его вообще из головы. Давай ты будешь беречься и постараешься полюбить Краснокрестецк. Ты на это способна, поверь. Главное — не волноваться и не нервничать. Возможно, твои приступы — единичное явление. Скоро начнешь ездить на занятия в институт, вернешься в привычную обстановку, и все наладится.

Френд как в воду глядел. Приступы панической атаки, казалось, ушли в прошлое. Четыре месяца я радовалась жизни, вплоть до своего двадцати однолетия. До Самайна. До самой длинной ночи.

Я задумала организовать праздник для сталкеров и таким образом попросить у них прощение. За все это время мы не виделись ни разу. У меня не нашлось свободного дня, чтобы встретиться со старыми друзьями. Учеба, домашнее хозяйство и вечеринки с приятелями Френда, а также тысячи других отговорок, только бы не видеть Ерша. Но однажды я все-таки набралась смелости и позвонила тому, о ком всегда мечтала. Сталкер был искренне рад меня слышать и поддержал инициативу отметить Самайн и День рождения в клубе.

Полная радостных надежд, я погладила Френду брюки, а для себя достала вечернее зеленое платье. Мне хотелось выглядеть как можно лучше. Но с каким удивлением я обнаружила, что с трудом могу его застегнуть.

— Что с платьем, Френд?

— С ним все нормально. Это ты потолстела. Не волнуйся, ничего страшного. Все поправляются после замужества, — ответил Илья, — ты лишь немного прибавила в талии.

— Этого не может быть! Почему же я ничего не замечала?

— Ты обращаешь очень мало внимания на внешность, ведь привыкла к своей необычайной красоте. Кроме того, всегда носила одежду на несколько размеров больше, потому что так чувствуешь себя защищенной.

— О, нет…

У меня подкашивались ноги:

— Это не я… Как такое могло произойти?

— Изменение гормонального фона, — предположил Френд.

Я молча смотрела в зеркало, впервые внимательно приглядываясь к себе. Мое тело изменилось. Нет, прибавка в весе была незначительной, а волосы по-прежнему радовали своей густотой и длиной. Потух взгляд, линия губ стала четче. Скулы заострились. Не было больше моей одухотворенной сексуальности… И что-то другое потерялось безвозвратно. Вероятно, моя юность.

Я села, закрыв лицо ладонями, и заплакала. Меньше всего на свете мне хотелось праздновать Самайн. Будь проклят этот праздник! И все-таки я нашла в себе силы одеться и пойти к сталкерам.

Когда вошла в клуб, меня попросту не узнали. Урбантрипщики равнодушно скользили взглядами и отворачивались.

— Что случилось? — спросил Асмодей.

— Моя красота осталась за колючей проволокой.

— О, нет. Ты по-прежнему хороша собой. Но теперь по-другому. Наверное, повзрослела. Меня пугают твои глаза. Что с тобой сделали там, на Зоне? — спросила Эля.

— Убили, — мрачно пошутила я, — абсолютно не хочу с вами разговаривать. Мне бы напиться. Как же хочу превратиться в точку и никого не видеть и не слышать.

Я налила себе пива и села в самый дальний угол, стремясь спрятаться от тех, к кому еще недавно была так привязана.

Меня и не замечали, потому что в центре внимания был Френд — веселый обаятельный пейнтболист. Он так и сыпал историями об играх и соревнованиях. Лишь Ёрш изредка бросал на меня взгляды, а я старалась сжаться в комок, только бы он не видел моего унылого лица. Я чувствовала, что задыхаюсь, что сделала в корне неверный шаг, но изменить ничего не могла. Мне был нужен Ёрш, Верена, сталкеры, молодость, но ждал меня совсем мной удел — колючая проволока и стены закрытого города.

Не выдержав, я вышла, чтобы хоть на свежем воздухе прийти в себя. Ёрш последовал за мной:

— Иней, давай поговорим. Я так давно тебя не видел.

— Не о чем нам говорить.

Меня так и подмывало спросить, как он занимается любовью с Асмодеем, но для этого я была недостаточно пьяна.

— Иней, да послушай же… Я вижу, что тебе нелегко приходится. Жизнь в закрытом городе — большая ответственность. Краснокрестецк подавляет волю и высасывает силы. Это действительно нехороший город. Куда более странный, чем Верена. Но пойми же, все в твоих руках.

— В моих руках? Ты хочешь, чтобы я ушла от Френда? И куда же я пойду жить? Родители меня ненавидят и до смерти рады, что сбыли замуж. Друзья, с которыми общаюсь с детства, готовы приютить лишь на пару-тройку дней. Или может, поселиться у тебя?

— Можешь и у меня, — ответил сталкер и посмотрел мне в глаза.

Я не выдержала его взгляда, потупилась и устыдилась:

— Прости, друг. Из одухотворенной красавицы я превратилась в обычную склочную бабу.

— Ты правильно назвала меня другом, — улыбнулся Ёрш и пожал мне руку, — все здесь понимают, что тебе сложно. И абсолютно каждый сталкер ценит твой вклад в наше общее дело. И я особенно. Помни, Иней, что я навсегда останусь твоим другом и готов прийти на помощь.

Я сжала его руку в обеих своих:

— Даже сейчас? Когда я стала такой уродливой? Когда потеряла свое единственное сокровище — необычную внешность?

Ёрш не успел ответить, потому что к нам вышли Асмодей и Френд в обнимку, как старые собутыльники.

— Иннушка, — сказал муж, — мы тут с товарищем решили к нему в гости пойти. Ты садись на такси и езжай домой одна.

Только боги знали, как мне хотелось остаться, продолжить разговор с Ершом и, может быть, даже… Но я взглянула в глаза Френда и поняла, что не смогу его предать. Этот мужчина, за которого я случайно вышла замуж, стал слишком близким и родным. Я молча махнула рукой Ершу, опять не выдержав его взгляда, и покорно села в машину. Френд и Асмодей ушли в ночь Красного Самайна.

На следующий день для развлечения я решила сходить в спортзал. Я поправилась совсем чуть-чуть и корректировать фигуру необходимости не было. Просто я хотела найти если не друзей, то единомышленников. И испытать себя на прочность.

— Больше не буду пить алкоголь и приму вегетарианство. Начну заниматься спортом в тренажерном зале.

— Спортом? Ты? — удивился Френд. — Да ты когда в последний раз ходила на физкультуру?

— Эээ… В первом классе или на первом курсе? — всерьез задумалась я.

— Да у тебя хоть форма есть? А кроссовки?

За тем и другим мне пришлось пойти в спортивный магазин. Так что занятия в зале я отложила на следующий день.

Утром, позавтракав бананом и киви, я отправилась на занятия в университет. Вернувшись домой, собиралась приготовить ужин для Френда, написать статью и отправиться на первую тренировку. Но вдруг необычайно захотела есть. После трех яблок, двух груш и чашки зеленого чая стало легче. Правда, появилась странная слабость.

«Наверное, устала» — подумала я и прилегла на диван. Проснулась только вечером от мучительного чувства голода. Кое-как приготовила Френду яичницу и съела пять яблок. Голод был едва приглушен.

— Что-то ты бледная, — отметил муж.

Я пожала плечами и легла спать. Примерно также прошел второй день. На третий стало хуже — начала кружиться голова. Я ограничилась только кружкой воды. Отказ от пищи дал результат. Я сбросила несколько килограммов, которые набрала за время жизни в ЗАТО. Но этого мне было мало. Появился азарт.

На четвертый день я от слабости не смогла встать с постели. Тогда Френд попытался накормить меня силой. Получилось только с помощью Хельги, которая жестко разжала мне зубы ложкой и засунула несколько кусков жареной курицы. Уже через несколько минут мне стало лучше. В голове прояснилось настолько, что я поела по доброй воле.

— Прости меня, — вдруг сказала Хельга.

— За что?

— За то, что недооценивала тебя. За то, что считала быдлом. У тебя есть характер, теперь я это вижу. Но больше такого не делай, Иней. Я хочу, чтобы ты была здоровой.

Я кивнула. Так у меня появился друг в Краснокрестецке.

Немного оправившись, я впала в другую крайность. Вычитав, что овощи и фрукты задерживают воду в организме, не позволяя терять вес, полностью отказалась от них. Теперь я ела исключительно мясо, к огромной радости хищника Френда. В приступе фанатизма я отказалась даже от круп и макарон. Буквально через неделю у меня появился неприятный запах изо рта, сухость и постоянная жажда, а от всего мясного просто тошнило. И все же я передвигалась по городу в хорошем настроении, почти не реагируя на колючую проволоку и блокпосты.

— Не понимаю, зачем ты экспериментируешь со своим телом? Ты и так слишком худая. Хочешь стать анорексичкой? — постоянно спрашивала Хельга. — Ты как будто наказываешь себя за что-то.

— Наказываю. За глупость. За то, что сломала себе жизнь. Иногда мне даже из дома не хочется выходить. А когда я мучаю свое тело, душе становится легче.

— Ах, Иней…Что сделано, то сделано. Многие привыкают. Найди себе занятие, которое бы заменило сталкерство, — посоветовала девушка. — Надо направить твою энергию в позитивное русло. Попроси Френда научить тебя стрелять из пистолета. Попробуй вязать для успокоения нервов. Да хоть гимнастику делай. И то пойдет на пользу.

Но не пошло.

Случилось страшное.

Я с отвращением делала зарядку дома. Выполняя скучнейшее упражнение, разведение ног в стороны, решила посчитать на итальянском. На этом языке я знала всего три слова: уно, дуэ, трэ, но произнесла их четко и выразительно. И вдруг я почувствовала, что кто-то крепко держит за капюшон на моей толстовке.

— Вставай, сучка!

— Что?! — я захлебнулась в крике, потому что за моей спиной стоял Френд. Одной рукой он держал капюшон, а в другой сжимал пистолет.

— Пойдем убивать.

Я покорно встала, и мы вышли на улицу. Обычный вечер в мирном Краснокрестецке. Только бы никто не встретился!

— Шевели быстрее своими ногами!

Он слишком резко толкнул меня, и я упала на колени. Илья грубо поднял за ворот. Как жаль, что я не Эля и не умею драться. Хотя под дулом пистолета это не поможет.

Я молилась про себя, а Френд, ставший неузнаваемым, разразился грубой бранью. Так мы шли вместе, почти плечом к плечу. Он хотел одного — убивать. А я, я была на грани припадка… Вот и колючая проволока. Френд стреляет, и я падаю.

Не знаю, сколько времени прошло. Я очнулась уже поздней ночью. Муж лежал рядом без сознания. К счастью, он выстрелил в воздух. А меня подкосил приступ панической атаки. Я заплакала так горько, что слезы упали на лицо Ильи, и он пришел в себя.

— Иннушка… Что случилось? Почему мы здесь лежим? И как… — внезапно Френд замолчал, нащупав пистолет.

Он все понял.

— Что ты сделала?

— Я? Ничего! Это ты выволок меня на улицу. Угрожал пистолетом. Это ты был готов выстрелить в первого встречного. Это ты довел меня до панической атаки!

— Прости, Иней. Прости, если сможешь.

Я смотрела на него и думала, что никуда не уйду. Даже после такого.

— Почему ты женился на мне? И не надо тут про любовь с первого взгляда. Все равно не поверю.

— Я и не любил тебя никогда, — признался Френд. — Просто давили многочисленные родственники. Требовали: женись да женись на красивой, умной, молодой, из хорошей семьи. Ты идеально подходила на эту роль. Только потом выяснилось, что у тебя родители, которым плевать на все с высокой колокольни. Полно своих тараканов в голове, да и Ерша забыть не можешь. Ради него ты была готова приступом штурмовать Краснокрестецк. Ха! Зато сейчас стала пленницей закрытого города. Да и красота прежняя куда-то исчезла. Я не люблю тебя, Иней. И никогда не любил.

— Мне все равно, — солгала я. — Когда у тебя это началось?

Как же хотелось уйти от него навсегда!

— Приступы ненависти? После Чеченской войны. Я вспомнил, ты считала по-итальянски. Скорее всего, нас зомбировали на этот язык.

Сами того не замечая, мы пришли домой. Френд достал откуда-то вино и налил мне полный стакан.

— Это случалось и раньше, — признался он. — Но не с такой силой. Обычно, когда с алкоголем перебирал.

— Ты лечился?

— Да, и симптомы прекращались на время. Но полностью меня не излечит ничего. Я всегда буду жить в Краснокрестецке и работать на заводе. Я не смогу поехать на Средиземное море или в Америку. Не смогу даже на юг съездить больше, чем на месяц. Я боюсь этого мира до безумия.

— А я до безумия боюсь этого города! А теперь и тебя!

— Вижу. И тебе, Иней, еще хуже, потому что никуда не деться от него. Не нужна ты ни родственникам, ни друзьям. Да и денег, чтобы снять квартиру, у тебя нет. Одно из двух: или ты справишься, или Зона поглотит тебя и сведет с ума. Как многих до и многих после. Знаешь, чего я боюсь до ужаса, до дрожи в пальцах? Войны. А она будет, если город откроют. Все идет к этому. Есть силы, которые только и ждут, когда последний блокпост покинет ЗАТО. Тогда придет Красный Самайн. И смерть в виде девушки, танцующей с мечом. Но меня, наверное, уже не будет на свете.

— Спокойной ночи, — прошептала я, потому что ком застрял в горле.

— Спокойной ночи, Иней. И никогда больше не считай по-итальянски.

Шли месяцы. После приступа, случившегося с Ильей, наши отношения стали еще более напряженными. Почти каждый день я заявляла, что Френд сломал мне жизнь, а тот отвечал, что ему абсолютно все равно.

Лишь изредка мы чувствовали семейную близость. Это случалось, когда Френд учил меня стрелять из пистолета. Я любила надевать камуфляжные штаны и куртку, которые носила на заброшенные объекты. Так появлялась иллюзия, что я все еще девушка-сталкер. Любила стрельбище, потому что оттуда не был виден забор с колючей проволокой. И потому что Илья нежно обнимал меня за талию, показывая, как надо целиться. Мне всегда все давалось легко. И скоро я уже неплохо стреляла из пистолета и начинала осваивать ружье. Френд искренне хвалил: «Еще чуть-чуть, и ты станешь крутым страйкболистом. Будем вместе ездить на войну».

И все же уроки стрельбы лишь на часы отвлекали меня от страха и тяжелых мыслей. Краснокрестецк давил настолько, что я начала спиваться, махнув на все рукой. Я ходила, как зомби, и едва находила в себе силы посещать занятия в университете и готовить ужины для мужа.

— Ты сломалась, — однажды сказала мне Хельга, зашедшая на чай.

— Это с каждым может случиться.

— Вовсе нет. Это произошло именно с тобой, потому что ты оказалась в недобром месте в недоброе время.

— О чем ты? Я сотворила свою судьбу своими руками.

— Время сейчас смутное, Иней. В воздухе так и тянет опасностью. Как будто котел начал вскипать, и зловонное зелье вот-вот выльется наружу. Надо держаться вместе и сплачиваться, а ты опустила руки. Тебя не волнует даже собственное будущее. А ведь есть люди, которым куда тяжелее, чем тебе.

— Кто же? Уж не Френд ли?

— И ему нелегко, ведь ты же ему не безразлична, а то бы давно выгнал из дома.

— Он каждый день угрожает мне этим.

— Но продолжает с тобой жить. Френд — очень одинок. Ты нужна ему настолько, что он не замечает, как Зона тихо высасывает из тебя жизнь. Но я говорила вовсе не об Илье. Есть один мальчик, который мечтает уехать отсюда не меньше, чем ты. Сын Френда — Егор. Кстати, ты с ним знакома?

Внезапно мне стало стыдно:

— Уже прошел целый год, а я так и не удосужилась с ним пообщаться.

— Более одинокого ребенка нет на свете, — тихо сказала Хельга.

— Как так получилось, что он не нужен отцу?

— Френд всегда хотел всего и сразу. Необыкновенно красивую жену. Успех в пейнтболе и страйкболе. Самого лучшего сына. Но мальчик не оправдывал его надежд. Он хорошо бегает, но не умеет стрелять. Он может переплыть пруд, но боится крови. Он — умный и целеустремленный, но Френд считает его трусом.

— О, боже… Но ведь у ребенка есть мать.

— Она родила его в восемнадцать лет, когда совсем не знала жизни. Сейчас ей тридцать, и каждый день проживает, как последний — свидания, путешествия, алкоголь, как и у тебя. А Егор хочет одного — уехать из Зоны.

— Мне так жаль. Просто бесконечно жаль.

— Этого мало, Иней. Если тебе плевать на собственную жизнь, сделай существование ребенка хоть чуть-чуть светлее.

— Я постараюсь. Расскажу ему о Верене. О дружелюбных сталкерах, светлых зонах и об удивительной девушке, которая умеет раздвигать их границы.

Проводив Хельгу до двери, я увидела, что муж сидит за ноутбуком и что-то быстро печатет. Увидев меня, он поспешно закрыл экран.

— С кем ты общаешься? С сыном?

— Нет…

— С бывшей?

— Ты ошибаешься, Иней.

— А с кем?

Я посмотрела на монитор и не поверила своим глазам. Асмодей!

— Ты не можешь с ним дружить!

— Могу. И с Ершом тоже. Но тебя это не касается.

— Ошибаешься, — крикнула я и, схватив сумку, выбежала из дома.

К счастью, Ёрш оказался дома, а то неизвестно, чего бы я еще натворила.

— Ты — предатель. Низкий предатель.

— Иннушка…Что случилось?

— Ты знал Френда раньше? И Асмодей тоже?

— Конечно. И не знаю, должен ли я тебе это говорить. Мы все из Татуры. Вернее, наши предки.

— Ах, так! — я была вне себя. — Может, ты и мое замужество устроил? Чтобы я рассказала тебе про Краснокрестецк во всех подробностях? Или для чего? Что ты задумал? Может, ты продал меня Френду?

— Не так все было, Иней. Не так… — устало сказал Ёрш. — Ложись на ковер.

— Что?! Ты совсем сошел с ума?

— Ложись! — тихо попросил сталкер и снял со стены меч-катану.

Я послушалась, тут же устыдившись: ворвалась, накричала, устроила истерику.

Ёрш лег рядом и… положил катану между нами. Краска стыда залила мое лицо. Я восприняла это как знак презрения.

— Прости меня, сталкер.

— Это будет долгий разговор, — мертвым голосом произнес парень. — Жили на свете трое ребят, грезивших о затопленном городе — своей прародине Татуре. Один из них был намного старше, назовем его Френд. Двое других — ровесники. Ты знаешь их как Асмодея и Ерша, и настоящие имена тебе не интересны, да и не нужны. Как думаешь, откуда была эта троица? Правильно, из Краснокрестецка. Соседи. И все они хотели одного — выбраться, уехать, ведь что бы ни говорил Френд, Зона есть зона, даже такая комфортабельная. И у Асмодея с Ершом получилось, обошлось без приступов, как у Ильи. Тому повезло меньше — на войне, знаешь ли, контузило. Френд решил, что жутко одинок, и что мир вокруг ужасен. И единственное безопасное место — это Краснокрестецк, отгороженный от внешнего мира колючей проволокой.

Но Френд мечтал о нормальной жизни. О любви. И премудрый Асмодей посоветовал Илье найти себе жену— веренку, симпатичную и свободную. Такую, чтобы вытащила его из пучины психоза. А потом… — он замолчал.

Я взяла Ерша за руку через меч, и он вздрогнул от моего прикосновения.

— Потом я встретил девушку удивительной красоты и понял, что хочу остаться с ней навсегда. Но Асмодею она тоже понравилась. Да и Френд нашел ее весьма подходящей для своих матримониальных планов. И пока мы медленными шагами сближались с тобой, пока лазили по заброшкам и сидели в библиотеке, он пошел ва-банк.

Когда вы объявляли о помолвке, мне хотелось умереть. А Асмодея я после этого мероприятия впервые в жизни увидел плачущим. От любви. И от жалости, что тебя ждет Краснокрестецк. Мертвая зона. Мертвые люди. Мы бились за тебя до последнего, поверь, Иней. Уже стало неважно, с кем ты останешься. Главное — вытащить. Главное не дать тебе выйти замуж и пересечь черту. Но Френд не оставлял тебя буквально ни на минуту. И пресекал любые попытки встретиться и поговорить. Мы умоляли его оставить тебя в покое, сулили деньги и даже один раз избили. Но Френд шел к своей цели, как танк. Он хотел тебя получить любой ценой.

Я крепко сжала руки Ерша своими. И потянулась к нему всем телом. Но меч разделял нас.

— Иней, девочка моя!

Меч разделял нас.

— Иней, ты можешь остаться.

Меч разделял нас.

— Нет! — одним движением я вырвала руки. — Не могу предать Френда.

— Что ж, прощай.

Мы долго смотрели друг на друга.

— Обещай мне, что выкарабкаешься. Что уедешь.

— Моя судьба там, рядом с Френдом.

Ёрш отвел глаза. А я ушла, не оглядываясь, уверенная, что больше его не увижу.

Дома Френд все понял по моему лицу. И впервые за долгое время крепко обнял, прижимая к сердцу могучими руками.

— Я знаю, теперь все будет хорошо, потому что ты сделала правильный выбор. Ты — прекрасна. Ты стала еще красивее, когда тебя коснулась Зона своей холодной ладонью.

А я чувствовала себя живым мертвецом. И не могла забыть печальное лицо Ерша. Сталкера, который находил вдохновение в заброшенных зданиях и подземельях. Музыканта, который властвовал и подчинял людей. Любимого мужчину и своего единственного друга.

А на следующее утро поняла: надо что-то делать, или сопьюсь.

— Почему ты не общаешься с Егором? — спросила я у Френда.

— С кем?

— С твоим сыном!

— А тебе-то какое до этого дело? — удивился муж.

— Хочу пойти с ним погулять. Как раз суббота.

Френд отвел глаза:

— От тебя никогда не знаешь, чего ожидать. Ладно, сейчас позвоню ему. Но не надейся, что найдешь с Егором общий язык и сможешь влиять на меня.

— А я и не надеюсь. Просто не хочу сидеть дома и пить, как делаешь ты со своими «френдами».

Мальчик был довольно высокий для своих двенадцати с половиной лет. Из-за странных пепельных волос он напомнил мне волчонка. Да и глаза смотрели совсем не дружелюбно.

— Ты — новая пассия Френда? — спросил подросток.

— Нет.

— А кто же?

— Я — его жена и твоя мачеха. И зовут меня Инна, но для тебя просто Иней. Пойдем в парк гулять, кататься на каруселях и есть мороженое.

— Хочешь стать моей второй мамой? — съязвил Егор. — А ты ничего. Даже сексуальная. И волосы красивые, и грудь ничего.

— Замолчи, щенок! — взревел Френд.

Но я была абсолютно спокойна:

— Если не хочешь гулять, можно поесть мороженое и дома. Вот, взгляни, у нас есть автомат. Этим стреляют игроки на страйкболе. Это такая военная игра, по типу «зарницы».

— Я знаю, что такое страйкбол, — протянул мальчик. — Пошли, пошатаемся по городу, красотка.

— Меня зовут Иней, — повторила я, не двигаясь с места.

— Ну, хорошо, Иней, давай прогуляемся.

Мы провели вместе целый день, бесцельно гуляя по городу. Мальчик больше не напоминал волчонка, скорее — брошенного щенка.

— Тебе, наверное, совсем невесело живется с отцом.

— Да, Егор.

— Потому что он тебя не любит?

Я не стала отрицать очевидное:

— Да, хотя есть и множество других причин. Мне здесь не место. Друзья Френда замечают, только когда я к ним обращаюсь, а город и вовсе отторгает. Осознание замкнутости пространства давит на психику. Я пью, я слишком много употребляю алкоголь. Да и заметила немало странностей. Как будто за каждым моим шагом кто-то следит. Как будто мне дали время на определенный поступок, которое уже истекает. Но главное, что между нами с твоим отцом нет любви. И от этого мне грустно и больно.

— Почему же ты не уедешь?

— А мне некуда. Родителям я не нужна, друзья пустят переночевать только на недельку.

— Ты могла бы снять квартиру или комнату, — предложил разумный мальчик.

— Да. Но тогда бы пришлось искать работу. А когда ты — студентка четвертого курса, это тяжело. Поэтому я и остаюсь в городе, который считаю своей персональной тюрьмой. А может, я все еще на что-то надеюсь…

— Почему ты не любишь папу?

Я ответила не сразу. Слишком тяжело это было.

— Я люблю другого мужчину. Но и отца твоего могла полюбить, если бы он только позволил. Если б был ко мне хоть чуточку помягче. Если бы был психически здоров.

— Скажи честно, Иней, мой папа — герой?

— Нет, — резко ответила я. — Хоть и прошел войну, не герой. Для меня он предатель.

— Потому что не смог сделать тебя счастливой?

— Потому что не смог меня полюбить. Да и я — предательница. Потому что с самого начала была равнодушна к Френду. А равнодушие — это тоже предательство, если ты берешь ответственность за жизнь человека. За его счастье и благополучие. И тут нет места полутонам. Нельзя жениться без чувств, нельзя жить в городе, который ненавидишь.

Мы подошли к колючей проволоке, которая пугала меня до дрожи. Но я стиснула зубы и заставила себя прикоснуться к ней.

— Мне плохо здесь, — пожаловался Егор.

— Я с тобой. Когда два человека вместе, то никогда не бывает страшно.

— Иней, можно я обниму тебя? — тихо спросил подросток.

Я подошла к нему и поцеловала в лоб:

— Помни одно: каждый достоин своего Шаолиня.

Тихо прошла весна, затем и лето. Я провела их с Френдом и Егором. Мы часто выбирались в Верену, и там подросток оживлялся и был вежлив даже с отцом. Он сильно изменился за это время и как будто стал мудрее и мягче. Я радовалась, что смогла сделать веселее его жизнь. И в который раз подумала о педагогическом поприще. Это действительно было мое призвание. Потому что волчонок превратился в нормального, хоть и не слишком послушного ребенка. Он даже начал читать приключенческую литературу! А Френд взял мальчика с собой на небольшую локальную игру. И там проявил неслыханное терпение и понимание. Я тоже повеселела и даже как будто похорошела. Мы с Френдом теперь действительно напоминали молодую семейную пару. А Краснокрестецк — безобидный и чистенький городок.

Осень принесла нам жесткую встряску. И развеяла все иллюзии. Никогда мы не сможем жить, как обычные люди. И любить друг друга не сможем. Изменился закон о статусе жен коренных жителей. Если раньше для выдачи пропуска достаточно было проверки и свидетельства, то теперь для легального проживания в ЗАТО надо было обязательно иметь прописку.

— Я не могу тебя прописать ни при каких условиях, — резко сказал Френд, когда мы гуляли по осеннему городу. Я молчала, с удовольствием вдыхая холодный воздух. Краснокрестецк был просто удивительно красив. Чудесная гладь озер, шумящие сосны, здания, неподвластные времени. Мне уже в который раз показалось, что жизнь остановилась на семидесятых годах двадцатого века.

Я подошла к озеру и долго любовалась отражением заката. Весело плескались утки с целым выводком птенцов. Вдали, окруженная березами, синела беседка. Она находилась на возвышении и, казалось, вот-вот упадет в воду. По легенде, сооружение построили в пятидесятых годах. Одной из первых жертв колючей проволоки стала красавица-веренка, вышедшая замуж за жителя Краснокрестецка. Она не выдержала и бросилась в озеро. Но и там не нашла покоя, став русалкой. Существует поверье: если в полнолуние зайти в беседку и наклониться над водой, можно увидеть прекрасное женское лицо. И тогда уж не зевай — придумывай желание. Думаю, все бы загадали одного и того же — свободы.

Френд обнял меня за плечи:

— Но и нелегально ты тоже здесь жить не можешь, — продолжил он. — Готовься, сегодня будем собирать пейнтбольный военный совет, на котором решим твою судьбу.

— Веселое начало. А мой голос будет учитываться? — с иронией спросила я.

Френд передернул плечами и ничего не ответил. Когда мы вернулись, дом был полон народу. У большинства друзей Френда были ключи от квартиры, и они шумно возились на кухне, готовя угощение.

В середине комнаты стояло кресло. В него Френд посадил меня как преступницу. Потом захлопал в ладоши: «Внимание! Друзья, мы начинаем!» И они встали кругом, как когда-то стояли в первую нашу встречу, как стояли бойцы перед Элей, вызывая ее на бой в странную ночь Солнцеворота или же Самайна. У меня заколотилось сердце, потому что сил противостоять им почти не оставалось. Я чувствовала себя живой развалиной.

— Ребят, есть только одна здравая мысль: надо устроить мою жену на работу и сделать ей рабочую визу, — предложил Френд.

— А что она умеет делать, как ее, Ира? — спросил один из страйкболистов с позывным Егерь.

— Ты не знаешь, как зовут жену твоего друга? — жестко спросила Хельга. — Или окончательно потерял стыд? Вы все считали Инея чем-то вроде табуретки. А честно сказать, обычной шантрапой. Какой же позор не помнить даже ее имени, не знать, что жена Френда учится в университете и станет учителем русского языка и литературы.

— Хватит! — крикнул Егерь, покраснев. — Ты добилась своего, Хельга. И даже большего, наверное. Послушай, Иней, ты ведь умеешь писать тексты? — закончил он уже тише.

— Да, мои родители — журналисты. И я сама подрабатываю иногда в одной Веренской газете.

— Моя знакомая — редактор местной газеты «Красная». И я знаю, что туда требуются журналисты. Пойдешь?

— Конечно. Но как же я буду совмещать с учебой?

— Не волнуйся, я договорюсь, чтобы тебе разрешили работать дома.

Вдруг я почувствовала, что все изменилось. Круг перестал казаться враждебным. Люди, еще недавно равнодушно проскальзывавшие в квартиру, теперь хлопали меня по спине и дружески обнимали.

— Уж прости нас, придурков, за глупое поведение. Все наладится, — сказал Егерь.

— Мы своих не выдаем! — подвела итог Хельга.

Дело решилось в считанные дни. Знакомая Егеря, Екатерина Валентиновна, оказалась женщиной лет сорока пяти, настолько маленькой и худой, что, казалось, ее не волновало ничего, кроме того, как бы придать себе значимости. Екатерина всегда ходила, уперев руки в бока и подняв вверх подбородок. Наверное, для того, чтобы видеть глаза собеседника, что при ее росте было непросто.

Встреча с ней проходило в одном из кафе Краснокрестецка.

— Слушай внимательно, — моя будущая начальница с размаху плюхнулась в стул. При этом произвела столько шума, сколько не могла сделать женщина ее комплекции. — Газету мы сдаем во вторник, а в среду — планерка, на которую ходить обязательно. Получаешь задание, пишешь, пересылаешь на редакционную почту. Все элементарно. Еще желательно уметь снимать, на штатных фотографов у нас денег нет. Работать надо быстро и хорошо. Запомнила?

Я положила перед ней папку:

— Это мои публикации.

На лице Екатерины появилось такое выражение брезгливости, что я мысленно окрестила ее жабой.

— Убери это. Желтая Веренская пресса меня не интересует. А россказни про поутри и псоглавцев — тем более. Мы здесь во все эти бредни не верим. И тебе не советуем. Надо жить настоящим, а не в страшной сказке.

— Это не желтая пресса, а поутри вполне реальны. И разве вы никогда не заходили в светлую зону?

— Да мне все равно. Здесь Краснокрестецк, милая. Блокпосты, колючая проволока, радиация. И ты будешь писать не о карликах с Заповедных гор, а на серьезные темы. О городских проблемах, об успехах на главном предприятии. Поэтому мне плевать на твои статейки да заметочки. Только в деле можно увидеть, на что ты способна.

— Надеюсь, что не разочарую вас.

— Я тоже надеюсь. Очень надеюсь, девочка.

Аудиенции с владельцем газеты, богатейшим человеком Краснокрестецка, Евгением Вайнером, я так и не удостоилась.

— У него своя фабрика строительных материалов, а также несколько салонов красоты и магазинов женской одежды, — сообщил Френд.

— Владелец заводов, газет, пароходов?

— Тебе что-то не нравится? Радуйся, что хоть куда-то взяли на работу. А то бы оказалась за забором. И куда бы ты пошла?

— Даже представить страшно, — чистосердечно ответила я. — Кеше и Гоше я уж точно не нужна, знала это с детства.

— И друзьям твоим тоже, — добавил муж. — И сталкерам. Что-то Асмодей с Ершом не сильно тобой интересуются.

— Не говори мне про них.

— Буду говорить. Пойми, девочка, жизнь за забором просто ужасна. Здесь ты в безопасности.

— Конечно, тюрьма — самое безопасное место на планете, — усмехнулась я.

— Ответь, Иней, тебе все еще нравится Ёрш?

— Не твое дело.

— Мое. Имей в виду, если у тебя хоть что-нибудь с ним будет, хоть братский поцелуй в щечку, в тот же вечер вылетишь за пределы Зоны.

— Мне уже страшно, не говори так.

— То ли еще будет, — зловеще пообещал Френд. И как в воду глядел.

Наша жизнь с ним становилась все сложнее. Муж каждый день с апломбом сообщал, что не хочет меня видеть, что я могу искать себе новый дом.

— Но мой дом — здесь, — возражала я.

— Да, ты права, — тут же соглашался Илья. — Прости, девочка. Зона и у меня отбирает разум.

— Почему ты так часто называешь меня девочкой?

— Потому что гожусь тебе если не в отцы, то в старшие братья. Ты не видела в жизни ничего, кроме заброшенных домов. Ты — как цветок, выросший без солнца. Как же я хочу уберечь тебя от жизни, спрятать от глаз людей в нашем тихом городе.

Я обнимала Френда и почти искренне говорила:

— Краснокрестецк — самое удивительное место. Единственное, где можно быть счастливым.

Так заканчивались наши ссоры. Засыпала я спокойно, видя во сне озера, поля и леса. Мы гуляли с Френдом, крепко держась за руки. А затем я слышала тихий зов. И бросалась в безмятежные воды, где покоилась Татура.

Но не всегда наши ссоры заканчивались так быстро. Иногда мы не разговаривали по нескольку суток.

— Конфликт поколений, — утверждал муж. — Никогда я не смогу понять вас, детей девяностых. Да и вообще веренцев, помешанных на светлых зонах. Кого-то эти зоны сделали счастливее? Нет, они дают лишь кратковременную радость. И все же вы тянетесь к свету, как к наркотику.

А потом я стала работать в газете «Красная». Первый же день начался со странного происшествия. Кажется, что если ты родилась в Верене, то уже ничему не удивляешься. В тебе заложен ген равнодушия. Иначе как выжить в городе, вдоль и поперек перерезанном светлыми зонами, которые дают ощущение наркотического экстаза? Где восемьдесят процентов населения верит в ведьм и считает своим долгом хотя бы раз в год ходить на сеансы колдовства? Где прогулка по Заповедному лесу и Двойным горам считается такой же опасной, как переход дороги на красный свет.

Но город Краснокрестецк, закрытый от внешнего мира, умел удивлять. И пугать.

В то утро я сделала все, чтобы спрятать свою привлекательность. Шелковая серая блузка, расклешенные брюки, волосы — в пучок. Лишь бы избежать зависти и выглядеть по-деловому.

Я с удивлением обнаружила, что редакция располагается прямо в здании завода. Проклиная высокие каблуки, которые зачем-то надела, я с трудом перешагивала через опилки и строительный мусор. Меня обогнали две девушки в практичных балетках.

— Танюш, представляешь, к нам взяли какую-то веренскую понаехавшую.

— Неужели? Своих не нашлось для этой работы? — удивилась девушка лет двадцати пяти в белом берете.

— Ах, наверное, в Краснокрестецке перевелись порядочные журналисты.

Вошли в редакцию мы одновременно. Екатерина с улыбкой представила меня сотрудникам:

— Это Инна, молодой и перспективный журналист, проработавший несколько лет в качественном веренском издании.

— Очень приятно познакомиться, — улыбнулась порозовевшая девушка в берете. — Женя, корреспондент, специализируюсь на криминале.

Хотелось сказать: «Мне тоже очень приятно. Веренская понаехавшая», развернуться и уйти, но вслух я назвала свое имя и тоже улыбнулась.

В газете было девять сотрудников, из них пара менеджеров по рекламе, один верстальщик, редактор, исполнительный директор, корректор и три журналиста. И все они сидели в одном кабинет, практически соприкасаясь локтями. Гвалт и галдеж здесь считался нормальной рабочей обстановкой. Но вскоре все притихли.

