Нормандия сегодня – это северные французские департаменты: Манш, Кальвадос и другие, развитая индустриальная и вместе с тем романтическая область Франции. В XI веке это было место расселения северной группы германцев. В основном сюда пришли даны – те, кто жил на Ютландском полуострове, в будущей Дании.

В начале своей истории они существовали в очень скудных краях. Для обработки годилось не более трех процентов земли. Поэтому основное занятие данов – скотоводство. По весне ослабевшую от голода скотину выносили из стойла на руках: животные не могли даже стоять на ногах.

Ярчайшим признаком того, как тяжко жили норманны, является то, что у них было узаконено детоубийство. Отец отбирал ребенка, которого он оставит в живых, а того, кого он не мог прокормить (особенно если ребенок слабенький), уносил в лес. Отсюда берут начало многие европейские сказки. Но этот сюжет – не такая уж сказка.

В голодные сезоны от стариков тоже надо было избавляться. Лучший способ был такой: старики бросались в бой, для них безнадежный, чтобы там быть убитыми на первых шагах, умереть красиво, уйти к богам древних германцев, как положено воинам.

Эта страшная жизнь, тяжелая и напряженная, толкала людей на разбой. Им надо было искать какой-то выход, и этим выходом было движение на Европейский континент. В 911 году во французском местечке Сент-Клер-сюр-Энт был заключен договор между норманнским герцогом Роллоном и французским королем Франции Карлом Простоватым. Само прозвище монарха говорит о том, насколько далека была тогдашняя Франция от того мощного государства, которым ей предстояло стать. Карл Простоватый принадлежал к угасавшей династии Каролингов – потомков Карла Великого. Реальной власти французский король не имел, поэтому уступил территорию норманнскому вождю Ролллону при условии, что тот будет ее оборонять и не пустит сюда следующих завоевателей. Так родилась Нормандия. Норманны были пластичным этносом, быстро ассимилировались, сохраняя при этом свои обычаи и предания. Довольно скоро они стали северными французами.

Норманны получили прекрасную землю, которой не было в Ютландии. Насколько был счастлив их вождь, когда стало понятно, что можно больше не кочевать, говорит сага. После условного «подписания» договора (письменности у германцев не было – наверное, Роллон поставил крестик или отпечаток пальца) он от восторга бросил в небо какой-то предмет. Это мог быть щит или, что вероятнее, шлем. И шлем этот на землю так и не упал. С нашей сегодняшней точки зрения, он стал спутником планеты.

В XI столетии Нормандия – богатеющий регион, потому что его географическое положение и природные условия очень благоприятны. Именно там и появляется на свет Роберт Отвиль (прозвище Гвискар он получит позже).

О его детстве мы ничего не знаем, но понятно, каким оно могло быть. Не последнее место в воспитании мальчиков занимали военные тренировки. В юности Роберт участвует в бесконечных местных усобицах, ибо Нормандия того времени – это множество мелких феодалов, среди которых начинают появляться более крупные. Герцоги постепенно забирают власть в свои руки, и уже к концу XI века многие из них станут богатыми людьми. А пока они дерутся за территории, даже за скромные участки земли.

Роберт хотел большего. Он знал, что его сводные братья отправились искать счастья в далекую Южную Италию. Там они быстро выдвинулись, стали князьями, герцогами, графами, но он по неизвестной причине присоединился к ним довольно поздно – в 30 лет. Вероятно, у него просто не было средств, чтобы добраться до Италии.

В 1046 году, в 30-летнем возрасте, Роберт Отвиль прибыл с отрядом в Италию и пришел к своему старшему брату Дрого Апулийскому (Апулия – это юго-восточная часть Италии), у которого были уже и слава, и деньги, и попросил помочь ему устроиться в жизни… Но не получил ничего. Ему было предложено стать рядовым наемником. Когда он возмутился, его на время посадили в колодец – чтобы остыл. Но рядовым он не пошел: выразил возмущение и удалился.

Один из хронистов пишет о том, какое впечатление Роберт произвел, когда пришел к Дрого: «Он признался в своей бедности, и то, что говорили его губы, подтверждала его наружность, ибо он был чрезвычайно худ». То есть это была сцена разговора разбогатевшего и прославившегося сводного брата с нищим, голодным, которому нечем платить своим разбойникам. Но нищий и голодный проявил характер, в рядовые не пошел, а отправился искать покровительства в других местах. Он стал простым наемником, то есть простым разбойником. Ему удалось найти покровителя в Капуе (это южная Италия, в далекой древности место восстания Спартака).

Сегодняшняя Европа кажется мирной, спокойной, сытой, даже немножко консервативной, но в Средние века она бурлила. Везде было неспокойно, а на юге особенно. У южной Италии тяжелая историческая судьба: там шла постоянная борьба. В эпоху Великого переселения народов, в IV–VII веках, туда пришли германские племена лангобардов. Они создали свое королевство – такое же варварское, как королевство франков на территории будущей Франции, королевство вестготов в будущей Испании и так далее. Но положение Южной Италии и острова Сицилия, сильно выдвинутого в Средиземное море, делало их лакомыми кусками и для других завоевателей.

И они очень быстро обнаружились. Восточная Римская империя стала претендовать на эти земли и закрепилась в южной части Апеннинского полуострова, а Сицилию захватили арабы. На территории, которая находилась под лангобардским влиянием, начались те же процессы, что и у франков и у англосаксов в Британии. Все это со временем привело к феодализму, к появлению сеньоров, баронов, крепостных крестьян. Когда в Южную Италию прибыли нормандские разбойники, там царил хаос, а значит, был шанс получить кусок земли.

Покровителем Роберта в Капуе стал один из лангобардских правителей Пандульф IV. Но через два года, в 1050-м, он умер. Роберт снова пошел на поклон к Дрого и на сей раз договорился с ним: брат поручил ему командовать гарнизоном отвоеванной у византийцев крепости Скрибла в Калабрии. Это была первая ступенька, хорошая стартовая позиция для сильного и честолюбивого человека.

В эти же годы Роберт женился на Альбераде, родственнице влиятельного апулийского барона, Жерара из Буональберго. Такой брак вполне годился для реализации его карьерных планов. Жена родила ему двоих детей, один из которых – Боэмунд, тот, что станет князем Антиохийским и прославится в Первом крестовом походе.

Когда Дрого скончался, его сменил другой сводный брат Роберта – Хэмфри. Он почувствовал опасность со стороны боевого коменданта крепости, который к тому же укрепил свою позицию с помощью выгодного брака. Хэмфри намеревался сделать так, чтобы Роберт оставался в Калабрии и никуда оттуда не выезжал.

Но судьба распорядилась иначе. Хэмфри заболел и понял, что умирает. Он призвал к себе Роберта и попросил его заботиться о своих сыновьях. Конечно, брат пообещал исполнить его волю. Кстати, именно тогда он получил прозвище Гвискар, означающее «хитрый, лукавый».

Как только Хэмфри скончался, Гвискар сделал все возможное, чтобы выдвинуть свою кандидатуру на графское место. Он сумел расположить к себе верхушку общества – и в 1057 году был избран графом Апулии в обход племянников. Правда, он с ними не расправился и вообще особой жестокостью не отличался. Впрочем, это лишь по средневековым меркам. Известно, например, что иногда он любил выбивать зубы пленникам.

Итак, вчерашний никто, нищий рыцарь, стал графом Апулии, правителем богатой и стратегически хорошо расположенной области.

Примечательно, что Данте упоминает Роберта Гвискара и помещает его в своей «Божественной комедии» в рай. Как это возможно? Надо помнить, что он был не убийцей, а завоевателем. То, что жизнь – это война, он впитал с молоком матери. С точки зрения Данте, Роберт Гвискар был правителем ничуть не худшим, чем владевшие соседними территориями арабы, к тому же придерживался христианской веры. К этому времени уже совершилось разделение церкви на католическую и православную. Гвискар был сторонником западной церкви.

В его бурной жизни был момент, когда он сблизился с папами римскими, хотя бывал с ними и во вражде. Заступаясь за папу Григория VII, он в горячке сжег вечный город Рим. Но Данте ему это простил. Поэт возвысил Роберта за то, что тот был за папу, за западный обряд, за католичество. Данте только в теократической идее своего времени видел надежду на объединение Италии.

Мерри-Жозеф Блондель. Боэмунд I. 1843 г.

Едва став графом Апулии, Роберт захотел большего. Он был из тех, кто не останавливается на достигнутом. И исторический контекст, в котором он находился, предоставлял ему такие возможности. Гвискар наметил захватить очень важный центр – Салерно. Это город в Южной Италии, в области Кампанья, плодородной, с трудолюбивым населением.

Наметив себе Салерно, Роберт поменял жену. Он объявил, что его брак с Альберадой недействителен: оказалось, что они близкие родственники. В средневековой Европе это был традиционный повод для того, чтобы аннулировать брак. На сей раз Роберт женился на женщине по имени Сишельгаита, сестре правителя Салерно, князя Гизульфа II. Так был династически проложен путь в желаемую область.

Дочь византийского императора Анна Комнина пишет о второй супруге Гвискара (называя ее Гаита): «В полном военном облачении эта женщина имела устрашающий вид». Современники сравнивали ее со скандинавской воительницей валькирией. Эта воинственная женщина останется с Робертом до конца жизни, у них будет восемь детей.

Роберт постоянно оправдывал прозвище Гвискар – Хитрец. Его хитрости были простодушными, но не невинными. Например, ему приглянулся монастырь в Южной Италии, стоявший на неприступной скале. Штурмовать его было невозможно. Гвискар придумал хитрый план. В монастырь явилась траурная процессия. Печальные норманны принесли гроб и попросили отслужить заупокойную службу по погибшему другу. Монахи начали службу. И тогда «мертвец» выскочил из гроба, где было полно мечей… Воспользовавшись этим оружием, норманны захватили монастырь. Тем монахам, которым удалось уцелеть, Роберт Гвискар разрешил оставаться в своих кельях. Это в очередной раз говорит о том, что он не был абсолютным злодеем.

Добившись успеха, он всегда хотел большего. В мыслях у него была Сицилия, но там обосновались арабы. Для завоевания острова Роберт придумал ход дипломатический и идеологический. В тот период в папстве царил раскол. Гвискар вступил в контакт с удивительным человеком, кардиналом Гильдебрандом, будущим папой Григорием VII, который от имени тогдашнего папы Николая II привлек его к борьбе против антипапы Бенедикта X. Когда норманны стали союзниками папы Николая II, тот признал Роберта Гвискара герцогом Апулии, Калабрии и Сицилии, которую только еще предстояло завоевать.

Папа объявил Гвискара законным правителем, хотя не имел для этого никаких полномочий. Юридическим основанием для такого решения послужил Константинов дар – фальшивый документ о том, что император Константин якобы предоставил всю Италию в распоряжение римского епископа. В XV веке гуманист Лоренцо Валла разоблачит обман. Но Роберту Гвискару выгодно было верить в папские полномочия.

Лоренцо Валла. Гравюра. 1405–1457 гг.

Получив от папы поручение обратить арабов в истинную веру, он 10 лет, с 1061 по 1071-й, вместе с братом Рожером воевал на Сицилии и наконец захватил остров. Завоевание Сицилии имело большое стратегическое значение для мореплавания.

Но Роберту и этого оказалось мало. К этому времени византийцы были почти вытеснены из Южной Италии. Их последний оплот, город Бари, Гвискар осаждал три года и наконец вступил в Бари 16 апреля 1071 года. В возрасте 60 лет он окончательно закрепил за собой Салерно.

Да, Гвискар был уже немолод, но продолжал строить амбициозные планы. В соответствии с логикой удачливого завоевателя он стремился не осваивать то, что получил, а двигаться вперед и добиваться большего. Он, который 30 лет назад был никем, теперь задумал идти войной на Византию. Когда-то его далекие предки германцы добили находившуюся в кризисе Западную Римскую империю и расселились на ее территории. Нечто подобное затеял и он. Тем более что в Византии был внутренний кризис, часто менялась императорская власть.

Свою дочь Елену Гвискар отправил с целью замужества в Византию – безусловно, чтобы закрепить свои позиции. В этот момент там состоялся переворот, был свергнут император Михаил VII, Елена оказалась заложницей, а ее спасение стало прекрасным поводом для военного похода.

Роберту Гвискару грезилась императорская корона. Он даже пригрел у себя самозванца, который объявил, что он спасшийся император Михаил. Правда, получилось неловко: настоящий Михаил действительно был жив и постригся в монахи. Что касается дочери, то посол сообщил Гвискару, что с ней все в порядке и она выходит замуж за Константина Дуку, сына свергнутого императора. Но Роберт уже решил, что пойдет ее спасать. Надо сказать, что в это время у него расстроились отношения с папой Григорием VII, поэтому он не мог двинуться в Византию под предлогом укрепления западной ветви церкви.

Папа два раза отлучал Роберта Гвискара от церкви. За что? За излишнюю жадность и разбой: герцог стал захватывать земли на территории Италии, которые принадлежали папству. Григорий VII Неистовый отлучал от церкви многих. В 1077 году, например, германского императора Генриха IV, которому пришлось торжественно покаяться. А вот Гвискар кланяться не поехал. Он вообще не обратил на отлучение особого внимания.

Папа Григорий VII. Миниатюра. XIV в.

Он был поглощен идеей войны с Византией. В 1081 году он был уже в ее владениях на Балканском полуострове. Сначала захватил остров Корфу – это была прекрасная военная база. Потом осадил порт Диррахий на территории нынешней Албании. Много месяцев длилась тяжелая осада. 18 октября 1081 года произошла знаменитая битва при Диррахии. Туда прибыл сам византийский император Алексей I Комнин и лично участвовал в бою. Сражались на поле боя и сам Роберт Гвискар, и его жена.

На стороне византийцев воевали англосаксы, выходцы из Британии. Битва была отчаянная. Норманны дрогнули и побежали. Анна Комнина пишет: «Тут Гаита, жена Роберта, которая скакала бок о бок с ним и была второй Палладой, если не Афиной, увидела, что их воины бегут. Она в ярости обратилась к ним, призывая их громовым голосом на своем языке в словах, достойных Гомера: "Далеко ли вы бежите? Остановитесь и успокойтесь, как пристало мужам!"»

Увидев, что воины продолжают отступать, она схватила длинное копье и, пустив лошадь в галоп, помчалась за беглецами, после чего те опомнились и вернулись на поле битвы. Представим себе: многодетная мать, в шлеме, из-под которого выбиваются белокурые волосы, с длинным копьем, вернула бежавших воинов. Битва при Диррахии была выиграна. Алексей Комнин ранен, вынужден отступить и отбыть обратно в Византию.

Казалось, после такой победы Роберт немедленно раздавит Византию окончательно… Но он получил известие о страшных мятежах, поднятых против него в Италии, и о том, что армия германского императора идет на Рим, а папа взывает о помощи. Тот самый папа, отлучивший его дважды. Но они уже помирились, и Григорий VII умолял спасти его.

Роберт дал клятву не мыться и не бриться до возвращения на Балканы. Через два года он ворвался в Рим. Папа уже сидел в заточении, и Роберт выпустил его на свободу. Германский император отступил. Боя за Рим не было.

Однако норманны стали так беспощадно грабить город, что восстало местное население. Гвискар чуть не попал в плен. Ему удалось вырваться, а его воины-разбойники после трех дней разграбления подожгли Вечный Город.

Удивительно, как многие события «редактируются» в памяти потомков. Вроде бы Гвискар должен был остаться в истории как страшный злодей. Но ему многое прощается. В западной историографии на первый план выдвигаются его борьба против Восточной Римской империи и изгнание арабов с Сицилии.

Еще один важный фактор: в Первом крестовом походе прославился непризнанный сын Роберта Гвискара от первого брака, Боэмунд Тарентский. Этот человек был и отважен, и умен – и направил свою воинскую активность на благое дело, как считали современники. Позже он станет князем Антиохии, которую отвоюет у турок-сельджуков. В сознании многих фигуры Роберта Гвискара и его сына соединились.

Есть легенда о смерти Роберта. В свои 69 лет, водворив на место римского папу, подавив протесты в Италии, он снова отплыл в Грецию, в поход против Византии. На островах его войско настигла некая эпидемия. Может быть, это была чума. В период раннего Средневековья именно с греческих островов чума приходила в Западную Европу. Главными разносчиками болезни считались крысы, а место их обитания – корабли. Сильный флот, который Гвискар создал еще в начале своих завоеваний, используя норманнский и южно-итальянский опыт, поразила эпидемия, и предводитель, который, в сущности, был близок к тому, чтобы угрожать византийскому императорскому трону, скончался в 1085 году. Он только 10 лет не дожил до Первого крестового похода, до новой страницы европейской истории.

Когда тело Роберта, который завещал похоронить себя в Италии, везли на корабле, начался шторм и гроб выпал за борт. Сохранить тело было невозможно. Поэтому захоронили в конце концов забальзамированные останки. Смерть и фатум часто указывают великим завоевателям: не заносись, человек!

Укрытые морем, венецианцы не были покорены ни гуннами, ни остготами, ни лангобардами. Некоторое время Венеция находилась под патронатом Восточной Римской империи – Византии. Поскольку византийские императоры стремились подчинить себе город, Венеция постоянно балансировала на грани войны и мира.

К концу XII столетия Венеция и Константинополь стали серьезными соперниками. Они мешали друг другу. Константинополь – золотой мост между Европой и Азией, но и Венеция превратилась в очень важный пункт торговли между Востоком и Западом. Венецианцы создали сильный флот, стали торговать на морях. А торговать в то время значило грабить, топить корабли конкурентов.

Энрико Дандоло предстояло сыграть важную роль в том, чтобы Венеция победила в своей вечной борьбе с Византией. Это произошло во время Четвертого крестового похода 1202–1204 годов.

Венецианский дож Энрико происходил из семьи Дандоло – одного из 12 древнейших патрицианских родов Венеции. Патриции в средневековых городах-коммунах – это не то же, что патриции в Риме, не аристократия. Это торгово-купеческая верхушка, богатейшие и потому уважаемые люди.

По версии энциклопедии Брокгауза и Эфрона, первый венецианский дож в X веке был из рода Дандоло. А всего из этого рода вышли четыре дожа. Еще один знаменитый – помимо Энрико – Андреа Дандоло, правивший во второй половине XIV века.

Отец Энрико – Витале Дандоло – был советником 38-го дожа Витале Микьеля II. Кроме того, у Энрико был очень известный дядя – полный тезка, тоже Энрико Дандоло, патриарх Градо в Далмации, защитник идей Григория VII о том, что папа римский превыше всего на свете, прямой наместник Бога на земле, а все светские государи целуют ему ноги (со временем это переросло в целование туфли).

Герб Андреа Дандоло. Иллюстрация. XVII в.

До 60-летнего возраста Энрико Дандоло в политических делах не существует. В политике только его родственники. Он же был купцом, торговавшим и разбогатевшим на торговле с Востоком, и адмиралом венецианского флота.

Венеция была в то время небольшой олигархической республикой (хотя сами венецианцы называли свое государство коммуной). На море она соперничала с Генуей, Пизой, а главное – с Османской империей. В годы своей купеческой и военно-морской деятельности Энрико приобрел определенный дипломатический опыт, заговорил на нескольких языках. Для эпохи, когда не существовало статуса переводчика, это было особенно важно. Мир Восточной Римской империи был пестрым этнически и лингвистически.

Созрев для дипломатической деятельности, 63-летний Энрико Дандоло в 1171 году отправился послом в Константинополь и пробыл там два года, ведя тяжелые переговоры о судьбе нескольких тысяч венецианцев, оказавшихся в византийской тюрьме.

Как это произошло? В Константинополе был венецианский квартал. Остальные горожане были недовольны жадностью торговцев, державших высокие цены. Окружающим не нравилось, что венецианцы одеты не так, как местные, едят другую пищу, ведут себя заносчиво. К тому же они не православные, а официальной религией в Византии было православие. Недовольство богатством и обособленностью соседей вызвало бунт. Несколько тысяч венецианцев оказались в тюрьме. Те, кто их туда посадил, явно рассчитывали на выкуп.

В Византии в это время наблюдался упадок императорской власти. Правившая более 100 лет династия Комнинов имела несомненный авторитет. Но в 1185 году утвердилась новая династия – Ангелов, – пришедшая к власти путем узурпации. Это типичная ситуация для Византии, в истории которой немало императоров было передушено, перерезано, ослеплено…

При ничтожных новых правителях усилилось давление со стороны турок-сельджуков, шедших из Малой Азии. А на севере Балканского полуострова утвердились норманны, которым с юга Италии уже хотелось идти дальше. Огромная и пестрая Византийская империя, владевшая землями на Балканском полуострове, в Малой Азии, на Ближнем Востоке, делалась все менее прочной. Определенную роль в ее ослаблении сыграло и то, что традиционное византийское войско – только наемное. В стране не складывалась нация – не было и национальной армии.

В этой сложной обстановке Энрико Дандоло был направлен для переговоров о судьбе нескольких тысяч заключенных. Продолжались эти переговоры два года. Некие позитивные результаты были, и деятельность Энрико получила одобрение: в 1183 году он был вновь командирован в Константинополь с целью довести дело до конца – восстановить в городе венецианский квартал.

Энрико Дандоло стал венецианским дожем через 9 лет, в 1192 году. Есть, правда, одна загадочная деталь. Известно, что он был к тому времени не только немолод, но и слеп. Возможно, его ослепили византийцы в одной из его дипломатических миссий. В Византии такая кара чаще всего применялась в отношении императоров. Считалось, что высшая власть может принадлежать только безупречному, полностью здоровому человеку. Тот, кто ослеплен, не может претендовать на престол. Трудно сказать, зачем ослеплять посла. Но если это все-таки произошло, данное событие в некоторой степени объясняет особую ретивость Энрико Дандоло в Четвертом крестовом походе в отношении взятия Константинополя. Не было ли в этом оттенка личной мести? Подобные мотивы были важны в жизни многих исторических персонажей.

С чем могло быть связано предполагаемое ослепление? Пока Дандоло вел переговоры, Венеция собиралась напасть на Константинополь. Но хитрый византийский император заключил союз с Пизой и с Генуей, и венецианский флот был потоплен. Это и стало толчком для прямой конфронтации. При этом надо помнить, что в средневековье послы не имели особого дипломатического статуса, не были защищены никакими особыми грамотами. Наоборот, за дурную весть послов часто казнили.

Уцелев в этих драматических обстоятельствах, Энрико в возрасте 84 лет был избран дожем. Он первым из венецианских дожей принес присягу – традиция остается навсегда. Присяга дожа определяет его полномочия. Он на Евангелии клянется блюсти законы, поступать честно; выслушав стороны и судей, выносить приговор по совести; не принимать ценных подарков; следить за исполнением решений советов; не состоять в личной переписке с папой римским или иными правителями. Появление такого документа означает, что Венеция все более оформляется как самостоятельное государство.

В 1192 году Энрико Дандоло, слепой, преклонных лет, вступил в самую активную фазу своей деятельности. В воздухе носилась идея очередного крестового похода. Ее выдвинул наиболее харизматичный из римских пап – Иннокентий III. Он занял папский престол в 1198 году, в возрасте 37 лет, и стал самым молодым римским папой. Ему предстояло прожить долгую жизнь, прославиться – в кавычках, конечно, – насаждением инквизиции, борьбой с ересью на юге Альбигойской области во Франции.

Замысел Четвертого крестового похода окрылил Европу. Важно было решить, кто его возглавит. После долгих совещаний в 1200 году был избран предводитель – граф Тибо III Шампанский. Теперь требовался флот, чтобы перевезти крестоносцев в Святую землю. Начались переговоры с Венецией, а именно с Энрико Дандоло.

Император Генрих VI. Манесский кодекс. 1300 г.

Дож затребовал за перевозку огромную сумму. Венецианцы полагали, что крестоносцев будет не менее 30–35 тысяч человек – западноевропейские феодалы со своими отрядами. И Дандоло затребовал 85 тысяч марок серебра. По подсчетам специалистов, это примерно 20 тонн драгоценного металла! Причем в требованиях своих венецианский дож стоял насмерть. Крестоносцы решили, что соберут необходимую сумму: отрядов будет много, предводители богатые. И вдруг в возрасте 22 лет умер Тибо Шампанский.

Это уже второй такой случай. В 1197 году намечался предыдущий предводитель – император Генрих VI, сын Фридриха I Барбароссы. В Германии он собрал сторонников похода в Святую землю, получилось большое войско. И тоже неожиданно умер в 32 года.

После смерти Тибо Шампанского поползли слухи. Люди стали говорить: «Что-то не так, дурные приметы, Бог против». Задумались, не висит ли над походом проклятие.

В этот момент нашелся замечательный человек, который повел себя энергично и уверенно, – маршал Шампани Жоффруа де Виллардуэн. После Четвертого крестового похода он напишет (вернее, наверное, надиктует на французском языке) книгу «Завоевание Константинополя» – и станет одним из основоположников французской национальной литературы.

Жоффруа де Виллардуэн предложил новую кандидатуру – маркиза Бонифация Монферратского. Тот подошел по всем показателям: он был братом прославленного Конрада Монферратского – крестоносца, убитого ассасинами в Святой земле в борьбе с Саладином. Его имя могло служить знаменем отмщения. Кроме того, Бонифаций был известен как прекрасный воин и был склонен к смелым (если не сказать авантюрным) предприятиям.

Крестоносцы избрали предводителя, несколько успокоились и в августе 1202 года собрались в Венеции. Их оказалось от 12 до 20 тысяч человек вместо запланированных 35 тысяч. Но Дандоло оставался непреклонен и требовал всю сумму. Аванс был уже внесен. К тому же существовало такое понятие – «рыцарское слово». Не надо было подписывать никаких документов. Если договорились – надо платить. Источники цитируют слова 93-летнего Энрико Дандоло: «Вы не можете выполнить условия договора? Мы в таком случае умываем руки – кораблей не будет». Это был не дряхлый слепец, а уверенный, жесткий проводник политики Венеции.