— Что ж, приступим к делу и начнем планерку, — сказала Екатерина. — Сразу скажу, этот номер был просто ужасающим. Адекватный журналист давно бы сделал себе харакири, если бы так работал. Вы никуда не годитесь! Если нет способностей к журналистике — пишите заявление. Мне надоел этот детский сад на полосе.

Потом начальница обругала почти каждую статью, не высказывая, впрочем, ничего конкретного.

— Хорошо, что к нам пришла свежая кровь. Журналист, который даст всем вам фору, — с пафосом сказала Екатерина. — Инна, надежда газеты, что ты будешь давать в следующий номер?

Я вздрогнула и впервые подняла глаза, встретившись с взглядом Жени, полным ненависти. Потом перечислила несколько тем.

— Какая тухлятина! Ты тоже никуда не годишься, — подытожила Екатерина.

— Для читателей Веренской прессы это было бы интересно, — возразила я.

— Детка, ты не в Верене! Здесь никого не интересует здоровье и культура. И уж тем более фантазии про гномов и ведьм. Только развлекательная информация, спорт да прикладуха. Напиши-ка лучше про болезни печени.

Я подумала, что ослышалась. Минуту назад она сказала, что газета не публикует материалы про здоровье.

— Про что?

— Ты еще и плохо слышишь, надежда журналистики? Повторяю по буквам: б-о-л-е-з-н-и п-е-ч-е-н-и. Все, хватит. Давайте перечислим свои темы и начнем уже работать. Надоела эта болтовня.

Журналисты назвали где-то по десять тем и утвердили почти каждую: в номер или на перспективу.

— Половину — с плеч долой, — тихо сказала Женя.

— Чтобы все отписали к пятнице, лентяи! — грозно закончила Екатерина. — Тот, кто не успевает к дедлайну, лишается гонорара.

Уже через пятнадцать минут редакция опустела: все убежали на задания. Лишь менеджеры меланхолично обзванивали клиентов, да верстальщик лазил по соцсетям.

Вместо того чтобы ехать на занятия в университет, я стала методично обзванивать докторов. А вдруг кто-нибудь согласится ответить на вопросы. Информацию легко можно было найти в Интернете, но фамилия врача придавала статье вес. Наконец, договорившись с одним молоденьким доктором, я поехала в поликлинику.

На первом этаже, как и в любом порядочном медучреждении, толпились больные с недовольными лицами и деловито сновали медсестры. Но на третьем я вдруг оказалась совершенно одна в полутемном коридоре.

Прошелестело: «Инна». И я вдруг подумала, что это голос в моей голове.

Я еще раз огляделась. Коридор был пуст. Тут я нашла нужный кабинет и решилась заходить, как вдруг передо мной возник невысокий мужчина, старомодно одетый. Я не нашла ничего лучшего, как спросить:

— Вы — терапевт?

— Инна…

И он подал мне песочные часы. И исчез, больше не сказав ни слова.

На грани истерики я толкнула дверь. За столом сидел приветливый доктор. Он предложил мне чаю, затем рассказал о болезнях печени, стремясь сделать информацию как можно более увлекательной. Я вежливо слушала. Но потом, выключив диктофон, напрямую спросила, не видел ли он в поликлинике карлика в камзоле и высоких сапогах.

Врач лишь развел руками:

— Кроме вас в коридоре больше никого не было. В этот час у нас всегда затишье. Не хотите ли пропить курс магния? Скорее всего, эту шутку сыграли с вами усталость и плохое освещение.

— Но как же у меня оказались песочные часы?

— А вы не могли просто их купить и забыть об этом?

— Я — не сумасшедшая и амнезией не страдаю.

— Конечно, конечно, — врач налил мне еще чая. — Но, простите, вы из Верены?

— Как вы догадались?

— По вашему взгляду. Не обижайтесь, это всего лишь мое мнение. Но большинству веренцев просто необходимо пить препараты для поддержания работы мозга. Хотя бы экстракт из коры дерева Гинкго. Надеюсь, вы не верите в эти пресловутые светлые зоны? Их ведь местные жители просто выдумали для привлечения туристов.

Мне вдруг стало очень жалко этого симпатичного врача, который, вероятно, никогда не выходил из проходной. Который всю жизнь провел за колючей проволокой, не осознавая своей несвободы. И тешил себя надеждами, что только здесь он в безопасности.

— Я не верю. Я знаю. Знаю, что Свет существует. Спасибо за интервью!

— Прощайте, Инна. Я всегда к вашим услугам. Рад знакомству. Вы — самая красивая журналистка, которую я встречал.

Вернувшись в семь и быстро приготовив ужин, села делать домашнее задание и писать диплом. Глаза ужасно слипались, я чувствовала усталость, но терпеливо делала упражнения по русскому языку.

— Как прошел первый день? — спросил Френд.

— Кошмарно. Начальница — просто жаба, — пожаловалась я.

— Подумаешь, все они такие.

— Да и коллеги считают меня понаехавшей, как и многие в Краснокрестецке.

— Так говорят про всех приезжих, — пожал плечами мой муж.

— Почему?

— Разве ты еще не заметила болезненную гордыню все жителей Краснокрестецка? Обрати внимание, что здесь все ходят, высоко подняв голову, и смотрят прямо в глаза. И правильно делают. Потупившись, ходят только неуверенные в себе, слабые личности.

— Да просто здесь раньше была деревня, которая резко стала городом, — усмехнулась я, пытаясь сосредоточиться на упражнении.

— Не скажи… В Зоне проживает немало потомков переселенцев из Татуры, — сообщил Френд.

— А еще мне встретилось странное существо, — я выложила на стол песочные часы.

— У тебя появился поклонник, — усмехнулся Френд.

— Поклонник ростом сто тридцать сантиметров и в бархатном камзоле?

— Иней, кажется, ты уже спишь, даже не поела.

Муж помог мне лечь в кровать и накрыл одеялом. От усталости я даже не смогла умыться. И приснились мне Двойные горы и прилежащий к ним лес.

Так прошел месяц, за который меня дважды лишили гонораров, потому что, как ни старалась, я не успела сдать все тексты и фотографии. Косились и преподаватели в университете:

— Инна, вы знаете, что с таким количеством пропусков не будете допущены к экзамену? — сообщила одна из преподавательниц, пожилая дама, жившая одна с тремя котами и посвятившая жизнь русскому языку.

— Вот лекции! Я все переписала. И семинарские упражнения выполнила.

— Вижу. Но в чем причина пропусков? Инна, вы были одной из лучших студенток. Мне казалось, что из вас получился бы прекрасный педагог.

— Понимаете, я теперь работаю.

— Работа… А вы отдаете себе отчет, что этот год — решающий? Государственные экзамены, защита диплома. Вы же всегда прекрасно учились, Инна! Неужели материальное положение вашей семьи так плачевно, что нет другого выхода. Может быть, вам не стоило выходить замуж?

— У меня нет выбора! Я живу в закрытом городе и без работы просто не получу визу.

— И что случится такого страшного?

— Мне придется перейти на нелегальное положение, что крайне опасно, срочно найти другую работу, что очень сложно в маленьком городе. Больше всего боюсь, что окажусь за пределами Зоны, — я опустила голову, даже не замечая, что моим щекам текут крупные слезы.

Преподавательница долго молчала. Потом подошла и крепко обняла меня:

— Простите, Инна, я ведь не знала, что все настолько серьезно. Конечно же, к экзамену допущу. Вы попали в ужасно сложную ситуацию. И, наверное, думаете, что все вас бросили и никто не понимает. А я понимаю! Почему? Да потому что сама прожила в Краснокрестецке год. Тогда еще все только начиналось, и я была молоденькой учительницей русского языка, которая недавно вышла замуж. Какая была любовь! Но Зона — не для всех. У меня началась депрессия, тоска по дому и постоянные приступы панической атаки. Муж считал все это капризами. И я чуть не окончила свои дни в клинике. Помогла, как ни странно, Верена. Я порвала со всем и уехала. Каждый день гуляла по лесу, купалась в озерах и… вылечилась. Только вот полюбить больше не смогла. Держись, девочка, держись.

И я держалась. Отчаянно пытаясь справиться с нагрузкой штатного журналиста, учебой на очном отделении и написанием диплома. И со странными снами каждую ночь. Больше меня не волновало ничего. Однажды, сдавая сессию, я упала в обморок от усталости и после этого постоянно носила в сумке плитку шоколада. За два месяца я похудела на десять килограммов.

Я научилась писать в любом состоянии и любом месте — в автобусе, в перерывах между парами, во время уборки квартиры. И делала это неплохо, уж точно не хуже большинства журналистов. Но мучительно было заниматься не своим делом. А хотела я другого — составлять планы уроков (уж здесь бы проявилось мое творческое начало), ходить с учениками в походы и театры, проводить классные часы. Всегда неосознанно тянулась к детям, как многие одинокие люди.

Мы, журналисты газеты, истинные представители профессии, жили в погоне за сенсациями. Екатерина настойчиво твердила: «Приносите интересные новости. Нечто неординарное. В этом вся суть нашей работы. Выглядывайте, выспрашивайте, обращайте внимание на любые мелочи. А главное, слушайте, о чем говорят люди. О чем мечтают. О чем волнуются. В этом черпайте темы для будущих статей».

Во время работы на журналистском поприще я стала смотреть на мир широко открытыми глазами. Хотя иногда мне казалось, что ловлю черную кошку в темной комнате. Я уже не могла просто общаться. Знакомясь с новым человеком, напряженно задумывалась: а не может ли он быть чем-то полезен.

«Не можете найти интересную новость — выдумайте ее, — постоянно твердила Екатерина, — те, кто не приносит „свежак“, получат урезанные гонорары».

Однажды я мучительно сидела за компьютером. «Свежака» не было. Я знала только то, что знали все. Каждый житель Краснокрестецка.

— Чертова зона, — крикнула я, стукнув кулаком по столу.

Глаза уже болели. Новостей не было и на сайте организаций, на которые я так надеялась. Эти ресурсы — прекрасная кормушка для журналиста. Заходишь, например, на сайт министерства здравоохранения и узнаешь, что в городе опробируют лекарство для диабетиков. За такое Екатерина, конечно, не похвалит. Не эксклюзив. Но актуально и полезно. Больные с руками оторвут газету.

Правда, в этот раз меня ждало разочарование. Новостей не было и там. Не видать повышенных гонораров, как своих ушей. Я так и представила прищуренные глаза Екатерины и заострившийся от презрения нос.

— Этот город, наверное, вымер, — со злостью сказала я, — а хоть бы и вымер…

Во мне зрела накопившаяся ненависть к Зоне. Нет новостей — придумаем. И обязательное что-нибудь унизительное. То, что выставит жителей Краснокрестецка недалекими.

Существовало одно место, где горожане проявляли все свои лучшие качества — непомерную гордыню, равнодушие, жестокость и глупость. В автобусе, который следовал в Верену. Может быть, выбравшись из-под крыла Зоны, люди чувствовали себя незащищенными и таким образом пытались показать себя сильными и мужественными. А еще они ненавидели любые проявление потустороннего, да и просто странного.

Но я не чувствовала и тени жалости. Недрогнувшей рукой вывела рубрику и заголовок: «Новость от читателя газеты. Карлик закидал автобус картошкой».

И далее: «Семнадцатого апреля произошло неслыханное событие, возмутившее общественность. Автобус стоял в пробке в Верене, в пяти метрах от остановки. К нему подбежал пожилой мужчина ростом не более ста двадцати сантиметров, держа в руках тяжелые пакеты. Житель Краснокрестецка попросил водителя открыть переднюю дверь и впустить его в салон. Но тот отказал, потому что принял старика за поутри!

Возмутившись, мужчина закидал автобус картошкой. Несколько клубней попали через открытое окно прямо в салон. Пострадала беременная женщина. Один „снаряд“ нечаянно угодил ей в голову. Стало понятно, что это вовсе не злобный гном, а всего лишь низкорослый человек. Пассажиры объявили, что тот, кто поколотит наглого старика, получит денежную награду».

Я засмеялась, настолько бредовой была заметка. Но менять что-либо было невыносимо лень. Я быстренько сохранила файл и отправилась варить кофе. Мне надо было еще подготовиться к семинару по литературе.

К великому моему удивлению, глупую заметку не только опубликовали, но и выписали за нее повышенный гонорар. Все поверили моей выдумке, а на сайте газеты развернулась война комментариев. Я читала их и веселилась. Одни читатели защищали воинственного карлика, другие сочувствовали беременной женщине, третьи жаловались на общественный транспорт. Только один раз мне стало не по себе. Потому что я увидела следующее: «Глухие и слепые. Ничего-то вы не понимаете. Да это вас выставили дураками. В газете работает чужой человек, иной. И он всеми силами пытается очернить город и горожан. Ждите новой пакости от газеты».

Как же хорошо, что у Екатерины не хватает времени следить за комментариями на сайте. Она бурно восхищалась моей заметкой на планерке:

— Вот какая должна быть журналистика! Только у Инея получается раскапывать необычные факты. Молодец, так держать. А вы все смотрите у нее и учитесь. Даже туповатая веренка вас обогнала… Эх, бездельники…

Я опустила глаза, чтобы не встречаться взглядом с коллегами. Как же тошно быть чужой. Я скучала по родному городу. Даже не по светлым зонам. По улицам и бульварам. По заводам и стройкам. По бурным рекам и загадочным подземельям. По улыбающимся людям. Да, да, в Верене люди часто улыбаются, хоть и ходят иногда, опустив глаза.

Я могла бы лазить по заброшкам. Я могла бы гонять на байке. Я могла бы до рассвета пить чай с Элей. Я могла бы любить Ерша и дружить с Асмодеем.

Но я жила в ЗАТО и чуть не плакала, входя в ворота пропускного пункта. Так проходили мои лучшие годы.

Друзья Френда опять перестали меня замечать. Лишь Хельга изредка заглядывала, чтобы перемыть косточки общим знакомым. Наконец, и она признала, что в городе творится нечто странное.

— Что-то изменилось с твоим приездом. Хотя нет, и раньше было не все в порядке. Собирались тучи. Но именно с тобой связана грядущая гроза. Недаром тебя ненавидят многие. Хотя и восхищаются тоже. Стоит тебе распустить волосы, как твои враги начинают пускать слюни и блаженно улыбаться.

— Но мне-то как жить с этим? Как понять Френда и добиться его уважения.

— Когда-нибудь вы поймете друг друга, — загадочно улыбнулась Хельга. — Вы ведь любите друг друга, просто не можете это признать.

Тем не менее напряжение между мной и мужем росло с каждым днем, и даже весна не принесла долгожданного облегчения.

Однажды мы с Ильей чудом выбрались в Краснокрестецкий лес. Было это как раз тридцатого апреля, накануне колдовского праздника Вальпургиевой ночи. Говорят, тогда все ведьмы Верены собираются на Двойных горах. Нет, они не вызывают дьявола и не летают на метлах. Они празднуют свадьбу древних богов. Чествуют весну.

Вечером местный МЧС прислал сообщения всем веренцам, что прогулки по лесам строго запрещены с тридцатого апреля по второе мая.

Но Краснокрестецк со своими заводами по производству ядерного и химического оружия, электрической проволокой и блокпостами был слишком техногенным для проживания ведьм. Поэтому мы спокойно отправились в лес, чтобы развеяться и отвлечься от ссор. Это была моя инициатива, Френд предпочел бы выпить пива с друзьями — Егерем и Хельгой.

— Ужасный Бельтейн, — ворчал муж.

— А по-моему — удивительный, — возразила я. — Так хорошо, птички поют. Вдохни глубже, используй всю мощь своих легких: это запах сирени! И даже не чувствуется, что Зона близко.

— Конечно, не чувствуется. Отгороженная территория просто огромная. Мы сейчас далеко от забора с колючей проволокой. Но идем, я тебе покажу действительно потрясающее место. Сердце Зоны, как называют его наши. Только оно споосбно определить, своя ты или нет.

— О чем ты?

— Да знаешь ли, существует легенда. Якобы тот, кто достоин жить в ЗАТО, войдя в Сердце, почувствует радость, счастье, покой. И наоборот — тот, кому здесь не место…

— Что же случится с ним? — мне стало не по себе.

— Это всего лишь легенда, — Френд улыбнулся, но как-то неуверенно. — Разное случалось. Некоторые мучились жесточайшей болью во всем теле, другие теряли сознание, а третьи и вовсе умирали.

— Да это просто детские сказки, — мне стало смешно. — Сколько отсюда до Сердца Зоны?

— Около часа бодрым шагом.

— Пошли, проверим твои легенды.

Место действительно было каким-то странным. Поражало большое количество сухих деревьев. Птицы не пели. Ветер не шумел, да и каких-либо животных или насекомых я не увидела. И вообще не услышала ни малейших звуков.

— Да, да. Это мертвый лес. А еще говорят, что живем мы в огромном пересохшем озере, которое древний народ поутри называл Красным, — сообщил Френд и сел на толстую поваленную березу.

— Хватит кормить меня байками. Ничего сверхординарного здесь не вижу. Выпей-ка лучше лимонаду, а я схожу в кустики.

Я отошла где-то на метров двадцать. И вдруг почувствовала дикую боль, будто что-то ударило мне в голову. Потом еще и еще. Далеко не сразу я сообразила, что подошла к гнезду шершней. А когда сообразила, жутко закричала. Краем глаза я заметила чью-то тень. Чертовы гномы…

Френд не спешил подходить ко мне.

— Иди сюда!

Меня перекосило от жуткой боли, но я нашла в себе силы побежать.

— Шершни…

Френд сориентировался сразу, ведь он был на войне. Подхватив меня на руки, быстрым шагом отошел на безопасное расстояние. Потом положил меня на землю.

— Где мы?

— Все еще в Сердце Зоны. Ты не прошла проверку.

Я молчала, корчась от боли.

— Дорогая моя женушка, — сказал Френд. — Ты заметила, насколько ухудшились наши отношения в последние месяцы. Должен признаться, я тебя ненавижу. А знаешь, почему? Не знаешь, даже не догадываешься. Ты вообще не в курсе моего прошлого.

— Эт-то н-не так, — заикаясь, ответила я.

Боль сводила с ума. Какие-то шершни… Ничего мистического, но голова раскалывалась.

— Ха! И кем же, я, к примеру, хотел стать в детстве? Молчишь? Рассказываю: я мечтал быть журналистом. Всегда чувствовал себя одиноким. А журналисты постоянно находятся на людях, да и писать хотелось. Так вот, в год, когда твой покорный слуга, дорогая, должен был поступать в университет, разразилась Чеченская война, и вместо студенческой скамьи я попал на фронт. А потом… потом уже не было сил учиться. Так и пришлось работать на заводе. Но знаешь, что для меня загадка: почему ты походя стала журналистом? Чем ты лучше меня? Чем? Ты ведь даже никогда не стремилась им быть. Ты хотела быть педагогом.

— Р-ради пропуска, вспомни, — с трудом ответила я.

— А ведь у тебя получается, любимая. Неплохо получается. Ладно, мне надоели эти разговоры. Прощай!

— Я не дойду…

— Знаю. Ты умрешь здесь, в Сердце Зоны.

— Нет!

— Да. И никто тебя не найдет. Даже если оклемаешься к вечеру, не дойдешь…

— Нет! Не надо. Не бросай меня. Я помогу тебе устроиться в газету.

Френд сел рядом и крепко обнял меня.

— Дай подумать минуту.

От боли мое сознание затуманилось:

— Что же это? Татуру топят, а Красное осушают.

— Это не просто Мертвый лес, а бывшее озеро. Легенды не врут. Взгляни на эти камни, они когда-то находились на дне. И ты сейчас на дне, поэтому мне тебя жалко. Ладно, Иней. Ты всегда выполняешь свои обещания. И я тебе верю. А еще… все-таки ты мне небезразлична.

Чуть позже муж взял меня на руки и вынес из Сердца Зоны. Сразу стало легче дышать, а через полчаса боль уменьшилась настолько, что я смогла идти.

О тени я предпочла умолчать, предоставив Френду думать, что во всем виноваты шершни и мое невезение.

Вскоре Илья стал внештатным журналистом «Красной». Писал он весьма посредственно, но так очаровал всю редакцию, что тексты даже награждали повышенным гонораром. Он умел нравиться, когда хотел. И не зря носил свое прозвище.

Я же ненавидела свою работу все сильнее. Тяжело было не только вдумчиво писать, отвлекаясь на учебу. Не ладилось общение с жителями Краснокрестецка — чиновниками, врачами, учителями, работниками культуры. Они будто чувствовали во мне чужую и грубо отказывались от разговора. Екатерина постоянно возвращала мне материалы:

— Где у тебя здесь люди? Люди, Иней! Комментарии личностей. Это событие само по себе никому не интересно.

Особенно тяжело было на опросах. Иногда у меня просто не хватало смелости останавливать людей с затравленными лицами.

— Вот что Зона делает! — в очередной раз жаловалась я Хельге.

— Да, Иней. Но не грусти…Они тебя не ненавидят, а завидуют. Эх, если бы у меня жили в Верене родители.

— Давай поменяемся. От них толку — как от козла молока, — отмахивалась я. — Видимся не чаще раза в два месяца. Они никогда не любили меня. Да и привыкаю я к городу. Иногда ловлю себя на мысли, что мне здесь спокойно, ведь мир за пределами ЗАТО — такой страшный и враждебный.

— Ты уже стала говорить и думать, как Френд, — удивлялась Хельга. — Почему ты не хочешь бороться за место под солнцем? Уехать, наконец? Пойми, безопасность Краснокрестецка — это всего лишь иллюзия.

— Куда я уеду? Мне и здесь хорошо.

— Да ты просто забыла, что такое «хорошо». А я скоро свалю навсегда, вот увидишь!

Иногда я думала о том, что не хочу ничего менять. Вот только бы с Френдом поменьше ссориться да на работе не решать столько проблем. До конца жизни я буду считать Краснокрестецк самым удивительным и прекрасным городом.

Однажды журналистская нелегкая занесла меня в прокуратуру. И снова случилось странное. Я встретила в коридоре карлика в зеленом камзоле. На этот раз он вручил мне ржавые наручники.

А потом ко мне явился призрак моей юности…

Майор Вайшнавский, он же бывший кгбшник, который вел дело моих родителей. Байкер Шадов, который стал моим другом. И человек, просто человек, который спас меня от дурмана Татуры.

Теперь он занимал важный пост в органах МВД Краснокрестецка. Взять интервью у Вайшнавского считалось у журналистов редкой удачей.

Я сразу отметила, как он постарел за эти годы. Впрочем, было видно, что Зона не сломала байкера, лишь сделала сильнее. Казалось, Шадов больше ничему не удивляется.

— Садитесь, Инна. Рад вас видеть. Как я и думал, из девочки с косичками вы превратились в удивительно красивую молодую женщину. Думаю, теперь мы бы не смогли дружить. Как поживают ваши почтенные родители?

— Спасибо, здоровы, — ответила я, стараясь, чтоб мой голос не дрожал. — Но я пришла по делу.

— Ах, конечно. Хотите чаю?

За чашкой крепкого цейлонского он рассказал мне о дочери, которая набросилась с ножом на родную мать и нанесла ей восемь ранений. Причина — обычная ссора под алкоголем. Но это событие для тихого Краснокрестецка было поистине неслыханным и сенсационным.

Больше разговаривать было не о чем. Если раньше между нами стояли мои родители, то теперь — Зона и колючая проволока.

Пришлось попрощаться, и я поехала в редакцию. В этот день мы сдавали газету. Царила невообразимая суета. Верстальщики кричали друг на друга, споря, как лучше расположить объявления. Дежурный редактор разрывалась между черновыми вариантами текстов и готовыми полосами, журналисты ускоренными темпами искали свежие новости. Даже Френд бегал по залу, изображая бурную деятельность, что выглядело глупо. Он был внештатником и вообще не должен был тут находиться. Корректору даже пришлось надеть наушники, чтобы не отвлекаться.

— Если мы опоздаем со сдачей, оштрафую всех, — заверещала Екатерина.

Я быстро написала заметку и отдала ей на вычитку. Пара вычеркиваний и добавление. Кидает текст верстальщикам:

— Грузите в номер, заразы!

И тут Екатерину чем-то отвлекает Френд.

Через пятнадцать минут выясняется, что штрафов не будет. Мы успели и отгрузили номер в Верену.

Утром я проснулась от звонка майора Вайшнавского:

— Инна, вы видели свежий номер?

— Нет, еще только семь утра, я пока не в редакции.

— Меня только что вызвали к начальству. Что за бред вы написали? Почему женщина умерла от полученных травм? Она жива, здорова и недавно вышла из больницы.

— Не знаю. Я этого не писала.

— Мне не о чем с вами больше разговаривать. Никогда не доверял прессе. И вам особенно, после того, как когда-то вы предали нашу дружбу, даже не выслушав моих объяснений.

Я позвонила Екатерине:

— Женщина жива!

— Какая женщина? Да ты никак с дуба рухнула, Иней! Впрочем, у тебя особо никогда мозги не работали, ведь ты же из Верены — города шизофреников. Почему же беспокоишь меня в такую рань? Надеюсь, что причина убедительна, иначе будешь писать заявление и валить домой.

— Женщина из моей заметки осталась жива после полученных ранений. Это вы исправили и написали неправду! Мне сейчас звонили из прокуратуры. И поверьте, разговор был совсем не веселый.

Екатерина молчала примерно минуту, а потом проговорила сдавленным голосом:

— Прости, Иннушка. Отдохни сегодня. А с прокуратурой я разберусь — разговаривать с ними умею. Но… Я ничего не добавляла в твой текст.

Уж не знаю, чем Екатерина умаслила органы, но в газете даже не вышло опровержения.

Но вскоре о майоре Вайшнавском забыли все, кроме меня. Я мучительно хотела писать на криминальную тему и сгорала от стыда, что допустила такое. Почему меня интересовали убийства и грабежи? Просто таким образом я «оттеняла» кошмар собственной жизни. Впрочем, общаясь с Хельгой и Егерем, я даже чувствовала себя в своей тарелке. И ходила, не опуская глаз. Воинственно распустив волосы, которые почти касались земли.

А еще я хотела услышать правду Вайшнавского. Правду о том, почему мои родители стали такими отмороженными.

Но скоро мне дали понять, что своей я никогда не стану. Даже если проживу в Краснокрестецке вечность. Стоял чудесный июнь, и город действительно напоминал рай. Здесь свободно росли редчайшие цветы, которые не во всяком-то ботаническом саду увидишь. И целые поля тюльпанов… Именно поля, без преувеличения. Гуляй, радуйся и наслаждайся. Да только меня подташнивало от этого Эдема за колючей проволокой.

Близилось десятилетие газеты «Красная». Юбилей собирались отмечать с пафосом и с поистине краснокрестецким размахом. Для этой цели арендовали самый дорогой ресторан. Были приглашены все влиятельные лица города, включая и Главу с заместителями. Лучшие врачи, лучшие строители, чиновники, учителя… Видела в списках и имя майора Вайшнавского.

Я решила подготовиться на славу. Нарядилась в серое струящееся платье. Сделала макияж и прическу. Парикмахер долго возилась с косищами, пытаясь уложить их, как венец. Получилось, и мою голову несколько раз обхватывал обруч из волос. Я снова была необыкновенно хороша собой!

Когда я вошла в зал, гости замерли и уставились на меня. Я довольно улыбнулась, потому что привыкла, что моя внешность поражает всех.

Но… Коллеги потеряли дар речи вовсе не поэтому.

Меня здесь вообще не должно было быть. В месте, где собрались только свои, заслуженные и доверенные. Цвет Краснокрестецка. Я же явилась незваной и нежеланной гостьей.

Но при этом ничего не понимала. И спокойно села на свободный стул. Собравшиеся перешептывались и оглядывались, а я только улыбалась, демонстрируя белые зубы.

Затем началось награждение лучших сотрудников издания. Каждый получил грамоту и премию, даже тот, кого каждую планерку собирались увольнять. Даже та, кто проваливала дедлайн каждый номер. Даже те, кого владелец корпорации откровенно презирал.

Все, кроме меня. Пришлой девчонки, имевшей наглость явиться в чужой монастырь. Да еще упорно утверждающей, что светлые зоны существуют. Что можно быть счастливыми. Дышать полной грудью, не боясь сказать лишнее.

Я могла писать лучше всех. Я могла делать прекрасные характерные снимки. Я могла улыбаться, сколько душе угодно. Но меня здесь просто не должно было быть! И я сидела, низко опустив голову и потупив глаза. Никогда мне не стать такой смелой и уверенной, как жители Краснокрестецка!

А потом на сцену вышла радостная Екатерина. Она долго хвалила тех, кого унижала каждую планерку. Бездари вдруг превратились в талантливых и перспективных, лентяи — в творческих и мобильных:

— Спасибо вам за каждую минуту, которую мы провели вместе, — вещала начальница, — наше сотрудничество было интересным и плодотворным. «Красная» — это рупор Краснокрестецка, выразитель идей ЗАТО.

Выразитель идей ЗАТО? О, боги… Как же мне было стыдно, что я здесь работаю.

— И сегодня каждый может на страницах газеты выразить свое мнение, сказать правду, — продолжала Екатерина. — Может быть, и сейчас кто-то хочет высказаться? Пожалуйста, микрофон свободен.

Я встала и пошла по красной ковровой дорожке. Только эта дорожка вела меня к позору. Но остановиться я уже не могла и мысленно писала заявление об увольнении.

Лишь выйдя на сцену, я осмелилась взглянуть на лица собравшихся. На них была написана просто невероятная брезгливость и отвращение.

Екатерина протягивала мне микрофон почти с ужасом. Наверное, она думала: «Вот сумасшедшая, явилась, куда не звали. Да еще и праздник хочет испортить».

Но я не взяла микрофон. Недрогнувшей рукой стала вынимать шпильки из волос, смотря прямо на собравшихся. Несколько минут, всего несколько минут, но они показались вечностью.

Краснокрестецк замер.

А я, как плащом, укуталась собственными волосами. Вот и все. Сейчас меня прилюдно уволят. Прощай, заветный пропуск…

И тут зал протянул ко мне руки. Прокатилась волна: «Иней, Иней».

Они все хотели меня. Они были всего лишь похотливыми животными, которыми я могла управлять. Да, да, они бы бросились исполнять любое мое желание! И я открыла рот, чтобы рассказать всю правду о том, как живется за колючей проволокой. О том, что мир — совсем не опасен.

Но я недооценивала Екатерину. Она не просто так сидела на посту руководителя. Самообладание ее было просто невероятным. Начальница прикрыла глаза рукой, затем достала из клатча крупную купюру и сказала:

— Дамы и господа! Это самая красивая журналистка «Красной» — Инна Рубежанская. Возможно, скоро мы пошлем ее на конкурс «Мисс Пресса», и там она прославит наш замечательный город.

Я автоматически взяла деньги.

Воспользовавшись моим замешательством, Екатерина быстро собрала шпильки и положила их к себе в сумку. Протянула заколку. Зал облегченно вздохнул. Начальница обняла меня и прошептала на ухо:

— Месяц без гонораров, веренская сучка! И волосы убери, а то тебя попросту разорвут.

Месяц без гонораров! Всего лишь… За мою кошмарную выходку…

Я тихонько сошла со сцены, на ходу заплетая волосы в косу. Майор Вайшнавский был бледен, как мел. Больше никогда он не даст мне интервью. Скорее, сам будет допрашивать…

Около часа я просидела в ресторане, методично напиваясь. Пока ко мне не подошел владелец газеты. Он вдруг обнял меня, погладил по плечу и посадил в такси, что-то шепча на ухо. Не помню, что он говорил… Вполне возможно, что и «прости, Иней».

Прошло еще несколько месяцев. Я сдала государственные экзамены в университете и защитила димплом. И конечно, работала в газете, пытаясь понять жителей Краснокрестецка, таких непохожих на меня. Стать одной из них. Это не слишком получалось, но я не сдавалась. Иногда бывали и приступы панической атаки, когда я падала на асфальт, не в силах сделать ни шагу. Единственное, что действительно меня радовало — возможность немного пострелять из ружья в тире. Френд обычно с удовольствием присоединялся. И тогда мы ощущали что-то вроде душевной близости друг с другом.

Мучили меня и кошмары… Во сне я пыталась перелезть через колючую проволоку. А в это время в спину стрелял Вайшнавский, глядя без всякого выражения. Или же преследовал человек без лица. Или поутри, которые тщетно пытались что-то объяснить. Но чаще всего в этих сновидениях я убивала Френда. А потом стояла на коленях и шептала, что так было надо. Его жизнь — в обмен… В обмен на что?

Видела я и другие сны, куда более приятные. Татуру, живую и манящую. Ее старинные улицы, жизнерадостных людей и церковь XVI века. Она хотела жить! Или же умереть навсегда. Слишком ужасным было существование в роли отрицательного эгрегора. И в этом могла помочь только я.

Но накануне грядущего Апокалипсиса мы с Элей были заняты собственными жизнями. Плевать я хотела на что-то, кроме своей семьи и карьеры.

«Журналистика — четвертая власть, — постоянно твердила Екатерина. — От ваших поступков зависит общественное мнение. Люди верят прессе куда больше, чем политикам, ученым и даже самим себе. Я хочу, чтобы вы поработали над чем-то грандиозным и важным. Над тем, о чем потом будете вспоминать в старости, сидя в окружении внуков».

И я взялась за дело — написала статью, в которой ярко живописала красоту затопленной Татуры, а также ее злодейское уничтожение. В следующем номере — открытое письмо в правительство Краснокрестецка. В городе проживало немало потомков жителей мертвой Татуры, и я предлагала осушить водохранилище в том месте. И возродить прекрасные заливные луга. И пойти в церковь на службу, слушая колокола. Интересно, по ком они звонят?

Екатерина отнеслась к моей затее абсолютно равнодушно.

— Я опять худею, потеряла уже два килограмма. Ужас, скоро ветром сносить будет. Это все из-за развода с мужем, — пожаловалась она. — А гонорара ты, Иней, не получишь за этот текст. Мы платим только за городские темы.

— Да уж переживу. Главное, надо как-то расшевелить правительство.

И я расшевелила. Я смогла. В тот же день нас с Екатериной вызвали на ковер в Администрацию города.

— Что это? — спросил глава Краснокрестецка, брезгливо держа полосу двумя пальцами.

— Г-газета, — промямлила я.

— Вижу. Инна Рубежанская, что вы написали?

— Сс-статью про зат-топленный ггород, — заикалась я.

Ужас мой усилился, когда я увидела Вайшнавского. В его глазах читалась откровенная неприязнь.

— Зачем вы, Инна, нарываетесь на проблемы? — уже мягче спросил глава. — Вы же здесь на птичьих правах.

— Она больше не будет, — вдруг заступился за меня Вайшнавский.

— Не будет? Вы за нее ручаетесь?

— Я ручаюсь, — твердо сказала Екатерина. — Инна вообще не получит гонораров за эту неделю.

Страх прошел. Я вдруг почувствовала холодную злость. И подняла голову, как будто бы родилась в Краснокрестецке. Я посмотрела в глаза им всем:

— Нет! Не сдамся! Это актуальная жизненная статья. Какой вред она наносит ЗАТО?

— Вы правда не понимаете? — спросил Вайшнавский. — Затопление Татуры неразрывно связано с появлением Краснокрестецка. Да его вообще бы не было, если б не водохранилище. Большинство горожан — потомки тех, кто жил в Татуре. А что вы предлагаете… Построить новый город и открыть Краснокрестецк? Или сократить число его жителей до сотрудников завода? Крамольные мысли, Иней, крамольные.

— Я никогда не хотела нанести вред ЗАТО…

Господи, какая ложь! Да я мечтала затопить его в кровавых реках.

— Не верю, — поморщился глава. — Еще одна выходка, подобная выниманию шпилек, и…

— Две недели без гонораров! — сказала Екатерина.

— Надо сделать скидку на молодость. Как будто бы никто в ее возрасте не совершал ошибок, — поддержал ее майор. — Но, Инна, вы должны пообещать, что больше не будете привлекать к себе внимание. Это ради вашей же безопасности! В следующий раз мы не сможем защитить, когда обезумевшая от вожделения толпа порвет вас на фашистские знаки.

— Вы преувеличиваете власть моей красоты.

— Ничуть… Обещайте быть благоразумной.

Глава согласно кивнул и налил нам всем коньяка, который неожиданно оказался неплохим.

А потом меня отпустили под честное слово Вайшнавского и Екатерины. Та обещала, что больше никогда я не напишу ни одной неосторожной статьи. И что она лично будет неустанно следить за каждой буквой в газете. Хватит уже с нас мертвой женщины, которая оказалась живой. А также крамольных статей про затопление Татуры.