Поскольку 20 тысяч крестоносцев не могли собрать достаточного количества денег, Дандоло предложил способ решения проблемы – поход на христианский город Задар на Адриатике (в нынешней Хорватии). У Венеции были торговые противоречия с этим городом-коммуной.

Трудно сказать, как крестоносцы сговорились со своей христианской совестью, но ведь они были в безвыходном положении! Уже во время осады Задара многие из крупных феодалов колебались и предлагали не захватывать город, а заключить с ним соглашение. Но тогда снова выступил Энрико Дандоло, провозгласивший: «Никаких договоренностей! Штурм!» Город был захвачен и разграблен. Ситуация неловкая, но крестоносцы постарались забыть о ней. У них была благородная цель – освободить Святую землю.

Пока же они остались зимовать в Задаре. В начале 1203 года туда прибыли послы византийского царевича Алексея, который сообщил, что его отца, императора Исаака Ангела, свергли, и попросил вернуть его на престол. Поскольку Исаак был ослеплен, занимать престол он отныне мог лишь при соправителе, которым и должен был стать Алексей.

Цесаревич немало посулил крестоносцам: во-первых, огромную сумму – 200 тысяч марок серебром (60 тонн); во-вторых, 10 тысяч войска в помощь в Святой земле. И самое главное: вернуть Византию в лоно католической церкви, под власть римского папы. Алексей не имел для этого никаких оснований (все равно что обещать полет на Луну), но был готов на все.

Крестоносцы получили не только деньги, но и новое идейное знамя – возвращение Византии к истинной вере. Эффект был огромный. В июле 1203 года они осадили Константинополь с моря и суши. И старик Дандоло вместе с ними.

Была разбита знаменитая железная цепь, которая преграждала кораблям вход в бухту Золотой Рог. Ведь чем сильны венецианцы? Они отличные моряки, строители кораблей и мастера работы по всевозможным металлам. Оружие они умеют изготавливать сами, и очень совершенное. Их предки, расселившиеся на болотах, прошли в борьбе за жизнь школу и мастерства, и воровства, и торговли. Поднявшись на новый уровень развития (вот у них дож уже приносит присягу, у них есть советы, суды), они нуждаются в расширении своей территории, обогащении. После Четвертого крестового похода некоторое время – до конца XV века – будет существовать морская Венецианская империя с весьма обширными владениями.

Итак, 17 июля 1203 года венецианцы атакуют Константинополь с моря, и 95-летний Энрико Дандоло стоит на носу галеры в полном боевом облачении, со штандартом Святого Марка в руке. Он приказал высадить себя на сушу – слепой старик. Высадили, и, вероятно, это содействовало тому, что греки отступили. Крестоносцы вошли в Константинополь (хотя окончательно занять город им удалось лишь в 1204 году).

Ночью узурпатор Алексей III бежал из города, прихватив, как пишет автор замечательной книги о крестовых походах А. А. Доманин, несколько сотен килограммов золота и драгоценностей. И это была еще не вся казна. Ведь Константинополь начала XIII столетия – один из богатейших городов мира.

В этой ситуации произошло временное примирение крестоносцев с верхушкой Константинополя. Из тюрьмы был возвращен на престол ослепленный Исаак Ангел. По требованию Дандоло он подтвердил все обещания, в том числе договоренность о деньгах, – правда, сквозь зубы, скрепя сердце: он понимал, что не может их выполнить. Его сын, Алексей IV, был коронован соправителем. Несчастные соправители просили хоть сколько-нибудь уменьшить сумму долга, но дож оставался непреклонен: «Или уплачивайте все, или война! Если не соберете деньги, я возьму их сам».

Тонкий момент: теперь Дандоло угрожал законному правителю, которого возвратили из узилища на престол, фактически подстрекал к захвату Констанинополя. Как не вспомнить историю с предполагаемым ослеплением Энрико: кто знает, не полыхало ли его сердце помимо интересов Венеции, которые всегда были для него очень важны, идеей личного мщения?

Почти год крестоносцы провели под стенами Константинополя. Они стояли лагерем, причем рядовые участники похода то и дело интересовались: а не пора ли в Святую землю? И выражали недовольство: все-таки они шли не сюда. Но Дандоло оставался непреклонен: «Пока византийцы не заплатят всю сумму, не будет вам никаких кораблей». А без кораблей добраться до Святой земли было невозможно. Все знали, что сухопутный маршрут совершенно гибельный. Поэтому продолжалось что-то вроде позиционной борьбы между паломниками-крестоносцами и правителями Константинополя. Договориться ни о чем не удавалось.

13 апреля 1204 года уставшие ждать крестоносцы захватили город. Решение о штурме, по-видимому, приняла группа предводителей: Дандоло, Бодуэн Фландрский, который станет королем Латинской империи, и Бонифаций Монферратский. Скорее всего, их подтолкнуло к этому штурму нарастающее недовольство рядовых крестоносцев. В самом Константинополе ситуация тоже очень нестабильная. Неизвестно, кто может завтра выразить свое недовольство, потому что для того, чтобы собрать эти безумные деньги, надо объявлять новые, непосильные для народа поборы. Правители боятся населения Константинополя, боятся, что их свергнут, – и не зря: Ангелы действительно будут свергнуты во время этих событий. А в конце концов будет покончено и с Византией.

В Константинополе было велико и недовольство служителей церкви. Православные монахи говорили: «Правители Ангелы обещали подчинить нас Римской церкви. Это невозможно! Истинно верующие православные никогда не подчинятся». Возник бурлящий котел страстей. Монахи и простой люд Константинополя были готовы сопротивляться крестоносцам; византийские наемники все еще были довольно сильны. Но и крестоносцы под западными стенами устали и рвались штурмовать город.

Штурм произошел. Разграбление, по сообщениям очевидцев, было чудовищным: и насилие, и грабеж. Было украдено и погублено очень много сокровищ, в том числе и предметов культа. Пропало несколько замечательных православных икон, которые считались бесконечно ценными, священными, целительными, – как это часто бывает в церкви.

Потом случится второе падение Константинополя, в 1454 году, и опять будут гибнуть святыни. Как все произведения духовной культуры, они гибнут во время таких событий в первую очередь. Находятся мародеры, которым, в общем-то, нетрудно с Богом договориться…

Во время этого грабежа 1204 года были вывезены (конечно под руководством Энрико Дандоло), четыре замечательные бронзовые статуи античной работы. Они и по сей день стоят на фронтоне базилики Сан-Марко в Венеции, будучи в числе важнейших символов города.

После Четвертого крестового похода венецианский дож получил следующий официальный титул: владыка четверти и полчетверти Византийской империи. На латыни это звучит так: Dominus quartae partis et dimidiae totius imperii Romaniae.

Но сначала предводители похода собрались на совещание о том, кому достанется власть. Они решили объявить Византию, империю ромеев и греков, несуществующей и провозгласить Латинскую империю. Жизнь этого образования продлится до 1261 года. Это такой проходной политический символ, уродец на европейской карте.

Прозвучало предложение избрать императором новоявленной Латинской империи 96-летнего венецианского дожа Энрико Дандоло. Обсуждалась еще одна кандидатура – графа Фландрского Бодуэна IX. Кажется, дож не настаивал. Ему важнее было получить земли для своей республики.

Что же досталось Венеции? Часть Константинополя, несколько портов на Мраморном море, остров Эвбея у греческих берегов, важнейший для торговли, острова Крит и Корфу. Венеция стала средиземноморской империей.

Дандоло остался в Константинополе. Он успел принять участие в отстаивании новых территорий. От того, что крестоносцы объявили Латинскую империю, реальной империи не возникло: это были отдельные земли, которые еще долго делили и оспаривали. Это был очень большой котел торгово-экономических и политических интересов и распрей. Их отразил Четвертый крестовый поход, в котором крестоносцы плыли-плыли якобы в Святую землю, но не добрались до нее, остановились на христианских землях, захватили Задар и Константинополь. Они делили между собой европейские территории.

В 1205 году Энрико Дандоло в возрасте 97 лет принял участие в неудачном походе против болгар, недовольных расширением Латинской империи, и во время этого похода умер. Похоронен он был в почетнейшем месте – храме Святой Софии, который в середине XV века будет превращен в мечеть. Однако место захоронения уцелело, нет сведений о том, что могила была потревожена. Удивительная жизнь, удивительная фигура, и множество граней у этой уникальности.

Сицилийское государственное образование было альтернативой в европейской истории, причем альтернативой с очень древними корнями. Дж. Норвич, автор книги «Нормандцы в Сицилии», которая вышла на русском языке в 2005 году, пишет: «Остров Сицилия – самый большой в Средиземном море. На протяжении веков он постоянно оказывался и самым несчастным». Те, кто сегодня отправляется отдыхать на сицилийские курорты, не задумываются о драматической судьбе этого острова, о его важной роли в средневековой европейской истории.

Дж. Норвич так характеризует Сицилию: «Перевалочный пункт по пути из Европы в Африку. Ворота между Востоком и Западом, между латинским и греческим миром. Одновременно крепость, наблюдательный пункт и расчетная палата». Вот почему у острова была сложная роль в системе политических отношений. «Он был лакомым куском для всех великих держав, которые в разные времена стремились к господству в Центральном Средиземноморье».

Сицилия принадлежала всем по очереди и, по сути, не принадлежала никому. Вспомним Пунические войны, одни из самых знаменитых в древней истории. Центральная точка самой острой Пунической войны – конечно, борьба Рима и Карфагена, а Карфаген – государство в Северной Африке. То есть это была борьба Европы и тогдашней Африки, Востока в лице Африки, за Сицилию. И какие битвы, и как это все было отчаянно…

Перечислим тех, кто завоевывал Сицилию. Сначала Рим и Карфаген, потом вандалы, вестготы (начало средневековой истории), Византия, арабы в IX веке, норманны в XI веке. На смену им пришла французская анжуйская династия (XIII век), Арагон (XIV век). В Новое время: Савойское герцогство, Австрия в XVIII веке, Бурбоны, которые правили Сицилией из Неаполя и называли эту территорию Королевством обеих Сицилий…

И только в 1861 году с помощью Джузеппе Гарибальди остров вошел в объединенное Итальянское королевство. Сегодня это один из департаментов Италии, но его самобытность сохраняется, она ощущается даже в том, что литературы об истории Сицилии так мало. Когда-то взлетевшее на вершины славы, а затем топтаное-перетоптанное полчищами завоевателей государство – действительно по-своему несчастный уголок Европы. Но зато те, кто видит сицилийские красоты сегодня, приходят в изумление от немыслимого сочетания в архитектуре мотивов арабских, византийских и романских. Все это сплетено в неповторимой красоте кафедрального собора в Палермо. Но в этой красоте – это отмечают все – есть какой-то трагизм.

Судьба Танкреда – последняя точка на трагическом пути Сицилии: взлет, после которого самостоятельного королевства больше нет. А ведь оно было и называлось Regno (на сицилийский лад – Regnu) di Sicilia. Казалось, вот сила, которая наравне с Францией и Англией пугает Византию, воюет в Африке (кое-что было завоевано на территории нынешнего Туниса), – но не получилось. И субъект этого «не получилось» – как раз Танкред, король Сицилии.

Танкред – имя нормандское, очень популярное в Северной Франции у потомков викингов. Танкред происходил из рода Отвилей, к которому принадлежал и Роберт Гвискар – величайший авантюрист, приступивший к завоеванию Италии в начале XI века, а в середине того же столетия осуществивший завоевание Сицилии. Но он королем не был.

Когда викинги оседали на завоеванной территории, они оказывались очень пластичным этносом. В 911 году первый герцог Нормандии Роллон заключил договор с Карлом Простоватым – слабым еще правителем будущей Франции. Согласно этому договору, нормандцы не должны были пропускать других завоевателей на юг, к Парижу. Закрепившись на новых территориях, викинги очень быстро меняют свой язык, вырабатывают новое наречие. Они не истребляют местное население, а используют его. И так было всюду, куда они пришли, например на северо-востоке Англии. В 1066 году нормандцы успешно завоевали Англию – это была удачная авантюра герцога Вильгельма I.

Завоевание Англии окрылило норманнов. Походы на юг Италии и на Сицилию – это продолжение их активности, как сказал бы Л. Н. Гумилев, момент их пассионарности, еще не угасшей.

Южная Италия находилась под властью слабеющей Византии, в которой культурный расцвет сочетался с политическим и военным кризисом. Не имея своей армии, византийцы всегда опирались на наемников. Было ясно: часть владений у них можно отнять – и отняли. А на Сицилии были арабы, чьи главные завоевания покатились дальше, намного дальше. Пиренейский полуостров стал для них мощной базой, а у здешних арабов не было надежной защиты за спиной. Их тоже можно было завоевать. И Гвискар завоевал. Его высшее достижение – титул герцога Апулии (это юг Италии) и Сицилии. Герцог, но не король.

Отец Танкреда – тоже герцог, Рожер Апулийский с юга Италии, сын и предполагаемый наследник короля Сицилии Рожера II, правившего с 1130 года. Деда благословил на престол папа римский (номинально Сицилия находилась в вассальной зависимости от папства).

Источники дают противоречивые данные о дате рождения Танкреда: то ли 1135 год, то ли 1145-й. Десять лет – существенная разница! А умер точно в 1194 году, ушел вместе со смертью Сицилийского королевства.

Рожер Апулийский не успел стать королем (он умер раньше своего отца), но успел произвести на свет мальчика – Танкреда. Не от жены, а от другой знатной и прекрасной дамы. Она была дочерью графа Ашара ди Лечче, звали ее Эмма. А жена у отца была совсем другая, Изабелла, дочь графа Тибо II Шампанского. Это влиятельное графство на севере Франции. То есть это был династический брак, и супруги, видимо, не сильно любили друг друга.

Здесь на помощь истории приходит миф. Народная фантазия сочиняет романтическую историю о том, что у отца Танкреда и Эммы был страстный роман, но дед, Рожер II, пресек эти отношения, отправил сына и его возлюбленную в ссылку (там Рожер Апулийский умер от тоски), а их ребенка заточил в темницу. Источники опровергают эту версию, все хронисты говорят: Танкред не сидел в темнице, он был наместником отца на континенте, в Италии.

Рожер Апулийский признал своего сына-бастарда, что было обычным делом. Отцу достаточно было прилюдно поднять младенца над головой – и тот становился законным сыном. Таковы были романтические рыцарские традиции эпохи. По материнской же линии Танкред получил титул графа Лечче. Тем не менее всю жизнь он демонстрировал сознание бастарда, который должен добиться как можно большего. В XVI столетии Шекспир удивительно ярко отразит в своих трагедиях эту особую психологию, исключительную целеустремленность незаконнорожденного.

Шансов на сицилийский престол у Танкреда не было никаких. Он рос при дворе, где его никто не угнетал, хотя он воспитывался под строгим приглядом. Когда в 1154 году дед скончался, к власти пришел дядя Танкреда Вильгельм I. И хотя он имел прозвище Злой, по отношению к племяннику злым не был. Он дал ему полную свободу.

Вильгельм получил прозвище Злой после подавления восстания. В начале правления против него восстали бароны, всегда чем-нибудь недовольные, надеющиеся что-нибудь урвать. Они не желали признавать его человеком выше себя только потому, что его поддержал папа римский.

Танкред тоже принял участие в мятежах против нового правителя, вместо того чтобы быть благодарным за доброе отношение. Это будет не раз повторяться в его биографии. В 1155 году король заключил его вместе с другими зачинщиками в темницу. Танкреду тогда, по-видимому, было 20 лет. Скорее всего, он все же родился в 1135 году, ведь принять участие в баронских заговорах ребенок вряд ли мог.

Тюрьма, в которой содержался Танкред, была прямо при королевском дворце в Палермо. Мечтая оттуда вырваться, он вместе с другими заговорщиками придумал нечто фантастическое: бежать не так, как делали другие заключенные (например, им могли снаружи перекинуть лестницу или какие-то веревки), а устроить прорыв изнутри. Были подкуплены тюремщики, которые принесли оружие, открыли замки – и вот вспыхнул бунт в королевской тюрьме, находящейся внутри дворца. Из подземелья вырвались люди, которым было нечего терять. Это, конечно, очень страшно для владельцев дворца. В Англии такое было бы равносильно захвату Тауэра.

Сначала был достигнут полный успех: бунтовщики захватили Вильгельма и его семью, объявили, что их идея – низложить короля. Но между ними сейчас же разгорелся спор о том, кого возвести на трон. И, конечно, Танкред был первым претендентом. Но вдруг Церковь, которая на Сицилии всегда играла и играет очень важную роль, призвала жителей Палермо прийти на помощь королю. Нестандартная ситуация! Те бросились во дворец, спасли королевское семейство – и мятежники дружно пали на колени и стали просить пощады. Среди прочих стоял на коленях и Танкред ди Лечче.

«Злой» Вильгельм I еще раз проявил милосердие. Он простил Танкреда и еще одного бастарда из рода Отвилей, Симона Тарентского. Король предложил заговорщикам полную амнистию при условии, что они отбудут на континент. Так нет же! Едва встав с колен, они бежали. Отправились на юг Сицилии, где захватили хорошо укрепленный город Бутера.

Вильгельм собрал значительные силы. Важно помнить, что в этой истории погиб его девятилетний сын, которого заговорщики хотели короновать. Танкреда такой вариант устраивал: при маленьком мальчике в роли правителя все было бы намного проще. Но ребенок погиб – либо от шальной стрелы, либо, как пишут некоторые хронисты, был убит отцом. Это вполне возможно. Борьба за власть делает людей жестокими. К тому же в Средние века отношение к человеческой жизни было иным, чем сегодня.

Итак, Вильгельм I ринулся на Бутеру и в приступе гнева разрушил город. Лидеры-бастарды – Танкред и его родственник Симон Тарентский – опять упали на колени, моля о прощении. Часть заговорщиков и один из их лидеров, Боннеллюс, были искалечены и заключены в тюрьму. В том, что им нанесли увечья, чувствуется византийское влияние, где врагов традиционно ослепляли и ломали им конечности. Но лидеры бунта вновь уцелели! Видимо, сыграло свою роль клановое сознание викингов.

На этот раз изгнание было неизбежно. Танкред отправился на континент, но не в Южную Италию, которая находилась под властью того же сицилийского короля, а в Византию, в Грецию. Связь Сицилии с этой страной существовала с древности. Римский оратор Цицерон говорил, что Сиракузы – самый прекрасный, самый просвещенный город его эпохи.

Танкред провел в Византии пять лет, с 1161 по 1165-й, до смерти Вильгельма I. В этот период правил император Мануил I Комнин. Вообще, время династии Комнинов для Византии – одно из лучших. Переживали расцвет культура и политика. Танкред обучился византийской дипломатии, что сказалось потом, когда ему пришлось лавировать между лидерами Третьего крестового похода. Современники восхищались тем, как он ловко он себя вел.

Кроме того, Танкред в дальнейшем демонстрировал поразительные познания в алгебре, астрономии, музыке. Конечно, что-то он мог получить и в детстве – Сицилия не была темным уголком, учителя могли найтись и там. Но в Византии была благодатная почва для продолжения образования. А Танкред, как многие бастарды, был разносторонне талантлив.

В 1166 году стало известно, что Вильгельм I скончался (умер он в 1165-м, но известие пришло к Танкреду позже). Престол занял его 13-летний сын, Вильгельм II Добрый. В Средние века прозвище Добрый означает не личное благодушие, а скорее одобрение этой фигуры народом. «Добрый» значит «хороший». Но в отношении Танкреда Вильгельм II действительно оказался добрым (впрочем, как и его отец, прозванный Злым). Юный Вильгельм назначил Танкреда командующим флотом. Это было очень умно. Требовалось направить энергию этого знатного бастарда в нужное русло.

Такое государство, как Королевство Сицилия, находящееся на самом крупном в Средиземноморье острове, береговая линия которого составляет около тысячи километров (она изрезана во многих местах), располагает благоприятными условиями для мореходства. С глубокой древности на Сицилии жили мореходы, талантливые, смелые, умелые: они умели строить корабли и воевать на море. Политический успех в тот период во многом зависел от того, кому будет служить сицилийский флот.

Командующий флотом – очень важная позиция. Когда его возглавил Танкред, Сицилия вела войну с Византией. У этого государства совершенно особенная судьба. Собранная из кусков европейских и азиатских, лоскутная по самому своему происхождению, бывшая Восточная Римская империя, она вечно защищала какую-нибудь очередную территорию (а то и несколько) от посягательств соседей, не имея при этом регулярной армии, пользуясь исключительно наемниками. Многим казалось, и не зря, что у Византии легко что-нибудь отнять. Отнимали, возвращали… И она прожила в этом состоянии почти 800 лет.

Во главе флота Танкред успешно провел две кампании: в 1174 году и в 1189-м. Первая – это война с Саладином.

Гюстав Доре. Победоносный Саладин. Гравюра. XIX в.

Египетский правитель и военачальник Саладин начал объединять мусульманские державы против Иерусалима. Король иерусалимский Амари I обратился к христианским королям с просьбой о помощи. И только один король в Европе, Вильгельм II Сицилийский, откликнулся и послал на помощь Амари флот – 200 кораблей.

Через 15 лет, в 1187 году, Саладин захватит Иерусалим. А в 1189-м начнется Третий крестовый поход – спустя почти столетие после Первого.

Пока же огромный сицилийский флот подошел к Александрии, высадился десант, которым командовал Танкред ди Лечче. Против него выдвинулись войска Саладина – его первого прославленного противника. Танкред, понимая, что ничего не может сделать против этой армии, отдал приказ, который был очень плохо воспринят рыцарями: «Все на корабли – отплываем. Спасаем флот». И только 300 воинов не согласились эвакуироваться, попали в окружение и оказались в плену у Саладина. Танкред не выиграл битву, не помог Иерусалиму, но спас флот. И его за это воспевали на Сицилии.

Вообще-то, по неписаным законам средневековья, рыцарь отступать не может. Ему позволено только умереть. Мысль об отступлении неприемлема. Как правило, этот принцип соблюдался. Танкред же вышел за рамки рыцарской идеологии. Он понял, что отплыть на корабле – это не то же, что дать шпоры коню и бежать. Сохранить флот – деяние очень важное и трудное. В российской истории, например, были трагические ситуации, когда командование, не в силах сохранить флот, само его уничтожало. И лишь немногие – в их числе адмирал Ф. Ф. Ушаков – умели флот отвести, найти для него выгодную позицию. Такое ценилось во все века.

Но в целом война против Саладина была безуспешной. Сухопутное войско действовало неудачно. Танкреду не удалось вернуться триумфатором. Все хронисты отмечают, что никто не винил его в неудачах армии. Однако того триумфа, на который рассчитывал, он все-таки не получил.

В 1176 году Танкред повоевал и на суше – против германского императора Фридриха I Барбароссы. Все германские императоры той эпохи находились в состоянии отчаянной вражды с папством, и папы, когда требовалось, призывали сражаться свою вассальную вотчину – Сицилию.

Проявив себя прекрасным воином, Танкред все еще не занял заметного положения в политике. Это было мучительным испытанием для его честолюбия.

Сицилийское королевство в эти годы процветало. Дед Танкреда Рожер II заложил основы эффективного управления. Чиновничьи должности он позволил занять арабам, которые славились административными талантами. Были созданы и записаны законы, и они соблюдались; работали суды. Появилась концепция двух мечей: бог вручил один меч – Церкви, другой – светской власти, то есть норманнам, потомкам великих завоевателей.

Флот Рожера воевал в Африке, его даже называли после захвата области Махдии (в современном Тунисе) Королем Африканским, и ему это нравилось. Это не был официальный титул, но звучало красиво (как «английская королева Виктория – императрица Индии»). Еще Рожер II отвоевал остров Корфу у Византии, опустошил Коринф, Фивы. Сицилия была очень заметной политической единицей.

Конечно, Танкреду хотелось стать преемником Вильгельма II. Но ничто этого не предвещало, наоборот, произошло событие, которое должно было нанести сокрушительный удар по честолюбивым планам графа ди Лечче.

Вильгельм II был женат на сестре английского короля Ричарда Львиное Сердце, дочери знаменитого Генриха II Плантагенета и Алиеноры Аквитанской, по имени Иоанна.

Но у них не было детей, а у Вильгельма – братьев, приходилось думать, кому оставить корону. И вот за три года до смерти, в 1186 году, Вильгельм собрал своих вассалов и заставил их принести страшную клятву. Надо сказать, средневековые правители неутомимо требовали этих клятв, зная, что они практически никогда не выполняются. Но Вильгельму хотелось верить, и он потребовал присягнуть его родственнице, родной тетке, сестре его отца, самой младшей (она родилась уже после смерти Вильгельма I Злого). Ее звали Констанция. Вильгельм потребовал принести ей присягу как наследнице престола, который приходилось передавать по женской линии. В Европе всегда были с этим проблемы, но у норманнов меньше, чем у других.

Король Генрих II

Фредерик Сэндис. Королева Алиенора. 1858 г.

Надо сказать, что в Сицилийском королевстве женщины играли более заметную роль, чем где-либо – это особенность кланового строя. Женщина у викингов – и это саги очень хорошо отражают – не отвергаема так, как это было, допустим, во Франции. Во Франции царил культ Прекрасной Дамы – теоретический, культурно-эстетический, – но в политику женщин не пускали. А Вильгельм приказал рыцарям присягнуть Констанции. Ее сразу же выдали замуж. Этот брак, который казался ему очень важным и удачным, стал трагедией для Сицилии и в конце концов ее погубил. Констанция была выдана замуж за Генриха VI, короля Германии, затем императора Священной Римской империи германской нации, сына Фридриха I Барбароссы.