Я шла домой и рыдала, еще не зная, что одержала моральную победу. Множество жителей Краснокрестецка написали письма в редакцию и поделились, что Татура снится и им. Что затопленный город зовет… И хочет жить.

А Екатерина одной рукой наказала меня, другой же поощрила. После лишения гонорара я получила большую премию.

Жить стало легче, жить стало веселее. Френд продолжал выдавать ужасающие тексты. К счастью, ему хватало ума не считать себя звездой журналистики. Это был просто заводной парень, которого за дружелюбие обожала вся редакция.

— Хороший у тебя муж, Иней, — как-то завистливо сказала Екатерина.

— Хочешь, отдам его тебе?

— Хочу! А за что?

— За квартиру в Верене…

— Ха! За квартиру в Верене я найду себе тысячу таких мужиков.

Когда выпал первый снег, стало легче. Мне захотелось наладить отношения с Вайшнавским. Но со мной бы он разговаривать не стал. И я уговорила Женю помочь — позвонить и якобы назначить интервью. Никогда не забуду выражение лица майора, когда я вошла к нему в кабинет. Странное смешение недовольства и радости. Обиды и симпатии.

— Инна?

— Мне очень больно, что так получается. Я хочу сделать шаг навстречу, а вместо этого отхожу все дальше. Мы могли бы прекрасно сотрудничать. Но для этого придется забыть прошлое. То, что мы были когда-то друзьями, — я протянула ему руку для пожатия, но сотрудник органов перевернул ее и начал целовать — всю, от ладони до плеча.

Я отпрянула. Стало не по себе.

— Простите, у меня есть муж. Предлагаю работать вместе… Думаю, у нас получится.

— Работать и все? — спросил Вайшнавский, и глаза его нехорошо заблестели.

— И все, — промямлила я, многократно жалея, что явилась в полицию.

— Иней, да ты хоть понимаешь, что я могу тебя уничтожить? Оставить одну, без семьи, работы, жилья… За пределом.

— Мне кажется, что иногда я этого хочу.

— Хочешь? Думаю, что ты мечтаешь о другом, — Вайшнавский подошел почти вплотную.

Я бросилась к двери:

— Пожалуйста, будьте человеком, не ломайте мне жизнь…

— Как же часто я слышал эту фразу, — процедил майор. — Особенно когда работал в КГБ. Иди уж… Но еще одна ошибка… И помни, ты — больше не та девочка, которую я когда-то катал на мотоцикле. Детство закончилось. Пора отвечать за свои поступки.

Я не стала дослушивать и бросилась к двери почти бегом.

А потом был Самайн. И мне снова снились зловещие сны. А Френд опять мучился от приступа. Он разбудил меня, велел одеться и почти волоком потащил к стене с колючей проволокой:

— Ненавижу все… И боюсь, — признался он.

— И я боюсь. Сейчас брошусь навстречу патрулю и погибну. Или на стену… Или начну стрелять в каждого. Я хочу крови и смерти!

А потом мы увидели странное. Того, чего быть не могло. Прямо по снегу ехал мотоциклист. Одетый в легкую кожаную куртку, с банданой на голове. Френд улыбался. Он что-то понял. А мне показалось, что едет Шадов. Такой, каким он был пять лет назад. До того, как превратился в сотрудника органов Вайшнавского. До того, как я вероломно его предала, польстившись на мимолетную родительскую ласку. И вот-вот он увезет меня на мотоцикле. Надо только протянуть руку и подойти. Но я осталась с мужем, которому действительно была нужна. И байкер вдруг перелетел через стену и исчез.

А мы с Френдом смогли справиться с помешательством. Наверное, это был наш беспечный ангел-хранитель. Взявшись за руки, тихо пошли домой и стали ждать рассвета.

В странную ночь Самайна мне позвонила Эля. И сообщила, что, вероятно, город будет уничтожен. Ровно через год. В ночь зимнего Солнцестояния.

Но веренское равнодушие ко всему странному прочно закреплено в моих генах. Даже когда я встречала поутри со странными дарами, то пугалась куда меньше, чем от созерцания забора с колючей проволокой. Адаптивность как стиль жизни, ведь я рождена в Верене.

Поэтому я старалась ни о чем не думать, как бы странно это ни звучало. Строила планы на жизнь в Краснокрестецке, мечтала устроиться работать в школу, завести ребенка.

— Не смеши меня, — отозвался Френд, когда я сообщила ему об этом. — Какой ребенок может быть у нас с тобой? Мне вполне хватает своего сына. Да и после родов придется прописать тебя, что совершенно не входит в мои планы. Не хватало еще, чтобы ты здесь получила постоянный пропуск.

Впрочем, иногда Френд становился добрым, ласковым, и мы отлично ладили. И даже выезжали в Верену, чтобы сходить в кафе или в кино.

— Ты много значишь для меня, Иней, — однажды признался он. — Но чувства к тебе запрятаны в дальний ящик моего сердца. Почему? Как ни крути, ты остаешься чужой для этого места. А чужая ЗАТО будет чужой и мне. Также влияет разница в возрасте и многие другие факторы.

— А у меня все наоборот: я строю свою жизнь в Зоне, но иногда хочется не выходить из дома и вообще никого не видеть.

Рассуждая так, мы гуляли по городу, держась за руки. Если бы все изменить… Если бы вернуться в прошлое. То не Френд, а Ёрш крепко бы сжимал мою руку, и гуляли мы по Веренскому лесу. И взошли бы вместе на Двойные горы, не боясь взглянуть в глаза поутри. И потребовать от них правды. Правды о нас. Правды о Шаолине.

Но не суждено этому произойти…

Вдруг мы увидели странное сооружение, которого раньше не было.

— Похоже на валун с плющом. Смотри, на табличке надпись: здесь будет стоять памятник пропуску, — сказал муж.

— Что за глупая затея! Но нашу газетенку это должно заинтересовать. Надо бы написать, — я со смехом потрогала валун. — Чего только не придумают, чтобы потратить государственные деньги. Зону ведь содержит не область, а страна. Есть где разгуляться фантазии.

Я смеялась долго и от души, еще ничего не понимая. Еще не зная, что наступает начало конца.

И писала этот текст как последний, не думая, что он действительно будет последним. Информация о вариантах памятника, а также мнение жителей по этому вопросу. Все очень корректно и взвешенно. Они не придерутся, они просто не смогут!

Утром просунулась от звонка майора Вайшнавского:

— Иней, немедленно приезжайте! То, что вы написали… У меня нет слов. Да это же просто стыдно и подло. Как вы могли! После того, как я поручился перед главой…

Я похолодела, лихорадочно пытаясь припомнить, что такого особенного дала в статье… Ни одного неосторожного слова и, естественно, никакой критики власти, хотя считала затею с этим памятником глупой и ненужной.

Уже через час я была в кабинете редактора.

— Екатерина, помогите. Опять мне звонят из прокуратуры.

— Иней, ты совсем свихнулась? Что ты написала? Что?

Похолодев от страха, я собралась в считанные минуты и приехала в редакцию.

Было непривычно тихо. Журналисты смотрели на меня странными взглядами, выражавшими сочувствие, но и отвращение. Вдруг Женя встала и пожала мне руку:

— Прощай, Иней. И прости нас, если сможешь.

— Что это вы меня прежде смерти хороните? Еще поработаем вместе, — уверенно сказала я.

А потом Екатерина подала мне газету и тихо сказала:

— Это я виновата. Только я. Мне и нести наказание. Невнимательно прочитала и пропустила такое…

Она была бледной, как снег, и впервые в жизни показалась мне даже симпатичной.

И я стала читать свой текст. А потом увидела то, что написать никак не могла. «Памятник пропуску нужен обязательно, ведь пропуски скоро останутся только в памяти жителей. Уже в ближайшее время планируется изменение статуса закрытого территориального объединения. Краснокрестецк станет обычным городом Веренской области, открытым для въезда. А через пару лет канет в лету и забор с колючей проволокой. Как двадцать лет назад это произошло с Берлинской стеной».

Я посмотрела на Екатерину. Мне показалось, что она меня ударит. Но та отвела взгляд и тихо сказала:

— Зачем ты сделала это, девочка? Жизнь тебя, наконец, доконала? Ты была такой перспективной, такой сильной. Я даже хотела назначить тебя на должность замредактора. А теперь прокуратура требует крови. Твоей крови.

— Я не писала этого, клянусь! Ну, сами посудите: зачем мне это? Я же всеми силами стремлюсь закрепиться в Краснокрестецке. Стать здесь своей. Что теперь будет?

— Глава в шоке. А Вайшнавский имеет на тебя зуб. И он сказал в ультимативной форме: или увольнение Инея, или закрытие газеты. Но я тебя так просто не отдам, и за газету мы еще поборемся.

— Но я не делала этого!

— Как теперь докажешь, кто внес изменения в полосу непосредственно перед отправкой номера. В редакции нет камер. Знаешь же, что у нас всегда ходят толпы людей. Верстальщики часто бегают на перекур, а корректоры — в буфет. Чужой вполне мог заменить текст. И почему-то я верю тебе, Иней! Ты бы такого не совершила. Слишком благородная и правильная. Даже снобка, уж извини… Да и себе яму кто же будет рыть.

Уже во второй раз начальница показалась мне почти красивой.

Плечом к плечу мы пришли к Вайшнавскому. И вдруг я взглянула на него другими глазами. Как женщина — на привлекательного мужчину. Видно, что полицейскую физкультуру не прогуливает, да и сам спорт уважает. Как и большинству, ему очень шла форма. И власть над людьми.

«Какие у него красивые холодные глаза. Цвета холодной воды. Как и все на Зоне — красивое и холодное», — подумала я. И сначала даже расслабилась и улыбнулась, вспомнив, как мы весело пили чай в этом кабинете.

Но потом мне стало плохо, потому что он заговорил:

— Инна, что обозначает ваше имя?

— То и обозначает. Иней.

— О, нет, оно переводится с древнескандинавского как «холодная вода». Там вам и место. В холоде, за пределами ЗАТО. То, что вы сделали, должно быть наказано. Газету мы закрываем. «Красная» из респектабельного издания превратилась в рассадник крамолы. А вы, неуважаемая жительница Верены, должны покинуть пределы Зоны в двадцать четыре часа. Езжайте назад к своим светлым зонам и радуйтесь, что дешево отделались.

Екатерина запрокинула голову и закрыла глаза руками, но смогла почти спокойно сказать:

— Мы готовы заплатить штраф. В любом размере. Простите нас… Я ручаюсь, это сделала не Инна.

— Да? Штраф? Кажется, вы издеваетесь. В городе уже началась паника. Люди напуганы настолько, что собирают вещи, чтобы бежать. Они считают, что скоро наступит апокалипсис. Сегодня завод даже не начал работу, потому что половина сотрудников не вышли на работу. Школы, больницы и другие общественные учреждения закрыты. На улицах — стрельба и беспорядки. И после этого вы говорите о штрафе?

— Это была дьявольская диверсия. Газету просто использовали в своих целях, — возразила Екатерина.

Она билась за меня до последнего. А я готова была упасть на колени. «Только не двадцать четыре часа. Нет!».

Но тут я потеряла остатки самообладания:

— Вы издеваетесь? Какая к черту газета? Да, кто-то написал странную заметку, желая подставить меня. Но ведь она правдива! Городу грозит страшная опасность. Срочно отдайте приказ о введении войск! Полгода, максимум год — и поутри устроят кровавую резню. Я видела пророческие сны о будущем. Моя подруга Эля…

Вайшнавский и Екатерина переглянулись:

— Она бредит, — неуверенно проговорила моя начальница. — Эта Инна всегда не в себе. Она же из Верены, города шизофреников, которые верят в магию, поутри и людей с песьими глазами.

— Поутри существуют! — мой голос сорвался. — А вы оба — почти мертвецы. Если откроете город, погибнет восемьдесят процентов населения!

— Уходите. Больше не о чем разговаривать, — отрезал Вашнавский. — А Иней пусть останется.

Екатерина не посмела ему возразить. Майор закрыл дверь и посмотрел на меня. И взгляд его больше не казался холодным:

— Какая вы необычная женщина, Иней.

— Введите войска, умоляю… Вы же можете отдать приказ.

Вайшнавский провел рукой по моему лицу:

— Думаете, я не знаю, что поутри собираются нарушить соглашение, которые мы с ними заключили четыреста лет назад? Я уже звонил в Москву и получил отказ на введение военного положения. За вами, Инна, и за Элей следят… Решено не оказывать никакой помощи. Позволить событиям идти своим чередом, ведь поутри обладают высочайшими технологиями, которым нет аналогов нигде в мире. Да и кто я такой, чтоб препятствовать Судьбе? Ручаюсь, у гномов есть причины так поступить… А я сделаю, что смогу. Спасу хотя бы немногих. И вас, Иней. Вот, смотрите, у меня на столе лежит список на эвакуацию. Так называемый список Вайшнавского. Туда включены лишь самые лучшие и достойные. Но я могу добавить любые фамилии по своему желанию. В том числе и ваших друзей. Это совсем не сложно и ничего мне не стоит. Всего лишь за вашу благосклонность. Ведь вы — уже не девочка, моя прекрасная «холодная вода».

Я опустила голову и сжала кулаки, чуть не плача от бессилия.

Вайшнавский обхватил мое лицо ладонями. Заглянул в глаза и повторил:

— Какая же вы необычная женщина, Иней.

И я, поняв, что от меня требуется, стала снимать одежду.

Газета была спасена, а в список Вайшнавского добавлены фамилии моих друзей и коллег, но от увольнения майор не мог меня избавить даже при огромном желании. Зоне нужна была кровь.

«Скоро все успокоится. Мы уже предприняли необходимые меры. Я примерно знаю день, когда ворота города откроют и начнется кошмар. Пойми, всех не могу спасти. Это не в моей власти. Но для вас будут автобусы, которые увезут твоих мужа и друзей в безопасное место. А пока поработай в школе. Для своего же блага. Слишком опасно тебе быть журналистом», — сказал Вайшнавский и поцеловал меня в губы на прощание. Я вздрогнула от этой холодной, почти механической ласки.

Я восприняла это известие с тихой радостью, потому что знала: теперь смогу стать тем, кем мне предначертано — учителем. И смогу уйти от Френда. Тот возненавидит меня, узнав о Вайшнавском. Но это лучше, чем так жить. Я скажу ему правду, но не сейчас, а когда смогу. Когда найду в себе силы.

Едва выйдя из кабинета майора, я отправилась в редакцию — писать заявление об уходе. Но сначала все же позвонила Френду:

— Привет. Все кончилось хорошо! Меня увольняют, ну и ладно. Устроюсь в гимназию.

— Здравствуй, — только и ответил муж.

Но я продолжала радостно щебетать:

— Напишу заявление задним числом. Все только начинается! Устроюсь учителем русского и литературы. У меня столько задумок! Ой, Френд, все будет…

Услышав гудки, я положила телефон в сумку, но на душе у меня стало неспокойно.

Я почти бегом бросилась в редакцию. И даже не удивилась, когда в пустом коридоре встретила поутри. Он был в черном камзоле. И в этот раз подал мне нож с белой ручкой.

— Убей Френда из Татуры. Его кровь разрушит эгрегор. И ты выполнишь свое Предназначение. Или же умрешь.

Я повертела нож в руке:

— Искушаешь?

— Решай… просто выбирай, — прошелестел поутри.

— Нет! Ни один волос не упадет с головы моего мужа!

— Тогда умрешь ты!

Я не удостоила его ответом.

И в последний раз открыла дверь в редакцию. В место, где должны были защищать правду, какой бы горькой она ни была.

— Я пришла попрощаться. Моя работа у вас закончена. Не волнуйтесь, я сделала все, чтобы к газете не применили никаких санкций. Вы будете и дальше спокойно работать. Но уже без меня. Так для всех станет лучше, — сообщила я Екатерине.

— Что с тобой сделал майор? — тихо спросила начальница. — Что? Отвечай, Иней!

— Только то, что обычно делает мужчина с женщиной, — равнодушно ответила я. — И знаете, мне понравилось.

Повисла гробовая тишина. Казалось, меня просто съедят взглядами. Но я не чувствовала ничего, кроме огромной усталости и равнодушно смотрела на испуганные лица коллег.

— Зачем ты пошла на это? — простонала Таня.

— Я могла бы сказать, что из симпатии ко всем вам. Из искренней любви к газете и нашему общему делу. Но это неправда, — усмехнулась я. — Просто собираюсь еще здесь пожить, ведь в Верене меня никто не ждет. Хочу стать учителем, а так как Краснокрестецк — город маленький, возможно, буду воспитывать и ваших детей тоже. Не хочу начинать с плохого и топить газету. Да и не верю, что отбрехалась бы… Все равно меня бы обвинили во всех мыслимых грехах. Потому что я здесь — чужая. И… мне вас жалко. Дайте бумагу уже, наконец!

Екатерина протянула мне образец заявления и ручку. Потом достала из сейфа пачку денег и положила передо мной:

— Это твои расчетные, Иней. Ты будешь прекрасным педагогом, уверена. Умным, одаренным, любящим детей. Главное не мерить весь мир по образцу Краснокрестецка. Люди — очень добрые, когда живут на воле. Будь счастлива и прости нас, если сможешь.

— Это слишком много для расчетных… Не волнуйтесь за меня. Как-нибудь справлюсь, — я отодвинула пачку подальше от себя.

— Что-то мне подсказывает, деньги тебе понадобятся, — возразила Екатерина. — Будь счастлива, Иней!

Женя подошла ко мне и тоже положила несколько крупных купюр:

— Прости меня, Иней! И будь счастлива.

Затем то же сделали корректор, верстальщик и другие сотрудники редакции. А затем — все рабочие корпорации, даже те, кто видел меня один раз. На собранную сумму я могла бы безбедно жить больше года.

А владелец газеты подарил мне золотое кольцо.

Символично. Иней в золоте.

И тогда я поняла, насколько добр мир вокруг. Что жители закрытого города вовсе не такие высокомерные, какими хотят казаться. И захотела учить детей своих коллег, которых почти ненавидела и презирала. Теперь они все со слезами обнимали меня.

Таня и Екатерина предложили временно пожить у них, пока мое положение в Краснокрестецке вновь не станет стабильным. И я искренне пообещала, что подумаю.

Я ехала домой с улыбкой и постоянно поднимала голову, чтобы посмотреть на небо. Казалось, что наступила весна. Что счастье близко. Но только казалось…

— Френд, ты дома? — спросила я, зайдя в квартиру.

Мне никто не ответил. Только на кухне слышались тяжелые шаги.

А дальше я сползла по косяку, потому что происходящее напоминало фильм ужасов. Самый дешевый, глупый и по-дурацки страшный. Передо мной возникло нечто в мешке на голове. Кошмар из далекого детства. Лишь глаза сверкали в прорезях. Почему-то они показались мне красными. Человек с мешком на голове держал в руках нож.

— Как ты думаешь, кто это? — спросил металлический голос. — Твоя смерть? О, нет, Иней будет жить долго и счастливо, выйдет замуж и родит пятерых детей.

— Это ты, Френд? — спросила я, задыхаясь от ужаса.

— Это не Френд, Френд ушел с друзьями пить пиво. Почему ты так испугалась тогда в автобусе? Думаешь, под мешком скрывается страшное покалеченное лицо? Бойся, бойся еще сильнее, потому что покалечена душа. Это куда ужаснее. Ты не задумывалась, девочка, что друзей заводят от жуткого одиночества?

— Умоляю, сними мешок, — повернувшись лицом к детскому страху, я была буквально парализована.

— Я так любил тебя, но без взаимности, — продолжал Френд. — Заботу и нежность ты не замечала. Тогда я попробовал выжать из тебя чувства скандалами и тяжелой работой. Думал, придешь ко мне, твоему единственному другу… Ничуть не бывало! Ты становилась только сильнее. Попытался оставить тебя в Мертвом лесу, но не смог. И тогда решился на последнюю меру — перевести тебя на нелегальное положение. Может, обратишься ко мне за словами любви и утешения. Как же! Хитрая Иней умудрилась не только спасти газету, но и сама решила устраиваться в гимназию. В городе — паника и страх, а у непробиваемой Иннушки все отлично.

Я могла бы воззвать к разуму моего мужа, ведь поутри в красном камзоле дал мне песочные часы. Я могла бы покорить его красотой, всего лишь сдернув резинку с волос, ведь поутри в зеленом камзоле подарил мне ржавые цепи. Я могла бы убить его, ведь поутри в черном камзоле даровал мне колдовской нож.

Но я была Инеем. Слабой женщиной, которую случайно выбрали премудрые Хранители равновесия. Той, в ком самопожертвование и сострадание было доведено до крайней степени. Я не могла принять решение. У меня не было сил его слушать. У меня не было сил бороться. И я легла на пол, покорившись приступу панической атаки.

— Прощай, Иней! — сказал маньяк и занес надо мной нож. — Сейчас ты действительно умрешь.

А я от ужаса не могла и пошевелить рукой. Даже дышать было больно. Спасла случайность — открытая дверь. В тот самый момент, когда Френд занес нож, зашли Хельга и Егерь. У скандинавской красавицы оказалась отличная реакция. Она перехватила руку обезумевшего мужчины и истошно закричала:

— Беги, Иней!

Только тогда я смогла подняться, схватить сумку и отбежать на приличное расстояние от дома. Первый звонок — конечно, Ершу.

— Выезжаю незамедлительно, — крикнул тот.

А потом я бежала по Краснокрестецку, сжимая в руках бумагу, данную мне другом. Мой смысл в жизни! Забыв обо всем, вдыхала ароматы наступившей весны. Именно тогда я была как никогда близка к помешательству.

Они добились от меня, чего хотели. Я всегда была хорошей девочкой — умной и очень красивой. Я все делала на твердую «пятерку». И женой была отличной. Да только хорошие девочки и добрые жены долго не живут. Их затаптывают ногами плохие мальчики. Или же — приносят в жертву высшим интересам.

Уже ночью подошла к контрольно-пропускному пункту. Я могла бы развернуться и пойти к Екатерине. Я могла бы созвониться с Хельгой и Егерем. Узнать, как у них дела, и заодно переночевать. Я могла бы уехать в Верену и жить с родителями. Я могла бы нагрянуть к Эле. Я могла бы пойти к сталкерам. Уж в клубе-то мне нашлось бы место. Но я сделала самый лучший выбор. Вышла из ворот КПП, набрала полный рот слюны и плюнула на забор.

— Эй, не балуйся, — равнодушно сказал молодой прапорщик.

— А можно, я вас поцелую?

— Что?

— Всего лишь один поцелуй. Поздравьте меня со свободой!

Тот даже проснулся от удивления, а потом со странным чувством поцеловал меня в лоб:

— Будь счастлива! Но… поздно. Автобусы уже не ходят.

— Ничего. Прогуляюсь пешком до Верены. Путь домой всегда близок. Вот держи-ка на память, — и я подала ему телефон.

Лишь к утру я добралась до города. Затем остановилась в гостинице и спала целые сутки. Одежду сожгла. А потом я обошла все светлые зоны, крестясь на церкви с серебряными куполами.

Сжимая кулаки от экстаза, я снова почувствовала себя живой. Краснокрестецк и опасность, которая ему грозила, казались сном.

Вскоре я навестила сталкеров, с удовольствием расспрашивая о том, что произошло за долгое время моего отсутствия. Те поделились видеозаписями и фотографиями интересных объектов.

Несколько часов подряд мы просидели в пабе с Элей. Пили пиво, закусывая сушеной рыбой. Вспоминали свое детство, беспрерывно хохоча. А иногда вдруг начинали рыдать. Я вообще в то время много плакала, но без горечи и обиды. Просто избавлялась от накопившихся эмоций.

Увиделась и с Асмодеем, но тот прятал глаза, словно что-то скрывал от меня. С ним мы пили вино и беседовали о Шаолине.

На прощание сталкер поцеловал мне руку и прошептал: «Теперь все будет хорошо, Иней в серебре».

А затем пришел Ёрш, и мы сидели в китайской чайной и говорили обо всем на свете, кроме того, что нас действительно волновало. Два близких человека. Двое влюбленных. Но мы были далеки друг от друга как никогда.

Родители заплакали навзрыд, встретившись со мной. Оба. Уж не ведаю, откуда они узнали о том, что произошло. Я пыталась казаться грустной, но приходилось постоянно опускать счастливые глаза. Бесстыжие глаза.

А потом я села на автобус и уехала в деревню Красные Холмы. Потому что, наконец, сделала свой выбор. Меня ждала работа сельской учительницы.

На какое-то время я поверила, что поутри предоставили меня моей судьбе. И, конечно же, ошиблась.

Но шаг в пропасть мне было сделать не суждено. Две сильные руки вытянули из бездны.

— Снова ты? — закричал мужчина в серой куртке.

Было темно, и я не видела его лица. Но голос показался смутно знакомым.

— Снова ты? Вспомнил. Я тебя уже спасал от того парня. Вы что, сговорились?

Я тихо плакала. А после прямо там, на мосту, рассказала своему спасителю все. Или почти все. Грустную историю о моем пути в боевое искусство и о неудавшихся отношениях с Бранимиром. О своем таланте чувствовать границы светлых зон и раздвигать их я умолчала. Лица мужчины не видела, повернувшись к реке, и от этого стало как-то легче.

— Отомсти ему, — посоветовал мой спаситель и погладил меня по плечу. — У тебя есть два пути — встретить новую любовь и быть счастливой. Или вступить в другой клуб и стать воином. Но вряд ли ты в таком случе найдешь свой Шаолинь.

— А можно это как-то совместить?

— Извини, нет. Любовь и честолюбие не сочетаются ни под каким соусом. Помни одно: выбирать и нести ответственность за свой выбор придется тебе.

— Скажи, мы же где-то встречались?

— Это сейчас совсем неважно.

Неожиданно он обнял меня, на душе сразу потеплело, но в то же время решимость отомстить окрепла. Я слишком хорошо знала Бранимира. Моя новая любовь причинит ему боль. Только боль. А вот мой успех в боевых искусствах разорвет его пополам!

— Спасибо тебе, что спас, — сказала я, — мне теперь есть ради чего жить.

— Кажется, ты сделала неправильный выбор. Но не мне тебя судить. Прощай!

Я стояла одна и чувствовала силу и решимость. Мост стал для меня символом перехода. Я уже больше не принадлежала «Радомиру». И ощутив пьянящую свободу, я вдруг поняла, что ненавидела «Радомир» всей душой. И больше никто не будет меня мучить и унижать. Я шла по подвесному мосту и смеялась от счастья, не веря, что еще час назад хотела покончить с собой.

Я зашла в ближайший бар и, морщась, выпила рюмку водки. Стало теплее. Согревшись, написала на листочке план мести Бранимиру.

1. Найти новый клуб.

2. Научиться боевым искусствам.

3. Выиграть спарринг с Браном.

Я выпила еще рюмку водки и поняла, чего хочу. Я хотела любви. Я искала ее и поэтому стала заниматься боевыми искусствами. Мне нравились сильные мужчины, и сила для меня выражалась лишь в умении драться врукопашную на мечах.

Но пришлось отогнать от себя все мысли о любви. Передо мной стояла другая задача — жестокая месть. Я пила водку и пыталась найти слабую сторону Брана.

Клуб «В поисках Шаолиня» или же «Путь к Шаолиню» с символом черного дракона? Что за тайна связывает крутого тренера славяно-горицкой борьбы и вьетнамские боевые искусства? Я не знала. Но я решила нанести ему удар в самое сердце — стать ученицей школы.

Шли дни, но я не торопилась на новые тренировки, потому что сладострастно лелеяла свое горе.

Каждый день запиралась в ванной с бутылкой вина. Напивалась, рассматривала фото Бранимира, перебирала его подарки — боксерские перчатки, капу для зубов, книгу «Психологическая подготовка бойца». Я плакала злыми слезами, до крови расцарапывая себе грудь. Иногда я била кулаком об стену, разбивая костяшки в кровь. Удивительно, как только не сломала себе руку. Я хотела одного: чтобы девочка с флейтой во мне умерла. А для этого надо было отомстить, надо было стать воином.

Но вместо этого я с каждым днем становилась все слабее телом и духом. Какой уж тут Путь воина, когда сложно встать с кровати.

Я узнала, где проходят тренировки ушуистов, но записаться боялась. Я стала ужасно робкой и неуверенной в себе. Озлобленный зверек, брошенный хозяином. Друзья были в курсе, что мы с Бранимиром расстались, но я не откровенничала с ними, отделываясь общими фразами.

До какой степени я страдала, знала только Маша. Она пришла ко мне ровно через десять дней после нашего разрыва, когда я уже выплакала все слезы, исколотила стену и ходила с окровавленными руками. И выглядела просто ужасно: нечесаные волосы, синяки под глазами от алкоголя, жуткая бледность. Я ходила по дому в мятой пижаме, пугая родителей своим видом. Скример из фильма ужасов, а не брошенная девушка.

И вот пришла Маша. Она долго смотрела на меня, почти не отрывая взгляд. А я ждала поддержки и утешения. Вот сейчас подруга меня обнимет, расчешет волосы, заставит умыться, потом мы вместе выпьем, и я буду плакать долго-долго у нее на плече.

Но Маша закурила и презрительно засмеялась:

— Вы со Бранимиром друг друга стоите. Сладкая парочка — садист и мазохистка. Зуб даю, он тебе сейчас пишет сообщения и умоляет вернуться.

Подруга была права. Бывший тренер упорно писал мне, но я молчала, справедливо считая, что лучшее наказание — это равнодушие.

— Это правда, — с надрывом сказала я и бросилась к ней на шею.

Я прижалась к ее мягкой груди, с наслаждением вдохнув запах сигарет. Но Маша грубо оттолкнула меня:

— Не надо на меня бросаться. Меня не возбуждают такие девочки, как ты — внешне сильные и крутые, а внутри — слабые, беззащитные тряпки. И к тому же ты, насколько я знаю, предпочитаешь брутальных мужиков.

Мне захотелось выдрать ей все волосы, до последней волосинки. Я стояла и в ярости сжимала кулаки. Подруга сразу заметила перемену моего настроения. И это ей понравилось.

— Наша маленькая Элюшка злится… Не такая уж ты и мазохистка. Кстати, грудь у тебя ничего.

— Тебе говорили, что ты сука? — прошипела я.

— Говорили, солнце, и не раз, — мило улыбнулась Мария, — поэтому можешь мне не заливать про любовь. Ты за кого меня принимаешь? Ты, девочка, в этой истории вовсе не жертва. Ты легла в постель со своим же тренером, чтобы не платить за тренировки. Это знает весь клуб. И я тебя предупреждала, что так делать не стоит, но ты меня не услышала.

Этого я уже стерпеть не могла. Я схватила Машу и вытолкала ее за дверь. Мне хотелось ее избить. Впрочем, через полчаса я немного успокоилась и увидела письмо, просунутое через дверь. «Элюшка, нельзя быть такой злюкой. Впрочем, я все понимаю. Кстати, у тебя красивое личико даже с похмелья, а про грудь я уже говорила. Ну зачем тебе мужики?»

Я открыла дверь. Подруга все еще сидела на подоконнике и курила.

— Ты — сука, — повторила я.

Маша подошла ко мне и нежно обняла:

— Хочешь узнать всю красоту боли? Глупо врать себе, ведь ради этого ты и пришла в боевые искусства. Почему проявляешь слабость ты, а стыдно — мне?

И она прижала к моей руке зажженную сигарету. От неожиданности я закричала до слез. В следующую секунду пришла злость, и я ударила девушку кулаком в лицо. Она успела увернуться, но все же я чуть-чуть ее задела. Маша побежала от меня прочь. Она спустилась от меня на два лестничных пролета и заплакала. Тихо заплакала. Волна жгучего стыда захлестнула меня. Я спустилась к ней и крепко обняла.

Маша смогла меня расшевелить своими издевательствами. Наверное, это был единственный возможный способ.

Злость не утихла. Обида стала еще сильнее. Зато я наконец-то смогла дышать.

Прошел месяц со времени нашего разрыва, но я по-прежнему боялась прийти на тренировку по ушу. При этом каждый вторник, четверг и субботу поджидала учеников школы после занятий. Я любовалась ребятами, когда они выходили из школы — высокие, сильные, красивые, с мечами и шестами. Среди них были и девушки, которые также вызывали симпатию. Ребята улыбались, шутили, но у них не было той грубой раскованности, которой отличались радомировцы. Сдержанные и правильные, ушуисты никогда не курили у входа, не обнимали друг друга, говорили вполголоса.

Я следила за ними уже несколько тренировок, когда ко мне подошел парень с нунчаками. Темноволосый и сероглазый, не слишком высокого роста, но так гармонично сложенный, что я невольно залюбовалась им.

— Здравствуй, — вежливо сказал ушуист, — ты уже не первое занятие наблюдаешь за нами. Я могу быть тебе чем-то полезным?

Я смутилась:

— Привет. Даже не знаю. Я хотела бы записаться на тренировки.

— Тогда тебе надо подойти к нашему тренеру, Сергею Васильевичу. А я, кстати, инструктор школы «Путь к Шаолиню», Влад.

— Меня зовут Элиза. Очень приятно, — промямлила я, не зная, куда деваться от смущения.

— Мне тоже, — улыбнулся ушуист, — Элиза… А как сокращенно? Лиза?

— Эля.

— Хорошо, Эля, я надеюсь увидеть тебя на следующей тренировке. Но… не гарантирую, что тренер тебя возьмет. Он давно уже не принимает учеников. Ладно, не расстраивайся. Может, ты ему понравишься.

После этого разговора я перестала следить за ушуистами. И даже подумала было отказаться от мести, почему-то решив, что уж точно не смогу стать ученицей школы. Я была истерично спокойна и равнодушна, стараясь не думать о Бранимире. И все время играла на флейте, которая меня успокаивала.

Но однажды не выдержала. Я ехала на автобусе мимо остановки, на которой жил Бранимир. И тут меня буквально согнуло пополам от душевной боли. Я вспомнила те счастливые дни, когда выбегала из автобуса и на остановке встречалась со своим тренером. А затем с легкостью двигала границы светлых зон. Мой любимый. Мой жених. Мой славянский ратоборец Бранимир.

Я стояла, держась за поручни, нагнувшись, и так рыдала, что слышал весь автобус. И даже светлая зона и церковь с серебряными куполами не смогли облегчить мое состояние. Что толку от экстаза, если любишь невзаимно?

Я выбежала из автобуса и упала в снег (был конец марта). Плакала долго, может быть, около часа, и вдруг что-то заставило меня встать. Четверг! Сегодня четверг! И должны быть занятия в школе «Путь к Шаолиню». И я бросилась со всех ног, смутно почувствовав, что там меня спасут.

Тренировки еще не начались, но ребята уже собрались и не спеша разминались в зале.

— Ой, старая знакомая, — улыбнулся Влад, — Эля, верно? Ребята, она хочет записаться.

— Ну, это довольно сложно, — сказала пепельноволосая девушка, похожая на русскую княжну, — за последние годы к нам приходило шестеро. Приходили из самбо, каратэ, таеквондо — накачанные здоровые парни, и Васильич не взял ни одного. Шаолинь — это для избранных. Но может, ты и есть избранная.

Вблизи они нравились мне еще больше. Прекрасная застывшая картина — высокие, в черных кимоно с нашивками в виде дракона. Все они, даже девочки, держали в руках оружие — шест, меч, нож, нунчаки. Я мучительно захотела быть такой, как они.

— Что обозначает черный дракон на белом фоне? — спросила я Влада.

— Во вьетнамском языке дракон и змея обозначаются одним словом, и оба они являются символом мудрости. Мы очень хотим стать мудрыми и счастливыми, поэтому ищем свой Шаолинь. Есть разные школы ушу. Но лишь в нашей почитается черный дракон как символ Тьмы. Мы стремимся к самосовершенствованию, но при этом признаем свои темные стороны, — охотно объяснил инструктор.

— Так вы не только деретесь, но еще изучаете философию?

— Конечно. Боевое искусство — лишь вершина айсберга. Поиски Шаолиня — это Путь, это образ жизни.

Вскоре пришел тренер. Он понравился мне необычайно. Будь мне лет восемнадцать, я бы непременно влюбилась в него. Не слишком высокий, но удивительно сильный мужчина. Сила чувствовалась в его уверенной улыбке, движениях, энергичной походке. Сергей Васильич обладал роскошной длинной бородой и раскосыми карими глазами. Вероятно, у него в роду были азиаты.

Он вежливо поздоровался с учениками. А меня даже не удостоил взглядом.

— Мне бы записаться, — робко сказала я.

— Записаться? Да ты с таким взглядом на мир протянешь не более двадцати лет, и не успеешь изучить даже самое простое в нашем боевом искусстве, — засмеялся тренер. — Все эти игры со светлыми зонами и ненависть в душе скоро тебя доведут до черты.

— О чем это вы? Я умру через двадцать лет? И откуда знаете про…

— Да, если тебя не убьют раньше. Но зачем тебе жизнь, ты же так несчастна?

— Почему вы думаете, что я несчастна?

— Твои напряженные движения, твои злющие голодные глаза…Такая красивая и такая жестокая.

— Мне бы записаться, — жалобно повторила я и как можно теплее улыбнулась тренеру. А на самом деле мне хотелось дать с ноги по этому умному лицу. Но я сдерживала себя и улыбалась тому, от кого зависела моя судьба. Мне хотелось мести. Только мести.

— Раздевайся, — бросил тренер. Я остолбенела. Неужели он сначала насилует девчонок, а потому уже решает, брать или не брать. Я хотела убежать со всех ног из этого странного клуба… Но вдруг я вспомнила красное от бешенства лицо Бранимира и его слова: «Тупица, ты никогда ничему не научишься», и бестрепетной рукой расстегнула блузку и сняла джинсы.

— Лифчик тоже снимать? — спокойно спросила я.

— Зачем? — удивился Васильич, — неужели ты думаешь, что я стану заниматься с тобой любовью? Размечталась… Просто хочу посмотреть на твои суставы и коленки. Понимаешь, у нас много низких стоек. Надо иметь хорошую растяжку.

Я облегченно вздохнула и посмотрела на ребят. Все они занимались с оружием, не удостаивая меня даже взглядом. Как будто полуголые девицы появлялись на каждой их тренировке каждый день. Тренер пощупал мои руки и ноги, провел ладонью по спине и вздохнул:

— Ты очень закрепощена. Очень. Маловероятно, что станешь воином. И вообще, девочка, извини, но ты — в глубокой и зловонной яме. И вытаскивать я тебя оттуда не буду. Выкарабкивайся сама, если сможешь. А теперь одевайся и иди домой.

— Так вы будете меня тренировать?

— Тренировать? Тебя? Даже не мечтай. Во-первых, я не беру учеников. Во-вторых, какой мне смысл тебя учить, если ты через двадцать лет помрешь? Ты же совершенно неправильно распределяешь силы, когда работаешь со светлыми зонами. Вместо того, чтобы отдавать свой внутренний свет, выжимаешь из себя последнюю энергию. В-третьих, ты последний человек на свете, кого бы я стал учить. Не то сложение и связки. Даже не мечтай о нашем боевом искусстве. Запишись лучше на фитнес, покатайся на велосипеде. И вообще, иди домой и подумай о том, что тебе надо изменить свою жизнь и понять, кто ты такая и зачем тебе дан дар раздвигать границы светлых зон. Поутри никогда не дают ничего бесплатно. Ты — не исключение. И Инна тоже. Прощай, Эля. Я думаю, что мы больше не увидимся. Никогда. И это к лучшему для тебя.

Я посмотрела на тренера и почувствовала, что мой мир и все мечты рушатся. Я подумала, что жить мне и вправду незачем. И что никто не пожалеет меня через двадцать лет. Я развернулась и пошла к выходу. И вдруг Васильич меня окликнул:

— Стой! Я передумал. Ты можешь остаться. Я буду тебя тренировать.

Я не верила своим ушам. Ушуисты — тоже. Они недоуменно смотрели на своего тренера. Он отказывал лучшим бойцам, и взял в клуб эту ничем не примечательную девушку!

Пройдет несколько лет, и я спрошу Сергея Васильевича, почему же он все-таки тогда меня принял.

«В твоих глазах было такое отчаяние, что мне стало страшно за тебя. В тот момент ты была способна на всё».

Но тогда я даже не подумала о причине такой пермены. Я не испытывала радости, только искреннее недоумение. А еще — решимость.

— Тебе больно? — Васильич провел пальцем по моей щеке.

— Очень…

— Я не обещаю, что ты станешь выдающимся бойцом. И уж тем более найдешь свой Шаолинь. Но боль утихнет! И ты поймешь, зачем все это было надо. Я принимаю тебя в свой клуб, но за это потребую полной откровенности, — сказал тренер, — тебя обидел мужчина?

— Да, мужчина из моего бывшего клуба.

— Он предал тебя?

— Да. Можно сказать и так.

— Значит, он не мужчина. Предавший женщину предаст вождя. Предатель не достоин тебя. Девочка, поверь старому тренеру, все еще изменится к лучшему. Ты еще найдешь свое счастье и забудешь о нем.

От этих простых слов у меня на душе потеплело. Ком ненависти и боли растаял, и я вздохнула свободно.

— Я приду на следующую тренировку, — пообещала я Васильичу.

— Приходи, — улыбнулся тренер, — будем учиться вьетнамскому бевому искусству. И пусть черный дракон обнимет тебя своими крылами.

Я вышла на улицу и с удивлением увидела, что снег кончился. Наступила весна. Впервые за много дней я засмеялась.

Так я стала во шинь школы «Путь к Шаолиню».

Моя первая тренировка не была легкой. Не ощутила я и обещанного просветления. Наоборот, я двигалась ужасно неловко в своем обтягивающем спортивном костюме. И допускала ошибки уже с первой минуты своего пребывания в клубе. По радомировской привычке я подала руку ушуистам. Но те отшатнулись от меня, как от прокаженной.

— Ребята, что с вами? — спросила я.

— Ничего страшного, — улыбнулся Влад, — ты ведь просто не знала. Ты — девушка. А девушки— неприкасаемые. Мы не имеем права дотронуться до тебя и пожать тебе руку. Вот, смотри: наше приветствие, — и парень сложил руки на груди так, что кулак соединился с ладонью.

— Вот так? — спросила я.

— Не совсем. Локти пониже. — Влад подошел ко мне и зафиксировал руки в правильном положении.

— Почему ты прикоснулся ко мне? Я ведь неприкасаемая.

— Видишь желтый пояс с двумя красными полосками? Я — инструктор, инструкторы и тренер могут делать с тобой все, что угодно. Мы же должны как-то объяснять материал. Да ты не напрягайся, — засмеялся он, — привыкнешь. Кстати, вот и твой инструктор — Тимур, он тебе все объяснит.

И действительно, ко мне подошел высокий, очень сильный по виду человек лет двадцати пяти. Я подумала, что в прошлом он мог быть неплохим штангистом. Впрочем, узкое восточное лицо резко контрастировало с мощным телом.

— Ты во шинь? — спросил Тимур.

— Я?.. ну… да, а кто это?

— Тебе другие объяснят, а я работаю в ночь. Пришел только на полчаса. Мне некогда, самому надо заниматься. Но если уж ты заявилась в нашу школу, запомни несколько правил: 1. Не употреблять никакого алкоголя. 2. Не курить 3. Не парить. Вейперов здесь не любят. Про наркотики даже упоминать не стоит. 4. Защищать свою школу и ее интересы. 5. Упорно совершенствоваться и работать над собой. Развивать свой дух и свое тело. Признавать Тьму в своей душе, но бороться с ней. Сделай себя лучше, и ты найдешь свое счастье.

— Стой, ты ей не сказал главного, — вставил Никита, длинноволосый стройный ушуист с почти такой же длинной бородой, как у Васильича. Я невольно залюбовалась его умным добрым лицом, — нельзя приходить на занятие с открытыми руками. У тебя, конечно, очень красивые ручки, но мы сюда пришли тренироваться. А не смотреть на них.

— И это тоже, — невозмутимо сказал Тимур, — не будем терять время. Итак, в нашем боевом искусстве, как и во многих других стилях ушу, есть свои движения и приемы, которые для удобства объединены в системы. Итак, первый комплекс стоек. Повторяй и запоминай: стойка хотан или стойка всадника. Она очень устойчивая и может спасти тебе жизнь в бою.

Я несколько раз повторила позицию, которая казалась мне не сложной.

— Нормально, сказал Тимур, — отдохни, а потом снова повторяй. И не перенапрягайся, больше отдыхай, пока, во шинь, я убегаю.

— Я не устала.

— Это ты так думаешь, а мне кажется, что тебе нужен отдых. Выглядишь бледной, как смерть.

Я подумала, что он бы тоже выглядел бледным, если бы месяц пил, не просыхая. И несколько раз повторила те движения, которые показал мне Тимур. Потом еще и еще… За работой я и не заметила, как прошел час.

— Устала, Элюшка? — мягко спросил Влад.

Я не привыкла к такому обращению и удивленно взглянула на него.

— Ты бы отдохнула, во шинь. Запомни: большая нагрузка — это очень плохо, средняя тоже, а маленькая — в самый раз.

Я не верила своим ушам: ушуист говорил противоположное тому, чему меня учил Бранимир, который считал, что на любой тренировке надо работать до седьмого пота.

Мне хотелось о многом расспросить инструктора, но я ограничилась одним, самым важным вопросом:

— Почему меня все здесь называют во шинь?

Влад замялся:

— Эля… ты понимаешь. Это так сложно объяснить. Даже не знаю, что сказать. В общем, все ученики «Пути к Шаолиню» делятся на мон шинь и во шинь. Мон шинь — это те, кто доказал свою преданность школе, сдал экзамены на пояс, выполняет наши правила и просто живет правильно, по морали. Мон шинь пользуются уважением. Они — избранные, они — лучшие, они прошли естественный отбор. Во шинь — это тоже ученики нашей школы, но они еще не знают основ нашего боевого искусства и не успели сдать экзамены. Если честно, я им немного завидую.

У во шинь есть варианты судьбы. Они сами могут решить, что важно и нужно. У меня выбора уже нет. У тебя есть! Помни об этом. В нашей школе уже лет пять не было во шинь. Мы — единственные, кто смог понять и сделать выбор. Да, Эля, выбор — это главное. И его ты тоже сделаешь в свой час.

Знаешь, в старину, когда боевое искусство еще только зарождалось во Вьетнаме, во шинь были самыми унижаемыми и несчастными людьми в стране. Считалось, что они должны смирить свою гордость. Только после долгого и тяжелого пути ученичества во шинь входили в состав школы и становились мон шинь. Некоторые, даже многие, не выдерживали и отказывались от своей мечты стать воином, ведь во шинь были самой презираемой частью общества. Как неприкасаемые в Индии. Но не бойся. Эти времена давно прошли.

— И что? Сейчас к во шинь относятся по-другому?

— Относятся так же. С презрением. Но не травят и не мучают. Мы все прошли через это.

— Ну, тогда я ничего не боюсь. Я справлюсь.

— Не все так просто, во шинь. Тебе придется выдержать серьезное испытание.

— Чем же?

— Равнодушием.

— Я все выдержу.

Мне вдруг стало больно и страшно.

— Не грусти, во шинь, — улыбнулся Влад. Улыбка у него была милая и открытая, — не такие уж мы и злые. Просто равнодушные. Ты сама потом поймешь, почему. И станешь такой, как мы, если дойдешь до конца. И еще…

— Что?

— Ты мне очень понравилась. Ты такая красивая. И такая несчастная. Уходи из нашего клуба. Даже не уходи, беги со всех ног. Здесь тебе не помогут, что бы ни утверждал Васильич. Наш путь полон боли, ограничений и вечной борьбы с Тьмой в душе. Знала бы ты, как я тебе завидую. У тебя есть выбор.

Я вдруг почувствовала огромную злость и усталость.

— Слушай, Владик. Ты очень симпатичный и накачанный парень. И ты мне тоже понравился. Я бы с тобой с удовольствием переспала. Но я сюда пришла не за этим, уж извини. Мне надо отомстить одному человеку. Я хочу просто научиться драться, и ваша философская муть мне не интересна. Мне плевать, как вы меня называете. Мне плевать на черного дракона и поиск мифического Шаолиня. Я всего лишь хочу отомстить. И пусть я буду несчастна, что из этого? Я должна набить морду Бранимиру.

Влад покраснел и опустил глаза:

— Эля… ты ничего не поняла. У меня и в мыслях не было… Не так всё… Речь не о любви и страдании. Тебе просто будет все равно, стоит лишь черному дракону осенить своим крылом. Попадя под его тень, Эля…

— Хватит. Я сказала, что меня не интересует ваша доморощенная философия.

— И все-таки какие-то правила тебе придется усвоить. Кроме тех, о которых упоминал Тимур.

— Говори, я люблю правила.

— Не бойся, у нас не секта. Никто не станет выкачивать из тебя деньги или заставлять делать что-то, вредящее здоровью и безопасности. Просто у нашей школы ушу есть свой устав. Итак, запоминай: 1. Боевое искусство — это не пояса и не медали, а сам процесс тренировки и то удовлетворение, которое ты получаешь от нее. 2. Необходимо упорно работать, а уже потом применять свои знания на практике. 3. Следует уважать свою школу и ее учеников. Если понадобится, защищать своих с мечом в руках. Даже в самые страшные часы. 4. Мало уметь драться. Надо быть хорошим человеком и следовать законам морали. 5. Постоянное совершенствование души и тела. Жизнь в поисках Шаолиня.

Это основные правила. И еще раз повторю то, о чем говорил Тим: нельзя распространять технику школы, пить, курить, иметь несколько любовников или любовниц, опаздывать на тренировки (если все же опоздал — следует извиниться и попросить разрешения войти). И самое главное: старайся истребить в себе гордыню. Стань хорошим и нравственным человеком. В этих правилах, Эля, твое счастье. Выполняй их, и все будет хорошо.

— Я всего этого не запомню, — засмеялась я, — но правила мне пришлись по душе. Выполнять их совсем не сложно.

— Ты знаешь, Эля, — вдруг сказал Влад, — у нас не было во шинь несколько лет. Наверное, в тебе есть что-то особенное, раз Васильич принял тебя.

«Воин должен быть свободен, — говорил Васильич, — лоялен ко всем. Обидели — улыбайся. Больно — смейся. Вот в чем сила».

«Необходимо беспрестанно самосовершенствоваться. Изживать в себе пороки — похоть, зависть, обидчивость, агрессивность. И, главное, гордость, — говорил Никита. — Васильич, когда мы были во шинь, нас унижал, постоянно выгонял с тренировок, мучил, лишь бы уничтожить в нас гордость. В ней — корень всех бед».

«Главное в воине — его моральные качества и внутренняя чистота, — говорил Влад, — на каждого из нас после Посвящения налагается ограничение, чтобы укрепить дух. Одним — не есть мяса, другим — пить лишь воду и зеленый чай. Кому-то — откзаться от секса, а кому-то — не любить. Все воины аскеты по своей сути. Ограничения делают нас лучше. И приближает нас к Шаолиню».

— А где он, Шаолинь? — спрашивала я, сидя на траве со скрещенными ногами.

— Не знаю. И никто не знает, но могу предположить, что где-то во Вьетнаме или Китае, — отвечал ушуист.

Я усердно занималась и на тренировках, и дома, и в лесу. При этом, как советовал Васильич, оставила эксперименты со светлыми зонами. И не зря. Результат я ощутила довольно скоро — улучшилось самочувствие, появилась энергия, которую надо было куда-то направлять.

Иногда я позволяла себе мечтать: вот получу пояс, докажу Бранимиру, что я настоящий воин, и уйду из мира боевых искусств. Буду жить так, как хочу. Играть на флейте, гулять по лесу, ездить на ролевые игры. Но сначала Бран выпьет свою чашу боли до дна.

Мечта о мести придавала сил, ведь вскоре тупое заучивание техники мне надоело, а стоять в спарринге пока не разрешали. Владу и Тимуру некогда было объяснять всю глубину боевого искусства, они наспех сообщали основы и убегали тренироваться. Васильич же упорно меня не замечал. Лишь однажды он произнес странную фразу:

— Почему ты думаешь, что должна стать воином, чтобы выполнить свое Предназначение?

— А в чем оно, мое Предназначение? Вы знаете?

— Кому-то надо драться, кому-то молиться, а кому-то — спасать мир.

Я так и не поняла, что имел в виду Васильич. Но это было совсем не важно.

Я чувствовала себя почти счастливой, ведь шла к своей цели, пусть и крошечными шажками. Тренировки давали мне надежду.

Отношения с ушуистами складывались по-разному. С девушками и Владом я почти подружилась, к Никите и другим парням относилась нейтрально, а Тимура откровенно недолюбливала. Тренер же продолжал меня подчеркнуто игнорировать. Я и не удивлялась, потому что ничем не заслужила его расположение.

Шли дни. Наступило лето, у нас начались тренировки в Заповедных лесах, совсем недалеко от Двойных гор. В вотчине Хранителей Равновесия, карликов поутри. У меня болели мышцы от неудобных, неестественных стоек. Но я с маниакальным упорством повторяла их.

— Ингеборг— тайтен— отрантен, — шептала я названия позиций, ломая язык.

— Во шинь, — услышала я холодный голос Тимура. Мне показалось, что по стеклу царапают ногтями.

— Во шинь, — все лето ты будешь учить стойки и удары, удары и стойки. Мне надо, чтобы ты делала их идеально.

— Во-первых, меня зовут Эля, во-вторых, меня уже тошнит от стоек, и ноги болят.

— Отдохни, во шинь.

— Эля! Я не буду больше их зубрить. Покажи мне что-нибудь другое. Например, научи махать шестом.

— Извини, во шинь, но без знания ударов и стоек мы не можем двигаться дальше.

— Я не буду их больше учить! — закричала я. Мне очень хотелось его разозлить и пробить это холодное спокойствие. — И что ты мне сделаешь? Выгонишь с тренировки?

— Нет, во шинь, я ничего тебе не сделаю. С этой тренировки тебя никто не выгонит, — спокойно сказал Тим и отошел.

Мне стало неловко из-за своей вспышки. Я носила кимоно с вышитым черным драконом, старалась соблюдать все правила Школы и мнила себя бойцом. Но до истинной невозмутимости мон шинь меня отделяли годы…

Ингеборг— тайтен— отрантен…

Я тренируюсь, я чувствую, я живу. Я — во шинь, которая жаждет мести.

Ингеборг— тайтен— отрантен.

После тренировки я подошла к Владу.

— Почему Тимур не показывает мне ничего, кроме ударов и стоек, ведь я уже почти полгода занимаюсь? Потому что я тупая во шинь?

— Нет, не поэтому, — улыбнулся ушуист и одернул черное кимоно. — Удары и стойки — самое основное, без них никуда. И еще, заниматься надо не ради результатов. Медали и пояса — лишь обертка, конфетка — само боевое искусство и те возможности, которое оно дает. Ищи свой Шаолинь, во шинь, и лови кайф от самого процесса тренировки.

Я почти не слушала инструктора. Что мне до Шаолиня? Я — во шинь, ученица, которая еще не доказала свою преданность школе. Неприкасаемая. Презираемая. Мон шинь даже не сходят до того, чтобы запомнить мое имя. Сколько у них было таких во шинь, ничтожных и презренных? Но я смогу. Я стану мон шинь, ученицей «Пути к Шаолиню».

И, стиснув зубы, я продолжала тренироваться и учить то, смысла чего не понимала. Мысли о бывшем парне мучили все реже. Постепенно я стала забывать и его, и «Радомир». Я погружалась в странную дремоту. Мы занимались в лесу, и его звуки действовали на меня одурманивающее. Физическая нагрузка расслабляла, а лекции умиротворяли. Я смирилась с равнодушием ушуистов. Никто меня не унижал и не оскорблял — чего же еще желать? Кроме того, не надо больше расширять светлые зоны и теряться в догадках, от Бога или от дьявола мой дар.

И может быть, это было бы к лучшему — проспать всю жизнь, не мучаясь и не страдая. Но я не могла отказаться от мести и беспрестанно напоминала себе о Бранимире. «Я ему покажу во шинь, я его размажу по стенке…».

Неотступно мучило щемящее чувство неудовлетворенности, иногда переходившее в тяжелую, душащую злобу… Я теперь улыбалась, лишь заплетая длинные косы Инея, играя на флейте, и на тренировках.

— Наше время — весна, — говорил Васильич. — Наша школа учит красоте, молодости, любви. Разве не прекрасно проснуться рано утром, побегать по росе, выпить парного молока… Современный человек слишком оторван от своих корней, от деревни. Кто мне скажет, почему?

— Потому что он горд и ищет лучшего, — сказал Никита, подняв руку.

— Правильно мыслишь, все мы ищем лучшего — свое счастье, свой Шаолинь. Но мы, воины, начинаем изменять мир с самого себя. Хочешь быть счастливым? Познай боевое искусство, философию, стань хорошим, нравственным человеком. Видишь, как все просто?

— Это только звучит просто, — вздохнул Влад.

— Поговорим и вот о чем. Где мы находимся?

— В Заповедных лесах, обители поутри.

— Это запретная зона. Нас здесь быть не должно. Разрешенная часть леса подходит для занятий ничуть не хуже. Так почему мы здесь?

— Чтобы продемонстрировать поутри свою лояльность, — предположил Никита.

— Верно! Ты на правильном пути, ученик. И в то же время запомните, что бы ни случилось, поутри бессильны против Ищущих Шаолиня. Мы узнаем о любом их замысле. Пусть этих низкоросликов боятся слабые духом веренцы!

— А псоглавцы опасны? — спросил кто-то из девушек.

— Для нас — нет. Лояльность к Ищущим Шаолиня, опять же. Но это вовсе не значит, что вам позволительно шляться по подземельям Верены. Там может таиться нечто куда более страшное, чем поутри и псоглавцы вместе взятые.

— А как же ведьмы, которые повелевали светлыми зонами? — опять тонкий девичий голос.

— Ведьм не существует. Давно вымерли, — отрезал Васильич.

И никто не решился узнать большего.

А я вдруг подняла руки и отчетливо увидела, как между ладонями растет клубок света.

Никто этого не заметил. Кроме Васильича. Он побледнел и сдавленно произнес:

— Во шинь! Сейчас же подойди к дереву, обними его и заземлись. Ты же обещала мне…

— Я не владею собой.

— Только не к осине, во шинь. Тебе нужна береза или дуб. Давай же. А то нас сейчас всех затопит экстазом. Ты создаешь светлую зону, глупая.

Я выполнила требование. Заряд ушел в симпатичную березку, а мне пришлось вернуться к остальным.

Но меня снова никто не замечал.

Все ушуисты сидели, скрестив ноги, полукругом вокруг тренера, вокруг своего сенсея. Я наблюдала за ними: расслабленные, уверенные в себе, они были похожи на молодых тигров, готовых броситься на тебя при малейшем неверном движении. Я уже говорила, что ученики Школы «Воинский путь к Шаолиню» были необычайно ловкими и сильными.

Они всегда вежливо улыбались при встрече, но мне бы и в голову не пришло заговорить с ними о чем-то, кроме ушу. Они охотно делились со мной техникой, рассказывали об истории боевых искусств, соревнованиях, аттестациях — и только. Грубые мужики, радомировцы, были куда более открытыми. Уж истинно — у русского человека душа нараспашку. А эти ребята приобрели поистине азиатскую сдержанность.

Однажды мы с Владом повторяли комплексы, стоя друг напротив друга. И вдруг я увидела инструктора совсем другими глазами. Мне мучительно захотелось прижаться к его широкой груди, погладить рукой шелковое кимоно, поцеловать эмблему нашего клуба на груди… А потом его нежные руки расстегнули бы мое кимоно… я создана не для боя, а для любви…

— Эля, Владик, — услышала я голос Васильича, — что вы так друг на друга смотрите? Влюбились, что ли?

Я вздрогнула не только от неожиданности, но и от удивления: Васильич впервые за все время обратился ко мне по имени. Я почувствовала, что краснею. На красивом мужественном лице Влада не отразилось никаких эмоций, он продолжал выполнять комплексы, не сбившись ни на секунду. Его техника была абсолютно безупречна.

А я едва дождалась конца тренировки. Как сейчас помню этот день: летний лес в лучах заката, тихо так, что можно услышать дыхание партнера. Лишь с Двойных гор доносится дым костров — поутри отмечали какой-то свой праздник.

Влад убирал в чехлы свое многочисленное оружие — меч, шест, нож, нунчаки. В лучах заходящего солнца его лицо казалось мягким и мечтательным. Но ни на минуту не утрачивало своей мужественности: все-таки Влад был бойцом и бойцом прекрасным. Я оглянулась: наши уже разбрелись по лесу, бояться некого.

И я подошла к Владу, я хотела одного — обнять этого мужественного, доброго и справедливого человека. Но ушуист резко отшатнулся от меня. Впервые я увидела, что мой инструктор утрачивает самообладание, но он быстро овладел собой и мягко сказал мне:

— Эля, не стоит…

Меня буквально взбесила его доброжелательность:

— Что не стоит? За кого ты принимаешь меня? Я не ребенок. И я хочу тебя!

И тут я увидела, что Влад может быть и жестким:

— Ты еще ничего не поняла? Не прикидывайся! Нам нельзя любить! Никого! Забудь обо мне и тренируйся.

— Нельзя любить? Почему нельзя такого как ты? Сильного, волевого, прекрасного душой и телом? Я не могу уйти, не могу сдаться! Потому что должна отомстить!

Я заплакала, я пыталась скрыть эти слезы, но не могла.

Влад опустил голову.

— Эля… маленькая Эля, — ласково сказал он, — у всего есть две стороны. Васильич рассказал тебе о весне, жизни, молодости, красоте нашего боевого искусства. А я расскажу тебе об аскетизме. Понимаешь, без самоограничения нельзя радоваться жизни и познать философию. Без жертвы нет удовольствия. И все мы, мон шинь, берем на себя обязательства. Я, например, не могу заниматься любовью с женщиной, есть жареное мясо и пить красное вино. Остальным любовь не запрещена, но они сами от нее отказываются. Всегда приходится делать выбор, и мы выбрали боевое искусство. Воин себе уже не принадлежит, а когда ты любишь женщину, у тебя все мысли о ней. Ты не можешь полноценно тренироваться, постигать философию. Так что это не запрет Васильича, а необходимость.

— А тебе не тяжело подчиняться многочисленным правилам?

Ушуист натянуто засмеялся:

— Ты ничего не имеешь против правил дорожного движения? Нет? А вот многим водителям они не нравятся. Но представь, какой хаос будет без соблюдения этих правил.

С каждым словом Влада я все ниже опускала голову от стыда. Кем я возомнила себя? Ничтожная во шинь, я думала, что достойна его любви.

— Прости меня, пожалуйста.

— Мне нечего тебе прощать. Просто определись: готова ли ты стать одной из нас? Может быть, лучше пойти другим путем? Есть еще шаг до черты. А вдруг твой Шаолинь совсем в другом месте?

— Нет. Уже все решено. Я пройду этот путь до конца.

Я спокойно собрала свои вещи. И сложила руки в прощальном жесте. Вдруг инструктор неожиданно страстно схватил мои руки:

— Эля… ты ничего не поняла! Уходи с тренировки… Ты даже не представляешь, что тут с тобой сделают. «Радомир» раем покажется… Элюшка…

Влад крепко и одновременно нежно держал мои руки.

— Элюшка… Элюшка… Умоляю, сделай правильный выбор.

Я решительно вырвала руки:

— Пойми… Я должна отомстить… И все равно, какой ценой. Я ненавижу Бранимира, ненавижу! Буду постигать искусство и пройду этот путь до конца.

— Мне тебя жаль! Безумно жаль, — простонал ушуист. — Я видел светлый шар в твоих руках. И мог бы тебя полюбить, но уже слишком поздно.

— Ты прав. Слишком поздно для любви. А вот для мести — самое время.

Свое обещание я выполнила. С холодным упорством тренировалась, слушала лекции Васильича. И даже почти научилась смотреть на Влада только лишь как на своего инструктора.

Все лето мы тренировались в лесу. И, как обещал Васильич, поутри, которые обычно ревностно охраняли границы, на нашу доброжелательность ответили тем же. Лишь изредка можно было услышать невнятный шепот и шаги. Впрочем, осенью мы все же перебрались в зал.

Однажды я пришла пораньше, чтобы как следует размяться и потянуть шпагат. В зале находился только Никита. Я невольно залюбовалась им. Лучи солнца падали на прекрасное одухотворенное лицо, движения были точными и уверенными.

Я вежливо поздоровалась с ним, как подобает во шинь приветствовать товарища. У входа в раздевалку еще раз обернулась, Никита казался мне весьма симпатичным парнем. Но уже через минуту забыла о нем, стараясь сосредоточиться на своей цели. «Я должна сесть на шпагат, обязательно должна», — шептала я, раздеваясь. На мне было только кимоно, когда в раздевалку вошел Никита. Сначала я завизжала, но потом, прикрывшись кимоно, резко сказала:

— Ты с ума сошел? Это женская раздевалка.

Я ожидала, что Никита извинится и уйдет, но он стоял и смотрел на меня, и от его взгляда было не по себе.

— Может, ты выйдешь? — робко спросила я. — Девчонки, наверное, уже пришли. Сейчас они войдут и увидят нас. И что подумают?

Никита ничего не ответил. Он подошел ко мне, снял кимоно. Затем — бюстгальтер. От страха я не сопротивлялась. Или, может, не хотела сопротивляться. Лицо инструктора больше не было одухотворенным, он смотрел на меня, как волк на овцу. Хотя, нет, это не совсем точно. Он смотрел на меня, как мужчина на желанную, любимую женщину. Но тогда я этого не заметила. Мне было просто страшно.

— Какая ты красивая, — сказал инструктор и провел рукой по моей коже, дотронулся до волос, заплетенных в дреды. Меня била мелкая дрожь. — Я такой еще не видел. Да много ли я видел? Всю жизнь занимался боевыми искусствами… У меня не было времени на девушек. Только бои, только война с самим собой. А потом я встретил Васильича, стал ушуистом, прошел Посвящение. И понял, что больше не могу. Не могу любить и не могу желать.

Я чуть не плакала. И куда девался мой боевой запал и моя злость, которая помогла мне в битве с Браном? Теперь я чувствовала странную робость. И была беззащитна, как будто никогда и не занималась боевыми искусствами. Я даже не могла закричать и позвать на помощь.

— Мне холодно, — я попыталась разжалобить Никиту, — можно одеться?

Инструктор молча подошел ко мне и обнял. Я всем телом чувствовала, как он меня хочет. Пуговицы на его кимоно мягко царапали кожу. Какое тяжелое и прерывистое дыхание… Никита стоял и гладил меня по спине.

— Я мог бы тебя заставить, — прошептал он мне на ухо, — я инструктор, а ты — во шинь. И по одному слову ты отдашься мне. Но я не хочу так. Я хочу, чтобы ты сама пришла ко мне. Чтобы ты этого захотела. Что бы ни говорил Васильич про нашу избранность, мы — всего лишь люди.

Неожиданно у меня появились силы:

— Не подходи ко мне. Я испытываю отвращение к мужчинам. Я ненавижу их! Я никогда никого не полюблю.

Никита отшатнулся от меня, как будто я его ударила.

— Ладно, прости, во шинь.

Он вышел из раздевалки, и я оделась, трясущимися руками застегивая пуговицы на кимоно.

После такого хотелось убежать с тренировки. И следовало бы рассказать Васильичу о поведении его любимого ученика.

Но я промолчала, не желая лишний раз обращать на себя внимание тренера.

Никто не сможет помешать мне стать крутым бойцом. Даже Никита с его волнующими руками и вкрадчивым голосом!

Я повторяла комплексы, украдкой поглядывая на парня. Октябрьское солнце по-прежнему освещало его лицо, выглядевшее таким же одухотворенным, как и раньше. Будто бы и не было нашего странного разговора.

Вечером я позвонила Маше и рассказала ей про этот случай.

— Так и знала: что-то с этим «Путем» не в порядке. Это секта, а не школа рукопашного боя. Иначе почему Никита не встречается с девушками? — протянула подруга. — Но мне непонятно одно: почему ты не кричала и не сопротивлялась?

— Не знаю. Наверное, я оцепенела от страха.

— А я знаю. Ты сама этого хотела. Отдаться красивому накачанному ушуисту.

Я промолчала. В словах Маши была доля истины.

Надо сказать, что, как это ни странно, отношение Никиты ко мне изменилось в лучшую сторону. Наверное, он чувствовал вину передо мной. За то, что попытался заставить, надавить. И за то, что поддался слабости. Увидел во мне нечто большее. Никита же стремился быть доброжелательным аскетом, почти монахом, но человеческое взяло над ним вверх. А может быть, он боялся, что я действительно пожалуюсь Васильичу…

Так или иначе, но наши отношения потеплели. Инструктор теперь первым здоровался, хотя это и нарушало устав. Иногда подходил, объяснял трудные элементы, а иногда и просто так, рассказать что-то интересное.

Но я его по-прежнему боялась. И держалась настороже. Думая, что он просто притворяется, а сам тихо меня ненавидит и презирает. Впрочем, потом все же научилась доверять.

А Виктора я продолжала безмолвно обожать, хотя осознавала, что он никогда меня не полюбит, потому что не может. И уважала его за это.

Однажды я заметила, что Васильич очень весел. Он просто светился от счастья. Я нутром почуяла, что меня ждут перемены к лучшему. И не ошиблась.

— Во шинь, подойди, — сказал тренер, тщетно пытаясь спрятать улыбку. — Твое терпение будет вознаграждено по заслугам, Эля. Ты достойно выдержала пытку равнодушием. Побольше бы таких людей — честных, открытых, искренних… Так вот, во шинь, у нас в клубе произошло знаменательное событие — Никита защитился на тренерский пояс в Санкт-Петербурге, в центре Российской Федерации «Воинский путь к Шаолиню». Теперь он может преподавать, а это значит, что мы скоро откроем группу для начинающих. Куда войдешь и ты. Надо же нам расширять границы нашего боевого искусства, искать последователей! Вот тогда и начнется настоящее обучение! Что с тобой, Эля?

От Васильича не укрылась моя бледность. Никита? Мой тренер? Какими же будут наши тренировки после того, что случилось в раздевалке?

— Эля! — настойчиво повторил Васильич, — что с тобой? Ты не хочешь тренироваться у Никиты?

— Почему же? Хочу. Я сделаю все, что вы скажете, — прошептала я.

— Вот и хорошо. Никита — прекрасный тренер, не чета Владу или Тимуру. Ты пойми, что Владику надо самому заниматься. А Тим приходит после ночных смен еле живой. И я вижу, что у вас не сложились отношения. Тимур с первой же тренировки сомневался в твоем искреннем желании быть ученицей школы. Но я всегда знал, что ты способна на многое. Главное ведь не стать выдающимся бойцом, а разобраться в себе. Ну, все, беги работать, во шинь.

Как ни странно, на свою первую тренировку с Никитой я шла спокойно, так как твердо решила, что буду защищаться. Пусть только он прикоснется ко мне! Я пойду к Васильичу и добьюсь справедливости. Я опозорю его перед всей школой, где так ценится нравственность и уважение друг к другу.

Впрочем, мои опасения оказались напрасны. Никита был со мной мягок и приветлив, а его тренировки — насыщенными и интересными. Уже через неделю я думала только о том, что Никита — лучший друг Влада и очень мне симпатичен.

Я тренировалась с огромным удовольствием. Никита умел заставить меня учить даже самые скучные комплексы ушу. Все-таки он был тренером от Бога. Незаметно от меня самой Никита развивал во мне силу, ловкость и терпение. Предсказание Сергея Васильича сбылось. Боль утихла. Злость прошла. Но, к сожалению, появились цинизм и равнодушие.

Я была во шинь Школы «Воинский путь к Шаолиню», своей среди своих. И я тренировалась вместе с такими же новичками, с такими же во шинь, не лучше и не хуже. Как и Васильич, Никита давал нам основы философских знаний о нашем боевом искусстве.

— Почему дракон черный с зелеными крапинками, а не красный, золотой или серебряный? На самом деле все просто. Зеленый — цвет молодости. Это значит, что мы всегда будем юными и цветущими. «Путь к Шаолиню» — боевое искусство для молодых. До какого возраста вы собираетесь играть в футбол, заниматься фигурным катанием, плавать? Уж точно не до семидесяти. А ушу можно заниматься всю жизнь. Вот в чем его обаяние и прелесть. Это боевое искусство для молодых! Черный же цвет напоминает о тьме в наших душах. О том, что надо постоянно работать не только над своим телом, но и заставлять трудиться душу.

Я подняла руку:

— А для чего вообще нам нужно тренироваться?

— Хороший вопрос, — улыбнулся Никита. — Боевое искусство помогает достичь Шаолиня, некоего просветления. Знаете, зачем нужны ограничения? Чтобы сделать себя равнодушным, ведь просветление и есть своего рода оторванность от мира. Как нирвана в буддизме. Выполняя воинские комплексы десятки тысяч раз, вы приближаетесь к этому волшебному состоянию.