Звучит прекрасно. Барбаросса – мифологизированная фигура, считается, что он победитель – хотя на самом деле он побеждал далеко не всегда. Германия – северный сосед Италии, как будто нависающий над ней. Казалось, что если заключить с ней союз, то это будет защита для маленького Сицилийского королевства от более грозных соперников – Франции и Англии. Будущее покажет, что защиты Сицилия не получила. Но брак был заключен, а Танкред вроде бы потерял последний шанс стать королем.

Вассалы Вильгельма поклялись Констанции в верности, но, как только в 1189 году Вильгельм II скончался, начались смуты. Танкред и его родственник из рода Отвилей – Рожер ди Андрия – вступили в схватку за власть. Столкновения происходили прямо на улицах Палермо. На Констанцию внимания не обращали – и зря: за ней была тень германских императоров.

Римский папа Климент III, поколебавшись, признал законным правителем Танкреда. Логика была простая: это внук основателя государства, Рожера II. 18 января 1190 года Танкред был коронован в Кафедральном соборе Палермо. Казалось бы, вот оно, счастье, вот та цель, которой он посвятил всю свою предыдущую жизнь! Он, бастард, энергичный, образованный человек, стал королем. Если он родился в 1135 году, то ему уже 55 лет – он зрелый муж. Теперь можно было успокоиться, отдохнуть. Он ведь не подозревал, что жить ему осталось всего четыре года, и жить очень напряженно.

Как только Танкреда короновали, произошли одновременно два печальных события. Во-первых, с севера надвигались германские войска Генриха VI Гогенштауфена. Он был коронован вместе со своей супругой Констанцией, наследницей сицилийского престола, и имел, соответственно, все права. Во-вторых, на Сицилии впервые в истории острова произошло восстание мусульман. До этого они мирно уживались с прочим населением Сицилии. Основатели нормандского королевства не только с мечом в руке были хороши, они действовали разумно. Мусульман не уничтожали – напротив, им доверяли чиновничьи должности. Они вели, например, налоговые дела. Денежные же в основном были поручены чиновничеству из еврейской среды: эти люди хорошо считали деньги. А нормандцы воевали. Все это вполне логично, и обстановка была достаточно спокойная.

Но во время смут, как известно, разрушается многое из того, что разрушать не планировалось. Бунтари не планировали специально изменения статуса мусульман и евреев. Но в момент восстания, когда важно добиться власти, а на пути к ней оказывается чиновник-иноверец, рождается вечный страшный тезис: «Бей чужих!». А значит – «Бей чиновников-мусульман!», «Бей евреев-финансистов!».

В ответ на погромы вспыхнуло восстание сицилийцев-мусульман. Дело их было безнадежно, потому что они не имели самостоятельной военной силы. Их предки пришли на Сицилию очень давно, в IX веке, и постепенно заселили ее. Позже произошел распад их единой государственности, на острове образовался мелкий эмират, который был с легкостью покорен следующими завоевателями – норманнами – в XI веке. Арабы растеряли военный опыт, поэтому их бунт был легко подавлен.

Германские же войска представляли для его государства серьезную угрозу. Он бросился в Южную Италию и с трудом отбил их наступление. Тогда же был пойман и казнен сбежавший после коронации Танкреда его главный соперник Рожер ди Андрия. Если раньше Танкред выступал в роли борца за собственные права, пусть несколько смутные, то теперь он превратился в гонителя и душителя.

Но впереди было еще одно важное для его биографии событие – Третий крестовый поход. В 1187 году, за два года до смерти, Вильгельм II объявил, что пойдет войной на Саладина, завоевавшего Иерусалимское королевство – творение первых крестовых походов. В поход на Саладина собирались только что пришедший к власти в Англии великий крестоносец Ричард Львиное Сердце и мудрейший, хитроумнейший французский король Филипп II. Вильгельм II предложил им двигаться через Сицилию. Это был очень удобный путь, позволявший перезимовать по дороге. К тому же Вильгельм обещал усилить крестоносный флот за счет сицилийских кораблей.

Что на самом деле имел в виду сицилийский король? Прежде всего – защиту от германского императора. Если на Сицилии зимуют вместе со своим войском два великих европейских правителя – Ричард Львиное Сердце и Филипп Французский, – кто же посмеет напасть?

Предложение было принято. Ричард I Львиное Сердце и Филипп II Август приплыли на Сицилию – но уже после смерти Вильгельма II. Принял их Танкред, находившийся в очень трудных обстоятельствах. Он только что подавил мусульманский бунт, только что отбил германские войска, и он еще больше, чем его предшественник, был заинтересован в дружбе с крестоносцами. Если Вильгельм Добрый на самом деле предполагал принять участие в крестовом походе, то Танкред – нет, это можно утверждать с уверенностью. Не та у него была ситуация, чтобы покинуть Сицилию, даже ради Гроба Господня. Как только отлучишься, трона больше не увидишь. Но принять таких замечательных гостей перед подвигом духовным он рад.

Однако это оказался очень опасный визит. Было еще одно обстоятельство: дело в том, что женой покойного Вильгельма II была родная сестра Ричарда Львиное Сердце Иоанна. Когда Танкред прорвался к престолу на смену Вильгельму, он по законам того времени должен был выплатить ей так называемую вдовью долю – существенные деньги, часть ее былого приданого. Танкреду очень не хотелось платить, к тому же он потратил немалые суммы на военные кампании.

Беспомощная вдова оставалась на Сицилии. Она не была в заточении, но играла что-то вроде роли заложницы. И вот к острову причалил ее великий брат Ричард Львиное Сердце – апогей рыцарственности, символ рыцарского века, человек отчаянный и бесстрашный. По его представлениям, обижать Даму недопустимо. Не вступая в переговоры, он силой освободил сестру и на корабле перевез в Южную Италию, в Калабрию, где был английский гарнизон. После чего он вернулся и уничтожил порт Мессина. Только после этого Ричард отправился к Танкреду для переговоров.

Сицилийский король выехал навстречу. 11 ноября 1190 года был подписан договор. Танкред выплатил Ричарду вдовью долю Иоанны и еще некую сумму, которую мы сегодня назвали бы возмещением морального ущерба, причиненного бедной вдове. Правда, когда Ричард заговорил о кораблях, обещанных Вильгельмом II, переговоры пошли труднее. Танкред боялся за свой престол и не решался отдавать корабли.

В ходе переговоров Танкред проявил дипломатическую ловкость, которая раньше не была ему свойственна. Дело в том, что между крестоносными королями – Ричардом Львиное Сердце и Филиппом Французским – были весьма сложные отношения.

Ричард принадлежал к династии Плантагенетов, был одним из сыновей английского короля Генриха II и знаменитой Алиеноры Аквитанской. Плантагенеты были выходцами из Франции и, правя в Англии, сохраняли крупные французские владения. Целью жизни французского короля Филиппа Августа стало эти владения отобрать. При Ричарде это так и не получится, хотя он будет очень стараться, но он все-таки получит их при преемнике Ричарда, его младшем брате Иоанне Безземельном.

Соперничество Ричарда и Филиппа было очевидно, но у французской короны пока недоставало мощи для прямой конфронтации. Благодаря огромным владениям на континенте англичане были значительно богаче и сильнее. Когда Ричард поддался крестоносному порыву, Филипп, конечно лицемеря, притворяясь – а это было его позицией на протяжении всей жизни, заявил, что тоже идет в крестовый поход и они с английским королем чуть ли не побратимы. До этого Филипп объявлял себя поклонником отца Ричарда, Генриха Плантагенета, ненавидя его: ведь тот женился на Алиеноре Аквитанской, разведенной жене отца Филиппа.

Итак, в 1190 году, почти через 100 лет после Первого, начался Третий крестовый поход. Его называют иногда «Поход трех императоров», поскольку его возглавили Ричард Львиное Сердце, Филипп II Французский и Фридрих I Барбаросса – лидеры Западной Европы.

Танкред показал Ричарду письма от Филиппа II Французского, который официально занимал позицию примирителя и убеждал конфликтующие стороны решить проблему вдовьей доли мирным путем. На самом же деле он в какой-то момент письменно предложил Танкреду помощь против своего «побратима» Ричарда. Наверное, Ричард и сам догадывался, что французский король ведет двойную игру. Поэтому он никак не отреагировал на известие. Оба короля параллельными путями отправились на восток, и там, под стенами Акры, Филипп предал Ричарда, а тот, пробираясь домой, попал в плен.

Но пока он только двинулся в направлении Святой земли, захватив с собой овдовевшую сестру Иоанну. Когда флот приближался к берегам Кипра, началась буря. Корабль, на котором плыли Иоанна и невеста Ричарда Беренгария Наваррская, был захвачен наместником византийского императора. Узнав, что женщины оказались заложницами, Ричард за несколько часов покорил Кипр.

После этого произошла ссора с Филиппом, потому что тот напомнил «побратиму» о договоре – все завоеванные земли делить пополам. Ричард же полагал, что это касалось лишь земель, отнятых у мусульман. Кипр же был владением Византии. Понимая, как трудно управлять Кипром из Лондона, Ричард поступил по-рыцарски (и в очередной раз обидел Филиппа II): он подарил остров иерусалимскому королю, изгнанному Саладином и оставшемуся без королевства.

Недружные крестоносцы наконец покинули Сицилию, но покоя это Танкреду не принесло. Сохранялась угроза германского нашествия. Сицилийское королевство оставалось сильной политической и экономической единицей. Ничто не предвещало его скорого краха. Здесь была относительно высока централизация власти (в отличие, например, от Франции, где Филипп II в начале своего правления имел совсем мало, а многие графы, маркизы, герцоги были богаче короля).

Танкред, заняв сицилийский престол, получил в свои руки мощные рычаги управления. Продолжали действовать законы, которые были составлены в 1140 году, при предшественниках Танкреда, – сборник «Арианские ассизы». В них отразился важный принцип: Сицилия – вассал римского папы. Папа опирается на опытное, умелое норманнское войско. И поскольку бог вручил людям два меча: духовный – папе, светский – королю, в светских делах король претендует на некоторую независимость. Это, правда, не очень хорошо получается, но стремление к этому есть.

У короля Сицилии обширные личные владения. Все налоги с домена идут королю, деньги у него есть. В руках короля высшая судебная власть, чеканка монет. Кроме того, у него все-таки побывали такие почетные гости. Все, кажется, неплохо, можно будет выстоять.

Но происходит страшное. Генрих VI из династии Гогенштауфенов (одна из самых воинственных династий в западноевропейской истории), который стал королем германским, а затем и императором Священной Римской империи германской нации, настроен на покорение Сицилии. У него серьезное войско, он ведет себя угрожающе и договаривается с римским папой. Дело в том, что папы римские иногда менялись довольно часто (папами становились люди только очень преклонных лет). Климент III, который признал Танкреда законным правителем Сицилии, ушел на тот свет в то единственное место, куда уходят римские папы. Его сменил преемник – Целестин III. Он счел невозможным сопротивляться германскому давлению с севера и признал законным правителем Сицилии не Танкреда, а Генриха VI. Это произошло в условиях плотного окружения Папской области германским войском.

Папа Целестин III 15 апреля 1191 года короновал в Риме Генриха VI и Констанцию, наследницу сицилийского престола. Получилось, что у государства два короля: Танкред на Сицилии, а Генрих VI в Риме – и тоже с сицилийской короной на голове.

Сицилия – самый большой остров в Средиземном море, но по сравнению с территориями крупных западноевропейских держав он не так велик – и не так силен. И на нем два короля! Разве к этому стремился Танкред? Ему уже за 56. Он явно впадает в панику и решает сейчас же, немедленно короновать своего сына и наследника Рожера, юношу вполне подходящего возраста.

Алексис-Франсуа Арто де Монтор. Целестин III. 1842 г.

Но случилось невозможное. С точки зрения средневекового человека, это было проклятие. Сразу же после коронации в 1193 году молодой и здоровый Рожер слег с какой-то безнадежной непонятной болезнью – и через два месяца умер. В папском окружении говорили, что Бог покарал Танкреда за узурпацию власти. А может быть, проклят род Отвилей… Тема проклятия рода вообще была популярна в Средние века. Считалось, что Господь наказывает не самого грешника, а его детей и внуков. Не совсем понимаю, как это сочеталось с верой в Христа всеблагого и всепрощающего. А поддерживать инквизицию и пытки – разве это по-христиански? Вероятно, жестокосердие, которое проявляла католическая церковь в Западной Европе в Средние века, связано с борьбой за абсолютную власть над людьми, в том числе – над королями.

Смерть сына и мысль о проклятии убили Танкреда. Он тоже слег и через несколько месяцев умер в 1194 году. Подробности неизвестны. Сегодня мы сказали бы: стресс. Ведь произошло крушение его жизни, всего, чему он служил, чему отдавал свои незаурядные способности и в науках, и в управлении, и в дипломатии, и в военном деле. Он отдал все ради того, что в итоге потерял. Пришлось ли ему перед смертью подумать об истинных ценностях человеческого бытия? Может быть. А может быть, нет.

После смерти Танкреда его вдова, Сибилла Ачерра, из знатных сицилийских дам, сразу объявила себя регентшей при малолетнем сыне: ее наследник, Вильгельм III, должен был стать королем… Но все бесполезно: осенью 1194 года Генрих VI вторгся с войском на территорию Сицилийского королевства и 25 декабря был коронован в Палермо. Сибиллу с дочерьми отправили в плен в Германию, и дальнейшая судьба их неизвестна. Предполагаемый будущий король, малолетний сын Танкреда, тоже сгинул в истории без следа. Возможно, он был убит прямо на Сицилии.

А Танкреду, перед смертью испытавшему ужас проклятия, нет покоя и после смерти (как многим-многим, посвятившим жизнь битве за власть). Его останки по приказу Гогенштауфенов, которые стали правителями Сицилии, были выброшены из могилы и исчезли.

Власть Гогенштауфенов (или Штауфенов, как их стали называть) не принесла счастья Сицилийскому королевству. Новым правителям казалось, что теперь им будет легко покорить северную Италию – ведь через брак Генриха VI с Констанцией им уже достались Сицилия и кусочек южной материковой Италии.

Сын Генриха VI Фридрих II посвятит этому жизнь. Он 30 лет будет бороться за то, чтобы политически соединить Северную Италию с южной частью страны и Сицилией. Несколько раз он будет отлучен папой от престола. Одаренный и образованный человек, Фридрих знал несколько языков, писал стихи, но отдал все силы идее покорить Северную Италию. Он страстно желал, чтобы Священная Римская империя германской нации стала реальностью.

Ничего не получится. Власть Штауфенов закончится в XIII веке. В 1268 году они будут выброшены из Южной Италии и с Сицилии Анжуйской династией французского дома. Анжуйцы же будут вытеснены оттуда Арагонским домом, а он – Австрийским. Так будет продолжаться до 1861 года, когда во времена Гарибальди и с его участием южная Италия и Сицилия наконец войдут в состав Итальянской республики как ее органическая часть.

Иннокентий III был невероятно гибок. Он то ссорился с государями, то мирился, умел их стравить, управлял всеми, его вассалами были виднейшие короли. Самое мрачное его деяние – Крестовый поход детей. Папа и здесь проявил гибкость. Он вроде бы сначала и не возражал против того, чтобы дети отправились на погибель. Некоторые исследователи говорят, что этот поход стал результатом перенаселения и голода. Дети погибали, их отправляли в рабство… И только в последний момент Иннокентий начал некоторых возвращать.

Вот таким он был – разным. Кто-то его даже идеализировал, как, например, Л. Ранке, классик немецкой историографии. В советских книгах по истории папства Иннокентий III порой просто чудовище. Но даже здесь он предстает ярким и по-своему замечательным. Он действительно оставил в истории потрясающий след.

Иннокентий III прожил 55 лет, а папой стал в 37. Как на папском престоле оказался столь молодой человек?

Начнем с происхождения. Родился будущий папа в 1161 году, умер в 1216-м. Появился на свет под именем Лотарио Конти. По рождению он был просто знатный человек, граф Сеньи – это древний, известный в Италии род из города Ананьи в области Лацио, в самом сердце страны. Родиться недалеко от Рима – в этом будто есть некий перст судьбы.

Отец – граф Сеньи Тразимондо Конти, мать – Клариче Скотти. Но особенно важен дядя. Вообще надо сказать, в Средневековье родственные связи были более значительными, чем в Новое и Новейшее время. Это наследие древней родовой системы, римской, позже германской общины. И очень заметно в биографиях крупных политических деятелей, что дяди и тети (но особенно дяди, как правило, братья отца) играют в их жизни важную роль.

Дядя Лотарио Конти – римский папа Климент III, в миру Паоло Сколари. Именно он начал предпринимать шаги с целью укрепления авторитета папства. И при этом не забывал своего племянника. В 1189 году он возвел двадцатидевятилетнего родственника в сан кардинала. Это поразило современников. Конечно, будут времена в эпоху Возрождения, когда римские папы станут вытворять и не такое. У них будут даже незаконные дети, и это при обете безбрачия… Но это позже. А в XII столетии было еще странно видеть кардиналом совсем молодого человека; ведь кардиналы – это те, кто избирает римских пап.

Через два года, в 1191-м, Климент III умер. На смену ему пришел 85-летний кардинал Джачинто Бобоне Орсини. Вообще, пап часто старались избрать именно такого возраста, чтобы быть уверенными, что это ненадолго, ибо с папской должности, как считалось, уход возможен только в мир иной. Но папа Целестин III из рода Орсини недоброжелателей разочаровал: он продержался целых семь лет и скончался в 92 – к тому моменту это был самый престарелый из римских пап.

Важно, что род Орсини был враждебен роду Конти. Поэтому Целестин III первым делом удалил от папского престола молодого кардинала Лотарио. И, казалось бы, никакая карьера этому человеку отныне не светила, во всяком случае такая блистательная, которая потом у него сложилась.

Лотарио Конти отправился в Ананьи и в родных местах занялся литературным творчеством. Он был образован, для XII века даже даже очень неплохо. Начальное образование он получил в Риме, философско-теологическое – в Париже, юридическое – в Болонье. Болонья того времени была центром юридической мысли.

Самый знаменитый трактат Лотарио Конти назывался «О ничтожности человеческой судьбы». Потом его собственная судьба опровергнет эти рассуждения о ничтожности, но приближающаяся смерть вернет к этой мысли.

В изгнании Лотарио Конти много размышлял о том, что папство занимает исключительное положение на земле. В этой концепции у него были предшественники. Папские притязания начались в Западной Европе очень рано, в VIII веке, когда появился образ так называемого Константинова дара: император Константин будто бы подарил папам власть над всей Западной Римской империей. Лоренцо Валла, итальянский гуманист, доказал, что это фальшивка. Но притязания возникли. И Иннокентию III предстояло попытаться воплотить их в жизнь.

В IX веке появилась еще одна фальшивка – ее называют в историографии Лжеисидоровы декреталии. Это сборник церковных документов, в основном подложных. И даже автор известен – Исидор Меркатор. В них содержалась мысль о непогрешимости папы – она высказывалась еще при Карле Великом Львом III. Мысль о том, что верховная власть папы в Церкви должна быть независима от светской: он не только Церковью ведает и душами человеческими, но и никак не зависит от земных государей. Иннокентий продвинет эту идею дальше. Подложный характер Лжеисидоровых декреталий был доказан лишь в XVII веке, а до этого были поводом для серьезных размышлений.

Был у Иннокентия и духовный предшественник – Григорий VII, бывший монах Гильдебрандт. Он составил документ, утверждающий абсолютный характер папской власти. Там 27 пунктов. Отметим некоторые. «Папа вправе низлагать императоров»; «Все князья должны целовать ногу только у папы». Потом это стали переводить как «целовать башмак», но формулировка «целовать ногу» особенно впечатляет. «Никто не имеет права судить папу»; «Римская Церковь была основана самим Господом»; «Один Папа может носить императорские регалии» – и так далее.

Иннокентий III будет развивать – и в теории, и на практике – именно эти мысли. И для него, пожалуй, чрезвычайно важен 27-й пункт: «Папа может освободить подданных от присяги верности лицу, совершившему грех». То есть он не только независим от светских правителей, он может их расставлять, как фигуры на шахматной доске.

В таких размышлениях Лотарио Конти провел семь лет, оставаясь кардиналом. Казалось, и дальнейшая его жизнь будет посвящена раздумьям и литературному труду. Но однажды все изменилось. Каким образом? Молва говорит: перед смертью 92-летний Целестин III рекомендовал кардиналам избрать Лотарио Конти папой. Странно и то, что он сделал такой выбор, и то, что кардиналы последовали совету старца и единогласно избрали папой молодого человека. Это была сенсация.

Обычно конклав (процедура избрания римского папы кардиналами) занимал очень много времени. Шли бесконечные споры, плелись интриги, не удавалось добиться большинства. Но ситуация стала иной.

Политическая практика к XIII веку выдвинула на повестку дня вопрос: кто могущественнее – папы или короли? Дело в том, что XIII век – это зенит средневековой цивилизации Западной Европы. И именно в этой высшей точке достигает высот то, что мы скучно называем «процесс централизации государства»: собирание земель, сосредоточение светской власти, – и притязания пап на то, что они выше всех, становятся этому помехой. Папство ощущало опасность со стороны крепнущей светской власти. Уже было знаменитое столкновение Григория XII и Генриха IV, германского императора, дошедшее до Каноссы, до взаимной ненависти. И чем закончилась эта длительная борьба за приоритет светской или церковной власти? Странным компромиссным Вормсским конкордатом 1122 года. Фактически ничем. Вопрос не был решен. Папы не сдавались и, вероятно, чувствовали, что в борьбе за власть надо переходить в наступление.

Целестин III, старый, но мудрый (а это бывает), осознал эту проблему и некоторыми своими действиями предвосхитил то, что потом стал делать Иннокентий III, – и угадал в нем преемника. Наверное, Целестин понял, что нужен человек, чей возраст позволит успеть предпринять необходимые шаги.

Само возведение в папский сан Иннокентия III изумительно представлено у замечательного русского медиевиста В. И. Герье (это вторая половина XIX века). Он подробнейшим образом, работая с массой документов, описал эту процедуру.

Это произошло 8 января 1198 года. Сразу после избрания Иннокентий III простерся ниц перед алтарем. Затем он поднялся, кардиналы лобызали его ногу и уста. Собралась толпа, которой были брошены традиционные три пригоршни денег со словами: «Золото и серебро я не ценю. Что имею, то отдаю вам». Как лицемерно это звучало из уст римских пап, которые скопили немыслимые сокровища и продолжили собирать их!

В феврале того же года, примерно через месяц после избрания, состоялась пышная церемония, как говорится, на весь Рим и на всю Европу, в древней базилике святого Петра. Это еще, конечно, не собор, построенный Микеланджело и Браманте, а древняя традиционная базилика святого Петра, ступени которой еще в IX веке целовал Карл Великий. При избрании Иннокентий III произносит слова о статусе папы. Он говорит в третьем лице: «Он занимает середину между Богом и человеком. Он меньше Господа, но он выше человека». Это его мощная политическая программа. Затем – шествие процессии по всему городу. Папа восседает на ослепительно белом жеребце, покрытом красным чепраком, – художники эпохи Возрождения потом не раз попытаются передать эту красоту. Папа продолжает бросать деньги, раздает он их и позже, во время пиршества.

Гравюра XIX века, изображающая вид Базилики Святого Петра в 1450 г.

Те из светских государей, что прибыли на эту церемонию, держат стремя коня – как будто признают, что их место внизу. Толпы народа целый день, как пишет Герье, идут по развалинам языческого Рима, радуясь тому, что у них новый и (они будто предчувствуют это) очень значительный папа.

Выбирая преемника, Целестин III, видимо, принимал во внимание воззрения молодого, энергичного и образованного Лотарио Конти, писавшего: «Мы поставлены Господом над народами и царствами»; «Римская Церковь – мать и госпожа всех прочих церквей Вселенной», «Мы занимаем на земле место Христа, и его примеру мы обязаны и хотим установить мир на земле».

Эти убеждения объясняют безумную ненависть папы Иннокентия III к еретикам, альбигойцам. Конечно, все римские папы боролись с ересью – отступлением от ортодоксальной версии католического вероучения. Но у Иннокентия III эта ненависть носила горячечный характер. Одна из мыслей альбигойцев, очень радикальных еретиков, состояла в том, что на самом деле на Земле пока правит не Христос, а дьявол. Он сумел победить в борьбе с добром и пока действует именем Христа, а Церковь обманывает людей, утверждая иное. Это противоречило идеологии Иннокентия III, объявившего, что место Христа принадлежит только ему.

Новый папа удивительно сочетал в себе литературные способности (о них говорят его письма и трактаты) и умение быть прекрасным практиком. Он начал действовать внутри папского государства. Тогда оно было не таким крошечным, как сегодня, когда это, в сущности, один Ватиканский дворец и окружающие парки. Это было действительно государство в центре Италии. Границы его все время менялись.

Внутри папского государства Иннокентий III стал действовать буквально так же, как светские правители в пределах Франции, Англии, отчасти Германии: взялся централизовать власть, реформировать управление. Целестин уже пытался сделать это, но не успел, поскольку был стар. Иннокентий создал четкую бюрократическую систему, что позволило ему в дальнейшем вмешиваться в дела практически всех европейских государств. Можно насчитать не менее 11 государей, которые признали себя его вассалами.

Бюрократия – мощный рычаг подавления, и новый папа это сразу оценил. Прежде всего он добился вассальной клятвы от префекта города Рима. Это был первый шаг, который сразу показал, как далеко он потом зайдет. Префект города Рима – это светский чиновник, что-то вроде мэра. Но он же и командующий, военный комендант. Он назначен императором – соперником папы. Для Иннокентия было очень важно, чтобы человек, находящийся на светской должности, не служитель Церкви, принес ему вассальную клятву в письменной форме.

Римская аристократия – носительница традиций, восходящих к Древнему Риму, ощущающая свой аристократизм как некий панцирь, защищающий ее от простых смертных. Она многократно конфликтовала с римскими папами задолго до Иннокентия III. Например, во времена Карла Великого: Лев III был просто незаконно низложен римской аристократией в результате заговора, заточен и, по слухам, ослеплен. Поскольку он потом чудесным образом прозрел, в ослеплении есть некоторые сомнения. Но само низложение было.