— А ты нашел свой Шаолинь? — спросила я, глядя тренеру прямо в глаза.

На секунду в них зажегся тот самый огонь, который я видела в раздевалке.

— Нет. Не нашел. Но найду, — отрезал молодой ушуист.

А затем мы стали делать упражнения на координацию и ловкость. И я с огромным удивлением отметила, что что-то изменилось в моем теле. Появилась странная легкость. Благожелательная улыбка Никита подтвердила мои ощущения.

Как-то после тренировки мы с Машей сидели у меня на кухне, пили пиво. Я была довольна и расслаблена, и поэтому задала вопрос, мучивший меня уже несколько лет:

— Маш, почему вы расстались с Бранимиром?

— Я полюбила другого человека. Девушку, — просто ответила она. — Помню, Бран сильно избил меня, как узнал. Я даже думала в полицию пойти. Но потом простила. А как он меня с тренировки выгонял… Мы знакомы давно, но раньше он не был таким жестоким. Случилось кое-что плохое. И это его сломало. Не могу рассказать чужой секрет, уж извини.

— Почему ты осталась в клубе, если все было так плохо?

— А почему я должна уходить? Да пошел он…

Маша нервно закурила:

— Я, когда с ним встречалась, была такой же дурочкой, как и ты… Любила. Думала, он изменится. Так что я не жалею, что поменяла ориентацию. Хоть это и произошло по воле случая. Того же случая, что и с Бранимиром. Я стала его девушкой уже после смерти Елены, помогала заглушить боль, поддерживала. Бран тогда был в отчаянии. И что получила взамен? Какие же мужики козлы… Женщины лучше. Женщины мягче. Впрочем, есть и исключения. Например, ты. Уж извини, такой стервы я еще не встречала. Вы же давно расстались, а ты продолжаешь строить планы мести!

Я немного обиделась на стерву, но продолжала расспрашивать подругу:

— О каком случае ты говоришь? Разве люди не рождаются с определенной ориентацией?

— У меня была совсем другая ситуация. Однажды кое-кто отнял мою цельность взамен на… Впрочем, сейчас еще не время об этом рассказывать. Так что ты еще хочешь узнать о Бранимире?

— Маш, а он тебя любил?

— Думаю, нет. И Елену тоже. Умная девчонка была, но слишком импульсивная. Сначала сделает, потом думает. За что и поплатилась жизнью. Он любил до безумия только тебя. Пылинки сдувал. Может быть, я бы еще ваших сыновей понянчила. Это ведь рукопашка вас развела. Может, вернешься? Он примет. Вам же сейчас вроде нечего делить: у каждого свой клуб.

Мне стало грустно.

— Нет, не вернусь. Я должна ему отомстить. Да и не примет он меня. Бранимир ненавидит клуб «Путь к Шаолиню». А ты? Ты не хочешь быть с ним?

Машка, только что глотнувшая пива, закашлялась и закричала:

— Быть с Бранимиром? С этим садистом? Ты там с ума не сошла, на своем ненаглядном ушу? Но я-то с головой дружу. Кроме того, у меня есть девушка.

— Красивая?

— Да, но ты лучше.

Я засмеялась и нежно обняла подругу. Потом мы допили пиво и разошлись по домам. В глубине души я понимала, что Маша любит меня больше всех своих девочек. Всем нужны подруги. Просто подруги, с которыми можно быть собой.

Дома я, улыбаясь, гладила форму. Надо было подготовиться к следующей тренировке. По телевизору передавали спортивные новости.

«Жительница Верены покорила Европу! Она — настоящее открытие в области боевых искусств. Двадцати шестилетняя Татьяна Семерова удивила и зрителей, и судей на фестивале смешанных единоборств».

«Кто это такой замечательный боец?» — подумала я и подошла поближе к экрану.

И отпрянула почти с ужасом. Потому что передо мной стояла Подружка Сталкер. Она осталась прежней: те же карие раскосые глаза, ехидная усмешка и две черные косы. Только фигура изменилась — стала крепкой и прокаченной.

— Вы уже не в первый раз становитесь чемпионом. В чем секрет успеха? — спросил корреспондент.

— Я просто хочу быть лучшей. Знать, что враги и завистники остались далеко позади. Тренируюсь каждый день по шесть-семь часов. Даже другое свое увлечение — сталкерство — забросила, — ответила девушка.

— Расскажите, как вы пришли к успеху, — попросил журналист.

— Сейчас я занимаюсь в клубе смешанных боевых искусств. Но импульс к развитию мне дал клуб «Радомир». Спасибо им всем за то, что я стала такой…

Дальше я не досмотрела, потому что слезы застилали глаза. Выключив телевизор, я заплакала. Наверное, впервые в жизни не от боли или злости, а от стыда.

Всю осень я усердно тренировалась, почти не пропуская занятий. Удивительно, Никита учил меня тому же, что и Бран: садиться на шпагат, делать кувырки, правильно падать, но все его задания я выполняла с удовольствием. Никита был противником резкого разрывания связок, и шпагат мы тянули крайне медленно. И все же через три месяца я на него села. И это в двадцать один год!

Никита учил меня преодолевать страхи. Например, я боялась прыгать через шест в высоту. Тренер посоветовал мне разобраться, что будет, если я упаду. Само собой, ноги я не сломаю, да и не ушибусь — падать умею. Вскоре страх прошел, и я этому научилась. Бранимир бы на его месте попытался воздействовать криком и насмешками.

Я полюбила и игру в мяч, ведь больше не боялась проиграть. Все равно в конце тренировки Никита всех похвалит и скажет: «Молодцы, отлично поработали».

Я так привязалась к своему новому тренеру, что даже Влад стал ревновать и с усмешкой говорил, что хорошо быть инструктором, все тебя любят. Но на самом деле мое отношение к Никите складывалось из уважения, восхищения и привязанности. Да и как можно относиться к собственному тренеру?

И с Бранимиром все могло бы сложиться по-другому, если бы он не стал моим любовником. Мы могли бы построить отношения, основанные на искренности и взаимном уважении. Но этого не произошло. И теперь я его ненавидела. И ждала случая отомстить. Однажды этот случай представился.

Как-то в автобусе, который как раз въехал в светлую зону, я встретила Тора. И вне себя от радости бросилась ему на шею. Вероятно, от экстаза, который дарят церкви с серебряными куполами, Тор обнимал меня долго и крепко, покрывая поцелуями лицо. Я и не думала, что он будет рад меня видеть.

Проговорили мы долго, так что оба пропустили свои остановки. Я с удовольствием рассказала ему о занятиях в школе «Воинский Путь к Шаолиню». Тор с грустью поведал, что Бранимир спивается. И он начал пить с тех пор, как выгнал меня из клуба.

— Бран безумно любит тебя, — с грустью признался Тор. — Ты была для него светом в окошке, его маячком и надеждой.

— Почему же он так мучил меня?

— Он хотел сделать из тебя воина любой ценой для своих целей. Для мести за Елену. Подозреваю, что он хотел стравить тебя с поутри. Бранимир не виноват. Он сам озлобленный до предела, но его так воспитали. Да, и у него были свои воспитатели и тренеры. Название клуб «Воинский путь к Шаолиню» тебе ни о чем не говорит? Шучу, мы оба знаем эту странную школу с сектантским укладом. Он был там во шинь десять лет назад… И порядки там царили куда более жесткие, чем сейчас. Как знать, может, его мучили еще похлеще тебя.

— Я не понимаю, о чем идет речь. Сейчас там все по-другому. Но мне все равно. Я хочу лишь его боли и унижения.

— И что, после этого ты будешь счастливее? Ты успокоишься? — спросил Тор.

— Обещаю тебе, после того, как месть свершится, я его оставлю в покое.

— Тогда я помогу тебе… Ты хочешь публично набить ему морду? Это вполне реально.

— Но как?

— Давай договоримся с нашими тренерами и устроим мини-соревнование. Ваши против наших. Ушу против русского стиля. Думай, это будет очень интересно и полезно для обеих сторон.

— Друг… В твой великолепный план не вписывается одна маленькая деталь: я не способна победить Бранимира! Как ты можешь сравнивать меня с ним?

— А знаешь, у тебя есть шансы… Очень немного, но они есть. Бран постоянно в запое, почти не тренируется. Он растерял многие свои навыки. Ты же, наоборот, становишься все круче.

— Тор! Круче? О, боги, — я закатила глаза.

— И все-таки я в тебя верю.

Тор в меня верил, а вот Васильич — не очень. Вернее, он не верил в бойцовские способности радомировцев.

— Ты вообще думаешь о том, что говоришь? Русский стиль— это же карате в косоворотках? Думаешь, мне нужна скорая и милиция? Нет, даже не мечтай.

Я расстроилась, но тогда за дело взялся Тор. Он полностью оправдывал свое клубное имя — был упрямым и стойким, как скандинавский бог. Под его натиском сдался даже Васильич. Что касается Владимира, то он изначально был только за.

И вот день настал. Наши ушуисты радовались как дети возможности показать себя и свое боевое искусство. А вот мне было совсем не до веселья. Я мучилась вопросом: как я отношусь к Бранимиру? Люблю ли? Или же хочу его унижения?

Да, я любила его, но моя любовь принимала уродливые формы. Я желала невероятной боли моему противнику, моему любовнику, моему тренеру Бранимиру. Но через пелену мстительности проглядывала странная гостья — жалость. Удивительно, как я могла жалеть Брана. Но я жалела и любила. И в то же время я знала: я пойду до конца! Он заплатит за все… На что же я надеялась? Ушуистка-недоучка, во шинь? Только на свою ярость, которая давала мне невиданные силы. Только на то, что стану берсерком.

И вот мы дружной толпой отправились в «Радомир». Изначально Васильич предлагал провести поединки в Заповедном лесу, но Владимир сказал, что не надо искушать судьбу. Битва двух клубов вполне могла быть расценена поутри как агрессия.

И вот мы в «Радомире». Родной спортзал, сколько здесь было пережито… Я чувствовала себя спокойно и уверенно, ведь я была со своими. Но умиротворение многновенно улетучилась, когда я увидела лица радомировцев. Они смотрели на меня с нескрываемым презрением. Захотелось сжаться в комочек или убежать. С Бранимиром я избегала встречаться взглядом. Один лишь Яр подал мне руку. Остальные не сказали ни слова.

Вдруг я почувствовала мягкое прикосновение Никиты:

— Эля, держись. Но тебе лучше сегодня не биться.

Я задышала свободнее. Но я не могла остановиться. Я должна была отомстить за ту чашу боли, которую заставил меня выпить Бран. Я должна была доказать ему, что я — воин. Пусть я — вечная во шинь. Пусть я неудачница, пусть… Я в начале своего пути. И в тот день я твердо решил отомстить за свою честь. Это слово «во шинь» стало для меня символом моих неудач, моей ненависти и моей боли. И, наверное, моей любви.

— Пока ты не успокоишься, я тебя в бой не пущу, — твердо сказал Васильич.

И я подчинилась ему. Мы переодевались в такой знакомой тренерской раздевалке, где я много раз плакала, где занимались любовью Яр и Маша, где решались судьбы «Радомира».

Я провела рукой по медалям и грамотам клуба. Их гордость и честь… И чья-то боль. Чье-то поражение.

И вот все воины встали в круг вокруг импровизированного ристалища. Я смотрела на радомировцев высокомерно, а в глубине души была готова броситься к ним на шею. Те же презрительно улыбались, а в глубине души стояли передо мной на коленях. Я сделала несколько дыхательных упражнений.

На ристалище вышли Никита и Тор. У меня разрывалось сердце, так как я восхищалась ими обоими. Иногда от волнения у меня прерывалось дыхание, а сердце стучало так, что было слышно на весь зал. Удивительно красивый бой. Два сильных, уверенных мужчины на ристалище… И все же Никита был лучше. Несравненно искуснее в ратном деле! Тор, как я уже говорила, отдал свое сердце «Эскалибуру» и не слишком усердно занимался славяно-горицкой борьбой.

Если бы я в тот момент взглянула на радомировцев, то увидела, что они с трудом держат себя в руках. Но это бы меня не удивило. Их всегда деморализовывали неудачи.

А вот лицо Яра меня бы шокировало. На нем было неподдельное восхищение. И отвращение одновременно…

Но я думала лишь о Бранимире, на которого боялась взглянуть.

А потом было еще несколько поединков. Наши методично и упорно побеждали. Васильич даже позволил себе слегка улыбнуться.

И вдруг я поняла, что мне пора идти в бой. Это ни с чем несравнимое ощущение. Ты слышишь, будто в тебе звонит колокол. Нет, не тоненький нежный бубеньчик, а тяжелый, давящий звон. Он звал меня. По ком звонит колокол? Сегодня колокол звонил по мне. Голова стала горячей, в груди, наоборот, похолодело, и накатила волна бешенства. Я ведь все-таки была берсерком.

Я вышла на ристалище и произнесла заученную фразу:

— Бранимир из «Радомира», вызываю тебя на бой.

Влад закричал:

— Эля, ты с ума сошла! Бран, не позорься, она же девушка!

Но Васильич холодно взглянул на Влада и сказал:

— Если ты забыл, то тренер здесь я! И я позволяю своей во шинь идти в бой. Это ее выбор, который мы должны уважать. Приказываю всем не вмешиваться ни при каких обстоятельствах!

Я оглянулась и увидела, что Васильич держит руку на плече у Влада. Это было то же самое, как если бы он заломил ему руки.

Наконец я подняла голову и встретилась взглядом с Бранимиром. И поняла, что не смогу с ним биться. В его глазах совсем не было ненависти, только грусть, боль и… огромная любовь. Почти обожание. Я смотрела на него и пыталась думать о своей обиде, о том, как он мучил меня. И видела в его глазах боль. Еще большую боль.

— Эля, — мягко сказал мой любимый и мой враг, — мы еще можем остановиться. Еще не поздно. Я люблю тебя. Возвращайся ко мне и в наш клуб. Мы с радостью тебя примем.

Я стояла, опустив голову, не в силах ударить того, кого так сильно любила.

И тут, наплевав на все правила, ко мне подошел тренер.

— Во шинь, — холодно проговорил он, — меня тошнит от этого фарса. Выбирай: или ты бьешься с ним, или валишь из нашего клуба на все четыре стороны. И не думаю, что радомировцы согласятся принять тебя после того, как ты предала их. И после того, как ты позорно струсила, от волнения позабыв все, чему тебя учили.

— Эля, я люблю тебя.

— Заткнись! — закричала я и ударила, только чтобы он замолчал.

Бран вовремя сделал защиту. Я попыталась атаковать ногами. И с радостью увидела, как в глазах Бранимира зажигается ответный огонь. Мы дрались с такой ненавистью, что никто бы не поверил, что минуту назад признавались друг другу в любви.

— Кто ты? — закричал мой бывший возлюбленный.

— Твоя беда! Твоя боль!

— Я тебя ненавижу! Сука! Предательница! Ушуисткая подстилка!

Моя ненависть помогла продержаться несколько минут. А потом я упала, и Бранимир стал бить меня ногами. Я размазывала по лицу кровь и слезы. Тщетно пыталась встать и ответить ему. Но я была гораздо слабее… И помощи ждать было неоткуда. Ушуисты стояли неподвижно с жутким страданием на лицах. Но не смели ослушаться приказа тренера. Каждый удар отзывался во мне нечеловеческой болью. Но тут все прекратилось. Несколько минут я лежала, не в силах подняться.

Затем осторожно встала на колени и ощупала себя: нет ли переломов. Но вроде бы все кости были целы, хотя болело все тело. На животе было несколько багровых синяков, но лицо Бран пожалел. Ничего, кимоно все скроет. Главное, жива.

Затем я наконец-то огляделась вокруг. Неужели кто-то осмелился ослушаться тренера? И не поверила своим глазам. Потому что на полу лежал Бранимир, на нем сидел Яр и душил его.

— Ты сволочь, — шипел он, — ты готов извратить ее красоту, ты поднял руку на женщину.

Через несколько минут он помог мне встать.

— И ты за нее… — прошептал Бранимир, корчась от боли, — но она же предательница.

— Это ты ее предал, — спокойно сказал Яр, — ты возложил вашу любовь на алтарь боевых искусств. Отойди от меня. Я буду с ними. В ушу есть красота.

Он сорвал с себя славянскую рубашку и подошел к Васильичу.

Тор одобрительно усмехнулся и сказал:

— Молодец, «Радомиру» давно пора закрыться.

Но тренер Школы «Путь к Шаолиню» плюнул Яру под ноги:

— Ты мне не нужен. Уходи от меня. Ты из клуба, где одни бабы, готовые поднять руку на беззащитную женщину. На во шинь.

— С вашего молчаливого согласия, — вставил Владимир.

Я посмотрела в глаза Яру. И увиденное меня напугало. У этого сильного волевого мужчины был взгляд побитого щенка! Он тихо ушел в тренерскую раздевалку.

— Во шинь этого хотела, — возразил Васильич. — Она загибалась от душевной боли. Я же не думал, что этот идиот Бран будет бить ее в полную силу. Девочка, подойди. Постараюсь помочь. Мне кажется, он тебе что-то отбил.

Но я сделала вид, что не слышу своего тренера.

С огромным трудом Бранимир поднялся и подошел ко мне. Их последних сил я встала и посмотрела на него.

— Эля, даже после того… даже после нашего боя. Я предлагаю тебе быть моей женой. Я хочу, чтоб ты родила мне сына. Я все это затеял ради тебя. Чтобы твоя злость утихла. Я ведь знал, что ты захочешь мне отомстить. Вот кистень, бей, не жалея. Но потом поцелуями залечи мои раны.

Я разжала ладонь, кистень упал к моим ногам.

И не успела ничего ответить, потому что Влад силой отдернул меня от Брана. Радомировцы совсем озверели.

— Это беспредел, — закричал Владимир, — ушуисты не дают Эле право выбора. Бейте их, ребята!

И радомировцы поперли всей толпой. Началась сумасшедшая драка. Сеча. Но мне было не до нее и даже не до Бранимира. Тот оклемается. Не мог Яр сильно прибить своего друга и одноклубника.

Я ползла в тренерскую раздевалку. Я ползла к Яру, потому что почувствовала недоброе. Наверное, ушу действительно развивает интуицию. И я успела просто чудом. Еще минута, и он бы перерезал себе вены. Я проявила удивительную ловкость. Забыв о своей всегдашней неуклюжести, когда речь зашла о спасении человека, вырвала нож из рук радомировца. И ударила его. Нет, не кулаком или ногой. Я залепила ему пощечину. Лучшее средство от истерики.

Затем слепила огненный шар и растянула светлую зону. Как же это легко, когда не размышляешь над техникой. Нас обоих накрыла волна экстаза. Больше Яр не плакал. Он просто снял с меня кимоно и робко начал ласкать. Мы целовались, как безумные, мы любили друг друга в то время, когда наши клубы бились насмерть друг с другом.

— Вот она где, красота, — шептал Яр, — в женщине.

Мы были пьяны друг другом. Нет ничего прекраснее, чем заниматься любовью сразу после боя.

Но тут на пороге возникли Владимир и Васильич. Я смотрела на них без малейшего стыда, даже не пытаясь прикрыться. Тогда Васильич снял с себя кимоно и бросил мне. А после спросил:

— Водки хочешь?

— Хочу.

Натянув кимоно, я вышла к ребятам. Ушуисты и рукопашники сидели в обнимку и пили водку. У всех были подбиты глаза. У некоторых сломаны носы, у пары человек — травмы покруче. Они распевали песни и клялись друг другу в вечной дружбе. На один вечер все вдруг позабыли о нравственности. Даже Васильич не осмелился читать нотации своим ученикам. Да и, если честно, ему в тот момент было наплевать на наш моральный облик.

Бранимира я встретила в коридоре. Абсолютно трезвого и даже успевшего смыть кровь.

— Эля, я желаю тебе добра.

Неожиданно я успокоилась. Я обняла его и поцеловала. Но я была холодна, как лед.

— Обещай мне, что будешь усердно тренироваться, что полюбишь женщину. Верь мне, у тебя обязательно будет сын. И все будет! Поверь!

Бранимир смотрел на меня так, будто я его ударила.

— Знаешь, — тихо сказал мне мой бывший тренер, — раньше я говорил, что ты никогда не научишься биться, что ты — вечная во шинь. Но я забираю свои слова назад. Ты добьешься многого. Может, чемпионкой станешь. Ты все-таки научилась равнодушию и обрела силу, а за воинскими навыками дело не станет. И что, как тебе живется без эмоций по нравственным правилам, которые придумал Васильич?

— Мне живется спокойно и счастливо. Наша любовь приносит только горе, — я покачала головой, — уродливый отросток, который надо удалить.

— Нет, ты давно уже меня не любишь, — грустно сказал Бранимир. — Ты тогда бросила кистень, но то, что происходит между нами, хуже любого оружия. Я так хотел сделать тебя счастливой, но только сейчас осознал, что для тебя Шаолинь вовсе не в боевых искусствах.

— Отпусти меня, Бран, — прошептала я, — спасибо тебе за все. Ты сделал меня сильной.

— Во шинь! Мы тебя обыскались.

Передо мной стояли Васильич, Никита и Влад.

— Браник, ты чем-то ее обидел? — спросил тренер.

— Как ты его назвал? — удивилась я.

— Меня так никто не называл уже лет пятнадцать, Сергей Васильевич, — сказал Бранимир. — Вот мы и свиделись. И я очень рад. Вы мне всю душу искалечили, то приближая к себе, то отталкивая. А теперь за Элю принялись. За мою Элю! За мою любимую женщину. «Во шинь, мон шинь, Шаолинь». Заморочили девчонке голову. Но ее я вам не отдам.

— Не отдашь, Браник? — засмеялся Васильич. — Да она уже наша. И она сделает то, что не удалось тебе — станет мон шинь клуба. Это сегодня она проиграла. Но придет день, и Эля будет лучшей из лучших. Изменит мир, спасет нас всех от зла, которое наползает со всех сторон. Это я тебе обещаю. И ты ее возненавидишь так же сильно, как любишь сейчас.

— Эля, не слушай его, — тихо сказал Бранимир, — я хотел одного, чтобы ты стала воином. Я не использовал тебя в своих целях. Я просто хотел, чтобы моя жена стала валькирией.

— Неужели нельзя было любить меня просто так? Неуклюжую, слабую, неумелую? Ничего не понимающую в боевых искусствах?

— Я знаю, чего ты хочешь, — усмехнулся мой бывший жених. И усмешка его была не злой, а какой-то усталой, — моего унижения, моей боли.

И тогда этот гордый и жестокий человек встал на колени, а потом и вовсе распластался на полу.

Меня душили рыдания. Никакого чувства удовлетворенной мести не было и в помине. Я не могла видеть того, кого так любила, униженным.

— Встань, пожалуйста, встань, — я едва могла говорить. — Зачем ты так?

— Потому что я люблю тебя. Потому что никакое боевое искусство не дает того, что дает любовь.

— Встань! — я почти кричала. — Будь мужчиной!

— Я уже давно не считаю себя мужчиной. С тех пор, как поднял на тебя руку. Ты меня прощаешь?

— Да, да, прощаю! — меня била крупная дрожь.

Бран поднялся. Некоторое время помолчал, опустив голову. Затем прижал меня к себе.

— Теперь рукопашка не стоит между нами. Я ушел из «Радомира». Уходи и ты из ушу. И мы будем вместе.

— Бранимир, хватит, — мягко сказал Никита, — отпусти Элю, прошу тебя. Она тебя уже не любит. И она наша. Поверь, мы сможем сделать ее счастливой. Я ее сделаю счастливой. Обещаю.

Любимый долго смотрел на меня.

— Эля, с кем ты? С ними или со мной?

— С ними. Прости.

Бран долго молчал. Я видела, что он пьет чашу боли до самого донышка. Я была отомщена. Но счастливой себя не ощущала.

— Что ж, я тебе больше не враг, во шинь, — Бранимир горько засмеялся, — ладно, прощай. И… держи кистень, пригодится. А еще… Еще не поднимайся на Двойные горы, кто бы тебя ни просил об этом.

— Спасибо, учитель, — я поцеловала ему руку и церемонно поклонилась.

Бранимир крепко поцеловал меня в губы и пожал руку: «Будь счастлива».

Никита и Влад смотрели неодобрительно, но молчали. Васильич протянул руку бывшему ученику:

— Браник, хватит уже ненавидеть. Ты бы тоже мог стать мон шинь, если бы поверил в себя. А вместо этого ты променял ушу на русский стиль. Помнишь Григорьича, Волка, Аварию? Они уже все во Вьетнаме. И они нашли свой Шаолинь.

— И Авария?

— Нет, Авария вышла замуж. Но и она нашла свой Шаолинь. Повторяю тебе: отпусти Элю. У нас сейчас в клубе совсем другие порядки, и давно уже нет того беспредела, что при Григорьиче.

— Ладно, хоть я и не верю в вашу бескорыстную симпатию к Элизе, — Бран ответил на рукопожатие. — Но я доверяю ее вам, Сергей Васильевич. И предоставляю собственной судьбе. Но если вы не сделаете ее счастливой, если попытаетсь подставить и причинить зло, я вас из Вьетнама достану. Клянусь Перуном!

Мы вежливо попрощались, но я не могла отделаться от странного чувства незавершенности, незаконченности…

И все равно испытывала жажду мести. Мне не стало легче. Боль угнездилась где-то в подреберье и готова была выскочить в любой момент.

А потом мы вернулись домой. И начались обычные тренировки. Я несколько раз перезванивалась с Яром. И говорила ему о том, что истинная красота — не в боевых искусствах, а в нем самом. Яр мне не поверил и ушел из «Радомира». Вскоре я узнала, что он стал заниматься кунг-фу.

Тор все свои силы отдал исторической реконструкции. В этом деле он достиг больших высот и даже побывал на международном фестивале.

Как я и предсказывала, Бранимир вскоре женился. У него родились двое сыновей-погодков. Будущие радомировские бойцы. Жена Бранимира была хорошенькой, чуть полноватой молодой женщиной. И никогда не занималась боевыми искусствами. Но она поддерживала дело своего мужа и гордилась им. И смогла сделать Брана счастливым, а мой бывший тренер носил ее на руках. Меня он вычеркнул из своей жизни. Все это рассказала Маша через год после нашего поединка.

А я продолжала заниматься ушу в клубе «Воинский путь к Шаолиню», хотя достигла своей цели и отомстила Бранимиру. Вот странное дело, после того, как я его простила, во мне словно освободилась некая светлая сила. Тренировки стали приносить огромную радость. Никита даже не пытался скрывать, что я его любимица, и хвалил без остановки. Влад тоже относился ко мне тепло. Он обладал особыми способностями, как и Васильич, умел делать массаж и снимать боль.

А потом произошло одно событие, после которого я изменила свое отношение к Владу.

Однажды после тренировки Никита вызвался меня проводить, объясняя это тем, что нам по пути. Я набралась смелости и задала самый волнующий меня вопрос:

— А правда ли, что мон шинь нельзя любить?

— Кто тебе это сказал? — удивился мой тренер.

— Наш Влад. Он утверждает, что только аскеты могут найти свой Шаолинь.

— Ты врешь. Влад не мог тебе этого сказать.

— Почему же?

— У него самого — беременная жена.

Мой мир рушился. Я смотрела на Никиту, но не видела его. Мне захотелось ударить его, закричать, убежать. Но я только отвернулась от него и тихо заплакала. На дворе стояла поздняя осень, и мне показалось, что Никита не заметил моих слез. Через несколько минут я овладела собой и оживленно стала расспрашивать тренера об экзамене на пояс.

— Не волнуйся, — засмеялся Никита, — тебе еще до него долго. А Владика не осуждай, станешь мон шинь — поймешь его.

Но я понять не смогла. И возненавидела того, кем еще недавно так восхищалась. И я решилась на самое страшное. На предательство. Я предала того, кто всегда был рядом со мной. Кто поддерживал с первой минуты моего появления в клубе. Кто помог мне сделать первый шаг в боевое искусство.

Я предала своего учителя и ангела-хранителя.

Я рассказала Васильичу о том, что Влад любит и любим. О том, что у него скоро будет ребенок. Тренер выслушал меня и спокойно сказал:

— Спасибо, во шинь. Можешь идти заниматься.

Я встала рядом, чтобы слышать все, что Васильич скажет Владу. Я ожидала страшного наказания и втайне радовалась. Но я не услышала ничего, так тихо говорил тренер. Ушуист невозмутимо отвечал на его вопросы, только все ниже опускал голову.

Васильич не выгнал его из клуба (кто же захочет лишаться прекрасного боевика), но отношение изменил.

Писательница Алина Воронина выключает диктофон:

— Спасибо. На сегодня хватит.

— Как видите, я не безгрешный ангел и не идеал для подражания. И на протяжении всего своего Пути совершала непростительные ошибки. Что только подтверждает правило: мало обладать выдающимися способностями и привлекательной внешностью. Это ничто без мозгов и здорового самоуважения.

— И все же в конце концов вы, Элиза, сделали правильный выбор.

— Который дался мне нелегко. Семь долгих лет я пыталась разобраться в себе.

— И все же вы с Инной совершили невозможное. Невероятное!

Так прошел год. Я продолжала упорно тренироваться, ходила сразу на две тренировки — к Никите и Васильичу, записалась в тренажерный зал, чтобы улучшить свою физическую форму. Я очень изменилась не только внешне (сильно похудела и приобрела спортивную фигуру), но и душой. Стала гораздо равнодушнее. Впрочем, иногда и через мой пофигизм прорывались злость и обида.

А дело было в одном во шинь, правда, его так никто не осмеливался называть. Даже Васильич обращался к нему по имени — Кирилл. Внешне Кир был совсем неспортивным. Толстый, даже обрюзгший — и это в неполные двадцать лет! Но зато имел прекрасные способности к боевым искусствам. То, за что мне приходилось биться до кровавого пота, давалось ему легко, играючи.

И отношение к рукопашке у него было совсем иное. Наши ушуисты клялись посвятить ей всю жизнь, я возложила любовь на алтарь боевых искусств, а Кирилл с первого дня заявил, что будет ходить, пока не надоест. Даже Васильич опешил от такой наглости и… взял его! Наверное, сразу понял, что Кирилл — чертовски способный ученик.

Я возненавидела Кира с первого взгляда, потому что была лишена того, что он совсем не ценил. Да, все сбылось и получилось. Я стала ловкой, научилась драться, но ценой крови, слез, пота и потерянной любви. А Киру это было дано просто так, в подарок от природы. И однажды я не выдержала. Васильич как раз хвалил Кирилла за удачно выполненный комплекс.

— За что вы так ко мне? — я уже почти кричала. — Я готова за вас перегрызть горло кому угодно. Я готова продать душу за одно ваше ласковое слово. Я отдала любовь за то, чтобы быть ученицей школы. А вы предпочитаете мне толстого мальчишку?

— Элиза, выйди, — холодно сказал Васильич, — я не буду разговаривать с тобой в таком тоне. Давай пообщаемся на следующей тренировке. И принеси, пожалуйста, с собой флейту. Насколько я знаю, ты умеешь играть.

Я почти бегом бросилась от тренера. Злость кипела во мне и требовала выхода. Я вполне могла наброситься на кого-нибудь с кулаками. Пытаясь унять агрессию, стала отжиматься на кулаках. Вскоре стало легче.

На следующую тренировку я пришла с флейтой. И демонстративно стала играть, усевшись прямо посередине зала. Обида вдохновляла: флейта в моих руках творила чудеса.

— Да ты прекрасный музыкант, — сказал Васильич. — Он подошел ко мне тихо, как кот. — У тебя явный талант. Девочка с флейтой, живущая у леса. А теперь дай инструмент Киру — пусть попробует.

— Но я же не умею, — возразил парень.

— Я сказал, играй, — прикрикнул на него тренер.

Кирилл взял флейту в руки. Он действительно не был музыкантом — звуки получались смешные, нелепые и резали слух.

— Ты видишь, видишь? — Васильич говорил жестко, но спокойно. — Он неспособен играть на флейте. Значит, он хуже и ниже тебя? Отвечай, во шинь!

— Нет, — прошептала я.

— Тебе надо давать концерты, радовать слушателей, — мягко сказал тренер.

— Только мне это не нужно.

Я вырвала из рук Кирилла ни в чем неповинную флейту и в бешенстве растоптала ее.

— Я хочу биться!

— Глупая, ты так и не поняла. У тебя свой путь. И ты свой Шаолинь должна найти в себе.

— Закончим этот разговор. Вы меня не любите!

Васильич устало вздохнул и отошел от меня.

А в моем сердце зрел злой умысел.

Я подошла к тренеру:

— Простите меня, Сергей Васильевич, — я почти шептала, притворяясь такой робкой, какой была, когда только стала ученицей Школы.

— Прощаю, — удивленно ответил мне он, — иди, занимайся.

Я не была такой одаренной, как Кирилл. И я была женщиной, а они, как известно, гораздо слабее мужчин.

Но я была куда опытнее, чем он, и я выдержала бой с Бранимиром. Я решила устроить ему темную. Кирилл, любивший одеваться долго и тщательно, вышел из клуба последним. Я подстерегла его и для затравки задела плечом. Несильно.

— Любимчик Васильича, звезда ты наша. «Когда надоест — уйду». А знаешь ли, что назад пути нет? Что все мы будем заниматься до конца жизни? У тебя не будет ни семьи, ни любви. Ничего! Только боевое искусство и привилегия заходить в запретную зону Заповедного леса! Не слишком много, правда? Сейчас посмотрю, что ты собой представляешь, во шинь. Во шинь — вот ты кто, — прошипела я, — что молчишь?

— Просто замер от счастья, что такая красивая девушка стоит ко мне почти вплотную.

— Что ты несешь? — взвилась я и ущипнула мальчишку за пухлую щечку.

— Всякий вздор. Но от твоих прикосновений любой потеряет голову.

— Ты — малолетний идиот.

Мне были и смешно, и грустно одновременно, но злости я уже точно не чувствовала.

— Элюня, почему я не нравлюсь девушкам?

— Я тебе не Элюня! Не знаю, почему не нравишься. Может, цветов им не даришь…

Так, что-то тут не так. Вообще-то я собиралась бить ему морду.

— Какая у тебя маленькая ручка, Элюшка. Такие руки не должны поднимать ничего тяжелее чайной ложки.

— Хватит склонять мое имя. Нет, ты не идиот, — рассмеялась я, — ты трус, подхалим и подлиза. Девчонки испугался… Ладно, познакомлю я тебя с кем-нибудь. Но о тренировках не забывай, ты ж у нас талант.

— Эля, я неудачник! — простонал Кирилл. — Я никому не нужен. Меня никто не любит.

Мне ничего не оставалось, как обнять его. Я по-матерински погладила недоросля, уткнувшегося в мою в грудь, и сказала:

— Ты прекрасно бьешься. Васильич тебя очень любит, а это значит многое. И девушка у тебя будет. По крайней мере, пока не станешь мон шинь.

Злость куда-то улетучилась, и я даже прониклась уважением к неудачливому толстяку.

Вскоре я познакомила Кирилла с Машей, а та с одной из своих подружек — симпатичной и веселой гитаристкой в одной из веренских фолк-групп. Я подозреваю, что они втроем отрывались на всю катушку на концертах. Стоит ли говорить о том, что мы с Киром стали хорошими друзьями?

В жизни каждого человека бывают неоднозначные события… Вроде и радость пришла, а копнешь поглубже — боль, разочарование, обида. Как-то незаметно ко мне подкралось то, чего я так долго ждала и чего искренне боялась.

Аттестация — сдача экзамена на пояс. В старину гонца, принесшего плохую весть, убивали. Убить Влада я не могла. Ушуист подошел ко мне, наполненный внутренним светом и такой счастливый, что я почувствовала легкую зависть. У него недавно родился сын от любимой жены.

— Элюшка, поздравляю! Тебя допустили до экзамена. Умница! Ты хорошо поработала, а награда не заставит себя ждать.

Я стояла молча, не в силах даже улыбнуться. Я испытывала двойственные чувства — как же хотелось приникнуть к этой широкой груди, погладить шелковое кимоно, заглянуть в добрые мудрые глаза… И в то же время мне хотелось ударить Влада. Не быть нам вместе никогда! Другая сейчас гладит его шелковое кимоно. Та, кто подарила ему ребенка. Бран тоже хотел сына, но мне, видимо, не суждено стать матерью.

Я должна сдать экзамен любой ценой. Это судьба. Дело ведь не в мести Бранимиру, вернее, не только в мести.

И когда я добьюсь своего… Тогда во шинь, прежняя Эля, умрет… Как же я ненавидела эту слабую, неуклюжую девочку с флейтой. Она должна умереть! Во шинь — символ моего ничтожества и моих неудач. Во шинь — рабыня Бранимира и его преданная ученица. Но я сдам на пояс во что бы то ни стало.

— Мне очень страшно, — пожаловалась я Владу. — Просто цепенею от ужаса. Мне кажется, ничего не получится. И я не сдам. Что тогда будет? Меня выгонят?

— Нет, — мягко сказал ушуист, — если не сдашь, ты сама почувствуешь потребность уйти. Ты поймешь, что боевое искусство — не твой путь к Шаолиню. И найдешь счастье в чем-то другом — рисовании, бизнесе, наконец, музыке… Пойми, дорог к нему — немало. Жизнь не ограничивается боевыми искусствами.

Я только улыбнулась его словам, ведь уже так давно не занималась музыкой. Девочка с флейтой должна умереть!

Придя домой с тренировки, я зашла в Интернет на форум девушек, занимающихся боевыми искусствами. Нашла тему, посвященную аттестации. Девчонки совершенно спокойно, без неловкости и мук совести, рассказывали о «нетрадиционных» способах сдачи на пояс.

Это когда очень хочется пройти, а умений и навыков не хватает. Одна стала любовницей собственного тренера, и тот поставил ей высокие оценки. Другая дала взятку инструкторам. Третья сделала ремонт тренеру. И все добились того, чего хотели — получили пояса.

К сожалению, я еще мало занималась в клубе «Путь к Шаолиню» и не обладала теми высокими нравственными качествами, которые так стремился привить своим ученикам Сергей Васильевич. Я решила воспользоваться всеми тремя методами. У меня были отложены деньги на дорогую деревянную флейту, но я решила, что пояс важнее, и, после некоторых колебаний, решилась на взятку. Кто будет в комиссии? Васильич, Никита и Влад. Дать взятку Васильичу мне и в голову не пришло. Кому больше всех нужны деньги? Конечно, Владу! Ведь у него недавно родился сын.

Но сначала я занялась Васильичем. Я знала, где он живет, даже пару раз бывала у него в гостях — в одной из светлых зон в элитном доме. В тот раз я застала тренера за мытьем машины.

— Может, вам помочь?

Моя улыбка вышла неискренней и натянутой.

Васильич язвительно засмеялся:

— Какой ты стала трудолюбивой, во шинь. Накануне экзамена. Учила бы лучше куэнны.

И все равно он выглядел добродушным — сказывалось нахождение внутри светлой зоны. За долгие годы проживания тренер приспособился к нескончаемому потоку тепла, и в экстазе не бился. Впрочем, и того мягкого радостного ощущения ему было вполне достаточно. Жить в светлой зоне — это все равно, что пять раз в году отдыхать на море.

Кстати, существует теория, что такие люди находятся под влиянием церквей с серебряными куполами. Они неспособны совершить тяжкие преступления — убить или изнасиловать. Или сделают это только в исключительных случаях, поддавшись сильному влиянию.

Пользуясь хорошим настроением тренера, я решительно взяла тряпку, вымыла машину, да еще и отполировала специальным средством.

— Я все знаю! Все куэнны до единого.

— Знаешь… Эх ты, подхалимка… — Васильич засмеялся, но как-то по-доброму. — Давай вернемся к давнему разговору. Ты никогда не задумывалась, что твое предназначение может быть в другом?

— И в чем же?

— Кто-то дерется, кто-то получается пояса, а кто-то спасает мир.

— Вы издеваетесь? Я — обычный человек, а не Лара Крофт.

Тренер стер улыбку и потрепал меня по плечу, суживая свое азиатские глаза.

Впрочем, и после разговора с Васильичем легче не стало. Я готова была пойти по горячим углям ради пояса. И решилась на откровенную подлость.

Я подошла к Владу и с милой улыбкой сказала:

— У меня для тебя подарок. У тебя ведь сын родился.

И протянула его деньги.

Милый, правильный Влад был слишком хорошего обо мне мнения. Он даже не подумал о взятке. Он решил, что я дарю ему деньги от чистого сердца.

— Элюшка, милая, спасибо. Буду завтра за тебя болеть. Доброй удачи тебе.

— И тебе того же, — кисло улыбнулась я.

Мне предстояло самое трудное. Никита.

Инструктор сидел в одиночестве в зале и читал «Кодекс самурая».

— А, это ты, во шинь. Привет.

Он равнодушно окинул меня взглядом и снова углубился в чтение. Трясущимися руками я расстегнула кимоно. И ненароком взглянула на себя в зеркало: бледная, с бескровными губами и расширенными от страха зрачками, я уж точно не могла никого завлечь. Мне мучительно захотелось запахнуть кимоно и убежать. Никита меня не замечал, уткнувшись в книгу. Тогда я подошла к нему сзади и обняла за плечи. Никита слабо улыбнулся. И тут до него дошло, что я раздета по пояс.

— Во шинь, — протянул он удивленно.

Я одним движением сняла тренировочные штаны. Никита провел рукой по моему животу:

— Милая… во шинь, я не верю…

Я отпрянула, не потому что мне было неприятно, просто его рука была холодной. И Никита все понял.

— Ты не хочешь этого… Ты решила продать себя ради несчастного пояса. Ради черной змеи. Эля!

От злости он даже вспомнил мое имя. Хотя нет, это была не злость, скорее боль. Я быстро оделась. Не в силах вынести его взгляд, почти выбежала из зала.

Я уже знала: меня ждет провал! Никита не простит меня…

За день до экзамена я стала молиться Перуну: «Перуне, утешь, Перуне, помоги! Перуне, укрепи меня и дай силу!»

Но древний бог не слышал моих молитв. Я чувствовала только пустоту, не было того экстаза, как на празднике Солнцестояния. Наверное, славянский бог отвернулся от меня после того, как я стала заниматься чуждыми русскому духу вьетнамскими единоборствами. Очевидно, мне стоило воззвать к Будде, но я решила рассчитывать только на себя.

И вот наступил судный день. Экзамены по ушу обычно были открытыми и проводились при большом скоплении народа. Юных во шинь приходили поддержать их родственники и друзья. Мне не хотелось никого видеть, и пригласила только Инея, чтобы хоть немного отвлечь судей. Подружка, как всегда, сводила всех с ума своей красотой. Даже твердокаменный Васильич не мог отвести глаз от ее длинных кос. Простые ушуисты и вовсе свернули шеи, позабыв обо всем на свете.

Я была твердо уверена, что после того, что случилось в зале, Никита поставит мне самые низшие баллы из возможных. Так что свой позор я переживу сама, наедине с собой. И пусть Иней отдувается после кошмарного экзамена, расточая улыбочки.

Я была полностью деморализована и совершенно равнодушна, на автомате повторяла стойки и удары. Совершенно забыв, что ушу не терпит равнодушия и пренебрежения. И поплатилась за это. Я повторяла комплекс стоек, и при выходе из хотан в ингеборг потеряла равновесие и упала. Ногу прошила острая боль, и я закричала. С ужасом я осознала, что не могу подняться.

Мой экзамен… Я растерла ногу, но это не помогло, я же не Влад, чтоб одним прикосновением снимать боль. Зал наполнился людьми, а вот и наши. Я быстро объяснила им ситуацию, и ушуисты замерли. Лишь Никита выдавил:

— Мы не можем к тебе прикасаться, надо найти девочек.

«В зале тебе это не мешало», — со злостью подумала я и закричала:

— Люди, о чем вы думаете? Какие девочки? Экзамен начнется с минуту на минуту.

— Мы не можем к тебе прикасаться, — упорно повторял Никита.

— Идиоты! Я провалю выступление! — даже испытывая жуткую боль, я не могла не думать ни о чем, кроме вожделенного пояса.

Красивые, прекрасно сложенные ушуисты растерянно смотрели на меня. И я знала, что они были бы счастливы принять мою боль на себя. Но никогда не прикоснутся ко мне, потому что я девушка и во шинь!

— Люди, мне очень больно, помогите, мы же одна школа… — жалобно попросила я.

— Одна школа! В этом ты ошибаешься. Теперь тебе ни за что не сдать экзамена, во шинь, — тихо, но так, чтобы все услышали, сказал Никита, — дурочка, ты же не создана для воинского пути и отречения ради самосовершенствования. Ты создана для любви.

— Влад, ну хоть ты помоги мне, — попросила я, — ты же инструктор.

Но тот молча отвел глаза.

Я заплакала, так больно мне еще не было. Пояс, моя вожделенная черная змея с зелеными крапинками…

— Да вы просто звери.

Ко мне подошел парень в серой толстовке и капюшоне, закрывающем лицо. Он начал растирать мне ногу:

— Ты сдашь свой экзамен во что бы то ни стало, Эля. А сейчас немного напрягись, растяни светлую зону. Это поможет.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут? — удивилась я, голос парня показался мне смутно знакомым. Но послушалась. Огненная сфера окутал мою ногу. Сразу стало легче.

— Убери от нее руки, — выдохнул Влад. Но через минуту горько сказал: — Да, ты прав. Мы хуже зверей.

С резким хлопком втянулась огненная сфера. Сложно ее удерживать, когда тебе больно.

Влад положил руку на мою травмированную ногу, и я почувствовала приятное тепло. Затем инструктор прошептал мантры, щелкнул пальцами — и боль исчезла.

— Силен, ушуист, — весело проговорил парень в толстовке. — Теперь ты сможешь хоть танцевать. Удачи! И ни пуха, ни пера.

— К черту, — засмеялась я. — Как тебя зовут? И открой лицо. Я хоть погляжу на своего спасителя.

— Поверь, ты меня знаешь и очень хорошо, просто не хочешь вспоминать, — тихо сказал парень и через минуту исчез в толпе.

Я смотрела ему вслед и мучительно пыталась понять, где мы могли встречаться.

— Серая толстовка. Серая… — так и не вспомнив, я присоединилась к своим.

Экзамен начался с традиционного приветствия. Я стояла рядом с нечеловечески гибкими ушуистами и испытывала искреннюю гордость. Пусть я во шинь, но я в клубе «Воинский Путь к Шаолиню». Я одна из них!

Сначала выступили мон шинь, они показали зрителям всю красоту нашего боевого искусства. Я, не отрываясь, наблюдала за их изящными, отточенными движениями и безупречной техникой. Наши ребята были лучшими из лучших.

А потом в середину зала вышли мы, во шинь. Я довольно хорошо начала первый комплекс и… И тут я поймала взгляд Никиты — жесткий и очень грустный. И сбилась. Не смогла завершить выступление.

— Во шинь, садись, — бросил Васильич, — сейчас начнешь сначала.

Но это разрешение мне не помогло. Я сбилась почти сразу и сама села на место.

— Да что с тобой? — спросил тренер. — Когда я сдавал на пояс, нас при малейшей ошибке выгоняли с экзамена.

Я горько заплакала. Васильич погладил меня по плечу и мягко сказал:

— Не плачь, ну, не плачь же. Ты — воин.

Я смотрела на него с недоумением:

— Я?! Воин?

В тот момент я была обычной плачущей девчонкой.

— Ты — воин. И ты сдашь этот экзамен. Сейчас выступят мон шинь, а потом ты еще раз повторишь комплекс.

— Спасибо вам, — я благодарно пожала ему руку.

— Элюшка, — услышала я голос Влада.

Инструктор был очень бледен.

— Прости меня, Эля. Мне так хотелось увидеть боль в твоих глазах, что я не сразу тебе помог. Я знаю, это ты рассказала Сергею Васильичу о моей жене и сыне. И почти возненавидел. Но при этом я тебя люблю! Не как женщину, но и не как друга. Это Притяжение, ведь ты — особенная. Прости меня, прости. То, что я испытывал к тебе, недостойно ученика нашей школы. Плохой из меня ушуист…

Мне стало стыдно:

— Это ты меня прости, Владик, я просто неблагодарная тварь.

— Не время сейчас просить прощения. Эля, пойми, если ты не сдашь экзамен, тебе придется уйти из клуба. А я не могу тебя потерять.

— Почему ты так заботишься обо мне?

— Меня влечет к тебе. Потому что в тебе я вижу себя — неудачливого, неуклюжего во шинь. Эля, сдай этот экзамен, прошу тебя!

Влад вдруг тепло обнял меня, и я поняла, что действительно смогу пройти эту аттестацию.

Говорят, выше головы не прыгнешь, но в тот день я показала исключительные результаты. И все же из-за первоначальных сбоев мне не смогли поставить высокие баллы. Шесть из десяти — Васильич, шесть из десяти — Влад, восемь из десяти — Никита.

Я не верила своим глазам. Никита! В итоге результат был вполне приличным — третья ступень ученического пояса.

После экзамена я, не помня себя от счастья, наплевав на все правила, бросилась на шею Никите. Мы стояли, обнявшись несколько минут. Этот жест сказал ушуисту о многом. Мы смогли простить друг друга. Стена отчуждения рухнула. И все-таки я спросила Никиту, почему он поставил мне такую высокую и явно незаслуженную оценку.

— Я хочу тебя тренировать, во шинь, — коротко ответил инструктор.

А я уже не была во шинь.

Свой первый пояс я шила сама, долго и упорно. У меня был целый месяц до торжественного вручения. Сам Сергей Васильевич опояшет меня и наложит великий запрет, ведь сила бойца — в аскетизме и самопожертвовании. И я стану настоящим воином, мон шинь. Моя шелковая черная змея, мой пояс, за который я столько выстрадала…

Мы стояли в зеленом весеннем лесу. В Заповедном, вотчине поутри. Я не могла надышаться свежим душистым воздухом и налюбоваться видом на Двойные горы. Ушуисты, и во шинь, и мон шинь бегали друг за другом и дурачились. Сегодня — особый день, когда позволено веселиться.

Я испытывала такой прилив сил, что, казалось, могла полететь. Моя Родина, Верена! Ради этого лиственного леса, ради мирного голубого неба стоило жить. О том, чтобы оно всегда было мирным, позаботимся мы, мон шинь. Защитники Верены и светлых зон. В то весеннее утро не было человека счастливее и свободнее меня.

А потом пришел Сергей Васильевич, и мы все, бывшие во шинь, встали в строй. Тренер опоясывал каждого и что-то говорил ему на ухо. Я никогда не забуду, какие слова он сказал мне:

«Женщины — существа ветреные и легкомысленные. Но ты доказала, что можешь быть воином, пройдя два серьезных испытания — равнодушие и адский труд. И ты, наверное, думаешь, что после сдачи экзамена самое страшное позади. Но на самом деле все только начинается. Самое тяжелое в жизни ушуиста — испытание самоотречением. И оно тебе по плечу, я это вижу уже сейчас. Ты найдешь свой Шаолинь! Накладываю на тебя ограничение: ты никогда никого не полюбишь! Не испытаешь любовь ни к одному мужчине. Всегда будешь одна и посвятишь жизнь нашему искусству. В противном случае перестанешь быть ученицей школы. Принимаешь ли ты свою судьбу?»

У меня подкосились коленки и захотелось бежать прочь из этого леса. Что же я творю… Ведь я совсем не этого хотела! Никого не любить — это уж слишком. Но я посмотрела на вожделенный пояс в руках Васильича и твердо ответила: «Да, я принимаю свою судьбу и остаюсь ученицей школы „Воинский путь к Шаолиню“. Обещаю, что никогда не полюблю мужчину и буду доблестно защищать Верену от внешних и внутренних врагов. Клянусь в лояльности к исконным жителям города — поутри, псоглавцам и ведьмам».

— Да будет так! — проскандировали ушуисты.

И Васильич надел на меня тугой пояс самоограничения и преданности боевому искусству. Какая ошибка! Раньше я думала, что это пояс победы и успеха.

А потом Сергей Васильевич громко сказал:

— Теперь ты наша сестра, теперь ты — мон шинь.

Затем крепко обнял меня. Тимур, Влад и Никита последовали его примеру. Теперь они имели право прикасаться ко мне, а я к ним. Я была ошарашена данным обетом, но в то же время довольна, ведь смогла добиться своей цели. Я отомстила Бранимиру и сдала на пояс. Я больше не во шинь! И теперь-то начинается самое интересное.

Дома я долго стояла перед зеркалом, не веря своим глазам: слабенькой, невзрачной и неуклюжей девочки больше не было. Передо мной стояла стройная, привлекательная, уверенная в себе молодая ушуистка… Правда, меня несколько портило настороженное выражение лица. Я всегда была наготове. Я могла отразить любой удар. И я все-таки победила.

Постороннему наблюдателю могло показаться, что в моей жизни не произошло почти никаких перемен — те же тренировки, учеба, спортзал, изредка — музицирование. Жаль, на флейту уже почти не хватало сил.

Я сознательно не рассказываю в этой истории о своих родителях, друзьях, профессии, так как считаю, что это не имеет отношения к делу. Это история моих духовных поисков. Вы думаете, я искала мести или успеха? Вовсе нет. Я искала любви и дружеского участия.

На самом деле же в моей жизни изменилось многое. Теперь я была мон шинь!

Мон шинь многое доступно. Мон шинь читают мысли людей. От мон шинь ничего не скрывают, ведь они доказали свою преданность школе. Вскоре я узнала, что ушуисты вовсе не те возвышенные моралисты, какими кажутся. Они тайком пьют водку и смотрят вьетнамскую порнуху. А те, кому запрещено любить, обходятся мимолетными связями. Ведь никто не может залезть к ним в душу и проконтролировать мысли.

Но главное, изменилось отношение ребят ко мне, ведь я больше не была неприкасаемой во шинь. Никита стал запросто звонить, а однажды даже пригласил на прогулку в лес. Мы шли вдвоем, тренер и мон шинь, и молчали, глубоко вдыхая летний воздух после дождя. Лишь изредка перебрасывались фразами: «Смотри, дятел!», или «Эля! Белочка! Рыженькая, на тебя похожа!»

Вскоре мы нашли лесной родник, пили долго и жадно.

— Эля, ты счастлива? — вдруг спросил меня Никита.

— Думаю, да. Я достигла того, чего хотела.

— Я был неправ, когда предположил, что тебе не стоит заниматься ушу. Я забираю свои слова обратно.

Мне вдруг стало смешно и грустно:

— Никита, а тебе-то это зачем надо?

— Зачем? — инструктор неожиданно разозлился. — А чем мне еще заниматься, где искать свой Шаолинь? Политикой? Бизнесом? Да ты хоть понимаешь, Эля, что для молодежи сейчас все закрыто. Молодежь никому не нужна, вот мы и прячемся в боевых искусствах и восточной философии.

Я молчала, не зная, что сказать. На самом деле я была так поглощена собственной жизнью, что даже не задумывалась о проблемах своих ровесников.

— Эля, ты еще можешь закрыть ушки руками и сделать вид, что ничего не слышала, — язвительно сказал Никита.

— Я не буду прятаться… Я этого не хочу.

— Я понимаю, ты лучше многих, Эля. Ты еще можешь испытывать чувство стыда, боли. И ненависти, а меня охватывает равнодушие ко всему.

— От нас в стране ничего не зависит. Надо молчать и любоваться закатом на Двойных горах. За нас все решат, ведь даже светлые зоны давно уже поделили олигархи.

— А может, молодежь такой и должна быть. Бездеятельной и созерцательной? Пусть за нас думают политики…

— Ты что это, нигилист нашего времени? — с усмешкой спросила я Никиту.

— О, какие умные слова знает наша Элюня, — улыбнулся тренер.

Меня передернуло. Ну почему многие думают, что я глупая и недалекая?

— Но ты почти права. Я отрицаю все в этом мире, так как не могу найти себе места. Для молодежи сейчас дороги закрыты, если ты, конечно, не сын олигарха, не проживаешь у серебряной церкви и не здороваешься за ручку с поутри. Но я не отрицаю самосовершенствование и аскетизм. И поэтому я здесь, в школе «В поисках Шаолиня».

Мне стало грустно и очень захотелось обнять Никиту. Вот что значит горе от ума.

Я размышляла о них, цвете современной молодежи. Я не обладала эрудицией Маши, сверхъестественной красотой Инея, силой воли Яра, нравственностью Влада, тонкостью Никиты. Но я не пряталась от жизни. А они, лучшие из лучших, ушли в восточную философию ушу, бесплодные умствования, алкоголь, сталкерство и вымышленный мир ролевых игр.

И я думала о том, что это страшно, когда такие люди не находят себе места в жизни.

— Ладно, Элюшка, пошли домой, а то опять дождь начинается, — проговорил Никита и взял меня за руку.

Мы шли под дождем, и мне было грустно, но плакать я уже не могла.

— Эля, а хочешь, я тебе стихи почитаю? Называются «Время колокольчиков». Ты ведь знаешь эту песню Башлачева? Нет, так слушай:

Летом мы с Машей поехали в Санкт-Петербург. Гуляли белыми ночами и слушали Виктора Цоя «Видели ночь». Однажды подруга спросила:

— Эля, ты достигла того, чего хотела — отомстила Бранимиру и получила пояс. Ну что, тебе хорошо?

— Очень, солнышко. Но я заплатила высокую цену — Васильич заставил меня отказаться от любви. Что ты об этом думаешь?

— Только то, что у тебя сильно сдвинута система ценностей.

— У меня? А не у ребят из нашего клуба? И не у наставника?

— Знаешь, вы друг друга стоите. Но это был твой выбор, Эля.

— Мой. Но сейчас мне хорошо. За меня уже все решили. Когда сказали: живи по этим правилам и будешь счастлива. Разве я одна такая, ответь? Да всей нашей молодежи дали свод законов и приказали молчать. Мы за вас все решим. А вы занимайтесь боевыми искусствами да восточной философией.

— Эля, — усмехнулась Маша, — не мешай кислое с пресным, а политику с нравственностью.

— Тебе ли говорить о нравственности?

— Мне, Эля! Я хотя бы красоту ищу в жизни, а ты загоняешь себя в противоестественные и ненужные рамки. Тебе хоть что-то интересно, кроме мордобоя и мести Брану? Хоть что-то? Жизнь — это не только боевые искусства, это и музыка, и любовь, и дружба, и политика, наконец, — сказала Маша со скрытой агрессией.

Я ответила резче, чем хотела:

— Не надо считать меня глупой. Меня интересует политика. И прежде всего, что ты делаешь в Молодежном Совете?

Маша смутилась, как всегда смущалась, когда я касалась этой темы. Вот уже два года она была членом Молодежного Совета при Государственной Думе. Ни для кого не было секретом, что его деятельность была абсолютно бесполезной. Молодые депутаты занимались тем, на что не хватало времени у Думы — писали никому не нужные бумажки и ходили в рейды по неблагополучным семьям. Толку от этого не было никакого. И меня очень занимало, зачем это нужно Маше.

Девушка мигом растеряла свою агрессию, лицо ее стало грустным и мечтательным. Я сама улыбнулась, поддавшись романтическому настроению подруги. А вдруг и правда они в этом совете меняют жизнь людей? Приближают нас к светлому будущему?

Ответ Маши меня ошарашил. В нем не было ни грамма романтики.

— Я изучаю веренского чиновника как класс общества.

— Но зачем? — я с трудом выдохнула.

— Я хочу быть счастливой. А для меня счастье в том, чтобы быть собой. А от чиновника зависит моя жизнь. Вот я его и изучаю. Ладно, Элюшка, не забивай свою красивую головку.

И Маша поцеловала меня в щеку. У меня на душе потеплело, и я невольно улыбнулась.

К сожалению, город на Неве окончательно разъединил нас. Наверное, мы поняли, что всегда были слишком разными людьми. Я утонула в тренировках и учебе. Маша занималась своими делами. Иней жила в запретном городе и стала какой-то странной.

Для меня же каждое занятие ушу была доказательством самой себе, что я что-то значу. Я думала тогда, что знание боевых искусств возвышает над остальными людьми. И даже переняла те снобистские интонации, которые так осуждала у Инея. Постепенно мой круг общения замкнулся на Васильиче и учениках школы. Даже с родителями я почти не разговаривала, перекидываясь двумя-тремя общими фразами.

Я сказала об этом Никите, на что он посоветовал мне больше тренироваться, тогда в голове не будет бесплодных мыслей.

— Это нормально, монахи тоже искали уединения.

— Но у нас-то не монастырь.

— Забыла, что тебе нельзя любить, Элюнь? Меньше общения — меньше соблазна. Или ты хочешь мужчину? Переспи с кем-нибудь. Это можно.

Я внимательно слушала Никиту, и каждый раз, собираясь на тренировку, туго затягивала пояс. Моя талия становилась все тоньше, мышцы окрепли, скулы заострились.

А мозги медленно, но неуклонно превращались в кашу. Лишь иногда я ощущала отголоски ненависти к Бранимиру. И только эта ненависть держала меня на плаву. Помогала не превратиться в равнодушное чудовище.

Незаметно пришла зима. Я гуляла, любовалась чистейшим снегом, играла. Девочка с флейтой, живущая у леса… Я давно уже не была ею. Романтизм выбил из меня Бран, выжег своим пренебрежении Васильич, растворил в дружеском участии Влад. Я шла по зимнему Заповедному лесу и думала о том, как хочу сейчас быть в «Радомире» и вместе со всеми отмечать веселый праздник Солнцеворота. Если бы я только знала, что через несколько лет мне придется узнать темную сторону Самайна. И совершить невозможное.

А потом я встретила свою двадцать вторую весну. Я придаю большое значение элементу случайности. Именно она вершит людские судьбы. Если бы тогда, шесть лет назад, я бы не познакомилась с Грином, рыцарем в сверкающих доспехах, я бы никогда в жизни не стала заниматься боевыми искусствами. Так и осталась бы неуклюжей полноватой девочкой с флейтой, живущей у леса. Но кто знает, что было бы лучшим вариантом?

Но я увлеклась. Кажется, мы говорили об элементе случайности. Машу я тоже встретила совершенно неожиданно, на улице в одном из районов светлых зон. Если бы не серебряная церковь рядом, мы бы даже не поздоровались.

— Элюшка! — услышала я ее мелодичный голосок.

— Маша!

Мы стояли, обнявшись так долго, что прохожие стали оборачиваться. Странные люди с предрассудками. Мы — подруги, а не любовницы. А подруги ли? Эта грань была слишком тонкой. Маша судорожно обнимала меня, гладила по всему телу:

— Ты стала еще красивее…Ты прекрасна… Эти ушуисты знают толк в женской красоте. Пойдем в лес. Там легче поговорить начистоту.

Лес встретил нас сыростью и дождем, но это нисколько не волновало. Мы болтали обо всем на свете, обнимались, смеялись.

А потом легли на траву, и я заплакала, уткнувшись Маше в плечо. Я думала об одном: о том, что внутри меня — пустота. Потому что запретили любить, лишили одной из важнейших человеческих потребностей.

Вдруг Маша обняла меня, не так нежно, как раньше, а властно и настойчиво, и я поняла, что не могу больше этому сопротивляться. Маша гладила и целовала мое тело. Я открыла глаза и увидела, что она тоже плачет. Я целовала ее и между поцелуями шептала: «Я же не могу любить… Не могу…» — «Не можешь… мужчину… не можешь…» — «Я люблю тебя, одну тебя… Как человека, как друга».

А потом я забыла обо всем и чувствовала лишь ее руки и губы. «Без любви ты медь звенящая…» Я и была такой медью. И меня, пустосердечную и равнодушную, все использовали в своих интересах.

У нас не было ничего. Всего лишь невинные ласки двух подруг, но я полностью потеряла голову.

Затем мы шли с Машей по лесу, и я смеялась от счастья, хотелось петь. Я целовала ее руки, и подруга нежно гладила меня по щеке. Я шла и мечтала о том, как нам будет хорошо вместе. Я была горда собой. Ведь я умудрилась провести целую школу боевых искусств с ее жесткими законами. Мы свободны и чисты, мы проходим стороной… Мы равнодушны.

А я больше не была равнодушной. Я любила женщину. И никто не мог меня подловить и выгнать из клуба. Ни Васильичу, ни Владу, ни Никите не могло и в голову прийти, что я полюблю женщину.

Я победила!

Как нам будет хорошо с Машей. Я наконец-то съеду от родителей, у нас будет ребенок. Возьмем из приюта зеленоглазую девочку, похожую на Машу. И мальчика, которого воспитаем, как настоящего воина. Вот исполнится пять лет, отдадим в секцию ушу. Мы будем гулять по лесу с нашими детишками и играть на флейте.

Маша позвонила через два дня.

Она приглашала меня на свою свадьбу с Яром и ждала ребенка.

Девочка с флейтой во мне умерла…

Я стояла и смотрела на Зою, одну из наших во шинь, не произнося ни слова. Я знала, что мое молчание для нее хуже всякой ругани, но все равно не могла заставить себя ее похвалить или высказать конструктивную критику.

Девушка была симпатичной, но уж очень неуклюжей и неспортивной. Таким не боевыми искусствами заниматься, а шитьем, вязанием или кулинарией. Но характер твердый — упорно, наверное, уже в сотый раз делает комплекс.

Меня начинает раздражать ее упрямство, так и хочется сказать: «Девочка, иди в клуб Эскалибур. Там тебя шить научат», но вместо этого у меня невольно вырывается:

— Господи, какая же ты бестолковая… Как можно так сжимать кулак? Да тебе сломают кисть в первом же спарринге.

Зоя опускает голову. Чтобы я не видела ее слез. Сильная все-таки девочка.

— Ладно, учи, — уже мягче говорю я и иду тренироваться.

Тимур и Никита встречают меня улыбками, лишь Влад недовольно хмурится. В глубине души он осуждает мои методы обучения. Я предупреждаю его вопрос:

— Ну, перестань, меня в свое время учили куда жестче.

— И из тебя ничего хорошего не получилось, — усмехается Тимур.

— Какая же ты стерва, Эля, — говорит Никита, но беззлобно.

Я пожимаю плечами и начинаю заниматься. Я — старшая мон шинь, и у меня индивидуальные тренировки. Многие из тех, с кем я начинала, уже сдали на тренерские пояса и основали свои клубы. Некоторые уехали в Тибет, Китай, Вьетнам — искать Шаолинь.

Я же пока готовлюсь к сдаче на инструкторский. Да тут еще и эту во шинь на меня повесили. Надеюсь на одно — не выдержит, уйдет. И бог с ней. Рожденные ползать летать не могут. Нет у тебя способностей к боевым искусствам — сиди, шей.

Или играй на флейте, как следовало бы поступить мне.

Я ищу глазами эту Зою, но ее нигде нет. Девчонка начинает мне надоедать.

Но тут у меня в груди похолодело. Перед глазами встает картина из прошлого — Яр, который пытается перерезать себе вены в раздевалке. Красоты ему не хватало, видите ли. А чего не хватает ей? Наверное, адекватного тренера, не такого, как я. Изо всех сил бегу к раздевалке.

Нет, Зоя, не делай этого! Зоя!

Девушка лежит на полу ничком и рыдает. У меня разрывается сердце. Дежавю. Это я лежу на холодном полу раздевалки и плачу, так как не могу вынести. Не могу смириться. Мне хочется ударить себя. С размаху по лицу. Да что я о себе возомнила? Я ничем не лучше Бранимира. Скоро начну ее избивать и рвать ей связки в шпагате. Мне скоро исполнится двадцать четыре, ей — только-только восемнадцать, я — сильная, она — слабая.

И я сажусь рядом, как когда-то Маша, и начинаю гладить свою ученицу по трясущейся спине.

— Зоя, прости…

Девушка поднимает на меня заплаканное лицо и говорит то, от чего я вздрагиваю.

— Да я не из-за тебя плачу. Я тупая, неуклюжая, неспортивная во шинь. Я никогда не стану воином.

Меня бьет дрожь. Я должна ее спасти. Я должна ей объяснить. Я должна ее остановить.

— Постой, я расскажу тебе одну историю. Она началась почти семь лет назад и еще не окончена. Эта история о неуклюжей, слабенькой девочке, которая встретила рыцаря и захотела стать его женой. Но девочка не желала быть принцессой. Девочка решила стать валькирией и начала изучать боевое искусство…

И я рассказала ей все, от начала до конца.

— Я хочу быть похожей на тебя, — сказала Зоя, вытерев слезы.

Затем зажгла сигарету, забыв о правилах школы.

Меня затрясло еще больше:

— Ты так ничего и не поняла. Мораль этой притчи такова: девушке, чтобы стать женой рыцаря, не обязательно быть валькирией. Достаточно стать принцессой — добрым и счастливым человеком.

— А я хочу быть валькирией!

Мне стало больно.

— Не повторяй мою судьбу, ради бога. У тебя все еще будет — и рыцарь на белом коне, и любимое дело, и все остальное.

— Я все поняла, — тихо сказал девушка, — тебе нельзя любить?

— Нельзя.

Я пришла домой и впервые за три года горько зарыдала. Я не делала этого с тех пор, как Маша вышла замуж. Затем встала перед зеркалом и посмотрела на себя сквозь слезы. Пояс больно затягивал мою и без того слишком тонкую талию. Я в бешенстве дернула его.

Зачем?

Зачем я занималась боевым искусством, к которому совершенно равнодушна? Зачем я провела лучшие годы в поисках средства для мести? Какая-то дьявольская инерция двигала меня вперед. Заставляла подчиняться правилам, которые не я придумала, и делать то, что никогда не нравилось.

Спорт сделал меня очень привлекательной. Но какой смысл быть красивой, если я живу в пустоте? Мне не с кем было посоветоваться. Даже с Машей я не разговаривала. Три года назад я напилась на ее свадьбе и несла беспросветную чушь про то, что лесбиянки не могут иметь детей. Хотя любому было ясно, что никакая Маша не лесбиянка. Просто однажды с ней случилось нечто страшное. После чего подруга стала опасаться мужчин.

Маша краснела, прикрывая уже заметный живот маленькой ручкой в белой перчатке. Эта полудетская ручка могла бы с легкостью размазать меня по стене.

И как раз после ее свадьбы я заплакала в последний раз. А потом вдруг стало легко и спокойно. Я тренировалась, заканчивала университет, искала работу. И вот впервые за три года я так расклеилась.

Что же у меня впереди? Тренировки… Пояс инструктора. А мои одногруппники уже успели завести по второму ребенку. И даже лесбиянка Маша… Интересно, как она назвала своего малыша? И кто родился? Мне вдруг безумно захотелось узнать это, и я стала искать номер бывшей подруги…

Но опять по дьявольской инерции я почему-то позвонила Никите. А может, я давно удалила номер Маши? Не помню, ничего не помню…

— Во шинь, — услышала я мягкий голос Никиты, — ой, извини, Элюшка.

Мне ужасно захотелось наорать на него, заявить, что я давно уже мон шинь, но я сказала другое:

— Ник, мне плохо.

— С чего бы это, — удивился мой тренер, — ты показываешь прекрасные результаты, шпагат у тебя ну просто найз, техника становится все лучше, ты скоро сможешь спокойно сдать на инструктора…

— Никита, — прервала его я, — тебе хоть раз хотелось любить?

— Что любить?

— Не что, а кого. Женщину. Тебе же можно.

— Не помню, — осторожно сказал Никита, — может и хотелось. А, ну да, — уже уверенней сказал он, — в твоем возрасте хотелось.

— А сейчас? Мы дружим несколько лет, ты можешь быть со мной откровенным.

— Сейчас я люблю только свой меч, — засмеялся тренер, — подожди чуть-чуть, и у тебя будет также.

Я похолодела:

— У тебя что, вообще никаких желаний?

— Ну почему никаких… Я пояс хочу, белый, профессорский. И поехать во Вьетнам на стажировку.

— Ник, тебе же можно любить, у тебя другие запреты.

— Элюшка, — мягко сказал мой тренер, — не волнуйся, у тебя тоже будет также. Какая ты еще наивная, молоденькая во шинь.

— Я давно уже мон шинь, — вяло возразила я, чувствуя, что погружаюсь в дремоту.

— Да, милая, — проронил Никита, — отдыхай лучше после тренировки. Зачем тратить энергию на любовь?

Я сделала последнюю попытку проснуться и вывести из этого страшного сна Никиту:

— Может, станем любовниками? Ты же хотел меня когда-то.

— Когда-то, — повторил Никита, и мне почудилось скрытое чувство.

— Мне можно заниматься сексом, — затараторила я, стремясь закрепить успех, — запрещено только любить.

— Эля, — холодно проговорил Никита, — у меня не было женщины уже пять лет, не думаю, что у нас получится.

— У нас получится, обещаю!

— Элюшка, не надо… Скоро все пройдет, потерпи.

— Да, конечно, — покорно сказала я.

— Потерпи, ты еще найдешь свой Шаолинь.

Мне вдруг стало все равно:

— Извини, друг, наверное, я сегодня устала, вот и размякла.