Иннокентий III добился принесения всеми аристократами персональных клятв преданности – это была эпоха, когда клятвам придавалось большое значение. Их могли и нарушать – и все-таки они были важны. Иннокентий опередил светских правителей своей эпохи, доведя строжайшую централизацию до логического завершения, когда вся элита обещает ему личную преданность.

Приведение в порядок бюрократического аппарата, подчинение префекта и римской аристократии заняло у Иннокентия шесть лет. Он не сразу ринулся управлять всей Европой, разумно рассудив, что сначала надо добиться реального управления Римом.

В основе всего лежала, конечно, идеология, но деятельность папы была абсолютно рациональной. Иннокентий счастливо сочетал в себе черты идеолога и бюрократа.

На втором этапе деятельности Иннокентий III занялся собиранием земель. В эту эпоху французский король бился за возвращение из-под английской власти Нормандии и французского юго-запада. Английские правители колонизировали Уэльс. На Пиренейском полуострове светские правители боролись с маврами (арабами), продвигаясь с севера шаг за шагом. В Германии шло подчинение строптивых князей власти императора. Аналогичные процессы протекали и в Центральной Европе.

И Иннокентий делал то же самое в пределах папского государства. Он стремился к расширению его территории. Ему удалось присоединить Романью с центром в Равенне, которая была последней столицей в финале истории Древнего Рима. Столица Древнего Рима не в Риме… Это было сделано в связи с соображениями безопасности: Равенна окружена болотами. Там укрылись последние правители Древнего Рима. И вот Иннокентий бьется за эту морально и территориально важную область, Равенну, за Ассизи, герцогство Сполето, Умбрию, за Сицилию, за Южную Италию. Он старается собрать побольше земли, а значит, богатства и людей.

Теоретически в те времена Папская область с 962 года находилась в составе Священной Римской империи, порожденной союзом папской и императорской власти. Оттон I был коронован императором Священной Римской империи. А это германские земли, часть пограничных французских земель, Центральная Европа, некоторые славянские земли. Пестрое политическое образование.

Иннокентию III положение Папской области как части империи не подходит. Стремясь подчинить себе как можно больше богатых земель, он, конечно, помышляет о том, чтобы из этого образования выйти. И потому, начав свое бесконечное вмешательство в дела западноевропейских правителей (а это составит основное содержание его жизни), он сначала займется Германией.

Напомним, что в средневековой Германии император избирался. Это было очень важно, потому что вмешаться в наследственную историю возможно только в случае развода или рождения бастардов. Если у монарха есть законные дети, вмешаться в престолонаследие нельзя. В Германии же действовала коллегия курфюрстов – коллектив из семи-девяти человек, представители высшей светской и духовной власти. Они избирали себе императора. Иннокентию III важнее всего было не подчиняться Германской империи.

В 1198 году, когда он пришел к власти, в Германии шла гражданская война. Это была отчаянная борьба верхов – между аристократическими семействами, группами, династиями. Избранный императором Филипп II Швабский сражается с представителем династии Гогенштауфенов. Уже сложились партии, гвельфы и гибеллины, сторонники папы и идеи о том, что высшую власть папы надо признавать, и сторонники идеи, что императорская власть выше папской.

Иннокентий лавирует между этими конкурентами, положив в основу политики торг за владения в Италии: тот, кто пообещает больше и поддержит его в укреплении власти в Италии, тот и хорош. Он выпускает документ, согласно которому в случае, если часть курфюрстов оспаривает избрание императора, окончательное решение принадлежит папе, занимающему позицию Христа на земле.

Когда избрали Филиппа Швабского, часть курфюрстов стала оспаривать результат, и папа провозгласил себя арбитром. В 1208 году Филипп был убит и папа короновал Оттона IV Гогенштауфена. Позже Иннокентий III рассорится с Оттоном IV. Ведь что папа потребовал за поддержку? Признать его власть на итальянской территории. Оттон отказался – и был отлучен от церкви.

Поссорившись с Оттоном IV, папа коронует Фридриха II Штауфена, юного внука знаменитого Фридриха I Барбароссы. Это фигура ярчайшая. Иннокентий III был его опекуном с детства, по воле матери. Императрица Констанция попросила папу опекать мальчика, пока тот мал, защищать его. Это было оформлено юридически. И, как считают знатоки этой немецкой истории, на протяжении по крайней мере девяти лет Иннокентий III довольно добросовестно выполнял свои обязанности опекуна, поддерживал юношу. Ничто не предвещало дальнейших ужасных перипетий борьбы Фридриха II Штауфена с папством.

Иннокентий делает шаги в направлении, которое станет одним из главных, хотя не единственным в его уже разворачивающейся пастырской и политической деятельности. Он то отлучает, то прощает императора, он регулирует светскую власть в Германии.

Но Германией папа не ограничился. Во многих государствах Европы он начал регулировать дела в режиме ручного управления. Перечислим их: это Англия, Франция, Германия – они были первыми, далее – Леон, Португалия, Арагон, Норвегия, Венгрия, Болгария, Польша, Швеция.

Очень важно и то, что он проникает в Центральную Европу, например в Польшу. Там он боролся за моральную чистоту. Понятно, что это только лозунг. Правда, в личной жизни Иннокентий III не был таким вызывающим развратником, какими были и будут – особенно будут – многие римские папы. Идеализирующий его Л. Ранке пишет: «Он был безупречен в своей частной жизни». Насчет безупречности – это преувеличение, но дальше трогательное: «Он ничего не извлекал для себя из достояния Церкви, даже расходы на путешествия оплачивались его личными средствами». То есть он не отправлялся в командировки за счет папской казны. Этот папа был не стяжатель. Нельзя сказать, что он вел скромный образ жизни, он не жил в келье, церемонии были пышными, – но это во имя дела.

Неизвестный художник. Агнесса Меранская. XIV в.

Папская тиара, которую архидьякон возложил на голову Иннокентия во время церемонии, была простым головным убором, покрытым золотом. Когда-то скромный символический венец теперь был украшен драгоценными камнями, а в центре светился громадный рубин. Все это папа уже получил и не отвергал, но вот на личные нужды, на разврат он богатства не расходовал. Не было еще того явления, которое получит название непотизм, – раздачи должностей своим родственникам, продажности. По-своему Иннокентий III служит идее мрачной, грозящей европейской цивилизации, как всякий клерикализм. По сути Иннокентий учредил инквизицию, хотя юридически ее оформили уже его преемники. Он делал это искренне, считая ересь чумой души.

Иннокетний III заявлял: «Мы верим, что волею Божьей возведены из ничтожества на этот престол, с которого будем творить истинный суд и над князьями, и даже над теми, кто выше их». А кто в средневековой Западной Европе выше князей? Конечно, прежде всего короли. С королями Иннокентий III с самого начала нахождения на папском престоле обращается как со своими подданными. Уже через год после начала своего понтификата, в 1199-м, Иннокентий начинает распоряжаться правителями Франции и Англии. Это были самые сильные в тот момент государства, и он стремился доказать, что он еще сильнее. У него не все получилось, но многое удалось.

В 1199 году Иннокентий III налагает на Францию девятимесячный интердикт – запрет проводить все основные церковные праздники, торжества и даже совершать таинства: крестить, отпевать, венчать. Жизнь замирает. Почему он это сделал? Ему не понравилось, как ведет себя французский король Филипп II – значительный правитель, получивший потом прозвание Август. Как сформулировал Иннокентий III, король не исполнял супружеский долг в отношении королевы Ингеборги Датской и позволил себе отправить ее вон, с глаз долой. По каким-то загадочным причинам он испытывал отвращение к супруге, которую когда-то так любил невестой. Скажем сразу, она провела 20 лет в заточении – и папе не удалось никак на это повлиять. А Филипп незаконно женился на Агнессе Меранской. Папа не дал ему необходимого в Средние века разрешения на развод. Иннокентий считал своим долгом и правом наводить порядок в семейном доме французского короля и ради этого травмировать всю Францию жестоким интердиктом. Позже он отменил его в результате сложных дипломатических переговоров.

Еще больше досталось английским правителям, особенно самому несчастному, наверное, из средневековых английских королей – Иоанну Безземельному, сыну Генриха II Плантагенета и Алиеноры Аквитанской. Он их поздний ребенок – невезучий, незадачливый, неумный. С таким папой, как Иннокентий III, ему совладать было, прямо скажем, невозможно. Их конфликт произошел позже, в 1208 году. Иннокентий III и Иоанн Безземельный не сошлись в вопросе о кандидатуре архиепископа Кентерберийского – главы английской церкви. В Англии уже был печальный опыт, когда архиепископ Кентерберийский при отце Иоанна Безземельного, Генрихе II, Фома Бекет, в 1170 году не сошелся во взглядах на политику с королем и был убит прямо в алтаре. Генриху II пришлось каяться, совершать всяческие политические действия, чтобы избежать интердикта и отлучения от церкви.

Прошло 38 лет, и в 1208 году папа Иннокентий III приказал английскому королю назначить архиепископом Стивена Лэнгтона, своего однокашника, человека, разделявшего его взгляды, ректора Парижского университета. Иоанн Безземельный позволил себе ужасающую дерзость: приказал не впускать Лэнгтона в Англию. Сегодня мы сказали бы: не дал визу на въезд. Это громадный скандал. Иоанн назвал другую кандидатуру – Джон де Грей.

Иннокентий не может отступить. Он наложил на Англию тот же самый интердикт. Но Иоанн, в отличие от очень осторожного Филиппа II, который, зная, что народ будет недоволен, сразу начал всякие маневры по поводу интердикта, повел себя неумно. Разъяренный упорством папы, он захватил церковные земли и начал собирать доходы церкви в королевскую казну.

В конце 1209 года Иннокентий отлучил короля Англии Иоанна Безземельного от церкви, а в 1212-м объявил низложенным от имени Бога. Ту политику, которую папа провозглашал теоретически, он теперь проводит практически в жизнь. Это создало для английского короля очень сложную ситуацию. А Иннокентий действовал в духе 12 пункта «Диктатуса Папы»: «Папа имеет право смещать светских государей».

Сразу оживились давнишние непримиримые политические и военные противники Англии – французы. Филипп II заявил, что готов помочь – высадиться в Англии и теоретически низложенного английского короля низложить реально. Возникла угроза французской интервенции. Папа был в этой ситуации дирижером европейского политического оркестра.

В конце концов Иоанн Безземельный перед лицом возможной французской интервенции вынужден был капитулировать. Он раскаялся, и в 1213 году с него было снято отлучение. Но этого папе показалось мало – через несколько месяцев, в октябре 1213-го, Иоанн признал себя вассалом Иннокентия III, принес ему вассальную клятву, согласно которой Англия сделалась леном, то есть вассальным владением, а сеньором над английским королем стал Иннокентий III. Это, конечно, потрясло Англию. К тому же это стоило денег. Как всякий вассал, Иоанн должен был платить своему сюзерену. Была установлена сумма – 1000 марок в год, очень много для королевской казны. Это была полная капитуляция светского правителя перед папой.

Напомним еще раз, что вассалами Иннокентия III стали также король Арагона и король Португалии. Он вмешивался в борьбу за трон венгерских королей, в династические и политические проблемы в Северной Европе.

В те же годы Иннокентий встретился с великим мыслителем Франциском Ассизским. Одно из направлений деятельности папы – поддерживать все чистое, благородное, святое в католической церкви. В 1209 или 1210 году к Иннокентию явился подлинный святой – Франциск Ассизский, со своими двенадцатью учениками. Он обратился к папе с просьбой поддержать идею создания ордена, восстанавливающего истинное христианство, подлинную чистоту вероучения.

Иннокентий III встретил Франциска неласково. Всякий человек, пришедший с собственными идеями, вызывал у него тревогу. У него самого были ясные представления о том, как все должно быть устроено. И вдруг кто-то хочет создать орден духовной чистоты! Его поразило и то, как выглядел Франциск, принявший аскезу, отрешившийся от всего земного. Это был нестриженый, неопрятный человек. Иннокентий сказал: «Слушай, тебе лучше пойти управлять свиньями, судя по тому, как ты выглядишь, и валяться среди свиней». Но он не понимал, что такое Франциск Ассизский, не понимал, что это подлинная святость. Тот пошел и вернулся через короткое время в еще более ужасном виде, сказав: «Ты повелел – я выполнил, я побыл среди свиней. А теперь и ты услышь мою просьбу». Вот оно, христианское смирение. Франциск ошеломил Иннокентия.

Папа был умен. Понимая, что об этом будут писать все современники, он сейчас же показал, что устыдился, сказал, что одобряет создание ордена, но, как настоящий политик, пока отложил утверждение устава. Иннокентий сознавал, что подобная чистота недостижима для реальной католической Церкви. И, как положено в бюрократической системе (а он был блестящим бюрократом), сказал: «Мы подумаем, отложим пока утверждение устава». Политик есть политик.

Теократические устремления Иннокентия, которые подготовили его предшественники и продолжат его преемники, привели к одному из самых знаменательных событий в западноевропейской истории – знаменитому Четвертому крестовому походу. Как Иннокентию с его позицией человека, который всех учит, точно знает, что правильно, куда следует идти и что делать, было не попытаться прославиться под знаменем Крестовых походов? Крестоносец – это звучало гордо!

Подготовку к Четвертому крестовому походу начали в 1199 году. Удивляюсь, что авторы, которые об этом пишут, мало обращают внимания на то, что это был год столетия падения Иерусалима в результате Первого крестового похода. Не отметить такое событие Иннокентий не мог. Иерусалим пал в 1099-м, 15 июля, в пятницу. Как считалось, в пятницу, в это же время, в 15 часов, совершилось распятие Иисуса Христа.

Иннокентий провозглашает очередной крестовый поход. Собираются крестоносные силы. Современники часто не понимают, что, в сущности, это движение уже обречено. Окончательный крах его произойдет именно во время Четвертого крестового похода.

Произошло нечто чудовищное. Знаменитый венецианский дож, правитель Венеции, лидер тогдашней торговли, финансовой деятельности, западноевропейского флота, Энрико Дандоло переориентировал крестоносцев. Они намеревались переправляться в Святые земли на венецианских кораблях, что им было обещано. Но Дандоло предложил плыть сначала в Константинополь. Константинополь был главным соперником Венеции в торговле. Но это христианский город! Иннокентий был, конечно, ошеломлен.

Большинство историков отмечают, что Иннокентий был искренне предан своим идеям. Он был убежден, что под эгидой пап западноевропейские люди будут гораздо счастливее, чем теперь. Можно представить, что с ним случилось, когда выяснилось, что крестоносцы договорились с Дандоло сначала высадиться на берегах Босфора и нанести удар Восточной Церкви. Внешне Иннокентий сразу отрекся от этого безобразия, от этого позора. Он наложил интердикт на Энрико Дандоло. Венецианский дож презрел этот интердикт, совершенно не обеспокоился. А у крестоносцев, конечно, появились алчные мысли. Они двинулись сначала в Далмацию, разграбили подвластный Венгрии христианский город Задар, в 1202 году начали грабить Константинополь, а в 1204-м он был взят окончательно. Никогда уже после апреля 1204 года город не был прежним. На его развалинах возникла так называемая Латинская империя, которая существовала, постепенно угасая, до 1261 года. Константинополь больше не был блистательным соперником Западной церкви, цветущим городом, золотым мостом между Востоком и Западом, которым он был со времен императора Константина. Четвертый крестовый поход подорвал авторитет крестоносного движения. Христиане уничтожили христианский центр Восточной Церкви.

Конная печать Раймунда VI Тулузского. XIII в.

Было в жизни Иннокентия III и еще одно позорное деяние. В 1212 году произошло то, что называют Крестовым походом детей. Чистое безумие! На Восток отправились дети. Считалось, что перед чистыми душами рухнут все мусульманские препоны. В одной из хроник говорится: «В том же году неисчислимое множество паломников, бедных людей обоего пола и детей из Тевтонии и других стран, побуждаемых тремя отроками двенадцатилетнего возраста, приняли знак креста в области Кёльна и говорили, что им было видение…». Все участники похода погибли. Только в конце этого безумного предприятия Иннокентий успел подправить свою репутацию. Часть детей, которые умирали от голода и болезней, попадали в плен к пиратам и оказывались проданы в рабство, Иннокентий успел остановить и вернуть в Европу. Как гибчайший политик, он старался приостановить, сгладить все, что было опасно для его репутации.

Вокруг Крестовых походов XIII века идут споры. Иннокентий III не был их главным вдохновителем. Многие современные авторы – думаю, небезосновательно – говорят, что, в сущности, это было проявление неблагополучия, страшного голода в тогдашней Европе. Один из хронистов пишет: «Голод доходил до того в отдельных областях, что матери поедали своих детей». Перенаселенность – проблема, которая требовала разрешения. И крестовые походы были ее следствием.

Еще одно его деяние, которое логично вытекает из всей жизни папы Иннокентия III, – организация в 1209–1229 годах крестовых походов против альбигойцев на юге Франции, в Лангедоке. Опять христиане против христиан… Последний оплот альбигойцев Монсегюр держался до 40-х годов XIII века, когда Иннокентия давно уже не было на свете.

Можно сказать, что французский Юг – особая страна, глубоко романизованная, более культурная с римского времени, чем Северная Франция. Еще римские авторы называли некоторые города Лангедока Афинами Галлии. Там было велико римское наследие. Сказывалось и арабское культурное влияние. Лангедок (центр – Тулуза, теперь это Тулузское графство) даже говорит на особом языке – ланг д’ок, а северный диалект во Франции называют ланг д’ойль. Это два языка, говорящие «ойль» и «ок», то есть использующие разные окончания. А когда есть отдельный язык, есть и особая культура. Ланг д’ок – это поэзия трубадуров, которые всегда не совсем в ладах с догматами Церкви. В этой культуре слишком много, как мы сегодня скажем, секса. Это любовь, и любовь отнюдь не всегда чисто духовная. А еще южная часть Франции – это разбогатевшие независимые города. Важно, что именно в Лангедоке было максимальное количество городов-коммун, которые в борьбе с королевской властью добились реального внутреннего самоуправления. Там были консулы (римское название), собрания, советы, ополчение. Они стали вести себя как государство в государстве, к тому же более богатое, чем северяне. И одной из форм противоречий Севера и Юга было расхождение на почве религиозной.

Южане возмущались недостаточно чистыми нравами северян и служителей ортодоксальной церкви. Например, есть поэма XIII века о разврате церковников (она написана на юге): «Все пропало и смешалось, когда наедут кардиналы, всегда алчные, ищущие добычи. Они приносят с собой симонию (торговлю должностями), показывая пример нечестивой жизни, как бы неразумные, без веры, без религии, они продают Бога и его Матерь». А в хронике конца XII века говорилось: «Монахи покидают свое прежнее платье и ходят по улицам одетыми по новой моде. Мясо они едят, когда хотят. Епископы же требуют от приходов большие взятки, а места продают тоже за взятки». Это то, что людей возмущает, задевает их сердце, душу, совесть в любые времена.

И вот в Лангедоке, вольнолюбивом, практически свободном, сосредоточилось недовольство снижением нравственного градуса и чистоты. Небольшой город Альби сделался центром нонконформизма, как мы скажем сегодня. Название «альбигойцы» получили те, кто предлагал реформировать Церковь. Это предшественники Реформации, те, кто говорил, что надо вернуться к христианской чистоте. Потом альбигойцами стали называть и других еретиков.

Почему Иннокентий организует борьбу с ними, хотя они выступают за чистоту веры? Потому что у них все громче звучит такая мысль: Церковь учит нас, что наша земная жизнь есть воплощение Божьего промысла, – не может быть, всеблагой Бог не мог создать столь ужасный мир. Это козни Люцифера. Борьба светлого и темного начал продолжается, и Люцифер строит свои козни. Но это же страшно! Получается, церковь как бы не видит козней дьявола и обманывает людей. Вот почему Иннокентий не мог не принять участия в подготовке борьбы против альбигойцев.

Он объявил, что те, кто захочет идти воевать против гнезда ереси на юг Франции, – крестоносцы. А статус крестоносца – это защита твоего имущества, освобождение от налогов, это красиво, благородно. И северофранцузские рыцари стали с удовольствием готовиться к крестовому походу.

Прославился покровитель катаров, граф Тулузский Раймунд VI. Он попробовал покаяться и этим остановить движение крестоносцев – не получилось. Они двинулись на юг, самым страшным образом разграбили богатейшие южнофранцузские города. Начали с Безансона и потом сами сожалели, что сожгли его дотла. Они уничтожили собственную добычу! Поэтому при разграблении Каркассона они уже были более аккуратны и договорились, что не будут полностью изничтожать город, если кто-то сдастся. Деяние духовное не было лишено материального начала. Иннокентий вдохновил этот поход, но не дожил до его завершения, до победы.

Вершиной его жизни был знаменитый Четвертый Латеранский собор, состоявшийся в 1215 году. 500 епископов, 800 аббатов, патриархи Иерусалимский и Константинопольский. Принято 70 канонов – постановлений о борьбе с еретиками. Это, в общем-то, парад мракобесия, который очень поддержал развитие в Западной Европе печально знаменитой инквизиции.

Кстати, именно Иннокентий III придумал гетто. Лично его заслуга состоит в том, что он предложил евреям, то есть сторонникам иной веры, иудеям, жить в специальных районах, отличаться от остальных.

Был ли он счастлив? Ведь он многого достиг, перед ним каялись короли, он вмешивался в их семейную жизнь, громил еретиков, вдохновил крестовый поход…

Однако его конец был ужасен. Он умер своей смертью в Перудже 16 июля 1216 года, в одной из деловых поездок. Проповедник Яков Витрийский описывает, что он увидел: «Я отправился в город Перуджу, в котором нашел папу Иннокентия мертвым, но еще не погребенным. Какие-то люди ночью растащили воровским образом драгоценные одеяния, в которых его надлежало похоронить. Тело же его, почти нагое и уже начинавшее испускать запах тления, они оставили лежать в церкви. Я все же вошел в храм и собственными глазами увидел, насколько коротка и тщетна обманчивая слава мира сего».

Не один Иннокентий III после смерти подвергся подобному надругательству. Это была тенденция. Может быть, простой грабеж. Но не исключено также, что так выражался протест, реализовалось стремление людей сказать тому, кто поднялся значительно выше их: ты вообразил себя правителем мира – и вот ты лежишь мертвый и нагой.

Историкам доступен богатейший материал. Есть биографический труд, приписываемый самому святому, – «Цветочки Франциска Ассизского». Да и жития Франциска начали писать еще при его жизни. Его личность была необыкновенной для эпохи Средневековья. Хотя он и стал основателем одного из духовно-рыцарских орденов, сам он никогда ни с кем не боролся (разве что с самим собой, считая себя великим грешником) и никакого насилия не признавал. Он просто жил и мыслил – но так, что много веков человечество не может этого забыть.

Годы жизни Франциска – 1181 (или 1182) – 1226. Зенит западноевропейского Средневековья. Уже складывались основы национальных государств во Франции и Англии. Времена Людовика VIII и Людовика IX Святого во Франции и Эдуарда I в Англии. Разгар крестовых походов и начало кризиса крестоносного движения.

В Италии в этот период единого государства еще не было. Там сложилась система разобщенных городов-государств, маленьких, но самостоятельных. Очень сильна была папская власть, причем не только на Апеннинском полуострове, но и за его пределами. Иннокентий III, с которым Франциск лично встречался, – это символ пика папской власти в Западной Европе.

В самом центре Апеннинского полуострова есть гористая область Умбрия. Она находится примерно на одинаковом, большом для Италии, расстоянии от Флоренции и от Рима. Город Ассизи не самый крупный в Умбрии (меньше Перуджи), но заметный.

Там в семье зажиточного купца, торговца сукном Пьетро Бернардоне родился сын Франциск. Отец происходил, видимо, из крестьян, был человеком грубоватым и жадным. Мать, Пика, происходила из французского Прованса, вроде бы из знатного рода.

Когда мальчик появился на свет, отец был в отъезде, на юге Франции, по торговым делам. Мать назвала младенца Иоанн, или Джованни на итальянский лад. Когда муж вернулся, он заявил, что имя ему не нравится. «Иоанн Креститель, – припомнил он, – это тот, который был одет в шкуру верблюда? Нет, я хочу, чтобы мой сын был элегантным французом». И дал ребенку имя Франциск, созвучное слову francese – «француз». То есть имя звучало в то же время и как прозвище.

Отец представлял себе сына энергичным и жизнерадостным – на французский лад. И сначала казалось, что мальчик растет именно таким. У Франциска рано обнаружились несомненные лидерские качества. Друзья, с которыми он проводил много времени, называли его Царь Пиров.

До 14 лет он прилежно учился в школе. Затем отец счел, что образования ему достаточно. В Средние века 14-летний юноша считался взрослым. Рыцарь в этом возрасте уже воевал, а купец – торговал. Но Франциск избрал для себя не торговое, а как раз военное поприще. Может быть, на него повлияла героическая рыцарская поэзия, такая как, например, «Песнь о Роланде».

В 1197 году умер император Священной Римской империи Генрих VI из династии Штауфенов, сын Фридриха I Барбароссы. Как и его предшественники, он стремился подчинить себе итальянские земли. Но чем жестче была рука германского императора, тем отчаяннее боролись за независимость итальянские города.

Едва Генрих VI скончался, в Италии началась очередная смута. В Ассизи поднялось восстание против местного сеньора – герцога Сполетанского, который был вассалом германского императора. В ходе восстания позиции дворян и простолюдинов – ремесленников и купцов – разошлись. Дворяне Ассизи обратились к более крупной Перудже за помощью против собственного простого люда.

Между Ассизи и Перуджей началась война. Юный Франциск принял в ней участие. Войско Ассизи было разбито. Франциск оказался в плену. Он жил в Перудже с 1199-го по 1202-й годы.