— Как твой тренер, я могу освободить тебя от занятий, отдохни, на флейте своей дурацкой поиграй. В лес сходи, — бодро сказал Никита.

Я усмехнулась, бросив взгляд на давно забытую флейту:

— Все хорошо, надо просто отдохнуть.

— Ну вот, — засмеялся Никита, — узнаю нашу во шинь. Ты уже начала нагонять на меня тоску. А знаешь, у меня ведь было то же, что и у тебя. Тогда, когда я… Когда я домогался к тебе в раздевалке. Ты мне казалась такой маленькой и хрупкой. И такой красивой. Мне хотелось растоптать это позорное чувство. Эту слабость. Вот я и набросился на тебя, как зверь. Простишь ли ты меня, во шинь?

— Давно простила. Ты столько сделал для меня.

— Элюшка, — нежно сказал Никита, — можешь отдыхать, сколько хочешь, никто тебя не гонит тренироваться. Ты и так…

Он положил трубку, а я дотронулась рукой до щеки, еще мокрой от слез. И подумала: зачем я плакала? Я ощутила приятное равнодушие и оцепенение. Маше в тот вечер я так и не позвонила.

На следующей тренировке Васильич был непривычно серьезен.

— Довожу до вашего сведения, что через год состоится юбилейный двадцатый Фестиваль Боевых Искусств, и на нем все должны показать Результаты с большой буквы. Там будут каратисты, кик-боксеры, айкидоки, реконструкторы и дофига прочего сброда. Вы на их фоне и так орлы. Но мне этого мало. Считайте Фестиваль лишь генеральной репетицией. Потому что после него мы поедем во Вьетнам!

На этом месте Сергей Васильевич сделал эффектную паузу.

Воистину, ушуиста ничем не удивишь, а уж тем более ученика школы «Воинский путь к Шаолиню».

Но наши были не просто удивлены, они находились в шоковом состоянии.

— Так вот, у нас всего год. Очень мало времени, поэтому очень прошу всех забить на работу по мере возможности. Про личную жизнь я молчу. У большинства из вас ее и так нет, — Васильич натянуто засмеялся. — Что касается нашего женатика Владика, то он во Вьетнам не едет. Он все равно свой Шаолинь не найдет, — жестко закончил тренер.

Влад посерел. А я думала о тех пытках, которые заслуживаю. Испанский сапог? Мягковато. Дыба? Тоже. За то зло, которое я причинила моему другу, я заслуживала смерти. Как вообще можно было разрушить чужую мечту? Чем я думала несколько лет назад, когда ради пояса рассказала наставнику о его личной жизни?

Я подошла к ушуисту и встала на колени, мне впервые в жизни не хотелось быть лучше других.

Унижая Влада, я унизила себя. Я мучительно хотела, чтобы он ударил меня. Может, этим я бы искупила свою вину. Но Влад поднял меня с колен и обнял, не стесняясь ушуистов.

— Не мучайся, я давно уже тебя простил, знаешь, я хочу тебе рассказать. Я ведь был совсем неспособным к боевым искусствам. Сергей Васильевич лишь вздыхал, глядя, как я выполняю комплексы. Да и силы у меня особой не было. Да, да, не смотри на меня так. И я был ничтожеством. Во шинь… Но я безумно любил нашу школу. И я занимался боевым искусством ради боевого искусства. И как-то незаметно начал выправляться. Сначала мон шинь, потом инструктор, потом тренер. Черт побери, я люблю бой, я люблю нашу технику, потому что он безгранична, я люблю нашу философию, потому что она бездонна. И знаешь, может, я плохой ушуист, но я полюбил женщину. А ты… ты донесла на меня. Но я не смог тебя возненавидеть, потому что люблю и тебя.

Ты мне тогда напоминала волчонка. Затравленная, испуганная. Наверное, ты думала, что мы все твои враги. Но это было не так. На самом деле мы были к тебе равнодушны, даже унижать не хотелось. А сейчас ты — прекрасная молодая женщина, распустившийся цветок. Знаешь, когда мы бились с радомировцами, мне так хотелось заступиться за тебя и самому набить морду твоему Брану, но Васильич меня остановил… Ты много для меня значишь, поверь… Ни о чем не жалей. Я все это рассказал, чтобы ты поняла: я проживу и без Вьетнама. Я свой Шаолинь уже нашел. Прости, наверное, я плохой ушуист… Учил тебя отречению от любви, а сам… Не мучайся больше. Живи и не бойся совершать поступки.

Я смотрела на Влада и не могла отвести взгляд, думала о том, что он в сто раз выше и нравственней чистеньких Никиты, Васильича, Тимура.

Я пожала ему руку. А потом обняла. Никита подбежал и погладил меня по спине. Затем крепко прижал к себе.

И было нам хорошо, всем троим.

Писательница Алина Воронина сидит, скрестив руки на груди. Иногда мне кажется, что она не может поверить мне до конца. Что ж, сейчас я расскажу ей еще более странные и невероятные вещи.

Это случилось в мой двадцать четвертый день рождения в ясный июньский день накануне языческого праздника Саббата. Позвонил Сергей Васильевич и попросил явиться в Заповедный лес для вручения подарка. В этом не было ничего особенного, кроме того, что требовалось надеть парадную форму, опоясаться и прийти одной.

Я сделала все, как велел наставник. И на закате он вручил мне чуть загнутый на конце самурайский меч. Затем велел сесть в позу лотоса и медитировать, любуясь Двойными горами.

От меня не укрылось, как он нервничает.

— Вам бы самому не помешало расслабиться. Что-то случилось?

— Да, и уже давно. Тебе придется защищать свою школу и свой город с мечом. Взойди на Двойные горы, девочка. И молись своим богам — хоть Перуну, хоть Тору, хоть Будде.

— Давайте соберем всех ушуистов, объединимся с другими клубами. Оповестим правительство и средства массовой информации. Да что вообще случилось? Вы мне объясните?

— Помедитируй, обнажи меч и выполни свое Предназначение.

— Сергей Васильевич, я жду ваших объяснений.

— А еще попробуй на Двойных горах загадать желание, — горько усмехнулся тренер. — Может, все обойдется.

Я вдруг вспомнила себя семнадцатилетнюю. Лето, ролевая игра, костюм юной ведьмочки. И Гриндерс, который за руку ведет меня на Двойные горы. «Загадай желание, Эля».

Я встала и вздохнула полной грудью. Еще раз внимательно посмотрела на своего тренера, отметив, как он постарел за прошедшие годы. Это был не тот брутальный мужчина с восточным лицом, в которого я чуть не влюбилась, придя в клуб.

И к лучшему. Мне будет легче его сломать.

Я потерла руки так, что, казалось, сейчас полетят искры. А потом вылепила светящийся шар диаметром в полметра:

— Я не буду драться. Это непозволительно со своим тренером. Но если ты не расскажешь правду, то будешь биться, как животное, в волнах экстаза. Это будет самая сладкая пытка на свете. Я добьюсь того, что ты сходишь под себя и захлебнешься в слюне, но услышу все, что скрывали Грин, Браник и Маша. Вижу, ты прекрасно об этом осведомлен, мой сенсей.

— А ты повзрослела, девочка. И научилась показывать зубы. Шар свернула, быстро! И заземлилась. Я избегал разговора. Хотел, чтоб ты услышала версию поутри. Они беспристрастны и мудры. Но раз так, то расскажу, что знаю. Но смотри, без фокусов. Это в твоих же интересах.

— Слушаю, учитель, — я небрежно размазала огненный шар по своим парадным штанам и села в позу лотоса, примерно сложив руки на коленях.

— А знаешь, я даже рад, что ты больше не испуганная девчонка, сходящая с ума от любви к мужчине. У той трусишки не было шансов даже подняться на Двойные горы. А ты… ты можешь спасти наш город. Но к делу. Семь лет назад ко мне пришли четверо, которые назвались Бранимиром, Машей, Еленой и Гриндерсом. Браника я знал, — мой бывший неудачливый ученик. А остальные трое, если честно, навели на меня оторопь.

Они рассказали, что взошли на Двойные горы и вступили в контакт с весьма развитой цивилизацией — низкорослыми существами поутри. Так вот, выяснилось, что те «мерзкие гномы», как выразилась Елена, хотят уничтожить Верену и область. По их словам, люди своими поступками и эмоциями создали два отрицательных эгрегора — Татуру и Краснокрестецк. Два вулкана, которые могут извергнуться в любой момент. Прости, что высокопарен, но сама понимаешь, таков предмет разговора. Кроме того, светлые зоны прохудились! А они — главные защитники от зла, накрывающего Верену. Не спрашивай, что будет, если не уничтожить эти эгрегоры. Я не знаю, да и поутри, кажется, тоже. Может, и ничего. А может, конец света. Лишь два человека могут все изменить — ты и Инна. Как именно, расскажут тебе сами поутри. Иди к ним, но держи меч наготове, ибо поутри лукавы, как лукав Шаолинь, который то приближается к ищущему, то исчезает из вида.

В этот момент меня охватил страх. Даже не страх, а ужас. Тот, что делает мир тусклым и не дает дышать. Лишь бы не молчать, я спросила:

— Что случилось с Еленой?

— Ох, девочка, девочка. Она была слишком импульсивной. Прекрасный боец, но не умела владеть собой. Так вот, четверо просили моего совета. Поутри верещали, что времени нет, и вы с Инеем немедленно должны исполнить свое Предназначение. Но, ради бога, не обижайся, что могут сделать две инфантильные подружки? С такими способностями, но без мозгов, вы были мартышками с гранатой. Для взросления нужно время. Для того чтобы пройти свой Путь к Шаолиню — через боль, горечь и предательство, ведь только через страдание можно измениться к лучшему. И я посоветовал этим юношам и девушкам торговаться до последнего и отдать поутри все, что они захотят, взамен на отсрочку в семь лет.

— Я боюсь спросить…

— И все же я дам ответ, раз ты грозила мне пыткой экстазом, во шинь. Поутри забрали у них Цельность и дали взмен «тучные годы».

— Как же это произошло?

— Просто. Четверо встали в круг, обещая не разнимать рук, что бы ни случилось. Поутри опоясали их светлой зоной, дабы облегчить душевную боль. Затем забрали Цельность, изменив характер ребят. Ничто не проходит бесследно. Мужественный Бранимир стал агрессивным. Рассудительный Гриндерс — маниакально подозрительным. Уравновешенная Маша возненавидела мужчин. А Елена… она и раньше была расисткой, но после утраты Цельности у девушки поехала крыша. Елена вырвалась от удерживающих ее друзей и попыталась убить поутри. А дальше… Говорят, это был несчастный случай. Якобы поутри защищался… Она неловко повернулась и упала с горы прямо на могилы расстрелянных крестьян, которые уничтожили мощнейший положительный эгрегор — усадьбу Звягинцевых. Символично, не правда ли?

— Так вот почему они так поступали со мной…

— И все же они искренне любят вас с Инеем. Хотя, это не любовь. Скорее нездоровое притяжение. Я рассказал тебе все, что знал. Так иди же.

Я подняла голову. В лучах заходящего солнца тренер выглядел еще более старым. И слабым.

— Почему все вы пестовали только меня? Почему никто не тренировал Инея? Не внушал ей, как жить и что делать? Не стала б я никогда воином, если бы во мне старательно не подогревали честолюбие и мстительность. А Инну почему-то предоставили своей судьбе.

Сергей Васильевич не выдерживает моего взгляда:

— Потому что нам было слишком стыдно. И больно.

— Не понимаю.

Наконец старый тренер поднимает взгляд:

— Твои шансы выжить в этой мясорубке — один к десяти. Инея — один к пятидесяти.

Мне впервые в жизни хочется плюнуть ему в лицо. Но я обнажаю меч и поднимаюсь на Двойные горы.

А тренер бежит, что есть сил, к железной дороге — границе между двумя мирами.

Стемнело, но заблудиться я не боялась. На одной из вершин горели огни факелов — меня ждали.

Когда я поднялась, то увидела группу из двадцати существ. Низкорослые и коренастые, они действительно напоминали гномов. Но лица были неподвижны, мертвы. Складывалось впечатление, что поутри не моргают, не улыбаются и даже не дышат.

Ко мне подошли трое и поклонились. Одеты они были весьма необычно — в камзолы и капюшоны с длинными хвостами.

Откуда-то из-под земли раздался глуховатый голос:

— Приветствуем, Элиза, на земле исконных жителей Вайрены п`аутри!

Один из них подал мне букет полевых цветов. Меч пришлось убрать.

— Добрый вечер, — от волнения у меня сел голос.

— Мы тебя так долго ждали, — учтиво сказал один из поутри. Я, конечно, плохо разглядела в темноте, но показалось, что он одет в красный камзол.

— Правда ли, что вы хотите уничтожить Верену? — я сразу ринулась в бой.

— Правильнее говорить Вайрену, — опять тот же голос из-под земли. — Так называлась эта территория до прихода людей. Нет, наша цель состоит в том, чтобы вы с Инной Рубежанской любыми доступными способами убили отрицательные эгрегоры — Краснокрестецк и Татуру.

— Почему убили?

— Потому что эгрегоры — в каком-то смысле живые. Кроме того, в любом случае погибнет много людей. Не в Татуре, так в Краснокрестецке, — пояснил поутри в черном. — Их убьют жители Вайрены. С твоей помощью, Элиза. В ночь Самайна ты распылишь газ, пробуждающий жестокость и ненависть, над несколькими районами своего родного города. В то же время откроются контрольно— пропускные пункты. Толпы веренцев, сошедших с ума, ринутся в Краснокрестецк и умоют его в реках крови. По нашим расчетам, погибнет около восьмидесяти процентов жителей. Только так можно уничтожить эгрегор. Тогда сразу станет легче дышать. Чуть позже Инна убьет Татуру, освободив пленные души. Но об этом тебе знать ненадобно.

Речь поутри буквально прибила меня к земле. Хотелось проснуться и понять, что это всего лишь ночной кошмар.

— Почему именно я должна убить целый город? За что?!

— Потому что только ты можешь взять на себя такую ответственность, — ответил поутри в красном. — В тебе течет кровь первопоселенцев, как и в Инее. И от них ты унаследовала способность создавать светлые зоны.

— Но я не хочу… И не могу.

— В таком случае у тебя есть полгода, чтобы вывезти твою семью и друзей. В ночь Красного Самайна мы сотрем с лица земли Вайрену и прилежащие земли. Или же протяни руку и получи сладкий дар власти.

— Умоляю, не надо. Будьте людьми!

— Мы — не люди, мы — п`аутри, мы — Хранители Равновесия, — теперь раздается голос из-под земли.

— Скоты! Ненавижу!

— Напомню тебе о судьбе Елены. Держи себя в руках, — прошелестел поутри в черном.

Я схватилась за меч, но почти в тот же момент успокоилась:

— Должны же быть варианты уничтожить эгрегоры, оставив людей в живых.

— Вероятно. У тебя есть полгода, думай, — в голосе из-под земли, казалось, звучит доброжелательность.

И тогда я забираю у поутри в черном баллончик с газом и, не прощаясь, ухожу.

Вслед несется:

— Не забудь надеть респиратор.

Несмотря на подлость и манипуляции Васильича, из клуба я не ушла. Наверное, потому что без тренировок просто бы сошла с ума. И все же было очень странно разучивать комплексы, стоять в спаррингах и обучать во шинь, зная, что совсем скоро твой город могут уничтожить.

Или же погибнет запретный Краснокрестецк. Одно из двух. Без компромиссов.

В тот морозный декабрьский вечер я не надела парадную форму, хоть это и выглядело бы уместно. То, что я сделаю, не имеет никакого отношения к ушу. Это мой выбор и моя ответственность.

Наверное, я выглядела зловеще. Красное пальто с огромным капюшоном и респиратор. Жрица смерти.

Ноги провалились в снег. Странно, что он такой глубокий в ночь на двадцать второе декабря. К баллончику, лежащему в кармане, я даже не прикасалась. Затем сняла респиратор и бросила в сугроб. Сделала несколько глубоких вздохов. Горло засаднило от холодного воздуха. Я подняла вверх руки и взглянула на небо, пытаясь рассмотреть хоть одну звездочку. Так было бы легче. Но нет. В страшную ночь Красного Самайна пошел снег. Ловя губами хлопья, я чувствовала, как горят ладони. Сейчас родится новая светлая зона.

Я — всемогущая. Я способна укрыть теплом и защитить целый город.

Сияющее покрывало разворачивается. Вот-вот будут закрыты даже самые дальние районы, даже Краснокрестецк. Уже сейчас люди обнимают друг друга, бьются в судорогах экстаза. Радуются тому странному, что пришло в душу. И поутри не смогут ничего!

Да только за все надо платить. Наверное, во мне слишком мало внутреннего света. Потому что сейчас я умру от напряжения, едва защитный слой окутает отрицательный эгрегор Краснокрестецка. А с Татурой разберется Инна, если, конечно, выживет.

И вдруг я вспомнила слова Яра. Они отозвались в моей пустой голове громом.

Поутри — не сборище озлобленных маньяков. Они лишь хранят Равновесие! Добро и зло всегда были, есть и будут. Я могу защитить Краснокрестецк и Верену, пожертвовав собой. Светлой зоны хватит лет на десять, а потом она снова прохудится. И поутри в который раз будут искать людей, способных все изменить.

Свет — лишь сладкий наркотик. Он не равен добру.

Я свернула сиящее покрывало. И, не выдержав, упала на колени. Рыдала долго, пока почти не ослепла от слез. Оплакивала всех, кто погибнет и пострадает этой ночью. Потому что поутри не желают ни зла, ни добра. Они хранят Равновесие. Лишь хранят Равновесие, трясясь от ужаса перед Тьмой.

Однажды Васильич сказал, что, накладывая ограничения, пытается сделать нас счастливыми: «Никита боится женщин и их тел с большой грудью, а ты не можешь любить. Я дал вам то, что вы хотели. Спокойствие и безмятежность. Ведь ты перестала страдать, не правда ли?»

Правда. Я больше не страдаю. И воином-то не могла стать только потому, что это противно моей сути, полной света и жизни. Зато мне уже не больно, ведь нечему болеть!

Только бы добраться… Только бы доползти до светлой зоны, подпитаться ворованным теплом.

Нет. Я не способна даже подняться. Случилось то, о чем когда-то предупреждал мой учитель. Я отдала слишком много. И сейчас тихо слабею. Впрочем, кровь — это тоже сила!

И тогда мне приходится порезать себе ладонь. Истекая кровью, ползу к ближайшей светлой зоне. Еще немного… Чуть больше километра.

Но все же я теряю сознание.

Передо мной стоят двое. Парень в сером плаще с капюшоном, скрывающем лицо. И мой любовник Бранимир. Я едва узнаю его искаженный отчаянием голос:

— Эгоистичная сучка! Через двадцать четыре часа поутри войдут в город.

— Заткнись! — это парень в сером. — Самайн не закончился. Эля еще может все изменить!

— Изменить? Да твоя хваленая чародейка вот-вот подохнет! Она — пустышка.

— Мы должны перенести ее в светлую зону и остановить кровь.

Бран вздыхает, но слушается серого. Затем перевязывает мне руку и шепчет на ухо.

— Пришло время спасать любимых. А тебе пусть помогут боги…

Я опять проваливаюсь в забытье, но теперь уже светлая зона качает меня в своей снежной колыбели. Медленно-медленно прихожу в себя. Я вошла в Самайн на пике своей силы и могущества. Готовая на всё. Даже — штурмовать Двойные горы.

А сейчас я пуста. И не смогу слепить даже простейший огненный шар. Но это и не требуется, потому что Тьма овладевает моей душой. Первобытная Тьма Самайна.

Я надеваю респиратор. Ловлю такси.

И старательно распыляю газ, пробуждающий жестокость, в каждой светлой зоне. В каждой светлой зоне!

Посмотрим, кто победит, жалкие гномы, которые загребают жар чужими руками.

До конца жизни я не прощу Френду эту страшную ложь, якобы люди мне враги, якобы все желают мне зла. Как же он стремился внушить, что Краснокрестецк — самое безопасное место на Земле… Хотя каждый верит только в то, что хочет верить.

Я ехала в автобусе в деревню Красные Холмы, откуда пошел мой род, и улыбалась. Казалось, что не делала этого целую вечность. Но я теперь училась заново радоваться и верить людям.

В школе меня приняли как родную. Это было неслыханное событие, чтобы молодая учительница приехала работать в село. Директор оказался старинным другом нашей семьи и сделал все, чтобы выбить нехилые подъемные. Мне даже предложили новый дом, но я предпочла жить в своем, оставшемся в наследство от бабушки.

Не скажу, что было легко, ведь пришла я в конце года и была слишком молодой, чтобы сразу завоевать авторитет среди детей. Часто возвращалась из школы настолько усталой, что замертво падал на кровать. Бывало, что и плакала, и хотела все бросить, вернувшись в Верену… Здесь не было мощной поддержки светлых зон, но жили добрые люди, которые охотно делились своим теплом.

Однажды, уже летом, когда занятия кончились, я взошла на холм в лесу и долго смотрела на деревню с высоты. Сердце распирало от счастья. Никогда я не чувствовала себя настолько нужной, настолько своей. Даже в Верене среди сталкеров. Набрала свежей земляники, еще наполовину зеленой, вдохнула аромат и задумалась… Мысли были очень приятными. Открою в школе кружок шитья и подготовительные курсы для желающих поступить в вузы. Поеду отдыхать в августе на море с Хельгой и Егерем.

Вдруг меня окликнули:

— Инна Георгиевна!

Она была самой маленькой среди моих учеников. Босоногая фея с зелеными глазами и светлыми-пресветлыми волосами. Когда-то и я была такой. А потом таких вот фей увозят в запретные города с колючей проволокой.

Я крепко обняла девочку, вздрогнув от теплоты ее тела.

— Никогда не уезжай отсюда. Не обольщайся на лживые посулы. Цени то, что имеешь.

— А вам нравится у нас?

— Только здесь я научилась дышать, милая.

И взяв ребенка за руку, я пошла навстречу своей новой жизни.

Шли месяцы. Я старалась не думать ни о Верене, ни о Краснокрестецке. Лишь одно воспоминание не давало покоя. Эля позвонила и поделилась, что ей предстоит распылить веселящий газ над Вереной. В то же время Краснокрестецк откроют, и мародеры подожгут и разгромят город. Погибнет огромное количество людей. Это необходимо, чтобы уничтожить отрицательный эгрегор. Если она откажется, в ту же ночь поутри сбросят черный огонь и на Верену, и на Краснокрестецк, и на затопленную Татуру.

Мне же предстоит выполнить свою часть задания — упокоить затопленный город, дать свободу заблудшим душам. Но как? Не представляю. Если откажусь — результат будет таким же.

Светлые зоны прохудились, и зло скоро расползется по всему миру. Или же города будут погребены под черным огнем, как Помпеи под лавой. Лишь мы с Элей можем взять на себя ответственность. Уничтожить негативный эгрегор в Татуре и Краснокрестецке.

Что я почувствовала? Ненависть к Эле, которая явно собиралась пойти на поводу у поутри. Презрение. Затаенную боль. Она не жила в Краснокрестецке, не видела его чудес. И готова была на все ради спасения своих ненаглядных светлых зон. А еще всегда была недалекой.

Слабая глупая Эля…

Я же верила, что смогу договориться с поутри и с властью в Краснокрестецке. Добьюсь того, что в город введут войска. И посмотрим, что там смогут гномики со своим черным огнем. Но для этого требовалось нейтрализовать Элю. Увезти ее и спрятать.

Помню, как удивилась подруга моему неожиданному предложению выпить в одном из баров Верены. Но мы так редко виделись, что она, не раздумывая, согласилась. Еще больше Элиза удивилась просьбе надеть красивое узкое платье и тому, что вместо бара я привела ее на крышу одного из заброшенных домов.

Это была теплая звездная ночь. И пока подруга любовалась открывшимся видом, я достала пистолет.

— Не шевелись. Хорошо. А теперь аккуратно положи на пол кастет и нунчаки. Я же знаю, что даже вечернее платье не помешает тебе взять их с собой. Открой сумку, чтобы я убедилась в этом.

Зеленые глаза подруги превратились в два блюдца. Даже в темноте был виден их блеск.

— Иннка! Ты под грибами, что ли?

— Руки подняла.

— Да что случилось?

— Сейчас мы едем на вокзал. В двенадцать — последний автобус в Красные Холмы. Ты станешь там жить, пока я не улажу дела с начальством Краснокрестецка. Я не позволю тебе уничтожить город.

— Да пошла ты! Краснокрестецк давно обречен. И ты тоже, если откажешься повиноваться поутри. Да они нас размажут, как масло по бутерброду. Поутри владеют такими технологиями, какие не светят нашим ученым еще лет двести. Твоя отвага, конечно, похвальна. Но абсолютно бесполезна.

— Выбор есть всегда! Или ты добровольно уезжаешь, или… Или я стреляю тебе в ногу.

— Не смеши. Ты же пацифистка, Иней. Ну, давай, разберись с поутри. Ты же у нас красивая. Сиськи и волосы открывают все двери. Переспи с гномами, Белоснежка. Может, тогда они пожалеют нашу старую добрую Верену. И разольют черный огонь где-нибудь в другом месте!

Я покачнулась. Глаза заволокла красная пелена злобы. Вдруг отчетливо запахло кровью. Если бы только Эля не говорила этих жестоких слов… Возможно, мы бы пришли к соглашению.

И тогда я выстрелила.

Вероломно выстрелила в ногу моей Эле.

Моей подруге детства.

Да только я не учла одного.

Эля — не человек. Давно уже.

Потому что человек явно не способен увернуться от пули, взлетев в воздух на полтора метра. И при этом растянуть ноги в идеальном шпагате. В узком вечернем платье.

В следующую секунду Эля пяткой выбила пистолет. И, наконец, одним прыжком очутилась сзади. Подруга бесцеремонно заломила мне руки, заставив встать на колени.

Но затем, очевидно, выдержка ее оставила. Эля больше не показывала чудеса боевых искусств. Она совершенно по-девчоночьи вцепилась мне в волосы и завизжала. Я не отставала, пытаясь расцарапать ей лицо. Мы покатились прямо к краю крыши.

Не знаю, чем бы это все закончилось. Но кто-то начал стрелять. Оторвавшись друг от друга, мы увидели мужчину в плаще, который стоял на противоположном конце крыши.

И словно бы спало наваждение. Он бросил нам пистолет и ушел. Я вдруг осознала, что чуть не убила своего единственного союзника. Не иначе, как Мастера Иллюзий и Хранители Снов задурманили мой разум.

— Эля, прости… Я хотела спасти тебя.

— Я знаю. И мне очень-очень страшно. Не за себя, за тебя.

— Но почему?

— Поутри сделали из тебя жертвенную корову. Твои шансы на выживание оцениваются как одни к пятидесяти. И от тебя ждут уничтожения Татуры скорее всего через собственную смерть, ведь ты — воплощение сострадания и пацифизма.

Я отвернулась и спрятала лицо в ладонях, не желая показать, как испугали меня ее слова.

— Все будет хорошо. Я спрячусь. Знаю место, где никто меня не достанет.

Подруга вздохнула:

— Боюсь, ты сама принесешь себя в жертву. Добровольно.

— Сейчас это не важно. Надо что-то решить с Краснокрестецком.

Так мы договорились, что каждая делает то, что может. Действует по своему плану, пытаясь помочь людям. Даже двадцать спасенных жизней имеют значение, даже пять, даже одна-единственная.

Даже тот, кого я ненавижу, имеет право жить и дышать.

Часто ко мне приезжали Кеша с Гошей, иногда — Эля, Хельга, Егерь и Асмодей. Изредка звонил Ёрш. В разговорах мы старательно обходили тему закрытых городов и моего замужества. Я так и не нашла в себе сил связаться с Френдом и развестись, живя соломенной вдовой. Но этот вопрос меня не сильно волновал, хотя о муже думала каждый день.

Накануне моего двадцать четвертого дня рождения пришла соседка, чтобы помочь нарезать салаты — я собирала большую компанию.

— Что там творится в мире? — мимоходом спросила я, перебегая между плитой и столом. Телевизор и Интернет были в списке запретных вещей в моем доме.

— Все спокойно. Войны нет, революции тоже. Хотя, как сказать… Завтра час икс для города Краснокрестецка. Открывают его.

— Что?!

— Завод переходит на мирные рельсы. А секретность обходится дорого.

— Прости. Кажется, день рождения переносится, — я выключила плиту.

— Иней, что с тобой?

— Я еду в Верену.

— Как? Ты не сможешь. Автобусы уже не ходят, — заверила соседка.

— А такси?

— Так далеко никто не поедет. Хотя нет, сегодня же пятница. Ты еще успеваешь на последний. Но умоляю, не надо. Сегодня канун Самайна, плохая ночь. Жди утра, Иней. А лучше всего — предоставь Краснокрестецк его судьбе. Я боюсь за тебя.

— У меня там остались незавершенные дела. И… я вернусь!

Как только за приятельницей закрылась дверь, я начала собирать вещи. Нижнее белье, зубная щетка и косметичка. Я вернусь!

А потом был автобус, который ехал крайне медленно. И таксисты, которые даже за очень щедрое вознаграждение не хотели отвезти меня в запретный город.

— Даже не думайте, там сейчас страшное творится. И куда власть смотрит… — отнекивались водители.

В Краснокрестецк я попала только на следующий день, вернее, в жуткую ночь Самайна, когда открывается граница между миром живых и мертвых. Наконец найдя того, кто очень любил деньги. Это был молодой парень, черноволосый и голубоглазый. Вечно усталый. Наверное, платит ипотеку и кучу кредитов.

— Могу выйти за километр до ворот, если так боитесь. Но… подождите меня, пожалуйста, я постараюсь недолго там пробыть.

— Обещаю, что буду ждать, — тихо сказал таксист. — Будьте осторожны.

— Если… Если не вернусь через два часа, уезжайте из этого гиблого места.

— Да, вы уж простите, но у меня дети. Если я погибну, что с ними станет?

Уже у ворот, которые были широко распахнуты, творилось что-то невообразимое. Рядом со зданием КПП шесть человек свернулись в клубок ненависти. Они так немилосердно избивали друг друга, что меня чуть не стошнило от ужаса. Рядом сидела девушка в порванной куртке, размазывая кровь по лицу. Ребенок на вид лет трех плакал и звал родителей. Но я не могла помочь никому. Собрав последние силы, прошла через ворота и вошла в Красный Самайн.

Город горел.

Множество раненых. На них обрушилась вся агрессия, когда Зону открыли. Свобода далась нелегко… Свобода всегда достается кровью.

Я шла по Красному Самайну, а в голове стучало:

Ну и что! Ну и что! У меня еще оставался шанс спасти Френда.

На улицах стояли баррикады. Стреляли. Жители города из последних сил защищались от обезумевших «паломников». Даже небо горело кровью. И совсем неважно, что на улице было двадцать первое декабря, а не ноябрь, как в песне.

Пока я добралась до своего бывшего обиталища, меня дважды попытались ограбить и один раз — изнасиловать. Запах крови — заразен, а Красный Самайн склонен к убийству. Слишком долго копилась ненависть и зависть к Краснокрестецку… Слишком много о нем ходило нехороших слухов. Это был ад, местный Апокалипсис. Даже не верилось, что всего в семи километрах в Верене мирные люди радуются жизни — гуляют, женятся, разводятся, рожают детей и умирают. Сама смерть была там чинной и благообразной… В Зоне она была отвратительна и имела волчий оскал «паломника» и «мародера».

Город горел. Горел и смердел кровью.

Но я шла вперед, не убоявшись зла, как истинное Дитя Самайна.

Я шла вперед, когда в меня стреляли. И даже когда город бомбили жесточайшим запрещенным оружием — фосфорными бомбами. Их запретили к применению еще во времена Первой Мировой войны. Фосфор горит прямо в теле человека, причиняя немыслимые страдания… Шансов выжить после него нет. Но я шла вперед. Даже когда мои волосы опалил огонь. Даже когда смерть тянула ко мне свои сухие старческие руки.

Дверь была открыта, я толкнула ее и беззвучно вошла. Френд лежал на диване, безжизненно свесив руки. Я вздрогнула. Показалось: он уже мертв.

— Ты пришла! Я знал это и ждал, — муж обнял меня.

И долго-долго гладил по волосам.

— Милый, ты хочешь есть? Ты ранен?

— О, нет, не волнуйся. Я давно уже был готов к такому повороту событий, — усмехнулся Илья и махнул рукой на заколоченные окна. — Видишь, забаррикадировался.

Я погладила его по голове:

— Надо выбираться отсюда. Пойдем со мной и будем жить!

— Иней!

— Хороший, ненаглядный, нам надо уходить, пойми. У меня в деревне дом, там дышать можно! Дышать!

— Иннушка, мой дом здесь. Я погибну вне ЗАТО!

— Так ЗАТО уже не существует! Ворота открыли. На улицах бесчинствуют преступники… Идет стрельба и бомбежка. Террористы бросают бутылки с зажигательными смесями… Город погиб… Этот удивительный город…

— ЗАТО существует, пока ты в него веришь. Как и колючая проволока, как и Татура… Главное — верить.

— Но здесь опасно!

— Ах, Иней, твой целебный деревенский воздух убьет меня скорее.

— Ты нужен мне! — использовала я последний аргумент.

— Прощай, Иннушка. Выбирайся сама. Не все так страшно, как тебе кажется. В большинстве районов спокойно. Наверное, ты стягиваешь на себя всю ненависть. Уходи, но возьми пистолет. Ты неплохо стреляешь. Живи, родная!

Смутно почувствовав, что это неправильно, я отказалась от пистолета.

— Прошу, помолись за мою беспокойную душу в церкви, — прошептал Илья, едва шевеля бледными губами. — Но не в светлой зоне Верены. Тошнит меня от ваших чистеньких серебряных куполов. Другую найди, там, где служил молбены мой пращур.

— Обещаю. Прощай, Френд. Буду… скучать, — я прижала его голову к груди, точно зная, что уже мы не увидимся.

Потому что я, скорее всего, не смогу выйти из города.

Меня пристрелят случайной пулей. Или изобьют до смерти. Или в меня попадет огненнная бутылка. А может, заденет фосфором. Шансов нет. А может, я сама не хочу уходить? Хотя, наверное, я сама не хочу уходить.

Красный Самайн. Черный Самайн. Серебряный Самайн. И я позвонила Кеше:

— Что случилось в день моего рождения? Почему меня назвали Инеем? Отвечай! Я, скорее всего, не выкарабкаюсь.

— В Красный Самайн ты умерла, — хрипло ответила мать.

А я вдруг поняла, что на самом деле они любили меня до безумия. Больше всего на свете. И все эти годы боялись свого чувства.

— У меня были очень сложные роды, — продолжала Кеша. — Вся истекла кровью. Врачи боролись за наши жизни, но…Ты все равно перестала дышать. Говорили, что вся синяя была. Гоша почернел от горя и ужаса. Он искал по всему городу маленький гроб. И нашел, даже во времена страшного дефицита. Мы винили себя во всем. Что зачали тебя в… Впрочем, это неважно. Ты умерла! Ты не должна была жить. А потом, потом выдохнула и задышала часто-часто. Это было на рассвете, когда Самайн уже закончился. Мне уже потом рассказали. Я-то металась от боли, не спасали даже наркотики. Где-то только на третий день увидела тебя. Не скажу, что испытала. Но точно не радость. Скорее отвращение, смешанное с удивлением. Выписали нас только через две недели. Помню, как долго сидели мы втроем у ненужного, к счастью, гробика…

И тогда-то я и Гоша испытали это неповторимое чувство обожания. Ты уже тогда поражала своей красотой… И мы поклялись, что больше никогда не переживем того ужаса… И не заведем детей. И станем другими людьми. Уравновешенными и сильными. Много клятв тогда было дано. Уж прости, Иней, своих ужасных родителей… Каждую минуту мы с Гошей корим себя за твое детство.

— Мама, я люблю тебя. И… я выберусь.

Легче сказать, чем сделать. Френд был прав. Не так все страшно было в Краснокрестецке, это я притягивала к себе опасность.

Мелкими перебежками я пробиралась к воротам контрольно-пропускного пункта, с ужасом сознавая, что не успеваю. Прошло больше двух часов. Таксист меня не дождался. В другое время я бы пошла пешком до Верены, но сейчас это было слишком опасно.

Я почти ослепла от слез, потерявшись в пространстве. Хоть бы набрести на дыру в заборе… Как же страшно…

Я прижалась к стене пятиэтажного дома с выбитыми стеклами и зажала уши руками, не в силах выдержать грохота. Рядом оказались трое парней, не старше двадцати лет. Их зрачки были расширенными, руки дрожали. Да это же веренцы! Обезумевшие веренцы.