Известен характерный эпизод. Возникло подозрение, что один из пленных – предатель, из-за которого был захвачен отступавший отряд. Никто не разговаривал с этим человеком, хотя не было никаких доказательств его вины. А Франциск за него заступился. Он всегда был на стороне обиженного.

В плену Франциск много общался с рыцарями. Наверное, они окончательно убедили его, что его призвание – война. Поэтому, вернувшись, он недолго пробыл дома. В это время некий рыцарь, известный в тех краях кондотьер – предводитель наемной дружины – граф Вальтер Бриенский, набирал отряд, чтобы отправиться воевать в Апулию. Франциск Бернардоне к нему присоединился. Но с половины пути возвратился домой и полностью изменил свою жизнь.

Трудно объяснить, что случилось с веселым, общительным, в целом благополучным юношей, увлеченным идеями рыцарства, что превратило его в страстно верующего подвижника. По легенде, ему приснился вещий сон. Сначала он увидел оружие и счел это знаком того, что правильно сделал, пойдя на войну. Но потом раздался голос, который сказал: «Ты неверно понял, это не то сражение! Есть другие, более высокие битвы». Так или иначе, произошло то, что на латыни принято называть illuminatio – озарение. В Средние века это было хотя и не массовым, но известным явлением.

Дома 20-летний Франциск пребывал в глубочайшей задумчивости. Товарищи спрашивали его, что случилось, подозревали, что он заболел (а он и правда после плена долго страдал сильным кашлем) или влюблен. На вопрос о том, не собирается ли он жениться, Франциск, улыбнувшись, радостно ответил: «Да, верно! Я задумал взять невесту более благородную, богатую и красивую, чем вы когда-либо видели». Сегодня мы знаем, что он имел в виду Нищету. Он решил отдаться ей, чтобы обогатить свой дух.

В Ассизи, в храме, посвященном Франциску, есть изумительная фреска Джотто, на которой изображен момент обручения с Бедностью. Молодую красивую женщину с исхудавшим измученным лицом, в разорванном платье, все отвергают: на нее лает собака, мальчишка замахнулся палкой, другие бросают камни – и только Франциск протягивает ей руку, а Христос благословляет их с небес.

Умбрия. Гора Ветторе

В душе Франциска совершился переворот. Внешне его жизнь оставалась прежней. Отец давал ему поручения, связанные с торговлей, и он их выполнял. Но однажды, вернувшись из очередной поездки, он объявил, что отказывается от всего. И ушел из родительского дома. Отец понятия не имел, где поселился Франциск. Знала мать – и отправляла старого слугу отнести еду в пещеру, где ночевал ее сын. Юноша постепенно удалялся от обычной человеческой жизни.

Отец, не понимая, что происходит, пробовал устраивать скандалы, даже подал на сына в суд, потому что тот раздал деньги, вырученные от продажи ткани. Разбирательство происходило у ассизского епископа Гвидоне, который был на стороне Франциска и потом до конца жизни оставался ему опорой.

Выслушав обвинения, Франциск ответил, что прежде считал этого человека своим отцом. Но теперь понял, что это не так. «Отец наш, – сказал он, – на небесах». А Пьетро пусть возьмет не только деньги, которые так его беспокоят, пусть берет и одежду, которую он покупал, оплачивал, – вот она. С этими словами Франциск разделся и сложил одежду перед епископом. Гвидоне, растроганный, прикрыл его своим плащом.

Новая жизнь, которую выбрал Франциск, была полна трагизма. Он считал себя грешником и всю жизнь вымаливал у Бога прощение. Мучительно трудно было заставить себя просить подаяние. А он решил жить только милостыней и молитвой.

Франциск побывал в Риме, совершил паломничество к гробнице Святого Петра. И потом осуждал себя за действие, которое счел проявлением гордыни. Его рассердило, что у могилы Святого Петра мало подаяния, и он бросил горсть тех монет, что подали ему самому, в окошко под алтарем. Когда же осознал, что это грех, решил себя наказать. Выйдя из собора, он выбрал самого страшного, в лохмотьях, нищего и попросил поменяться с ним одеждой. Было невыносимо натягивать на себя грязное тряпье, но он, вчерашний «блестящий юноша», это сделал.

Шаг за шагом Франциск заставлял себя поступать так, чтобы приближаться к чистоте жизни духовной, возвышающейся над всем земным. Поскольку родной отец, встречая его на улицах Ассизи, начинал кричать и браниться, он избрал себе другого земного, названого отца – из числа нищих. Ведь глубоко верующему человеку нельзя жить без отцовского благословения.

Однажды, встретив прокаженного, Франциск сначала шатнулся от него – и опять сурово себя осудил, заставил себя поцеловать больного, прикоснуться к его руке. На окраине Ассизи был лепрозорий «Сан Сальваторе», и Франциск отныне постоянно приходил туда, чтобы перевязывать раны несчастных.

Надо сказать, что Церковь призывала верующих поддерживать прокаженных, оказывать им помощь и даже создала специальный Орден Святого Лазаря, но очень мало кто был способен откликнуться на призыв. Известны лишь отдельные подобные факты. Так, папа Григорий Великий написал историю монаха Мартирия, который встретился с прокаженным, не способным дальше идти, поднял его, донес до его убежища, после чего больной на его глазах принял образ Иисуса Христа, благословил праведника и снова вознесся на небо. Подобные эпизоды есть также в житиях святого Юлиана Милостивого, святого папы Льва IX и некоторых других. Из проповедей Франциск знал, что встречаются люди, способные подняться до такой духовной высоты. И стремился это сделать.

Одно из его важных деяний – он занялся, можно сказать, восстановлением архитектурных памятников. Увидев, в каком ужасном состоянии находится небольшая церковь Святого Дамиана в Ассизи, Франциск начал сам таскать камни, чтобы привести здание в порядок. Конечно, нашлись люди, которые к нему присоединились, и храм был спасен.

Следующей стала часовня Девы Марии Ангельской, которая называется по-итальянски Порционкула – «маленькая порция, небольшой участок». Она сделалась главным местом его обитания. Точнее – возле нее он поставил свой шалаш. Со временем вся Италия знала, что именно там живет святой Франциск. Святым его стали называть при жизни.

Франциск был против мрачного отшельничества. Он считал, что необходимо идти к людям и рассказывать им об истинной вере и доброте. По его словам, жалость и сострадание надо нести с радостью и весельем. И разумеется, нельзя иметь никакой собственности. Он утверждал: «Если бы у нас была собственность, нам было бы нужно оружие для нашей защиты, ибо в ней источник раздоров и тяжб, и она обычно препятствует любви к Богу и к ближнему. Вот почему мы не желаем иметь собственность». Это убеждение принципиально отличало учение Франциска от идеологии официальной церкви и духовно-рыцарских орденов, возникших в результате крестовых походов.

К Франциску начали приходить люди, в том числе и состоятельные, жертвовавшие все свое имущество бедным. Вот как описывается отношение к нему в одном из житий, созданных при его жизни: «Прибегают мужчины, прибегают женщины, торопятся клирики, стремятся верующие с целью увидеть и услышать Божьего святого. И в самом деле, с тех пор как явился святой Франциск и заговорил, небо, казалось, изливало на землю новый свет».

Стефано ди Джованни Сассетта. Обручение Святого Франциска с Госпожой Бедностью. Икона. XV в.

Он был еще очень молодым человеком. Но вокруг него уже создалась община. В 1209 или 1210 году он вместе с 12 учениками отправился к римскому папе, чтобы просить его утвердить создание нового духовного ордена и его устав. Перед началом путешествия Франциск сказал: «Я не буду предводительствовать этой группой, давайте изберем, кто будет первым». Он понимал, что стать во главе 12 учеников – подражание Христу, а значит, гордыня. И главой отряда избрали некоего Бернарда.

Папа Иннокентий III – полная противоположность Франциску, человек, всегда хотевший власти, везде и над всеми. Именно при нем папу стали называть наместником Бога на земле (до этого он был апостолом Святого Петра, римским епископом). Опираясь на «Папский диктат» Григория VII, Иннокентий добивался такого могущества, при котором папы могут смещать государей. У него были в прямой вассальной зависимости короли Англии, Арагона, Португалии, Болгарии. Он содействовал тому, чтобы Четвертый крестовый поход в 1204 году изменил маршрут и крестоносцы направили удар против Константинополя, то есть против восточной христианской церкви. Это он, Иннокентий III, положил начало инквизиции в Западной Европе, а в 1209 году стал инициатором крестового похода против альбигойцев – еретиков-сектантов на юге Франции.

И к этому могущественному человеку явился Франциск, никогда не имевший никакой власти и сурово осуждавший гордыню. Когда Иннокентий III увидел его, одетого в плащ, завязанный грубой веревкой, обросшего, грязного, он воскликнул: «Да тебе лучше к свиньям, отправляйся, ты им больше подойдешь. Валяйся среди них, будешь там как раз». Реакция Франциска оказалась поразительной. Он сказал: «Хорошо», – пошел и повалялся со свиньями. А вернувшись, обратился к папе: «Я исполнил твою волю, теперь услышь и ты, пожалуйста, мою мольбу». Как пишут церковные авторы, папа устыдился. И одобрил создание ордена францисканцев.

Наверное, он вспомнил, что не так давно, при его предшественнике, к папскому престолу так же припадали «лионские бедняки» во главе с Петром Вальдом и просили дать им разрешение проповедовать. Им резко отказали – и они превратились в жестоких противников Церкви. Теперь ересь на юге Франции истреблялась уже огнем и мечом. И хотя Франциск вряд ли мог превратиться в противника Церкви, папа предпочел не повторять прошлых ошибок. Проще разрешить, чем ожесточить – такова, вероятно, была его логика.

В тот период возникали различные духовные ордена. Например, орден доминиканцев был создан с целью защиты Церкви. Францисканцы же не допускали никакого насилия. Довольно скоро возник и женский орден францисканцев. Его организовала некая святая Клара, женщина из богатой среды, которая поверила Франциску и тоже отрешилась от земной жизни. По преданию, Франциск сам отрезал ей косу в алтаре. Члены женского ордена именовались клариссами. Они вели иной, более замкнутый образ жизни, чем мужчины-францисканцы, не выступали с проповедями. Но идеалы у них были те же: бедность, доброта, сочувствие к неимущим.

Община росла, но Франциск не был доволен жизнью. В возрасте около 40 лет его стало терзать стремление к личному духовному подвигу. Местом такого великого деяния должна была стать Святая Земля. Это было время совершенно безрезультатного Пятого крестового похода. Для Франциска был неприемлем меч крестоносцев. Перед битвой под Дамьетой он предупредил рыцарей: «Вы не победите». Его, конечно, никто не послушал. И сражение было проиграно.

Франциск надеялся словом обратить в истинную веру арабского султана аль-Малика аль-Камила Назира ад-Дина из династии Айюбидов. В 1219 году он отправился в Египет и проник в лагерь султана, почему-то не тронутый стражей. Как ни странно, султан его принял и выслушал. Рассказы об этой встрече живо напоминают античные предания о разговоре лидийского царя Креза и греческого мудреца Солона. Франциск уговаривал султана принять христианство во имя мира. Предлагал даже: «Давай я взойду на костер, и, если я останусь жив, ты примешь истинную веру». Султан такой проверки не захотел, сменить веру отказался, но дал Франциску фирман – документ с собственноручной подписью для беспошлинного посещения христианских святынь. И Франциск, действительно, побывал в Иерусалиме, в храме Гроба Господня.

Согласно преданию, Франциск обещал султану, что перед смертью к тому придут два посланца. Считается, что султан ждал их и, когда он умирал, они действительно появились. И в миг последнего своего вздоха султан увидел истинного Бога. Это, конечно, легенда, но какая трогательная!

На обратном пути, уже в Италии, Франциск узнал, что в ордене царит беспорядок. Это неудивительно: организация надолго осталась без лидера. Тем более что Франциск поручил руководство двоим – брату Петру и брату Илье, и между ними начались расхождения. Не все члены ордена были согласны с полным отказом от собственности. Некоторые братья, например, хотели иметь не один кафтан – в соответствии с уставом – а хотя бы два.

Добравшись до Болоньи, Франциск узнал, что у местных францисканцев появился свой дом. Это глубоко его возмутило. Он забрался на крышу и стал сбрасывать черепицу, как бы собираясь снести этот дом своими слабыми руками. Власти остановили Франциска, потому что дом принадлежал городу.

В последние годы Франциск жил так, как считал правильным, делая все, чтобы Бог простил ему прошлые прегрешения. Известны многочисленные истории о его безграничной доброте. Как-то раз ему принесли раненого зайчика, попавшего в капкан. Франциск хлопотал над ним, приговаривая: «Что ж ты, мой бедненький, зачем же ты так неосторожно себя вел?» Рыбаки хотели подарить ему только что выловленную большую красивую рыбу – он сейчас же отправил ее обратно в водоем. После дождя он собирал выползших на дорогу червей и относил в траву, чтобы они не погибли.

А когда на окраине Ассизи поселился старый волк и очень пугал местных жителей, Франциск пошел с ним… поговорить. Объяснил, что не надо есть людей. «Но только ты мне обещай, – сказал святой волку, – и я с людьми договорюсь, они тебя будут кормить». Он увидел, что у волка внимательный понимающий взгляд. Как трогательно пишут рассказчики, волк протянул ему лапу. После этого «лапопожатия» люди два года кормили волка, очень к нему привыкли, полюбили его и горевали, когда он умер от старости. Вполне закономерно, что в XX веке папа римский Иоанн Павел II объявил Франциска Ассизского покровителем экологии.

Перед смертью Франциск, которому было всего 45 или 46 лет, тяжело болел. И с ним случилось то чудо, о котором он мечтал: у него появились на теле стигматы – следы мук Христовых. Осознав это, он возрадовался и умер счастливым.

Происхождение у него самое поразительное: он сын сапожника Арно Дюэза из Каора. Больше мы ничего не знаем о его семье. И вроде бы стоило бы удивиться: как же так – сын сапожника – и окажется на папском престоле? Путь начался с тяги к знаниям. Юноша отправился в доминиканский монастырь. Так делали многие отроки из бедных семей, потому что это был путь к образованию.

Доминиканцы, Псы Господни, ретивые охранители самой строгой католической ортодоксии, при этом бесплатно давали в своих монастырских школах очень хорошее образование. И много-много еретиков вышло из стен доминиканских школ, например Томмазо Кампанелла в XVI веке.

Сын сапожника мог пробиться наверх только через образование. После монастырской школы он изучал богословие и право, самые популярные тогда предметы для человека, который хочет чего-то достичь, в Монпелье и в Париже. Уже в XIII веке это были заметные центры просвещения в Западной Европе.

Со временем молодой человек попытался облагородить свое имя и стал писать его через апостроф – не Дюэз, а д’Юэз или даже д’Оз – оба варианта мы можем встретить в литературе. Преподавал богословие в Тулузе и Кагоре. Прошел типичный путь интеллигентного человека, вышедшего из низов. Как правило, эти люди бывают очень цепки, жадны до власти и денег, что со временем блестяще продемонстрирует и Иоанн XXII.

Но как же все-таки он попадает на папский престол? Дюэзу было около 50 лет – глубокая старость в эпоху средневековья, когда средний возраст зрелого западноевропейца – около 30 лет. А для него все только начиналось. Окрылитесь, люди среднего возраста!

Около 1300 года Дюэз был рекомендован правителем Неаполитанского королевства на юге Италии Карлом II на должность епископа Фрежюса. Надо сказать, что Неаполитанское королевство, как большинство государственных образований Италии того времени, было недавним и довольно зыбким. Оно создалось в конце XIII века, отделившись от королевства, объединявшего юг Италии и Сицилию. Неаполитанское королевство находилось под управлением Анжуйской династии – это побочная ветвь, родственная королевскому дому Франции, тогдашним Капетингам.

Дюэз был воспитателем и советником короля Роберта Анжуйского. Но еще Карл II, первый его покровитель, сделал его своим канцлером. Это очень много. Сказались, конечно, энергия и образование этого выходца из низов. В 1310 году он был назначен епископом Авиньона – города на юге Франции, при слиянии реки Роны и канала Дюранс. Ближайший крупный центр – Марсель, к востоку, в сторону Италии. К северу – Лион, несколько дальше.

Авиньон – замечательное место. Там великолепный романский собор XII века – Нотр-Дам-де-Дом с папскими гробницами, там комплекс папского дворца, построенный в XIV веке, роскошные фрески. Да еще и великолепный климат. К тому же в Авиноне было спокойнее, чем в Риме. Земли эти принадлежали Анжуйскому дому; но со временем папы выкупили Авиньон у Франции.

Итак, Карл II назначил Дюэза своим канцлером, а затем епископом Авиньона. А в 1312 году папа Климент V сделал его кардиналом.

Климент V находился на престоле с 1305 по 1314 год и являлся прямым ставленником французского короля Филиппа IV Красивого. Это был человек яркий, красивый – в прямом смысле, физически (Средневековье любило красивых правителей), смелый, решительный. Он подготовил французский абсолютизм, решительно настаивая на том, что король подчиняется только Богу. Еще до Климента у Филиппа был соперник – папа Бонифаций VIII, который воспротивился идеям абсолютной власти короля. Он издал знаменитую буллу Unam Sanctam. «Во власти Церкви, – писал он, – есть два меча: духовный и материальный – и оба принадлежат Церкви». И далее: «Все люди должны подчиняться папе римскому, если они хотят достигнуть вечного спасения». Последние козыри пошли в ход.

В общем-то, те события, о которых мы говорим, – это последний яростный бой за папскую теократию, за признание того, что, по крайней мере в Европе (а деятели католической церкви мечтали распространить этот принцип на весь мир) превыше всех власть папы. Когда-то папская тиара состояла из двух плоскостей, а к концу XIII века – уже из трех, означавших три континента, известных людям того времени: Азию, Европу и Африку. То есть папа – владыка мира, и тиара это символизирует. Остальные: императоры, короли, герцоги (это уже просто мелочь) – все они под папой. Бонифаций VIII на этой мысли настаивал категорически, работал на нее. В 1300 году он устроил событие, которое казалось всем торжеством папской теократии: объявил 1300-летний юбилей Рождества Христова. Уже тогда любили праздновать юбилеи, и продляли их, и повторяли. Очень мало нового под луной. Около двух миллионов паломников прибыли в Рим и яростно платили за отпущение грехов, раздавали пожертвования. Причем грехи стали отпускать даже будущие. В юбилейные дни ты можешь откупиться не только от того, что совершил, но и от того, что только планируешь сделать.

Анри Серрюр. Папа Климент V. XIX в.

И вот на гребне такого восторга, такого успеха Бонифаций VIII приготовился предать Филиппа IV анафеме – за его мысли о высоте королевской власти. Чтобы подготовить это мероприятие, он в 1303 году отправился в маленький город Ананьи. И тут Филипп его обогнал. Он направил к папе делегацию во главе со своим советником Ногаре, которая, как считается, планировала похитить понтифика из дворца, но это не получилось. И тогда королевские посланники как-то оскорбили папу. Некоторые серьезные специалисты по истории папства считают, что они просто избили престарелого человека. Бонифаций вернулся в Рим и вскоре умер от этого потрясения. Вот как написано в одной из монографий: «Не выдержав оскорблений, гордый старик вскоре скончался». Говорили также, что перед смертью он сошел с ума. Ярчайшим проявлением его безумия считалось то, что он скончался, не приняв причастия, как бы не осознавая, что умирает. Для папы уйти без причастия – что-то невероятное. По всей Европе было впечатление крушения папской теократии.

Филипп IV почувствовал себя хозяином положения. На папском престоле ненадолго оказался некий Бенедикт XI (1303–1304 годы). Филипп в это время, видимо, подбирал кандидатуру – и подобрал ее. Он остановился на архиепископе Бордоском по фамилии Каэтани, который принял имя Климента V.

В марте 1309 года он был избран папой, после чего сделал своей резиденцией Авиньон. Происходил Климент V из мелкого гасконского дворянства, что оскорбляло многих во Франции (гасконцев всегда считали ниже прочих). Ко всеобщему потрясению, нового папу избрали во Франции, в Лионе, и он отказался прибыть в Рим для интронизации – введения в статус. Климент V призвал кардиналов прибыть в Лион. Аргумент был такой: в Риме после смерти Бонифация царит анархия. И это действительно было так.

В 1312 году Дюэз стал кардиналом. Чем примечательны эти годы? Филипп IV, укрепив свою власть, затеял во Франции несколько страшных дел. В числе их был семилетний, полностью сфальсифицированный процесс над тамплиерами. Дюэз принимал в нем участие. Если бы он не проявил в этом деле лояльности, дальнейшая его судьба не сложилась бы столь блистательно.

Одновременно с процессом над тамплиерами Филипп захотел устроить суд над покойным Бонифацием VIII. В X веке, когда Римская курия была еще относительно слабой, состоялся другой знаменитый процесс: папа приказал выкопать своего покойного предшественника, посадить тело на скамью подсудимых, потом отсечь у трупа два пальца и сбросить его в Тибр. Но это было много веков назад! Казалось, что такая дикость более невозможна.

Однако был затеян суд, покойный Бонифаций VIII обвинен в ереси, ибо умер без причастия, и в убийстве. Ходили слухи, что он приказал убить в тюрьме так называемого ангельского папу, своего предшественника Целестина V – отшельника Пьетро дель Мурроне, которого уговорили принять папскую тиару как святого человека. Очень быстро тот понял, что он не может быть папой, отказался от сана, бежал, спрятался в горах. Его подталкивал к этому Бонифаций, тогда бывший кардиналом Каэтани. Отшельник скрылся, а Бонифаций, став папой, тревожился, что он где-то живет, этот благороднейший, святой папа. Он приказал его найти, заточил в мрачную крепость, где тот и умер, проведя в заключении два-три года. Родились слухи, что умер не просто так – ему «помогли» умереть. И Филипп хотел посмертного процесса над Бонифацием VIII: мало ему оказалось той пощечины и страшной кончины папы, он намерен был еще и посмертно его осудить.

Неизвестный художник. Жак де Моле. XIX в.

И в этот момент будущий Иоанн XXII, а пока кардинал Жак Дюэз, продемонстрировал свою позицию. Пожалуй, с этого времени (1312–1313 годы) он зрелый человек, который возражает против намерения короля. Он как будто предчувствовал, что очень скоро, в 1314 году, умрут один за другим Филипп IV, папа Климент V, Ногаре – оскорбитель Бонифация VIII. Они были прокляты генералом ордена тамплиеров Жаком де Моле из пламени костра 18 марта 1314 года. Как угодно можно относиться к случившемуся, но как не понять романистов, писавших о магической силе этого проклятия? Рука сама тянется к перу…

Есть загадочная история о свече, упавшей на саркофаг Климента V, в результате чего он был кремирован, что для папы невозможно. А о короле Филиппе говорили, что он умер очень странно: упал на охоте с лошади. Якобы перед ним встал золотой олень – дух оскорбленного Бонифация VIII, лошадь испугалась, король упал и умер. В эти роковые времена будущий Иоанн XXII, возможно, подумал: «Правильно, что я не стал поддерживать этот процесс».

В 1314 году папский престол освободился. Кардинал Дюэз – это установлено – давно к нему стремился. Правда, ему было уже почти 70, но папы редко бывали молодыми. Он потратил очень много денег на то, чтобы расположить к себе участников будущего избрания. Заседали в Карпентре (это одна из папских резиденций, 22 километра к северу от Авиньона). Конклав составили 23 кардинала, из них 15 французов, 7 итальянцев и один испанец. Важнее всего было, кто станет папой – итальянец или француз. Кандидат должен был получить две трети голосов, но в этом составе согласие оказалось невозможно.

Так прошло два года без папы. На французском престоле был сын великого и грозного Железного короля Филиппа Людовик Х Сварливый. Пока заседал конклав, он успел взойти на престол, поправить страной и умереть относительно молодым. А ведь Жак де Моле проклял не только Филиппа, но и его род до седьмого колена!

Людовика в 1316 году сменил брат, Филипп V, по прозванию Длинный. Будучи регентом, он заманил весь состав конклава в Лион под благовиднейшим предлогом – отметить торжественной заупокойной службой вторую годовщину смерти Людовика. Пока шла торжественная месса, по приказу короля вход в собор был замурован, оставлено только небольшое отверстие, через которое выпускали лиц, не имеющих отношения к конклаву. Филипп V почувствовал себя, видимо, истинным сыном своего отца и тоже поступил как Железный король. Он объявил, что, пока не будет решен вопрос о папе, никто из кардиналов из собора не выйдет.

И тогда Дюэз притворился умирающим. Он, видимо, поручил своему слуге рассказывать всем, – и слуга рассказывал, – что он тяжело болен, фактически не может принимать пищу. Долго ли протянет человек, который уже не в состоянии есть? Так прошло полтора месяца – кардиналы не сдавались, а о Дюэзе думали, что он на грани смерти.

На последнее заседание, ставшее решительным, умирающего принесли на носилках. Он едва подавал признаки жизни, прощался со всеми, – и кардиналы поддались. Идея была проста: сейчас мы его изберем, нас размуруют, мы разбежимся, скроемся, там видно будет, а он тем временем умрет. Потом можно будет организовать выборы в другом месте, без прямого диктата французского короля.

Таким образом Дюэз был избран. В ту же минуту, как пишут очевидцы, он резво соскочил с носилок, подошел бодрым шагом к окошку и подал страже знак, что можно размуровывать, – выборы состоялись. Случай, конечно, беспрецедентно яркий. И это не легенда, хотя литераторы украшают ее деталями, на что имеют полное право, когда пишется художественное произведение. Но существо дела они передают совершенно правильно.

Чем же Иоанн XXII отметился на папском престоле? В общем-то, это высшая точка и одновременно финал, апогей папских притязаний на верховную власть над всем, полученную от Бога напрямую.

Ему был 71 год, когда его избрали, и он правил еще 18 лет, причем железной рукой. Более того, все эти годы он собирал деньги на крестовый поход. Окружающие посмеивались, пытаясь угадать, в каком возрасте Иоанн XXII в него отправится. Ни в какой поход папа не пошел, но денег собрал очень много! Надо сказать, это было одно из его самых любимых занятий.

Предшественники Иоанна XXII – Григорий VII (вторая половина XI века) и Иннокентий III (вторая половина XII – первая половина XIII вв.) – эпохальные фигуры, отстаивавшие папский абсолютизм. «Диктатус Папы» Григория VII – это документ, в котором говорится о высшей, непререкаемой власти папы. И Бонифаций формулировал ту же идею: римский папа превыше всего и стоит над всем. Иоанн XXII был последним, у кого это хоть в какой-то мере получалось, – на нем же в целом и закончилось.

Прежде всего он объявил себя бескомпромиссным врагом любых еретиков. В еретики у него попали так называемые спиритуалы (радикальное крыло францисканцев – ордена, созданного Франциском Ассизским), которые призывали к аскетизму, евангельской бедности, к нищенствующему образу жизни, отказу от богатства, в том числе от богатства Церкви. Иоанн XXII провозгласил, что это ересь. Он не был согласен с тем, что Христос и апостолы не обладали никакой собственностью. Собственно, позиция папы скорее может быть названа еретической.

Иоанн XXII боролся как с самими спиритуалами, так и с теми, кто их поддерживал. Самый знаменитый его противник – английский мыслитель Уильям Оккам. Папа коварно пригласил его к себе в Авиньон – якобы для объяснения своих взглядов. А еретики часто бывали наивны! Оккам прибыл. И вместо дискуссии был заточен. Через несколько лет он чудом бежал и скрылся у политического соперника Иоанна XXII Людвига Баварского.

Борьба с ересью прославила римского папу далеко не с лучшей стороны. Отношение к нему в народе портилось, потому что простые люди поддерживали идею упразднения церковного богатства и не были готовы считать ее еретической.

Еще больше не нравилось людям второе направление активной папской деятельности. Создав мощную бюрократическую машину, он породил, в общем-то, государственный аппарат без государства. Папа создал канцелярию, тайный совет, консисторию. Каковы были его цели? Во-первых, влиять на европейских правителей, а во-вторых, собирать деньги. Он был буквально помешан на поборах. Сам он долго жил в бедности. Даже когда был канцлером при неаполитанском дворе (король отличался скупостью). Иоанн XXII хотел возместить себе годы нужды. Хотя, наверное, он догадывался, что на тот свет сокровища не возьмет… Но у него была семья, любимые племянники.

Доходы папы составляли около 250 тысяч гульденов в год – он стал богатейшим из князей Европы. После себя он оставил миллионы, которые просто поразили его преемников. Он собирал деньги за все и на все: например, ему надо было платить за вступление в должности; он брал еще аннаты – очень большие отчисления с того, кто первый год занимает должность. Папу, которого стали называть Авиньонец, повсюду проклинали, он жил в обстановке неприязни. Но когда человек впадает в циническое помешательство на власти и деньгах, ему, видимо, все равно.

Иоанн XXII прославился не только как мздоимец, но и как великий непотист. Непотизм – явление, порожденное управленческой практикой римских пап. Должности надо отдавать своим людям, поднимать свой род. И вот уже сын сестры – архиепископ в Авиньоне, племянники – канцлер и несколько кардиналов. Народ твердо верил, что среди этих «племянников» по крайней мере один является его незаконным сыном. Хотя особым развратом в личной жизни, как, скажем, Борджиа, Иоанн XXII не отличался. А традиция называть незаконных сыновей племянниками сохранится при папском дворе и в XV, и в XVI веках.

Иоанн XXII был фанатиком идеи, в том числе политической. Он объявил, что власть папы превыше всего и только он знает, как жил Христос, и стал выдвигать сомнительные религиозные концепции, вторгаться в тонкие богословские вопросы. Конечно, он был убежден, что папа римский должен руководить земными правителями. Как и предшественники, он встретил серьезный отпор. Ему противостояли европейские монархии, вставшие на путь централизации, – французская и английская. Главными же его соперниками стали германские короли, которые уже с X века венчались еще и короной Священной Римской Империи. Иоанн XXII вмешивался в европейскую политику столь решительно, будто стремился доказать все то, что не успели доказать ни Бонифаций VIII, ни Иннокентий III, ни Григорий VII, перед которым в свое время каялся Фридрих Барбаросса.

Папа объявил незаконным избрание Людвига Баварского, за которого проголосовали пять курфюрстов. У того был соперник Фридрих Габсбург, которого поддержали только два курфюрста. Людвиг был коронован в Ахене – традиционном месте коронации, а Фридрих – только в Бонне. Не поддержав при этом и Фридриха, Иоанн XXII объявил, что в Германии просто нет императора. Поэтому он устанавливает покровительство над страной до наведения там порядка.

Избранные императоры не сдавались, особенно Людвиг Баварский, оказавшийся человеком сильным, склонным воевать и вступать в дебаты. Переписка Людвига Баварского и папы Иоанна XXII – один из удивительных исторических источников. Она сохранилась, по ней написаны исследования, диссертации. Ее можно сравнить с перепиской царя Ивана Грозного и князя Андрея Курбского. Но в конфликте Людвига Баварского и папы большее значение имели богословские вопросы. Оба претендовали на священную власть. Поэтому в письмах приводились аргументы, восходящие к основам христианства.

Людвиг собрал войско и пытался противостоять оппоненту своими методами – военными: он двинулся в Италию, чтобы там короноваться. Папа не сдавался. В 1324 году он отлучил Людвига Баварского от церкви. Надо сказать, Иоанн XXII легко шел на этот шаг (отлучение от церкви). Он даже взимал таким способом налоги. Это было его профессиональное оружие.

Отлученный от церкви, Людвиг продолжал бороться. В 1327 году Иоанн объявил его низложенным, но тот в 1328-м был коронован в Милане своими сторонниками – ярыми противниками Иоанна XXII – во главе с кардиналом Скьярра Колоннали. Сложилась немыслимая ситуация, которая может быть названа политической и догматически-богословской анархией.

Мастер Вирджил. Антипапа Николай V коронует Людовика IV Баварского. 1410 г.

После коронации Людвиг Баварский и кардинал Колоннали объявили Иоанна XXII еретиком, узурпатором и угнетателем Церкви – и сожгли его чучело. Интересно, что народу, не любившему жадного Авиньонца, это не понравилось. Люди уже готовы были заступиться за Иоанна XXII. Чтобы всех успокоить, было объявлено о выборах нового папы. Нашелся хороший кандидат, сторонник крайней бедности Пьетро Райнальдуччи, который стал антипапой, приняв имя Николая V.

Наступил период великого раскола в католической церкви. Борьба растянулась на 60 лет, в течение которых параллельно существовали папы и антипапы – по два, а однажды даже целых три!

Иоанн XXII собирал силы для дальнейшего противостояния, но Николай V выбил у него оружие из рук. В 1330 году он неожиданно покинул в Рим, бросился в Авиньоне к ногам Иоанна XXII и покаялся. Он мог рассчитывать, что его отпустят с миром. Но Иоанн хоть и сказал, что прощает его, из Авиньона не выпустил. Он был верен себе. Несчастный Николай V три года провел в авиньонском монастыре. Сообщалось, что это добровольная епитимья, но сомнения в ее добровольности были неизбежны. Хронисты писали, что папа «сохраняет Николая V как друга и охраняет как врага». Замечательно сформулировано! Всегда были остроумные люди.

Столько денег, столько побед – но авиньонского торжества не получалось. В борьбе с Людвигом Баварским Иоанн настоящей победы не одержал. Император пережил его на 20 лет. Да и после сожжения чучела Иоанн XXII не мог не испытывать тяжелых чувств.

Авиньонских пап было всего восемь. Этот период в истории папства завершился в 1377 году, когда Григорий XI вернул резиденцию в Рим. Но раскол монолита папской власти все равно уже произошел.

В 1414–1418 годах состоялся Констанцкий собор, тот самый, на котором приговорили к смерти Яна Гуса (его сожгли в 1415 году). Решением собора один папа, Иоанн XXIII, Бальтазар Косса, будет низложен и вычеркнут из анналов. Папа Григорий XII на этом же соборе будет вынужден отречься. Папа Бенедикт XIII отлучен. И в 1417 году избран папа Мартин V. Стремление к абсолютной папской теократии завершится полнейшим крахом в XV веке, но надлом ее происходит именно тогда, когда Иоанна XXII пытается встать над государем в Германии.

Папа преуспел в делах денежных, сделал своих преемников богатыми, но стал символом непотизма и корысти. Этим он навсегда опозорил папство, невольно готовя Реформацию.

Но надо сказать, что роль Иоанна XXII в истории еще и чисто формальная. Именно с момента его правления конклав не имеет права разъехаться, пока не изберет папу. Кстати, его преемника, Бенедикта XII, избрали всего за 19 дней.

Надо еще упомянуть, что современником Иоанна XXII был великий Данте Алигьери. Он мучился мыслью об объединении Италии и вроде бы даже готов был принять власть папы, но не такого, как Иоанн XXII. О нем поэт сказал: «Три зверя гнездятся в его сердце: разврат (он имел в виду моральный, а не повседневный), беспощадность и скупость». Так Данте навсегда заклеймил «банкирские наклонности» папы Иоанна XXII.

Дядя, еще будучи кардиналом, начал шаг за шагом продвигать своего племянника Джулиано. Сначала он подтолкнул его к церковной карьере. Юноша получил духовное образование и вступил в орден францисканцев, служивший интересам папского престола.

Став папой Сикстом IV, дядя продолжал заботиться о своих племянниках, в том числе и о Джулиано. В те годы папы обычно окружали себя своими родственниками, а нередко – и незаконными детьми.

Выдвижение родственников на самые завидные посты получило название непотизм. При Сиксте IV непотизм расцвел невероятно. В частности, когда Джулиано было 30 лет, дядя сделал его архиепископом Авиньонским, затем – кардиналом, епископом Остии – области, находящейся совсем рядом с Римом. А в 1480–1484 годах Джулиано Ровере – папский легат (посол римского престола) во Франции. Со временем это оказалось очень важным: Франция стала главным врагом Юлия II, и врага этого он изучил изнутри.

В 1484 году Сикст IV скончался. Он провел на папском престоле 13 лет и заслужил чудовищную репутацию. Показательно, какая тогда возникла поговорка. Как известно, главную угрозу Европе представляла Турция. И современники говорили: «Настоящие турки сейчас – это папские племянники». Их у Сикста IV было около 20, и, по крайней мере, пятерых он приблизил к себе.

Сикст IV славился невероятной жадностью. В этом он был достойным соперником богатейшего флорентийского семейства Медичи. Именно Сикст IV организовал во Флоренции знаменитый заговор Пацци, во время которого должен был быть убит Лоренцо Великолепный, но погиб только его брат.

Папа Сикст IV также ввел инквизицию в Испании – позже она приобрела колоссальные масштабы и в Италии. В Испании по решению Сикста IV устраивались аутодафе – публичные сожжения еретиков. Во время первого аутодафе по булле Сикста IV сожгли одного еретика, потом двоих, потом 17, и скоро численность сжигаемых стала превосходить 200 человек.

В Севилье было построено специальное сооружение – кемадеро. Некий даритель Меса украсил это место сожжения еретиков статуями пророков, а вскоре самого дарителя обвинили в том, что он иудействующий, и тоже сожгли.

Когда Сикст IV умер, в Риме начался погром. На улицах вывешивали такой плакат: «Радуйся, Нерон, даже тебя в порочности превзошел Сикст». Сохранилась издевательская эпиграмма-эпитафия: «Наконец, Сикст, ты труп. Пусть все распутники и развратники, сводники, притоны и кабаки оденутся в траур». Вот такому дядюшке Юлий II был обязан началом своей карьеры.

В год смерти дяди Джулиано Ровере находился далеко, вернуться не успел и избран быть не мог. Да он и не был еще готов занять папский престол: он пока не окружил себя верными людьми. Ему предстояло пережить еще трех римских пап. Он мечтал о папской тиаре, но проявил завидное терпение.

После Сикста IV папой стал Иннокентий VIII, который издал буллу о ведьмах по жалобе Я. Шпренгера и Г. Инститориса, знаменитых авторов «Молота ведьм». Они настаивали на усилении борьбы с «ведьмами» и еретиками. Иннокентий VIII поощрял преследование еретиков, инквизицию, при нем в Италии начались массовые процессы. В эти годы Джулиано Ровере был в сане кардинала при папском дворе.

Следующим папой, с 1492 года, был Александр VI – Родриго Борджиа, чудовище разврата, как его называли. При нем все продавалось и все покупалось, особенно голоса кардиналов при избрании папы. Хотя глава Римской католической церкви должен быть образцом целомудрия для прочих верующих, Александр VI открыто признавал своих детей. Его дочь, знаменитая красавица Лукреция Борджиа, стала символом разврата, внешней красоты и внутреннего уродства. Возвышал Александр VI и своего сына Чезаре Борджиа – воплощение жестокости, коварства, мастера тайных убийств.

Будущий Юлий II на конклаве, который избрал Александра VI, был одним из кандидатов – его противников – и первое время оставался и при этом дворе. Но затем он понял, что иметь дело с Борджиа опасно, и бежал из Рима. Сначала недалеко – он осел в Остии, где имел приход, потом дальше – во Францию, где у него были связи. Побыв при французском дворе, Джулиано Ровере убедил короля Карла VIII пойти на Неаполь и сам участвовал в этом походе. Ровере пытался добиться созыва Собора для низложения папы Александра VI, но ничего не получилось.

Кристофано дель Альтиссимо. Портрет Папы Александра VI. 1490-е гг.

Когда в 1503 году Александр VI скончался, Ровере опять отсутствовал в Риме и оказался не готов бороться за папский престол. Поэтому он выдвинул кандидатуру кардинала Тодескини. Это был дряхлый, фактически умирающий старик. Его избрали под именем Пия III. Джулиано твердо решил его сменить. Новый папа ушел в мир иной очень скоро – всего через месяц. Но и за месяц будущий Юлий II сумел подготовить свое избрание. Считается установленным, что он купил голоса выборщиков из Франции и Испании. Выборщики получали денежные суммы и дворцы. В итоге Юлий II был избран за один день – голосами 37 кардиналов из 38.

Он стал 216-м римским папой (подсчеты эти не вполне точны, но таков его традиционный номер). Свою жизнь в большой истории Юлий II начал в возрасте около 60 лет – пенсионном, по сегодняшним представлениям.

Имя Юлий он принял не потому, что в миру звался Джулиано, а в честь великого полководца Гая Юлия Цезаря. Папа с самого начала стремился подчеркнуть свои высокие воинские качества. Для людей Возрождения Цезарь – прежде всего покоритель Галлии, завоеватель Египта, победитель Помпея. По преданию, Юлий II, когда стал римским папой, опоясал себя мечом и бросил в Тибр первосвященнические ключи от неба, сказав: «Пусть меч нас защитит, раз ключи святого Петра оказываются бессильными». И это не просто символический жест. Он, который прежде не водил войск в атаку, надел доспехи и возглавил армию, когда ему было уже за 60. Он желал стать воителем. И он им стал.

Но у папы Юлия II была и другая программа – восстановление могущества римского престола.

Папство – институт древний. Оно возникло в V веке на основе римского епископата. К началу эпохи Возрождения папа римский многие столетия считался официальным наместником Бога на земле. В VIII веке сложилось государство под названием Папская область. Франкский король Пипин Короткий подарил эти земли папе Стефану II.

Папский престол пережил множество трудностей. Он сталкивался с опасностью с севера, со стороны королевства лангобардов; позже боролся с могущественной Священной Римской империей германской нации, с Анжуйским домом – когда французская монархия закрепилась на юге Италии. К моменту восшествия на папский престол Юлия II папские владения были сильно урезаны. По разобщенной Италии прокатывались волны завоеваний. В XV веке преобладали завоеватели французские и немецкие – они отхватывали куски итальянской территории. Главной базой французского влияния был Милан, и Франция не исключала возможности продвинуться с севера Италии на юг. Поэтому восстановление могущества римского престола в тот момент – девиз политически актуальный.

Юлий II не случайно получил прозвище Terrible – Грозный, Ужасный. Он был по-настоящему страшен для своих врагов. Если условно «пронумеровать» его противников, то первым, несомненно, окажется Чезаре Борджиа – сын покойного папы Александра VI. Отец подарил ему немыслимое количество городов и крепостей на северо-западе страны, в Романье. В момент избрания Юлию удалось привлечь Чезаре на свою сторону (приемы были все те же: деньги и драгоценные подарки). Но как только новый папа был избран, Чезаре стал его врагом. Открытого сражения между ними не было. Юлий захватил противника в плен и заставил подписать документ, согласно которому Чезаре возвращал все то, что ему подарил папа Александр VI. То, как Юлий справился с этой проблемой, повысило его авторитет. Что касается Чезаре Борджиа, то он погиб в огне одной из междоусобных войн.

Врагом номер два для Юлия II была Венеция. Венецианская республика в XVI веке с полным основанием могла называться великой средиземноморской державой. Город Венеция – это только сердце раскинувшейся на севере Италии и на островах большой торговой державы. У нее был один из лучших, а может быть, и лучший морской торговый флот, а также замечательный военный флот. И она также имела крупные владения в Романии. Поэтому для папы был так значим вопрос войны с Венецией за северо-запад Италии, исключительно важный регион для мировой торговли.

Пожалуй, единственный раз в борьбе с Венецией Юлий II прибег к чисто религиозному средству воздействия: в 1509 году он наложил на Венецианскую республику как врага папского престола интердикт. Это страшное церковное наказание использовалось лишь в крайних случаях. Оно означало ограничение в праве проведения основных обрядов, выполнения таинств – это почти отлучение от церкви, но не отдельного человека, а целого государства. Интердикт был отменен в 1510 году, поскольку католическая Венеция могла послужить оплотом в борьбе против турок.

Будучи политиком-воителем, Юлий II начал искать союзников в борьбе против Венецианской республики. И нашел – среди ее конкурентов. Таким союзником стала Франция. В 1509 году войско Венеции было разбито французами в битве при Аньяделло. Папа оказал Франции политическое и военное содействие. После этого он получил прозвище Укротитель льва Святого Марка, так как лев – символ Венеции, а главный храм этого города – собор Святого Марка. Вновь нельзя не отметить, сколь искусно Юлий II выстраивал свою политическую и военную биографию.

Как только второй соперник был повержен, третьим по счету врагом папы стала недавняя союзница – Франция. Юлий провозгласил, что теперь займется изгнанием «варваров» – французов и немцев – из любимой Италии. Идея независимости Италии воодушевила многих современников – сторонников философии гуманизма. Вот почему они охотно шли к папе на службу.

Французский король Людовик XII и германский император Максимилиан I поняли, что Юлий II – враг, создающий против них коалицию. Они попытались его свергнуть, добившись созыва собора в Пизе. Это было не вполне законно: право созвать собор имеет только римский папа. К тому же выяснилось, что Юлий II при смерти. То есть для Франции и Германии все складывалось очень удачно.

Но уже через несколько дней Грозный папа встал со смертного одра и сказал: «Рано вы меня хороните. Я выздоровел». А ведь он успел понаблюдать за тем, кто и как ведет себя в ожидании его кончины!

Альбрехт Дюрер. Император Максимилиан I. 1519 г.

Выздоровев, Юлий II создал против Франции и ее опоры Милана лигу, в которую вошли Англия, Испания, Венеция. А потом он убедил перейти на сторону лиги и Священную Римскую империю. Летом 1512 года папская армия заняла Романью. И сам Юлий, почти семидесятилетний, выходил на поле брани. Французы были отброшены за Альпы. Папское государство достигло максимальных размеров. Юлий II планировал поход на юг. Поход не состоялся из-за его кончины. Победить природу он все-таки не сумел.

Но не только военные успехи обеспечили Юлию II место в мировой истории. Помимо военно-политической, была у него и вторая линия усиления римского престола. Усиления с помощью строительства, искусства, ценностей духовных. Искренне убежденный, что папство царит над всем, а в Риме находится наместник Бога на земле, папа стремился к тому, чтобы город поражал красотой и величием.

Юлий II призвал на службу гениального архитектора и скульптора Донато Браманте. Он строил великолепные галереи Апостольского дворца и стал автором первого проекта собора Святого Петра.

Несколько лет у Юлия II работал Микеланджело Буонарроти. Именно он выполнил роспись потолка и главной стены Сикстинской капеллы, создав колоссальный, ужасающий «Страшный суд».

Великий скульптор и художник очень противоречиво относился к своему великому работодателю. Микеланджело раздражали советы, которые папа не стеснялся давать. Говорят, когда Микеланджело расписывал потолок Сикстинской капеллы, то, увидев, что внизу бродит папа и пытается ему что-то указывать, он сбрасывал с лесов щепки, чтобы Юлий ушел. Микеланджело вообще был неоднозначной личностью, но папа иногда вел себя несправедливо по отношению к нему, как считается, из-за интриг Донато Браманте.

Едва надев папскую тиару, Юлий II стал строить свою усыпальницу – в этом он несколько похож на египетских царей. Он желал, чтобы там были фигуры, символизирующие все силы Земли и Неба. Но Браманте убедил Юлия, что основные ресурсы и лучший каррарский мрамор надо употребить не на это сооружение, а на перестройку собора Святого Петра, и разработал проект.

Тем временем Микеланджело лично трудился в каменоломнях, добывая мрамор. Когда, измученный, он приехал в Рим, чтобы получить деньги, папа не только не заплатил, но и перестал его принимать. Пылкий Микеланджело ночью бежал в Болонью. Потом состоялась знаменитая встреча в Болонье, где папа сказал: «Я ради тебя сюда приехал! Ты должен вернуться!» Они кричали друг на друга, хотя Юлий был не только выше по положению, но и в два раза старше.

А после смерти папы Микеланджело все-таки решил закончить его усыпальницу, выполнив таким образом его завет. Считается, что в помещенном там скульптурном изображении Моисея – одном из величайших творений Микеланджело – есть что-то от самого Юлия II. Речь не о внешнем облике, а о мощи натуры.

Создал Микеланджело и статую Юлия II, которая стояла в Болонье, но не сохранилась. Папа был изображен сидящим перед входом в собор. В левой руке Юлий держал ключи – те самые, которые якобы выбросил в Тибр. А правая рука была воинственно вытянута вперед. По легенде, Юлий спросил: «Слушай, а что это я делаю правой рукой?» И Микеланджело ответил: «Конечно, благословляете паству». Но папа уточнил: «Или угрожаю болонезцам». А ведь те и правда были очень строптивы.

Третьим великим художником, приближенным к папе Юлию II, стал Рафаэль Санти. Он был очень молод, чуть старше 20 лет. Рафаэль расписывал станцы – комнаты Ватиканского дворца. Он же создал несколько портретов Юлия II. Если внимательно вглядеться в них, вряд ли можно почувствовать отвращение к изображенному на них человеку. Рафаэль блестяще передал значительность его личности и неистовость натуры.

Эрхард Шён. Ульрих фон Гуттен. Гравюра. 1522 г.

Юлий II поощрял возрождение интереса к античному искусству. Его эпоха – это время ранних, варварских археологических раскопок. Итальянская земля сохранила величайшие сокровища античности, которые в то время просто вытаскивали из земли. Археологии как науки еще не существовало.

Да и относились к искусству древности без трепета: античность (за исключением позднего Рима) – языческая цивилизация. И вот из земли извлекают скульптурную группу «Лаокоон», созданную, видимо, в IV веке до нашей эры, в эпоху эллинизма. Легендарный языческий жрец Лаокоон пытался отговорить соотечественников вносить в город знаменитого Троянского коня. Посейдон, помогавший в Троянской войне ахейцам, наслал на него страшных змей. Древний художник изобразил момент, когда змеи душат Лаокоона и его сыновей.

Скульптура была найдена без правой руки. Эту руку, поднятую высоко к небу, восстановили по распоряжению Юлия II. Теперь мы не представляем эту скульптуру другой. Папа приказал установить ее в Бельведерском дворце. Так с образа языческого жреца начались величайшие музеи Ватикана.

Изменился и образ Рима. Юлий II хотел, чтобы из грязного, плебейского города Рим превратился в роскошную резиденцию римских пап. Но произошло значительно большее: Рим стал центром культуры Возрождения. Юлий II и сам не понимал, что не просто укрепляет свою власть, но и способствует созданию вечных ценностей.

По его заданию Микеланджело придумал форму для нанятых на службу швейцарских гвардейцев (при Юлии их около 200). Трудно не обратить внимания: в их костюме нет ничего христианского. Это символ позднесредневекового, уходящего западноевропейского рыцарства в его наилучшем воплощении. Образ воинственный, не связанный с христианским всепрощением.

Что сказать о личной жизни Юлия II? В принципе, ее не должно было быть. Однако доподлинно известно, что у него было несколько детей. Всех их он обеспечил денежными средствами и очень хорошими должностями.

Великие современники относились к папе-воителю неоднозначно. Например, Мартин Лютер, посетивший Рим в годы его правления, отозвался о Юлии II с отвращением, назвал его «чудовищем». «Смертоносной язвой человечества» считал папу Ульрих фон Гуттен – немецкий рыцарь, проповедник гуманистических идей. Видимо, этот мыслитель и литератор плохо знал предшественников Юлия II, на чьем фоне тот выглядел весьма достойно. К тому же Ульрих фон Гуттен был родом из Германии, а Юлий II нанес германскому императору Максимилиану и авторитету Священной Римской империи очень большой урон. Да и вообще, гуманисты никогда не симпатизировали теократии.