И сейчас они меня убьют. Я ведь жертвенная корова.

Но нет. Может, дело в моей внешности и распустившихся волосах. А может, молодчики просто были разгорячены кровью и болью.

Один грубо прижал меня к стене. Другой прижал нож к горлу. А третий… Даже не помню, потому что в тот момент я услышала властный голос:

— Руки убрали, щенки.

В трех шагах стоял Шадов, одетый в куртку-косуху и кожаные штаны. В руках он держал пистолет. Не помню, как высвободилась из кольца рук, не помню, как Вайшнавский довез меня на мотоцикле до автобуса. Он отдал мне свой шлем, а сам гнал под пулями.

Потому что смерть, ходившая за мной по пятам, обратила взор и на него.

Но, видимо, я еще не выполнила своего предназначения. И зачем-то была нужна поутри.

Мы добрались до ворот контрольно-пропускного пункта.

Слава и хвала Вайшнавскому. Он сдержал обещание. Спас меня и всех людей, которых я указала в списках.

У входа в автобус я уткнулась в грудь Шадову и зарыдала еще сильнее. Мотоциклист прижимал меня к себе так крепко, что я едва дышала.

Подошедшая Екатерина гладила мои дрожащие плечи и шептала, что все уже закончилось.

Наконец я взяла себя в руки. И даже нашла силы на улыбку всем тем, кто сидел в автобусе. Близким друзьям и заклятым врагам. Беженцам из разрушенного Краснокрестецка, из уничтоженного отрицательного эгрегора. Затем повернулась к Вайшнавскому, единому в двух лицах байкеру и фсбшнику:

— Вези меня.

— Куда?

— Домой… Я очень хочу домой.

Целый месяц я не желала слышать о событиях в Краснокрестецке. Знала только, что власть подавила беспорядки. И что количество жертв было в десять раз меньше ожидаемого!

Эля сотворила чудо! Моя гениальная подруга уничтожила отрицательный эгрегор, обойдясь малой кровью. Она обманула поутри, распылив газ в светлых зонах. Эля знала многое. И то, что жители районов с серебряными церквями физически неспособны на убийство и излишнюю жестокость. Свет поможет им сопротивляться злу. Так и вышло. Да, жертвы были, но уничтожили лишь несколько жилых районов. Большинству удалось спастись.

Но как же я хотела забыть ночь Красного Самайна… Я думала, что если ни с кем не обсуждать те страшные события, то станет легче.

Но однажды заговорить о них все-таки пришлось. Позвонил майор Вайшнавский. Мне неофициально было предъявлено обвинение в убийстве мужа. Неофициально — это значит, что я дала подписку о невыезде и встретилась с Шадовым в неформальной обстановке.

Не было больше моего отважного спасителя. Не было и байкера в куртке-косухе.

Передо мной сидел внимательный сотрудник органов.

— Инна, вы по-прежнему ослепляете всех своей красотой, — сделал следователь безвкусный комплимент.

— Да неужели? Вы хотите поговорить о моей внешности? Или о том, убила ли я своего мужа? Не скрою, что терпеть его не могла.

— А вы изменились, — усмехнулся Вайшнавский.

— А мы в Верене, а не в Краснокрестецке. Давайте перейдем к делу.

— Давайте. Илья Грознов мертв, а вы, как сообщает Игорь Лесницов, последняя, кто его видел в живых.

«Кто такой Игорь? А… Это настоящее имя Егеря», — подумала я.

— Все как в плохих детективах. Игорь Лесницов опять же утверждает, что только у вас был мотив убить мужа — отомстить за сломанную жизнь. Вы много раз публично заявляли, что ненавидите его. И опять же орудие убийства — пистолет.

— На нем были мои отпечатки пальцев? — прервала я стройный поток речи следователя.

— Нет… Но вы знали, где он лежит, и решили, воспользовавшись неразберихой и беспределом, застрелить врага.

— Вы сами себе не верите. Френд не был моим врагом. Я… наверное, любила его.

— Наверное? — усмехнулся Вайшнавский.

У меня зазвонил телефон. Это был Асмодей, который спрашивал, где я. Пришлось назвать место.

— Знаю, с кем ты сейчас беседуешь. Передай этому следаку, что через пять минуту буду здесь. У меня официальное заявление.

— Сделает он, как же, — усмехнулся Вайшнавский. — У нас неформальное общение, девочка.

Майор погладил меня по щеке, но я цепко схватила его за ладонь:

— Повторю, здесь не Краснокрестецк!

— Хорошо, хорошо, — впервые Вашнавский выглядел обескуражено.

Мы сидели молча вплоть до прихода Асмодея и Ерша. Те не заставили себя долго ждать.

— Нас тоже допрашивали, и я предполагал, чем это кончится. Все подозрения подтвердились. Иней — невиновна, и не надо делать ее крайней. Это было самоубийство! Ответь, кому принадлежит данный телефон? — выпалил Асмодей, четко выговаривая каждое слово.

Ёрш присел рядом и взял меня за руку. Сразу стало спокойнее.

— Френду. Я абсолютно уверена.

— Думаю, и экспертиза подтвердит, что это голос Ильи. Он, предчувствуя неладное, передал мне запись. Френд никогда не доверял своим друзьям. Знал, бедолага, что в случае чего эти милые ребятки-страйкболисты станут всеми силами топить Инея. Слушайте, тогда вы все поймете, — пообещал Асмодей и включил записанное:

«Любимая моя девочка, Иней! Если ты это слышишь, значит, меня уже нет в живых. Пойми, я сделал это осознанно и добровольно, как настоящий солдат. Эй вы, те, кто, возможно, обвиняет Инну: она никогда не замышляла меня убить. Наоборот, это я покушался на ее жизнь и здоровье. И покончил с собой потому, что нет мне места в новом мире, где правят дети девяностых. Где самый защищенный и безопасный город хотят открыть на потеху толпам сумасшедших. Я-то знаю, любопытство — тяжкий грех, от него рукой подать до крови и ненависти.

Окей, официальная часть закончена. Еще раз повторю: я умираю добровольно и даже с радостью. Интересно, что же там, в Красном Самайне? Вот-вот я загляну в неизведанное. Как я долго ждал, но мое время пришло. А теперь, господа хорошие, выключайте запись. Дальнейшее Иней должна послушать одна…»

— Нет! Продолжаем, — резко сказал Вайшнавский.

— Это решать Инею, — спокойно возразил Ёрш.

— Продолжаем, — согласилась я, потому что одной слушать Френда было бы слишком жутко.

«…Дорогая моя, бесценная девочка. Как редко я говорил тебе слова любви. Скажу хотя бы в последний раз, что ни одной женщиной не дорожил так, как тобой — светловолосой веренской феей. Как я мечтал подарить тебе Шаолинь или хотя бы стать твоим беспечным ангелом-хранителем. Но не получилось. Я хочу лишь одного — твоего счастья. И знаю, что будешь, будешь жестко казнить себя за мою смерть. Отмоли — легче станет. Оплачь в церкви. А потом, не колеблясь ни секунды, выходи замуж за Ерша. Знаю и то, что ты любишь сложные задачи. И не сможешь отдать свое сердце сталкеру, пока не оплачешь меня. Так найди тот храм, где колокол зазвонит только для тебя, где поймешь и услышишь. Найди, Иней! Главное, помни про колокол! По ком он звонит? Я люблю тебя и всегда любил. Прощай!»

Они все плакали. И Асмодей, и Ёрш, и даже Вайшнавский отвернулся. Одна я смотрела на них сухими глазами.

— Могу идти?

— Да, конечно, — прошептал майор. — Но куда?

— Как куда? — я вполне искренне удивилась их непониманию и заторможенности. — Конечно, в церковь, искать колокол.

Я взяла отпуск на работе. И почти месяц безуспешно искала тот храм, где услышу колокольный звон и смогу заплакать. Но… не получалось. Даже заезжий музыкант-звонарь не смог меня растрогать. Я внимательно слушала причудливые мелодии, которые исполнял мастер. Даже «Реквием» Моцарта. Но мое сердце напоминало пустыню, а в горле стоял ком. Как же тяжело было дышать! И самые благолепные храмы Москвы, Санкт-Петербурга, Суздаля, Владимира не могли заставить меня заплакать. Так прошла весна, затем лето перевалило за август.

И приснился мне сон. Звонил колокол. А я бежала на звон. Из последних сил, так что дыхания не оставалось. Мне хотелось одного: увидеть лицо звонаря. Но как же страшно: вдруг это карлик поутри с красными глазами? Старинная церковь… Ступени со странными растениями… Я поднимаюсь на колокольню… Или опускаюсь? Как странно. Кажется, мне не хватает воздуха. Он стоит там и улыбается. Не могу дышать, умираю. Френд звонит в колокол и звонит по мне.

— Я умерла?

— Не волнуйся! Умирать не страшно, только немножко больно, — отвечает муж. — Но ты должна жить, потому что ты — сама жизнь. И еще должна понять…

— Что же?

— Иди туда, где звонит колокол. И тогда ты обретешь покой! Обретешь покой! Обещаю! Обретешь покой!

Кажется, я умираю…

Зазвонил будильник. С облегчением поняла, что это просто странный сон. Я стала одеваться, обдумывая его. Весной я обошла все церкви Верены, ставила свечки, заказывала поминальные службы, но в душе моей не было покоя. Френд умер и унес с собой в могилу что-то очень важное. Если бы все можно было вернуть… Если бы не было Красного Самайна…

А потом я поняла, где звонил колокол. И немедленно позвонила Ершу:

— Скоро все закончится! Я разгадала эту загадку. Надо ехать на Веренское водохранилище.

— Спокойно, Иней. Конечно, поедем, если ты обещаешь не совершать глупостей. Татура еще имеет власть надо тобой?

— Нет, что ты! Я полностью контролирую свои эмоции.

— Что-то не верится, — сказал плечами Ёрш, но на водохранилище меня отвез.

Стоял жаркий августовский день. Земля дышала! Я вдыхала запах свежескошенной травы и мучительно хотела только одного — жить. Мы долго сидели, слушая пение птиц. Я подставила лицо лучам солнца и улыбалась. Ёрш смотрел недоверчиво:

— Ты задумала что-то нехорошее.

— Я задумала нечто прекрасное, как сама жизнь.

— Что же?

— Искупление и избавление.

— Смерть? Ты решила покончить с собой, Иней? — Ёрш смотрел на меня почти с ненавистью.

Я выдержала его взгляд:

— Надо закончить, надо понять. Но смерти не будет. Красный Самайн уже забрал свое. Один раз — мою душу, когда я умерла, едва успев родиться. Второй — жизнь Френда.

— Тогда идем на Татуру. Именно идем. Это лето очень жаркое, правда?

Действительно, лето было таким палящим, что затонувший город вышел из «пучины морской». Водохранилище обмелело настолько, что мы прошли несколько десятков метров по остаткам мостовых. Кое-где можно было увидеть и личные вещи горожан, погребенные в слоях ила.

Когда все же сели в лодку, Ёрш выдохнул:

— Кажется, я знаю, что ты задумала. Я с этим не согласен.

— Даже не представляешь, — усмехнулась я.

А потом мы увидели ее. Она поднималась из воды где-то на метр. Она — святая церковь затонувшей Татуры, построенная в XVI веке. По ком же звонит колокол? Там — знали. Пойму и я, в свой черед.

Мы подплыли совсем близко. Я распустила свои косы, и волосы опустились почти на дно лодки. Ах, если бы сейчас Френд попросил их, — отдала, не задумываясь. Я уже могу достать рукой крест! Как можно натуральнее улыбаюсь Ершу:

— Дай мне помолиться за душу моего мужа. Дай услышать мой колокол!

— Нет, Иней, нет, — по щекам Ерша текут слезы.

— Хороший, родной, любимый, не заставляй причинять тебе боль.

— Иней, стоять!

Но поздно, я уже слышу звук колокола. И не жду, когда Ёрш подбежит, а сразу бью его ногой в живот. Удар, за который Эля бы аплодировала стоя. Впервые в жизни я забываю о своем пацифизме. Пока сталкер корчится от боли, у меня есть драгоценные секунды, чтобы прыгнуть в воду.

Я плыву вниз, едва успев набрать воздуха в легкие. Как же темно там! И эта заиленная церковь, которая стоит на дне. Страшно и удивительно прекрасно. Жизнь и смерть. Почему же не хватает воздуха?

Татура предо мной! Я вижу, наконец-то вижу! Вот и базарная площадь, где меня зовут попробовать сбитня. А мальчишка-продавец сует свежую газету прямо в руки. Симпатичная молодая мама, похожая на меня, ведет за руку тройняшек-мальчиков. Ветер треплет ее длинные русые волосы. Какая же радость на лицах людей, беспредельное счастье. И колокол звонит! Я вдруг чувствую чье-то легкое прикосновение, словно ветерок подул. Френд смеется и показывает вверх большой палец:

— Все-таки догадалась, смогла, девочка моя.

— Догадалась. Я люблю тебя!

— И я люблю тебя. Сколько же в тебе этого чувства, дитя Самайна. А ты стережешь его, словно купец злато. Давай скажу на ушко, по ком звонит колокол. — Френд прижимается ко мне и гладит по щеке.

— Я останусь с тобой!

— Конечно, любимая, — Илья отстраняется и протягивает мне руку.

Это — необходимость. Татура должна обрести покой, что бы я ни обещала Ершу. Я чувствую легкую вину перед ним. Сталкеру придется объяснять моим родителям, почему я не смогла вынырнуть. Почему осталась в Татуре слушать малиновый звон.

Мертвый муж крепко держит меня. Но что это? Ерша здесь быть не должно! Он не замечает ни красивой площади, ни церкви, ни счастливых людей. Сталкер вырывает мою руку у Френда! Нет! Я сопротивляюсь и бьюсь, чувствуя боль в легких. Мне не хватает кислорода. Я должна остаться… Нет!

Ёрш тянет меня к Свету, а Татура и Френд остаются во Тьме.

Но я вырываюсь и плыву назад. Мертвый город должен обрести покой. Пусть и ценой моей жизни.

В самый последний момент Ёрш все же успевает схватить меня за волосы и притянуть к себе. Больше не помню ничего, сознание померкло.

Больно!

— Иней, вот чертовка! Все-таки решила помереть. Да очнись же, любимая.

Ёрш бьет меня по щекам.

— Все хорошо. Прости меня, пожалуйста, — пытаюсь обнять сталкера, — я все поняла. Познала. И… видела Френда.

— Ты все еще его любишь. Хорошо. Значит, так: у тебя есть двадцать минут, чтобы оплакать мужа. Я не буду мешать. Потом довезу тебя до дома. И больше мы не увидимся, — жестко говорит Ёрш. — Можешь делать все, что хочешь: крутить любовь с призраками, тонуть в водохранилище, шататься по закрытому городу в самый разгар бойни… Я любил тебя, видят боги. Но теперь хочу, чтобы ты ушла навсегда.

Я молчала и обливалась слезами. Длинные волосы превратились в паклю. Мокрая одежда прилипла к телу. Несмотря на жару, бил озноб. Но плакала я вовсе не о Френде, который открыл мне то, что я всегда знала, но в чем боялась себе признаться.

Боль разрывала грудь, потому что я любила Ерша как никогда в жизни.

Мы причалили к берегу. И он пошел прочь. А я была готова на все, чтобы удержать этого человека.

— Дай мне пять минут, всего пять минут…

— Говори, — взгляд Ерша обдавал холодом.

Недрогнувшей рукой я стянула мокрый сарафан через голову, сняла нижнее белье. Даже волосы не прикрывали мою наготу. Ёрш отвел взгляд. Я тоже потупилась и, чтобы скрыть смущение, быстро заговорила:

— Ты знаешь, по ком звонил колокол? Колокол звонил по мне, и по тебе, и по Френду, Асмодею, Эле, потому что все мы скреплены одной цепью, имя которой — жизнь. По всем людям звонит колокол. По странным людям. По всем тем, кто не знает, чего хочет. Тем, кто ищет. Неважно что — счастье, смысл, Шаолинь…

А ведь все на поверхности. Смысл жизни — сама жизнь. Это чертова любовь, эта родная земля, которая дышит жаром, рождение детей. Мой долг — встретиться с сыном Френда через пять лет, когда он станет юношей, и рассказать ему об отце. Рассказать только хорошее. О героизме Френда, его смелости, обаянии, умении дружить. О его невероятном одиночестве я не скажу ни слова. Лучше уж умереть. И еще я поняла, что Татура мертва. Окончательно и бесповоротно. Там на дне вовсе не рай, а безжизненная пустыня. Давно пора было это понять, а я все тешила себя иллюзиями. Всю жизнь одни миражи да бесплодные мечты. Осушение водохранилища ни к чему не приведет. Но Татура будет жить, пока живет память о ней. И об этом я должна позаботиться.

Я перевела дыхание и только после этого осмелилась посмотреть на Ерша. И после уже не могла отвести взгляд.

Водохранилище горело огнем. Я смогла! Я смогла уничтожить древний отрицательный эгрегор. Заточенные в нем души наконец-то обрели покой.

Но мне было уже все равно.

— Продолжай, — тихо сказал Ёрш.

— Мне осталось рассказать лишь о своей любви к тебе… Ты — мой Шаолинь. И ты — мой смысл. Потому что мое предназначение — дарить жизнь, а вовсе не лазить по заброшенным домам, доставать правительство гневными письмами или тонуть в водохранилищах. Я с детства хотела совершить нечто особенное. Но главным для меня была встреча с тобой на том концерте много лет назад. Что-то изменилось в моей душе. И я поняла, что это особенное совершу только вместе с тобой. Я люблю тебя не как Френда, нет. Мы с ним были нужны друг другу, потому что чувствовали себя очень одинокими. Я о тебе мечтаю, как о мужчине…

Я ждала ответа. Но Ёрш молча подошел ко мне, поднял на руки и возложил на плодородную землю, такую полную любви и жизни.

Шли дни, и мы тренировались, как звери, каждый день. Я делала все, лишь бы забыть ту страшную ночь, когда моя рука сжимала баллончик с газом, пробуждающим жестокость. Васильич не давал спуску никому, даже Владу. Иногда мне казалось, что мы и правда превратились в животных. Я с трудом работала, ела за трех человек и после тренировки сразу ложилась спать. Я стала пустышкой, без чувств и эмоций. И жила по дьявольской инерции. Но это лучше, чем чувство вины.

Впрочем, в день фестиваля меня стали одолевать странные предчувствия. Он должен был стать для меня вершиной горы, куда я так долго шла. Он должен показать всем, что я лучшая, что я добилась свой цели. И ничто и никто не может мне помешать. Даже то, что я недавно совершила. Но мне была нужна помощь.

Я обратилась не к Владу и Киру, а к Никите и Тимуру. Мне были нужны их сила и упрямство, чтобы и дальше идти путем воина.

— Ребята, — я решила начать издалека, — вы помните древнегреческую легенду о мореплавателе Улиссе, который захотел послушать пение сирен, и друзья привязали его к мачте.

— Что-то такое припоминаю, — неуверенно ответил Тимур, — выражайся яснее.

— Вы мне друзья?

Ребята засмеялись:

— А ты как думаешь?

— Так вот, — я продолжала, не обращая внимания на подколки, — мне нужна ваша помощь. Я так долго шла к цели и теперь боюсь повернуть назад. На фестивале понадобится ваша физическая сила, пожалуйста, везде ходите со мной. Если я заговорю с людьми из других клубов, сразу уводите меня. Буду упираться — дайте мне в ухо.

Я подумала, что они засмеются, но Никита серьезно сказал:

— Мы защитим тебя от самой себя.

И они сдержали свое обещание. Даже в туалет пошли за мной. Впрочем, я их не стеснялась. Они были мне слишком близки.

Мы долго разминались перед выступлением. Я тянула шпагат. И вдруг я увидела радомировцев. Их могучие спины в славянских рубашках резко выделялись среди черно-красно-комуфляжной толпы. Еще шаг, и я подбегу к ним. И обниму всех…

На мое плечо легла тяжелая рука Тимура.

— Куда ты собрался, Улисс? Слушать пение сирен? Оно убьет тебя.

Наваждение сразу спало.

— Думай о Вьетнаме, Эля, — посоветовал Влад, — для тебя ведь это так важно.

— Потерпи чуть-чуть, девочка, пожалуйста, — попросил Никита.

Васильич промолчал.

Гигантским усилием воли я заставила себя продолжить разминку. Я не выдержу в одном зале с радомировцами… До начала выступлений еще час. Я тренировалась почти с закрытыми глазами.

— Они не отнимут тебя у меня, — жестко сказал Никита.

Еще полчаса бы продержаться. Но нет! Передо мной стояла Маша. Она держала за руку маленького мальчика. Мальчишка пошел в отца, Яра. Вырастет — будет славянским ратоборцем. Я почти подбежала к Маше. К моей любимой Маше. К моей подруге. Словно и не было нашей любви в весеннем лесу. Словно и не было тех лет. И я вдруг поняла, как отчаянно Маша защищала меня от Грина, Бранимира, поутри. Как торговалась до последнего за мое право повзрослеть и принять ответственность. И без малейших сомнений пожертвовала собой.

— Элюшка! — Маша протянула ко мне обе руки. — Я выбросила свои ножи. Моя война закончена.

— Я тоже хочу все закончить, — закричала я. — Это была не моя война. Я иду к тебе!

Идти мне помешал шест. Никита стоял сзади и с силой прижал меня к себе.

— Отпусти ее, ушуист, — твердо сказала Маша.

Рождение ребенка не могло заставить ее забыть боевые навыки, вколоченные Бранимиром. Маша ударила его по колену так, что даже бывалый боец Никита скривился от боли и убрал шест.

— Маша, Маша, — я повторяла ее имя, как заклинание.

— Я убью твоего ребенка, если уведешь мою Элю, — прошептал Никита. У него даже не было сил на крик.

Подруга застыла, и тренер, воспользовавшись паузой, схватил меня и перекинул через плечо.

— Боже… И с этими идиотами я собирался ехать во Вьетнам, — скривился Васильич, но Никита его уже не слышал.

Он внес меня на плече в раздевалку и запер на ключ.

— Ты с ума сошел? Что ты творишь?

— Я не знаю, что делать, Эля, и как до тебя достучаться. Но знаю одно: я должен тебя спасти.

С этими словами Никита расстегнул мое кимоно.

— Идиот, — я ударила его ребром ладони по носу.

Потекла кровь, но Никита сжал зубы и снял с меня майку, поддерживающую грудь. Я поняла, что больше не хочу сопротивляться. Я вытерла ему кровь и поцеловала…

Вышли мы лишь через полчаса.

— Сколько можно? Долбаные любовники. Наше выступление через пять минут, — грубо сказал Васильич, — хотя можете особо не стараться. — Вы, сладкая парочка, во Вьетнам все равно не поедете.

Секс — прекрасный допинг, и я показывала просто чудеса. Я билась так, будто делаю это в последний раз в жизни. Я не повторяла заученные движения, я сражалась с самой собой — со своей трусостью, комплексами, зависимостью от чужого мнения. Никогда прежде я этого не чувствовала: полное владение своим телом. Наконец-то оно слушалось меня. Не было больше моей неловкости, неуклюжести. Я вошла в это благословенное состояние, я стала берсерком. Но ненависть ушла, я полюбила весь мир и поняла его.

Васильич больше не был для меня иконой — обычный стареющий мужчина, трусливо отдавший меня поутри. Но я его не презирала, скорее жалела.

Все кончилось. Мы поклонились зрителям и пошли в раздевалку — передохнуть и выпить воды.

— Ты совершенна, — вдруг сказал Никита. — Ты — просто восхитительна!

— Согласен, ты возвела мордобой в искусство. Я преклоняюсь перед тобой, — Влад вдруг поцеловал мне руку.

— Девочка… Ты… У меня просто нет слов. Все смотрели только на тебя. Ты — лучшая. Естественно, вы с Никитой едете во Вьетнам, — сказал Васильич, и я впервые увидела, как он улыбается.

Ушуисты обнимали меня. На короткий миг я ощутила торжество. А потом вдруг стало грустно.

Ко мне подошел Яр с женой:

— Поздравляю, — сказал он с улыбкой, — ты достигла своей цели. Ты стала воином. И ты спасла этот мир. Вы с Инеем спасли Верену, наш город серебряных куполов. Но главное, ты смогла! Ты — боец!

Но мне это было уже не нужно.

— Спасибо тебе, Никита, если бы не ты…

— Всегда пожалуйста, — сухо проговорил тренер, — всегда к твоим услугам.

— Конец первого раунда, — сообщил Васильич. — Сделайте последнее усилие, ребята. Сейчас будет Калейдоскоп Лучших. И конечно, наш клуб представите именно вы, Никита и Эля. Самые достойные, самые талантливые. Истинные ученики школы «Воинский путь к Шаолиню».

И мы опять вошли в круг и встали друг напротив друга, обнажив мечи. Но я вдруг поняла, что не хочу биться с этим человеком. Вообще не хочу биться ни с кем! Никита тоже держал оружие как-то неуверенно.

Но не суждено было нам вступить в бой. Потому что я увидела его. Того, кого ждала и боялась с самого детства. Человека без лица.

И тогда я закричала, насколько позволяли легкие:

— Сними мешок!

Я мечтала убежать, мечтала просто закрыть глаза, как тогда в автобусе. Но тогда моя смерть была бы быстрой, но мучительной.

И я все-таки была ушуисткой. Пусть неправильным, но воином.

И я совершила единственно верный поступок: подошла и сняла мешок.

Передо мной стоял Бранимир, и его глаза горели огнем:

— Сука, я перед Перуном поклялся, что только смерть разлучит нас. Помнишь наш завет на мосту? Бейся, если хочешь умереть достойно.

— О чем ты? Не буду я с тобой…

— Ты продалась поутри, лживая тварь! А я в тебя верил, как ни в кого на свете. С твоими-то талантами можно было все сделать по-другому. Растянуть купол из светлых зон на Верену и Краснокрестецк, убедить правительство прислать войска. Да отправить Инея на Двойные горы, в конце концов, чтобы она соблазнила этих мерзких гномов. А ты предпочла спасти свою шкуру. Защищайся, тварь!

— Нет, никогда! Я не буду с тобой драться.

— Будешь! — и он ударил меня мечом, очень острым.

Я увернулась с легкостью.

И начался страшный танец. Он пытался меня убить: я защищалась и уворачивалась. Но ни разу не ударила своего бывшего возлюбленного.

Где-то в первом ряду ломала руки жена Бранимира, закрывая глаза его маленькому сыну. Но он хотел лишь меня.

— И это любовь?

— Да! Лучше я убью тебя, но любить не буду, — прохрипел ратоборец.

И это были его последние слова, потому что Подружка Сталкер ударила Бранимира плашмя по голове мечом. К счастью, всего лишь тренировочным.

— Это не любовь, это Притяжение. Вы четверо помешались на Инее с Элькой. Оставь ее мне, парень, — с усмешкой сказала девушка. — А ты все-таки стала бойцом. Помог мой талисман. Сейчас посмотрим, каким.

— Не надо, нам совсем не нужно биться. Ты — чемпионка Европы… Силы неравны.

— А они никогда не бывают равны. И… я стала лучшей только ради тебя.

— Что, ты тоже меня любишь? — усмехнулась я. — Слишком вас много.

— Ладно, хватит болтать. И не заставляй меня повторять о Притяжении. Ты прекрасно знаешь, кто и как к тебе относится. Давай, бросай меч и будем драться врукопашную. Или ты не умеешь?

— Эля, давай, покажи ей твой лоу-кик, — Маша умоляюще складывает ладони.

Но я молча опускаю голову.

— Мон шинь, ты должна ответить на вызов, — Васильич безжалостен.

А я лишь вспоминаю ту холодную ночь Самайна, когда танцевала со смертью в светлых зонах. Не хочу драться… Не могу.

— Подружка, мне очень грустно, что так получилось… Я любила Бранимира, ну пойми ты… И ревновала к твоим успехам. Прости…

— Господи, да ты просто жалкая, — усмехнулась девушка с нескрываемым отвращением. — Ты так и не стала воином.

От этих простых слов у меня защипало в глазах, как будто я долго-долго резала лук. На миг бросила взгляд на «человека без лица» и, сжав меч, пошла в бой. Я прекрасно понимала, что врукопашную никогда не слажу с чемпионкой Европы.

Скажу честно, и с мечом она была великолепна. Мы кружились по ристалищу, нанося и отражая удары. А потом, потом она упала и потеряла сознание. Нокаут? Не может быть! Я к ней даже не прикасалась!

Я опустилась на колени, пытаясь привести Подружку Сталкер в чувство.

— Скоро оклемается. Она подошла слишком близко, и ты неосознанно создала вокруг себя светлую зону. И… Это бесконтактный удар, — сообщил Никита, неслышно подойдя ко мне.

Я вдруг почувствовала тупую злость. Эта стерва Подружка и тренеришка Бранимир чуть не испортили мой триумф!

Огромным усилием воли я пришла в себя и помогла подняться своей сопернице.

— Ладно, Эля, прощай, — сказала она. — И все-таки мне очень тебя жаль. Блуждаешь, будто в темном лесу.

Но я уже забыла о ней. Бранимир! Мой любимый! Мой враг! Мой Учитель! Ничего не закончилось между нами.

Я долго стояла и смотрела на того, кто так сильно любил меня, что хотел убить. Вот он и пришел, человек без лица. Вот и встретились.

— Забери своего мужа, — проговорил Никита маленькой темноволосой женщине. — Если б не ты, он так дешево не отделался.

Ушуист занес ногу, чтобы пнуть лежащего, но я ему не дала.

Кажется, он приходит в себя!

— Слушай и запоминай, — прошептала я. — Тогда на мосту наш завет был недействительным. Я дала его без души, скрестив пальцы. Перуна не волнуют дела простых смертных. А когда я стояла, растягивая контуры светлой зоны, то поняла одно: умру от напряжения. И я была готова на это. Что стоит моя жизнь, если бы можно было купить счастье для всех? Всеобщий Шаолинь! Но когда я ослепла от слез и усилий, то все осознала. Поутри — никакие не монстры, и не жаждут они зла для города с серебряными куполами. Они лишь Хранители равновесия. Если сейчас не уничтожить Краснокрестецк и подводный город Татуру, последствия будут невообразимыми для всех. Пожми мне руку, если веришь, если отказываешься от ненависти.

Бранимир улыбнулся и сжал мне пальцы с неожиданной силой для человека, только что крепко получившего по голове.

А я вздохнула, потому что сама ненавидела их всех до безумия — и Подружку Сталкер, и Яра, и Бранимира, и Машу с ее ребенком. Я вовсе не собиралась проявлять благородство и отказываться от мести. Только не здесь и сейчас. Только не перед Вьетнамом. Я хочу найти свой Шаолинь. Но о мести не забуду никогда. Бран еще заплатит. И остальные.

Я вызову каждого на бой в Заповедном лесу! И пусть поутри станут свидетелями моей мести.

— Скоро все закончится, — сказал подошедший Васильич. — Второй раунд — очень короткий. У большинства так называемых бойцов хватает ума не позориться после того, что было. Я бы назвал это бой со смертью. Ты была великолепна, Эля! Даже прекрасней, чем когда танцевала «танец жизни». Но, конечно, не до всех доходит, что мы лучшие. Вот еще реконструкторы с айкидоками выступят, и пойдем, как говорится, паковать чемоданы.

— Кто выступит?

— Понятия не имею, — пожал плечами усталый тренер, — какой-то возрожденный клуб «Бастион».

У меня уже не было сил удивляться, когда ко мне подошел Грин. Такой, как когда-то много лет назад, когда он подал мне руку и помог встать. Гриндерс никогда не казался более красивым в доспехах, чем сейчас. Рыцарь без страха и упрека. Смейтесь, если смешно, над глупой романтичной Элей.

Грин мягко, почти нежно, подал мне письмо. Я взяла конверт без особых эмоций, но после прочтения письма меня окатило холодной водой.

«Дорогая Эля! Я знаю, ты всегда хотела узнать о моих чувствах. Я тебя не любил, нет… Это было Притяжение. Вот оно, верное слово. Меня, Васильича, Машу и Бранимира влекло к тебе, ведь ты уникальна. Ты взяла на себя ответственность за других. За целый город, за всю страну! В этом твоя сила. Как сила Инны — в самопожертвовании. Вы уничтожили два мощных эгрегора, установив мир и спокойствие на долгие годы. И ты действительно достойна своего Шаолиня. Ты создана для любви, а не для войны. Я хочу объяснить, почему поутри выбрали именно вас двоих, тебя и Инея. Вы — потомки первых жителей Верены — строителя, землепашца и аптекаря. Грядет еще третья, ведь мало победить Зло. Надо заполнить пустоту.

Но сейчас речь о другом. О тебе, моя ненаглядная Эля. Сердце исходит кровью, когда вижу твою ненависть и жажду мести. Не всего можно добиться силой, и мне больно наблюдать, как ты растрачиваешь свою жизнь. Опомнись! Хватит ненавидеть! Любят не за что-то, а вопреки всему. Хватит доказывать свою крутость. Ты — удивительна. Я не стремлюсь причинить тебе боль. Но пойми, война еще не закончена. Да, ты разлила веселящий газ над Вереной, чтобы спасти ее. Но этого мало. Поутри лукавы, ведь они Хранители снов и равновесия. Они ждут от тебя поступков. Ты еще можешь все исправить и найти свое счастье. Просто разорви этот замкнутый круг. Стань собой — талантливой девочкой, которая играет на флейте в лесу. И помни, что мы все отчаянно боролись за тебя, выторговывая у поутри семь лет твоей жизни, чтобы ты вошла в силу. Ты совершила невозможное, перехитрив этих чертовых гномов. Так не останавливайся, не погружайся во Тьму. Позволь себе любить. Позволь себе быть живой. Ради нас и себя самой. Твой тайный друг Грин».

Мне захотелось кричать. Как я была слепа! Это Гриндерс подал мне руку на игре в «Ведьмака», Грин оберегал меня от рассвирепевшего Бранимира на мосту, Грин стрелял в воздух на крыше, Грин растер мне ногу, чтобы я могла сдать экзамен.

Мой тайный друг всегда был рядом, просто я его не замечала. Мне впервые за долгое время стало легко и ясно. Я сорвала с себя пояс, душивший и ограничивающий. Когда-то он был пределом мечтаний, а сейчас меня охватило равнодушие.

Я бросила пояс и с отвращением отвернулась. Он казался мне шелковой змеей.

Ребята из моей школы выглядели так, словно увидели привидение. Мне хотелось кричать. Жаль было прошедших лет, которые я посвятила мести, ненависти и доказательству своей крутости. Но я взглянула на Грина, и в его глазах было мужество, которое передалось и мне.

Больше я не боялась. Я едва стояла на ногах, но говорила спокойно:

— Простите меня, ребята! Простите, Сергей Васильевич! Я обманула вас, я не такая, как вы, хочу лишь любви, у меня нет больше сил ненавидеть. Я ухожу, потому что среди вас любви нет. Прощайте!

Ушуисты смотрели на меня, как на живой труп. Васильич молчал. Я почувствовала прохладную ладонь. Влад… Как я мечтала об одном твоем прикосновении… А сейчас мне было все равно.

— Во шинь, опомнись, не уходи.

— Я не во шинь.

В тот момент я бы раскидала ушуистов, как котят. Даже Васильича не побоялась. Помощь пришла неожиданно. Никита почти оттолкнул от меня Влада. Оттолкнул вроде бы легко, но тот скривился от боли. Влад смотрел на нас глазами ребенка, которого несправедливо обидели:

— Я понимаю ее… Но ты… друг.

— Я люблю ее, — просто сказал Никита и снял с себя пояс.

Меня захлестнуло острое чувство вины. Они всегда были друзьями, бились бок о бок на соревнованиях… что же я натворила. Но и я люблю Никиту, хочу быть с ним. И он чувствовал ко мне вовсе не Притяжение. Его не волновали мои боевые навыки и талант раздвигать границы светлых зон. Никита всего лишь искренне любил меня.

— Эля! — твердо сказал Грин. — Идем… Идем и ты, ушуист.

Но уйти было не так просто. Мой клуб, мои друзья, мои братья по оружию двинулись на нас с мечами. В их глазах было негодование и ужас, наверное, для них мы — предатели. Один лишь Влад не сдвинулся с места. И вовсе не потому, что трус. Он всегда был самым смелым, чистым и… мудрым.

— Всем стоять, — сказал Сергей Васильевич негромко, но его услышали. — Оставьте их… Они нашли свой Шаолинь.