Юлий II, начавший политическую карьеру в 60 лет, не собирался умирать. За год до смерти, когда ему было за 70, укрепив и украсив Рим, обеспечив всех детей, составив план похода на юг, он созвал в Латеране восемнадцатый по счету Вселенский собор. Именно на этом соборе он намеревался заняться реформой церкви. Суть реформы в точности неизвестна, но конечную цель представить нетрудно. Это усиление теократии, опирающейся на идею абсолютной папской непогрешимости.

Мысль о папской непогрешимости бытовала уже во времена Карла Великого, на рубеже VIII–IX веков. Тогда свергнутого Льва III Карл восстановил на престоле именно на этом основании: папа непогрешим, если он утверждает, что не виноват, этого достаточно. С тех пор идея периодически возвращалась. Вероятно, на соборе Юлий II предполагал, рассуждая о реформе церкви, утвердить свою абсолютную власть, папский абсолютизм, и все-таки добиться, чтобы Италия превратилась в папское государство.

По счастью для Италии, этого не случилось. Да и не могло случиться. Юлию II не было дано знать, что эпоха Возрождения – это не только время возрождения интереса к античности, не просто новый взлет духовности. Это эпоха зарождения будущих западноевропейских наций, пробуждения национальных идей. Время, когда французы в ходе Столетней войны поняли, что они французы и этим отличаются от всех остальных. И англичане поняли, что они англичане. И разобщенная Германия, и разобщенная Италия шли к тому, чтобы осознать себя нациями. А папская теократия – это вненациональная идея.

Папа Юлий II умер 21 февраля 1513 года, не успев начать реформы, которые были обречены на неудачу. Его тело забальзамировали. А в истории остались в первую очередь не его военно-политические достижения, а великолепные постройки, скульптуры и фрески Рима и Ватикана.

Савонарола прожил меньше 50 лет, но успел пройти несколько очень разных этапов. До 16-летнего возраста большое влияние на мальчика оказывал дед – придворный врач и автор медицинских учебников Микеле Савонарола, который жил в городе-государстве Падуе. Вся Италия тогда была разбита на такие политические единицы. У деда было восемь детей, и когда он в 1440 году решил переехать в Феррару, то пятерых сыновей взял с собой, а дочерей оставил в Падуе. В Ферарре один из сыновей, Никколо, женился на некой Елене из знатной семьи. У них родилось семеро детей, в том числе наш герой.

Отец Савонаролы был менялой и купцом. В Италии XV века это занятия довольно почтенные, но все-таки он мечтал, чтобы его сын стал медиком, как дед. И отец с матерью (а Савонарола всю жизнь нежно любил мать) старались дать ему хорошее образование. Какое в это время в Италии могло быть достойное образование? Один вариант – гуманистическое. И юноша начал получать его. Он изучал свободное искусство и получил диплом магистра. Так что темным монахом его назвать никак нельзя.

Савонарола мог бы сделать светскую карьеру, например при дворе Борсо д’Эсте – правителя Феррары, небольшого, но заметного в то время города. Надо сказать, что это довольно мрачное место. Даже сегодня окрашенный в мрачно-красные тона замок герцогов Феррарских, построенный в эпоху Возрождения, вызывает ассоциации скорее со Средневековьем. Вполне закономерно, что именно в Ферраре установлен памятник Савонароле.

Сначала юноша формировался как человек эпохи Возрождения. Он играл на лютне, увлекался, хотя и недолго, Петраркой и сам писал поэмы. Их названия говорят сами за себя: «Гибель мира», «Гибель церкви», позже – в конце 1470-х – «О нестроении церкви». Позже Савонарола вспоминал: «Я тоже познакомился с поэтическими школами. Бродил по неплодородным дебрям стихотворных размеров, но Божья благость раскрыла мне глаза. И я покинул эти дебри, чтобы насладиться более сладкими плодами в церковных садах».

Будучи пока типичным образованным молодым человеком Возрождения, Савонарола влюбился и просил руки своей соседки, незаконной дочери знатного человека Роберто Строцци, эмигрировавшего в Феррари из Флоренции. Получив отказ, Савонарола, с его исключительным честолюбием, очень тяжело его переживал и принял решение уйти в монастырь. Вот что он писал тогда: «Главная забота монаха – денно и нощно, безраздельно пребывать душой с Господом Богом, при помощи молитвы, созерцания и пламени неугасимой любви. Но этого не достичь без душевного спокойствия. Оно же несбыточно без полного отречения от любви к прочим тварям и к себе самому, вплоть до пренебрежения собственной жизнью». Будущее показало, что это были отнюдь не пустые слова.

В апреле 1476 года, во время шумного праздника святого Георгия, Савонарола тайно бежал из дома и попросил, чтобы его приняли в монастырь. Показательно, что 24-летний молодой человек избрал не один из богатых монастырей Флоренции, а известный своей строгостью монастырь Святого Доминика в Болонье. Конечно, Савонарола понимал, что своим решением огорчит семью, особенно мать, но не мог одолеть своего внутреннего пламенного порыва.

Монастырь Святого Доминика был значимым культурным центром. Там Савонарола продолжил занятия наукой. Он изучал труды Фомы Аквинского и отнесся к его идеям с одобрением. А вот естественные науки были Савонароле не по душе. Он высказывался против античных авторов, полагая, что теперь «самая последняя христианка умнее Платона». Савонарола был ярок даже в своих заблуждениях.

Постриженный в монахи в 1476 году, Савонарола уже в 1477-м стал дьяконом, а в 1478-м получил статус пресвитера. В 1479 году он получил диплом о высшем богословском образовании и был направлен в родную Феррару преподавать.

В 1482 году Савонарола командирован во Флоренцию как проповедник. Он выступал против самого Лоренцо Медичи – флорентийского политического главы и властителя дум. Чтобы возвысить против него свой голос, надо было быть незаурядным оратором. И именно это качество обнаружилось у Савонаролы. Выяснилось, что на публике, при большом скоплении народа, он разгорается, как мощное пламя. Друг Лоренцо Великолепного, присутствовавший на выступлении Савонаролы, писал в 1491 году: «Слушал его проповедь. У меня волосы встали дыбом». А юный Микеланджело, необычайно одаренный и эмоциональный человек, после речей Савонаролы ничего не стал говорить – просто сразу тихо покинул Флоренцию.

Карло Кривелли. Святой Фома Аквинский. 1476 г.

Несколькими годами раньше, во время поездки в один из тосканских городов, среди гор, на лоне прекрасной природы, 33-летнего Савонаролу начали посещать мистические видения. Он осознал себя избранником Божьим. Наверное, эта убежденность стала залогом его проповеднического успеха.

На что были направлены его проповеди? Этот человек не принял со всей страстностью своей натуры стиля итальянского Возрождения. Его расстраивало то, что Церковь отошла от строгости нравов, в ней зрели мысли о необходимости реформ. Савонарола же хотел, чтобы все осталось как в Средние века. Он бичевал пороки, считая себя борцом за чистоту нравов. Он требовал благопристойного поведения от жизнерадостных флорентийцев, у которых благодаря Лоренцо Медичи карнавалы и праздники стали неотъемлемой частью жизни.

После смерти Лоренцо Великолепного в 1492 году его место занял сын, Пьеро Медичи. Он унаследовал должность «первого гражданина». Формально Флоренция оставалась республикой. Слабый, неумный, непопулярный Пьеро вел дела очень неудачно. И это в ситуации, когда разобщенная страна постоянно сталкивается с военной угрозой!

По просьбе Пьеро «безумного монаха» отозвали в Болонью. Однако в 1494 году Савонарола вернулся во Флоренцию и начал предсказывать городу нашествие врагов и связанные с этим ужасы. Кстати, зная реальную политическую ситуацию, предсказать нашествие было несложно. Давно накопившееся в народе недовольство вылилось в восстание против Медичи. Под лозунгом восстановления республики восставшие изгнали Пьеро из города, к которому уже подступали враги – войско французского короля Карла VIII. У него были свои интересы, связанные с борьбой против Венеции и соперничеством с папством. Попутно он решил захватить богатую Флоренцию. И тогда народ попросил своего пламенного духовного отца быть, как мы сегодня скажем, переговорщиком, попробовать убедить Карла VIII не подвергать Флоренцию захвату, штурму и разграблению.

Бронзино. Портрет Лоренцо де Медичи. XV в.

Это напоминает другой исторический эпизод, когда папа Лев выехал из Рима навстречу ордам Атиллы и уговорил их повернуть. Так и монах Савонарола на осле выехал навстречу французским войскам. В трусости его никак не обвинишь. Он веровал в свое предназначение, был убежден, что Бог действительно с ним говорил. И он отправился к Карлу VIII. Но самое поразительное – что ему удалось почти полностью выполнить свою миссию, несмотря на то что он не занимал в городе никакой должности, числился просто проповедником при монастыре Святого Марка. У Савонаролы была только власть авторитета. Его называли «наичестнейший советник».

Как он уговорил Карла VIII – непонятно. Ему нечего было обещать. Те, кто пишет о Савонароле, всегда что-нибудь достраивают, фантазируют, вспоминают его портреты, написанные замечательными мастерами Возрождения: это удивительное лицо с орлиным носом, сверкающие синие или светло-голубые глаза… Он действовал на людей почти гипнотически. В том числе, наверное, и на французского короля.

Они договорились о компромиссе, согласно которому французы вошли в город, но полного разграбления не было (разорили только дворцы Медичи, этого нельзя было запретить).

Школа Бронзино. Портрет Пьеро II де Медичи (Глупого). XV в.

Авторитет Савонаролы стал еще выше, чем прежде. К нему шли за советом: как теперь жить? Когда толпа изгоняет тирана, она сначала довольна и счастлива и совершенно не думает о том, как устроить жизнь по-новому.

Когда к нему обратились за советами, Савонарола стал их охотно давать. Он настаивал на исправлении нравов. Для этого он организовал отряды молодежи, собрав в них 1300 детей моложе 16 лет – четыре отряда, по числу кварталов во Флоренции. Им было дано право входить с инспекцией в любой дом. Проверялась собственность, состав домашних библиотек. Савонарола полагал, что это можно доверить самым юным, потому что у них пока чистые руки.

Начинание дало замечательный эффект. Молодежь прекратила бездельничать и пировать и стала следить за чистотой поведения старших. Постепенно юноши превратились в доносителей. Наряду с искоренением безнравственного поведения они стали бороться против произведений искусства. Нечто подобное произойдет в другую эпоху, в Китае XX столетия, где хунвейбины ополчатся против «буржуазной» культуры.

По предложению Савонаролы во Флоренции проводились акции под названием «Сожжение сует». Вместо былых карнавалов на улицах Флоренции устраивались религиозные процессии. Участники в строгих одеяниях, с церковными песнопениями, собирались слушать пламенного проповедника, который произносил такие слова: «Подойди сюда, церковь преступная. Я не говорю о ком-либо в частности, не говорю только о священнослужителях, раньше ты хоть стыдилась своих грехов, а теперь даже этого нет. Раньше священники называли своих сыновей племянниками, у священника же не может быть сыновей, а тут у папы сын! Сына убили, папа скорбит на весь мир… Называли племянниками, а теперь они открыто называют их сыновьями. Ты устроила публичный дом, повсюду ты воздвигла дома непотребства».

У Савонаролы не было догматических расхождений с католической церковью. Поэтому его нельзя считать предшественником Реформации. Он хотел только очистить нравы, вернуть духовный авторитет церкви, который она имела в раннем Средневековье, когда собор был единственным центром притяжения – своего рода картинной галереей, консерваторией, театром.

Как проходило «Сожжение сует»? Разводили громадный костер. Для этого заранее строили что-то вроде пирамиды, чтобы огонь поднимался высоко. Сжигали предметы, считавшиеся непристойными: богатые платья, расшитые жемчугом; парики и маски для карнавала; скульптуры, изображавшие обнаженную натуру. В огонь отправилось даже изображение Мадонны, которое Савонарола счел непристойным.

Под влияние магнетической личности Савонаролы попал даже Боттичелли – он сам добровольно бросал в костер какие-то свои творения. Наверное, он пожертвовал чем-то из ранних этюдов – величайшие шедевры, к счастью, не пострадали. Художник будто пытался откупиться от происходящего.

Летели в огонь книги, в том числе «Декамерон» Боккаччо и тексты Петрарки, которым Савонарола увлекался в юности. В то же время нельзя сказать, что он хотел уничтожить всю литературу. Напротив, известно, что он выкупил и сохранил для монастыря Святого Марка главный фонд библиотеки Медичи. Книги религиозного содержания имели для него высокую ценность.

Впрочем, дело не ограничилось сожжением светских книг и музыкальных инструментов и других «непристойных» предметов. Молодежные отряды без суда вырывали святотатцам языки. У азартных игроков отнимали имущество. Развратников, на которых указывал Савонарола, считавший, что разврат хуже ереси, сжигали живьем. Он свято верил в то, что он посланник Бога и имеет право решать, кому можно жить на этой земле, кому нет. Во Флоренции начался настоящий террор.

Римский папа Александр VI был в ярости от того, что творил Савонарола. Было понятно, что обезумевшего монаха необходимо унять. Савонароле было передано через посредника предложение принять кардинальскую шапку. То есть купить его пытались очень дорого. Но Савонарола отказался. Он пообещал посланцу папы дать ответ в завтрашней проповеди. А выступая на следующий день перед толпой, прокричал: «Я не желаю шапки! Ни большой, ни малой митры! Мне не нужно ее, кроме той, которую Ты дал своим святым – венца мученичества, красной шапки, шапки крови. Вот чего я хочу!». В итоге именно это он и получил.

Савонарола будто видел мир одним глазом и действовал одной рукой. В сложную эпоху Возрождения таким «цельнокроеным» людям было очень сложно существовать. Ближе всего Савонароле были идеи наивного коммунизма, свойственные раннему христианству. Например, он добился, чтобы для бедняков ввели беспроцентный кредит. Собирал деньги для нуждающихся. Экономических проблем Флоренции это никак не решило. Под влиянием «божественной чистоты» угасли производство и торговля. Из богатой Флоренция сделалась бедной. В городе начинался голод.

К этому добавилось новое бедствие – чума. И тогда город, на какое-то время загипнотизированный великим проповедником, перестал внимать проповедям и превратился в его злобного врага. Фанатичные сторонники Савонаролы предложили Божий суд – испытание огнем. Толпа ожидала на центральной площади, но Савонарола не явился. Может быть, его покоробила идея языческого испытания, восходившего к германским традициям раннего Средневековья. Обвиненный в трусости, он был схвачен и заточен в башню Альбергетино, в страшную внутреннюю тюрьму, где в камере не оказалось даже кровати.

Но и здесь Савонарола продемонстрировал свои удивительные способности. Он обратил в свою веру тюремщика и через него передавал на волю свои труды. В заточении были написаны знаменитые «Молитвы».

Толпа, которая недавно поклонялась Савонароле, теперь отреклась от него. Его сорок дней пытали и в конце концов казнили. Он был сначала повешен, затем сожжен вместе с двумя своими сторонниками.

В конце XX века католическая церковь признала Савонаролу не еретиком, а мучеником за веру. Это не первый и не единственный случай, когда католическая церковь пытается исправить свои былые ошибки.

А имя Савонарола стало нарицательным. Мы употребляем это слово, имея в виду аскета, фанатика, мученика идеи. Некоторые авторы сравнивают Савонаролу с протопопом Аввакумом. Впрочем, за тем не числится подобных злодейств.

Думается, в истории Савонаролы самая мрачная фигура – это толпа. Те, кто безумно поклонялся ему, а через короткое время плевал в него и с удовольствием наблюдал его казнь.

На русском языке о нем нет фундаментальных трудов. Но многое можно собрать по крохам в огромной литературе, посвященной европейскому Возрождению. Это работы Л. М. Брагиной (она перевела с итальянского «Речь о достоинстве человека»), Л. М. Баткина, Н. В. Ревякиной и многих других.

Джованни Пико делла Мирандола родился близ города Модена в северной части Италии. Его родные места расположены в некоем геометрическом центре Италии эпохи Возрождения. Приблизительно на одинаковом расстоянии от Модены находятся Милан, Флоренция, Болонья, Парма, Падуя, Венеция, Генуя, Равенна. Получается что-то вроде эпицентра гуманистической интеллектуальной вспышки.

Джованни происходил из графского рода синьоров Мирандолы и Конкордии. В Италии XV века герцоги и графы не были так многочисленны, как, например, во Франции.

Италия прожила Средневековье не как единое королевство, а как конгломерат городов-государств, республик, коммун и других мелких феодальных владений. Но она сохранилась как страна, в которой со временем сформировалась итальянская нация.

Итальянские аристократы владели землями, обладали большой властью, были относительно независимы и очень гордились своим положением. Одним из важных качеств итальянской аристократии было непременное тяготение к образованию.

Джованни, младший сын в семье, рано начал проявлять необыкновенные интеллектуальные способности. Позже, когда они стали очевидны, появился миф о том, что в момент его рождения мать будто бы видела знак особой судьбы – круглое пламя на стене, которое, однако, быстро погасло.

Второе имя Джованни – Пико – было образовано от имени Пикуса, племянника византийского императора Константина, от которого этот род вел свое происхождение. Такие легенды были очень популярны и в древности (Гай Юлий Цезарь утверждал, что его род – от Венеры), и в Средневековье, и в начале Нового времени.

О десятилетнем Джованни современники уже писали как о заметном ораторе и поэте. В 14 лет он поступил в университет в Болонье – старейший в Европе, существующий с XI века, и один из самых известных. Там была знаменитая школа права. Эта сфера деятельности считалась перспективной. Но мальчика больше влекло к филологии. В интеллектуальной среде эпохи филология была важнейшей наукой и соперничала только с философией.

Эдм де Булонуа. Марсилио Фичино. Дата неизвестна

Шестнадцати лет от роду Пико впервые побывал во Флоренции – в городе, с которым в дальнейшем была навсегда связана его судьба. Во время первой короткой поездки он встретился с самим Марсилио Фичино – лидером флорентийских интеллектуалов, которые пользовались в это время покровительством дома Медичи. В момент, когда там появился Пико делла Мирандола, правителем Флоренции был знаменитый Лоренцо Великолепный – необыкновенный человек, финансист, который тратил деньги на культуру. Он привлек к себе в дом юного Микеланджело. А дед Лоренцо, Козимо Медичи, подарил Марсилио Фичино виллу Кареджи с условием, что тот будет только писать, писать – и ни на что не отвлекаться. Вилла превратилась в интеллектуальный центр. Надо сказать, что существование таких центров очень важно для развития общества. А там, где наука не ценится, культура в небрежении, народ ожидают страшные несчастья.

На вилле Кареджи собирались поклонники великого античного философа Платона, жившего в V–IV веках до нашей эры. Они даже праздновали его день рождения, устраивая вечеринку в греческих традициях – симпосион. Это была своего рода реконструкция образа жизни самого Платона.

Марсилио Фичино хорошо запомнил момент появления Пико делла Мирандолы, потому что это произошло в важный момент: хозяин виллы только что закончил фундаментальный перевод главных трудов Платона на латинский язык. По словам Фичино, он работал над ним с детства, около 40 лет. И вот, завершив эту огромную работу, он сидел один в комнате, наполненный внутренним ликованием, и, по преданию, смотрел на бюст Платона. А перед бюстом была негасимая лампадка (вообще, это ересь – лампадка перед бюстом язычника).

В комнату вошел молодой человек, которого Фичино позже описал так: «Юноша с прекрасной осанкой, высокого роста, с нежным и мягким, со значительными чертами лицом, оживленным благородным румянцем, со светлым и милым ликом, серыми глазами и живым взглядом, с белыми ровными зубами, золотой волной волос. И притом одетый тщательно, не совсем обычно для нашего времени».

Сохранилось изображение Пико делла Мирандолы в этом возрасте – на фреске работы Козимо Росселли «Таинство причастия» в церкви Святого Амвросия во Флоренции. На фресках, которые создавались для соборов, главные действующие лица, конечно, евангельские – это Христос, Богоматерь, святые. Но вокруг них может быть публика, среди которой встречаются лица конкретных людей. На фреске Росселли стоят рядом Пико, Фичино и Анджело Полициано. Все три лица замечательны. Но у юного Пико оно буквально светится одухотворенностью.

Недолго задержавшись во Флоренции, Пико покинул ее на два года и поехал учиться дальше. С 1480 по 1482 год он побывал в разных университетах, обучался в Падуе, где была философская школа аверроизма. Это учение арабского философа, правоведа, врача ибн Рушда (Аверроэса), который жил в XII веке на Пиренейском полуострове. Его взгляды несовместимы ни со строгим христианством, ни с исламом. Ибн Рушда преследовали мусульманские религиозные власти. Пико – христианские.

Чтобы лучше понять Аверроэса, Пико изучил восточные языки: арабский, арамейский, халдейский. Вообще, он в юности уже мог читать тексты более чем на 20 языках. Его удивительные способности проявлялись буквально во всем. Например, он знал наизусть «Божественную комедию» Данте, причем мог декламировать ее не только в обычном порядке, но и от последнего стиха до первого.

1484 год Пико делла Мирандола провел во Флоренции, постоянно бывая на вилле Кареджи. Он вписался в среду новой Платоновской академии, не затерялся среди гениев. Есть версия, что он изображен на одном из рисунков Леонардо да Винчи, которого тоже привлек его особый внутренний свет. К сожалению, этот портрет до нас не дошел.

Юному Пико доводилось делить трапезу с самим Микеланджело Буонарроти. Да и Сандро Боттичелли жил в том же городе, Никколо Макиавелли служил в местной Синьории.

В 1485 году 22-летний Пико, так и не нашедший формулы счастья, отправился в Париж. Там были свои интеллектуальные битвы: поздняя схоластика неохотно уступала место новой философии. Велись знаменитые споры между номиналистами и реалистами о том, что есть слова – только символы или воплощение сути вещей.

В эти годы Пико занялся каббалой – древнееврейским религиозно-мистическим учением. Все были удивлены тем, что его вдруг увлекла магия, которая никогда прежде не входила в круг его интересов. Он подготовил гигантский манифест – «900 тезисов по диалектике, морали, физике, математике для публичного обсуждения». Юноша был не только талантлив, но и безмерно трудолюбив.

Вернувшись в Италию, Пико предложил всем желающим философам выйти с ним в Риме на интеллектуальный поединок, обсудить «900 тезисов», в которых была сформулирована очень неожиданная для тогдашнего общества мысль: в каждой религии есть своя правда, в каждом взгляде на мир надо искать что-то полезное. Вместо того чтобы идти стенка на стенку, следует собрать всю совокупность знаний, накопленных людьми. Призыв Пико делла Мирандолы прозвучал во всех интеллектуальных центрах страны. Автор «Тезисов» брал на себя оплату дороги всех участников в оба конца.

Диспут должен был начаться с речи Пико. Она опубликована уже после его смерти под названием «Речь о достоинстве человека». Это манифест его уникального разума, призыв к человечеству. Все философские системы и религиозные учения имеют право на жизнь, если они заняты поисками истины. «Ведь как просто», – сказал бы Лев Николаевич Толстой.

Затея Пико дела Мирандолы обеспокоила папу римского Иннокентия VIII. Он высказал сомнение в том, что столь молодой философ может подавать подобные заявки. Затем назначил комиссию для проверки содержания тезисов на предмет ереси. Расцвет инквизиции был еще впереди, но в Европе с XIII века активно действовала контрреформация. Подозрение в ереси звучало очень страшно.

В том же году комиссия объявила, что изучила все 900 тезисов и 13 из них сочла еретическими. Пико следовало, конечно, признать свои ошибки и сказать, что он обязательно исправит эти 13 тезисов. Но бесстрашный юный философ в следующем, 1487 году написал «Апологию» – текст в защиту своих тезисов. А это уже был вызов. В ответ папа объявил еретическими все 900 тезисов Пико делла Мирандолы.

Поняв, чем это может закончиться, Пико в 1488 году бежал во Францию. Там правил Карл VIII, сын Людовика XI, не отличавшийся гуманистическими наклонностями и озабоченный идеей что-нибудь отвоевать у Италии и навести там порядок. С разрешения короля Пико делла Мирандолу схватила французская инквизиция, которая была очень сильна.

Философа заточили в одну из башен Венсенского замка. Удивительное место! Когда-то невинный королевский охотничий домик, красивое здание неподалеку от Парижа. Оттуда Людовик Святой отправился в свой трагический крестовый поход в Тунис. Там умерли один за другим сыновья Филиппа IV Красивого, про́клятого из пламени костра тамплиером Жаком де Моле. Позже, в XIX столетии, во рву Венсенского замка по приказу Наполеона Бонапарта расстреляли герцога Энгиенского.

Пико делла Мирандола провел в заточении несколько месяцев. Только вмешательство Лоренцо Медичи заставило папу смягчиться и разрешить философу вернуться в Италию и тихо жить близ Флоренции. Зная натуру Медичи и повадки римского папства этого времени, можно предположить, что решение было принято не бесплатно.

В Италию Пико вернулся другим человеком. До ареста он был смелой и гордой личностью. В «Речи о достоинстве человека» он порой говорил от имени Творца: «Я помещаю тебя в центр мира, чтобы оттуда тебе было удобнее обозревать все, что есть в мире. Я не сделал тебя ни небесным, ни бессмертным, чтобы ты сам, свободный и славный мастер, сформировал себя в образе, который предпочтешь. Ты, человек, можешь переродиться в низкое, неразумное существо, но можешь переродиться по велению своей души и в высшее, божественное». А от собственного имени Пико восклицал: «О, высшая щедрость Бога-отца! О, высшее восхитительное счастье человека, которому дано владеть тем, чем пожелает, и быть тем, кем хочет!»

Ореол этой речи по-прежнему был вокруг 25-летнего Пико после возвращения. Но в его поведении стали замечать что-то совершенно новое. Он отошел от философствования и эпикурейства юности и все больше увлекался каббалой и мистикой. Это привело его в моральную ловушку Джироламо Савонаролы.

Они встретились и подружились в 1486 году. В тот период Савонарола еще не имел большого успеха как проповедник. Но он уже умел очаровать, увлечь, стать лидером. Позже, после смерти Лоренцо Медичи, Савонарола подчинил себе всю Флоренцию, завел отряды молодежи, сражавшейся с роскошью. Под его влиянием женщины швыряли в огонь свои украшения. Есть версия, что испуганный престарелый Сандро Боттичелли добровольно сжег что-то из своих творений.

А ведь в 1490 году Лоренцо вызвал фанатика-проповедника в город именно по совету Пико. В последние годы жизни смирившийся философ тихо раздавал свое имущество. Например, дорогую посуду он дарил в качестве приданого деревенским девушкам.

Правда, не со всеми у Пико складывались столь благостные отношения. Так, он решительно выступил против астрологов, в чем, кстати, был поддержан Савонаролой. Влиятельная корпорация астрологов утверждала, что может через светила влиять на человеческую жизнь. А Пико говорил, что человек – хозяин своей судьбы.

Незадолго до смерти Пико делла Мирандола принял монашество, став членом доминиканского ордена. Умер он в 1494 году, внезапно, во время одного из мистических действий Савонаролы, в которые свято верил.

Но не надо забывать, что у необычно мыслившего философа было много врагов. В 2008 году была проведена эксгумация – и в останках Пико делла Мирандолы обнаружилось высокое содержание мышьяка. Это может свидетельствовать об отравлении. Савонарола же прожил еще два года и в 1496-м был повешен и затем сожжен. А рецепт лучшей, счастливой жизни найти так и не удалось.

В семье было четверо детей – сыновья Тото и Никколо, дочери Примавера и Джиневра. Имя Никколо переводится забавно – «вредный гвоздь». Надо сказать, что в характере его действительно было что-то от вредного гвоздя, и это портит его репутацию на протяжении столетий.

Никколо вырос в атмосфере гуманизма и книжности, с детства читал труды античных авторов, таких как Аристотель, Птолемей, Цицерон, Плиний. Биографы установили, что книги в основном брались из библиотек, частных или из монастырских: покупать было дорого.

Почему Макиавелли, несмотря на начитанность, не попал в кружки гуманистов, существовавшие в последние годы жизни Лоренцо Великолепного? Юноша не получил того образования, которое требовалось, чтобы его допустили к себе флорентийские интеллектуалы. В 1476 году, в возрасте семи лет, он был зачислен в школу, где обучался чтению латинских текстов. В 1477 году пошел в другую, городскую школу. Над входом в здание был установлен бюст Данте, что указывало на гуманистическое направление учебного заведения. Здесь тоже изучали латинских классиков, а также основы математики. С 1481 года Никколо учился в школе латинской стилистики. Но в университет он не попал.

Важную роль в формировании мировоззрения Макиавелли сыграли тяжелые впечатления детства. В 1478 году, когда Никколо было девять лет, во Флоренции совершилась жестокая расправа над теми, кто пытался убить Лоренцо Великолепного. Глава города был ранен, а его брат был убит. Тех, кого подозревали в заговоре, хватали прямо на улицах, расправу творили без суда. Людей вешали в окнах, голыми или в сутанах, а потом трупы сбрасывали в прекрасную реку Арно. Никколо видел безумство толпы и тиранической власти. В зрелые годы, в двадцать девять лет, Макиавелли получил еще одно страшное впечатление: он присутствовал при казни Савонаролы в 1498 году.

Свое мироощущение Макиавелли характеризовал так: «Я родился бедным. И скорее мог познать жизнь, полную лишений, чем развлечений». Определенную роль в становлении личности сыграли и непривлекательная внешность, отсутствие обаяния, отличавшего его знаменитых современников. Известно, что за Рафаэлем просто шла толпа молодежи, чтобы полюбоваться его немыслимой красотой. Микеланджело никогда не был привлекательным внешне, но колоритен невероятно, на него смотрели как на чудо. А Макиавелли – худой желчный человек, с глазами, будто обращенными внутрь. Он был не лишен чувства юмора, но его замечания казались окружающим слишком едкими.

Чем он возмещал свои недостатки и лишения, связанные с бедностью? Процитируем его слова: «Немалое время и с великим усердием обдумывал я опыт современных событий, проверяя его с помощью постоянного чтения античных авторов». Чтение стало для Макиавелли важнейшей формой духовной жизни. Уже зрелым человеком он считал необходимым пред тем, как взять книгу, переодеться в нарядное платье. Он вступал с античными авторами в живой диалог.

В 1494 году произошло изгнание Медичи – совершилась смена эпох. Когда самой влиятельной личностью во Флоренции стал Савонарола, Макиавелли не мог приблизиться и к нему: слишком не любил церковников. Республика, требующая от граждан, чтобы они проводили все время в молитвах, Макиавелли не устраивала.

А вот через несколько дней после казни Савонаролы Никколо баллотировался в штат Синьории – это высший орган городского самоуправления Флоренции. Он был избран на довольно высокую должность – сначала секретаря второй канцелярии, а затем главы коллегии десяти, ведавшей обороной Флоренции. Выдвинуться ему помогло то, что он не был ни сторонником Медичи, ни сторонником Савонаролы. Человек независимый, начитанный и умный.

Макиавелли с радостью взялся за государственную службу. Он написал тысячи приказов, распоряжений и других документов, совершил 13 дипломатических и военно-дипломатических поездок, выполнял сложнейшие поручения. Четыре раза он направлялся к французскому королю, который был тогда враждебен Италии в целом и Флоренции в частности. Макиавелли очень много трудился, причем с явным удовольствием. Среди причин такого энтузиазма, несомненно, была любовь к родной Флоренции. В раздробленной Италии местный патриотизм значил невероятно много.

Ридольфо Гирландайо. Пьеро Содерини. XVI в.

Карьера Макиавелли складывалась прекрасно, личная жизнь тоже шла благополучно. В 33 года он женился, в семье родилось пять детей – четыре сына и дочь.

Пока у Макиавелли все было хорошо, он отличался веселостью, прекрасным юмором (друзья, получив его письмо, хохотали до упаду). Он любил красивую одежду и вообще радовался жизни. Правда, он не разбогател на государственной службе – это уже некая странность, признак «горя от ума».

Что подорвало карьеру Макиавелли и удивительным образом пробудило в нем великого писателя? События, которые произошли в Италии в самом начале XVI века. В 1502 году внутри Флоренции совершилась важная перемена. Традиционно в городе каждые два месяца избирали нового лидера. А на сей раз решили остановиться на одном пожизненном правителе. Им стал Пьеро Содерини, к которому Макиавелли был очень близок – на протяжении десяти лет оставался его правой рукой и главным советчиком.

Отсюда выросли идеи его будущей знаменитой книги «Государь», написанной в 1513 году. Макиавелли как мыслителя не устраивали ни двор французского короля, ни правление римского папы Юлия II. Размышляя над тем, что значит быть достойным властителем, Макиавелли пришел к одной из важнейших своих идей: главное, чтобы рядом с правителем были мудрые советчики и он к ним прислушивался.

К этой мысли его подтолкнула встреча с правителем Романьи Чезаре Борджиа. Это представитель знаменитого рода Борджиа, в то время выдвинувшегося на политическом горизонте Италии. Макиавелли встретился с ним в 1502 году, в тот момент, когда над Флоренцией нависала страшная угроза со стороны Франции. Макиавелли пришел к выводу о том, что правление слабого Содерини опасно для Флоренции, и жизнь скоро это подтвердила.

Макиавелли полагал, что Флоренцию необходимо укреплять, ей требуется сильное войско. В 1505–1506 годах он инициировал создание ополчения – такое же, как на заре возникновения итальянских городов-государств. Через 15 лет, в 1519–1520 годах, Макиавелли написал замечательный трактат о военном искусстве, где обобщил свою практику создания ополчения. Его мысли о том, что патриотическое чувство, дух войска – это самое мощное оружие, удивительно перекликаются с идеями, высказанными позже Л. Н. Толстым.

Макиавелли создал ополчение из 5 000 человек и сам руководил военными силами. Но в 1512 году его карьера оборвалась. В этот момент на Флоренцию посягали не только французы, но и испанцы. Пьеро Содерини бежал, и в город вернулись Медичи. Они пришли, условно говоря, на штыках Священной лиги – союза, созданного в противовес Франции и объединившего папу Юлия II, испанскую монархию, Венецию, Швейцарию, а позднее и Англию. В итоге Италию спасло как раз то, что владеть ею оказалось слишком много желающих.

Союз решил восстановить стабильность, вернув власть дому Медичи. Когда власть перешла к Джулиано Медичи, Макиавелли был сейчас же лишен должности и на год выслан за пределы Флоренции.

А через год, в 1513-м, во Флоренции был раскрыт заговор против Медичи, и Макиавелли заподозрили в участии – скорее всего, не без оснований. Он был заключен в тюрьму, где его подвергли пыткам. Шесть раз ему связывали сзади веревкой кисти рук, подтягивали наверх, а потом давали упасть на каменный пол. Кроме того, его били плетьми. Для горделивого, но физически не самого сильного человека это была трагедия.

В камере Макиавелли написал иронический сонет, посвященный Медичи. Там были такие слова: «На стене моего каземата сидят вши размером с бабочек. И Муза, вместо того чтобы служить человеку, дает ему пинка. Вот так у нас обращаются с поэтами». Макиавелли ориентировался на прекрасные образцы. Он знал «Утешение философией», написанное одним из последних римлян Боэцием, когда тот был приговорен к смерти и ожидал казни.

Но Макиавелли был не только поэтом, но и политиком. В письме из тюрьмы он заявлял: «Правительство Медичи лишь ослабит свое влияние, несправедливо атакуя человека, который уже не может принести новому правительству никакого вреда». Имелось в виду преследование Пьеро Содерини.

Неизвестный художник. Боэций с монохордом. Фрагмент книжной миниатюры. Около 1150 г.

Макиавелли внутренне готовился к смерти и, наверное, достойно бы ее принял. Но его амнистировали в связи с избранием римским папой Льва X, из рода Медичи. В те времена строго выполнялось правило: если в город вступал правитель или происходило иное крупное политическое событие, радостное для власть имущих, они были щедры на помилования. Что-то полудетское еще было в этой эпохе: даже смертные приговоры отменялись по случаю праздника.

Макиавелли был выпущен из тюрьмы, но отправлен в изгнание, с окончательным запретом жить во Флоренции. Только в самом конце 15-летнего изгнания он будет изредка получать разрешение побывать в родном городе.

Отрешен Макиавелли и от политической деятельности. Нельзя сказать, что он вообще никому не был нужен. Например, его приглашал кардинал Просперо Колонна. Но это означало переезд в Рим. А Макиавелли хотел приносить пользу Флоренции. Отказался он и от службы французской монархии. Известны его слова, в которых виден острый ироничный ум: «Предпочитаю умереть с голоду во Флоренции, а не от несварения желудка в Фонтенбло».

Несколько лет Макиавелли жил в деревне, занимался сельскохозяйственным трудом. Его видели даже в платье, измазанном навозом. Потом он переодевался в чистое – и обращался к трудам античных авторов. Он признавался: «Я забываю все огорчения, я не страшусь бедности, не пугает меня смерть. Весь целиком я переношусь в них».

Друзьям было запрещено навещать его, но они писали ему письма, не забывая передавать приветы курам. Было понятно, что другого окружения, кроме домашней живности, у Макиавелли нет. Изоляция в поместье означала гражданскую смерть. Но для Макиавелли как мыслителя и писателя она стала временем благодатным.

Для такого деятельного человека, как Макиавелли, тихая деревенская жизнь была мучительна. От тоски он начал писать. Он излагал на бумаге свои мысли, порожденные 15-летним опытом политической деятельности, впечатлениями от поездок по огромной части Европы, от королевских дворов, которые он посетил. В изгнании были написаны «Государь» (1513), «Рассуждения о первой декаде Тита Ливия» (1513–1516), комедия «Мандрагора» (1518), «Трактат о военном искусстве» (1519–1520). В 1520 году начата «История Флоренции» – шедевр, созданный не на латыни, а на итальянском языке. Но даже несмотря на такой расцвет литературного творчества, Макиавелли страстно желал при первой же возможности вернуться к активной политической деятельности.

В 1526 году Италия находилась под угрозой порабощения Карлом V Испанским, императором Священной Римской империи. Макиавелли предложил проект укрепления стен Флоренции (а ведь он уже был автором трактата о военном искусстве). И его вдруг приняли! Он был назначен руководителем комиссии, которой поручалось укрепить стены Флоренции и при необходимости организовать оборону города.

Но это осталось лишь эпизодом. В 1527 году власть Медичи пала. Флоренция была окружена со всех сторон врагами, народ взбунтовался и восстановил республику. Наверное, Макиавелли подумал, что настал его звездный час. Ему было 58 лет – не молодость, но еще и не старость. Сил и энергии оставалось достаточно.

Даже самые умные люди совершают порой наивные поступки. Так произошло и с Макиавелли. Большой совет Синьории – высший орган городской власти – объявил выборы канцлера республики. И Макиавелли решил баллотироваться. Ему показалось, что Медичи изгнаны окончательно и бесповоротно. Он не учел, как глубоки их флорентийские корни, сколь обширны связи, как существенны финансовые интересы. Да и французская партия не поддержала Макиавелли, который в свое время отказался служить Франции.

Главной же ошибкой было представление о том, что основная масса флорентинцев вспомнит его заслуги. В действительности же народная память коротка. Если и припоминают о былых заслугах, то чаще всего уже после смерти.

Ламберт Сустрис. Портрет Карла V Испанского. 1548 г.

За годы, которые Макиавелли провел в деревне, Флоренция сильно изменилась. В ней быстро развивался капитализм. Разбогатевшие граждане из низов становились новой знатью. Им вовсе не был нужен пламенный республиканец, приверженец идеалов уходящей эпохи. Он был опасен циничному «жирному народу».

Чего только не говорили противники Макиавелли! Спрашивали, кто и когда видел его последний раз на проповеди. Оказывается, в церкви он не появлялся – сидел в трактире. Хуже того – был в библиотеке, читал старые книжонки! Он историк! Он насмешник! Он считает себя выше всех! А отечество нуждается в людях благонадежных! Горе уму…

У Макиавелли не было ни связей, ни капитала. Обвинения же звучали так убедительно для тех, кто боялся его интеллекта и прямоты. В итоге во время голосования 10 мая 1527 года за его кандидатуру было подано 12 голосов, против – 555. А 21 июня того же года он умер.

Похоронен Макиавелли был весьма торжественно, в церкви Санта-Кроче, рядом с Микеланджело, Галилеем и другими великими итальянцами. После смерти, когда он уже никому не был опасен, современники сочли возможным признать его заслуги.

Правда, труды Макиавелли церковь в 1559 году внесла в знаменитый индекс запрещенных книг. Было объявлено, что «Государь» «написан рукой сатаны». Каждая эпоха видела в этой книге что-то свое. Она действительно дерзкая, сложная, острая: Макиавелли говорит в ней то, что думает.

Интересна судьба наследия Макиавелли в России. Во времена Анны Иоанновны его книги были запрещены. И князь Голицын был осужден в 1738 году, потому что у него в библиотеке нашли произведения Макиавелли. С точки зрения тиранов, Макиавелли – пламенный республиканец, к тому же атеист.

В более поздние годы российская историография оказалась более объективной в оценке личности Макиавелли, чем, например, французская и немецкая. А в 1996 году в Москве, во внутреннем дворике Библиотеки иностранной литературы был установлен бюст Макиавелли работы итальянского скульптора Джанпьетро Кудины.

По словам культуролога А. К. Дживелегова, «Ренессанс завещал задачу политического возрождения Италии Risorgimento (движению, направленному на объединение итальянских земель. – ред.), a писал его завещание Никколо Макиавелли». Свой пламенный республиканизм, искреннюю любовь к Италии, великую надежду, что она станет независимой и сильной, – все это Никколо Макиавелли вместе со своими литературными трудами передал потомкам.

Чезаре родился в 1475 году, видимо, в Риме. Он был сыном кардинала Родриго Борджиа. Вообще-то, у кардиналов – представителей католической церкви – не должно быть детей, но то было совершенно особое время. В эпоху Возрождения все нарушали заветы Церкви. Кардиналу Борджиа родила сыновей и дочерей любовница – Ванноцца деи Каттанеи. Она была замужем за скромным писцом папской канцелярии Джорджио делла Кроче. Он спокойно относился к тому, что дети кардинала жили вместе с ним.

Борджиа возводили свое происхождение к XI столетию, к королевской династии Арагона. В XIV веке род сделался заметен. Алонсо Борджиа был приближенным арагонского короля, а затем – короля Неаполя и Сицилии Альфонса I. Позже Алонсо стал кардиналом, затем – римским папой Каликстом III. С течением времени в роду появился даже один святой – Франциск Борджиа, генерал ордена иезуитов.

Алонсо Кано. Святой Франциск Борджиа. 1624 г.

Чезаре, в отличие от многих других бастардов, не терзали муки незаконного происхождения. Когда ему было пять лет, могучий кардинал Родриго Борджиа добился, чтобы папа Сикст IV выдал документ о законности происхождения его сына. Несмотря на то что это противоречило церковным законам, все было официально оформлено.

В Италии, которая на протяжении всего Средневековья не представляла собой единого итальянского государства, оставалась мозаикой феодальных княжеств, то и дело вспыхивали военные конфликты. Северный сосед – Франция и западный – Испания мечтали присоединить к себе прекрасные итальянские земли. А римским папам не дает покоя идея объединить Италию под своей эгидой.

Семья Борджиа играла в итальянской политической жизни заметную роль. Известны братья Цезаря, а еще в большей степени – сестра Лукреция Борджиа, отравительница, ставшая героиней страшных мифов. Впрочем, XX век изменил взгляд на нее. Теперь историки склонны видеть в ней не беспощадную злодейку, а скорее жертву трагических обстоятельств.

Подробностей о детстве Чезаре известно немного. Понятно, что материальных проблем мальчик не знал. С шести лет он получал доходы от монастыря в Валенсии, потому что его записали туда папским нотариусом. Вспоминается Петруша Гринев из «Капитанской дочки» А. С. Пушкина: «Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк сержантом…»

Когда Чезаре исполнилось восемь лет, он был назначен пробстом области Альбы и казначеем картахенской церкви. Это называется «синекура» – должность, на которой человек только числится.

Чезаре Борджиа с детства отличался тягой к знанию. С 15 лет он обучался в университете Перуджи, затем продолжил учебу в Пизе. Будучи 17-летним студентом, он был назначен генеральным нотариусом церкви и епископом крупного города Памплона! Юноша привык к тому, что на него постоянно лился золотой дождь. После каждого очередного назначения он вежливо благодарил отца и продолжал слушать лекции. Он овладел древними языками, ораторским искусством, знал каноническое право.

К сближению с отцом молодой человек не стремился, да это и не удивительно. Жизнелюбивый кардинал Родриго Борджиа в 56 лет бросил многолетнюю любовницу – мать Чезаре – и завел новую, 16-летнюю красавицу Джулию Фарнезе. В ту эпоху подобное поведение даже не считалось развратным.

В 1492-м – в год открытия Америки – совершилось великое событие, к которому кардинал Родриго Борджиа давно стремился: он стал папой римским под именем Александра VI. Ему удалось продвинуться, потому что он был богат, умен, политически ловок. Новому папе предстояло в эпоху Великих географических открытий поделить мир на зоны влияния: испанскую и португальскую.

Александр VI остался в истории как зловещая фигура. Он был в числе римских пап, насаждавших непотизм. Сегодня мы называем подобные явления кумовством. Это стремление пристроить родственников на все возможные выгодные должности. Например, у папы римского Иннокентия III, который, как и все католические священники, должен был соблюдать обет безбрачия, имелось семь сыновей. Все они были хорошо устроены и жили безбедно. Непотизм, как и расцвет индульгенций – отпущения любых грехов за деньги, вызывал возмущение у современников и, значит, приближал неизбежную Реформацию.

Сына – 18-летнего Чезаре – новый папа сделал архиепископом Валенсии. Это приносило 160 000 дукатов в год. Юноша стал одним из богатейших людей своего времени. Его диссертация по каноническому праву была признана в Пизе одной из лучших. Вдобавок ко всему он был очень красив и обладал незаурядной физической силой. Рассказывали, что он мог явиться на праздник к простолюдинам (о, как им это нравилось!), принять участие в соревновании борцов и быть там не последним. Солдаты и горожане любили его. А он мечтал не о таком успехе, и не о кардинальской шапке, которая у него уже была, не о богатствах, которые текли к нему рекой, – а о военной славе – о судьбе Юлия Цезаря.

В роду Борджиа существовала традиция: военная карьера предназначалась старшему сыну, которому давали имя Джованни (или Хуан – на испанский манер). Происхождение несколько затрудняло карьеру Борджиа – в Италии испанцы были не слишком популярны. Но этот род отличался особой энергией, ловкостью, умением обретать и использовать связи.

Пурбус Франс Младший. Генрих IV Наваррский. Около 1622 г.

Неизвестный художник. Шарлотта д’Альбре. XVI в.

Итак, должность гонфалоньера, главнокомандующего папским войском, была занята старшим братом Цезаря, Хуаном. Злые языки говорили, что Хуан Борджиа был не очень способен к военному делу, в сражениях побеждали его офицеры, а он после этого красиво въезжал в Рим в торжественном победоносном шествии – это он делал лучше, чем воевал.

В 1494 году начались Итальянские войны. Французский король Карл VIII двинул на Италию крупное войско. Главной его целью было Неаполитанское королевство. Папа Александр VI решил пропустить французов через свои владения на юг. Чтобы Карл VIII поверил в его намерения, в то, что он не ударит в тыл французской армии, папа Александр отдал своего сына Цезаря в заложники.

В том же году, когда политическая ситуация изменилась и Александру VI потребовалось свободно действовать против французов, Цезарь романтически, переодевшись конюхом, бежал из плена. Ему удалось пройти сквозь ряды французских солдат, и его не опознали в костюме простолюдина. Этот поступок прибавил ему популярности.

Итальянские войны продолжались несколько лет с переменным успехом. Брат Хуан не блистал как полководец. А в 1497 году он был убит при таинственных обстоятельствах. Во время очередного пира (а Хуан любил и умел пировать) за ним пришел человек в маске – его никто не узнал. Хуан последовал за неизвестным – и исчез. Когда развернулись поиски, какой-то рыбак сказал, что он видел, как ночью некие всадники сбросили тело в Тибр. Реку обшарили и нашли тело зарезанного Хуана. В том же году Цезарь отказался от сана кардинала, чтобы возглавить войско римского папы. Его давняя мечта сбылась.

В 1499 году он побывал с визитом во Франции, у молодого короля Людовика XII, который сменил на троне скончавшегося Карла VIII. Это давало надежду на то, что Франция перестанет быть столь враждебна и опасность для Италии с севера будет не так сильна. Цезарю Борджиа было поручено привезти в замок Шинон важное для Людовика XII папское разрешение на развод.

Визит имел несколько целей. Папа Александр VI надеялся перейти от вражды к союзническим отношениям (и это на некоторое время удалось), найти во Франции опору и получить войско (он его получит), а Цезарь должен был обрести жену.

Процессия выглядела эффектно. 24 белых мула, нагруженных дарами королю. Рядом ведут под уздцы 16 чистокровных коней в серебряной сбруе. Толпа пажей и слуг. На Цезаре Борджиа кольчуга из тонких золотых листьев. Он уже надел золотую герцогскую цепь с бриллиантовым украшением, хотя только должен получить титул герцога из рук короля Франции. Ходят разговоры, что у герцогского коня золотые подковы. Все надеются, что хоть одна из них отпадет и ее можно будет подобрать.

Переговоры прошли благополучно. Правда, Итальянские войны завершатся только в 1559 году знаменитым Като-Камбрезийским миром. Но уже сейчас папа получил военную поддержку со стороны Людовика XII для наведения порядка в Папской области и покорения области Романья. Французский король выделил ему 2000 всадников и 6000 пехотинцев. Александр VI стремился создать крепкое ядро в центре Италии и, может быть, потом объединить ее всю под эгидой папства.

Цезарь, как и задумывал, обрел невесту – правда, не ту, что предполагалось. Та, с целью жениться на которой он прибыл, решительно отказалась от этого брака. Невестой Борджиа стала сестра короля Наварры Шарлотта д’Альбре (из этого знаменитого рода д’Альбре будет происходить Генрих IV Наваррский).

Состоялась пышная свадьба. У супругов, которые провели вместе всего несколько месяцев, родилась дочь Луиза Борджиа. Больше Шарлотта никогда не видела мужа. Но всегда хранила память о нем.

Цезарь вернулся в Рим, к своей мечте: создать на базе папства сильное итальянское государство. За это надо было воевать.

В 1499 году Борджиа стремительно захватывает города и крепости в Романье. Некоторые сдаются добровольно – и тогда он запрещает их грабить. Он проявляет не только храбрость, но также ум и предусмотрительность. На службу к нему приглашен 47-летний, уже очень знаменитый Леонардо да Винчи. То, что великий художник принял приглашение, говорит о том, что Цезарь Борджиа не был примитивным злодеем. Конечно, гении Возрождения нуждались в покровительстве, должны были работать при чьем-то дворе, чтобы иметь возможность творить. Но Леонардо мог позволить себе выбирать. Он согласился стать у Борджиа главным инженером – возможно, он надеялся воплотить некоторые свои смелые идеи. На этой службе Леонардо познакомился с Никколо Макиавелли, который прибыл ко двору Борджиа как посол Флоренции и пробыл там не менее двух месяцев.

Лоренцо Коста. Портрет Джованни II Бентивольо. XVI в.

Макиавелли писал о Цезаре Борджиа: «Окидывая мысленным взором все сделанное и достигнутое герцогом, мы видим, что он сумел создать прочную основу для устойчивой власти, и я не знаю лучшего образа действий, который мог бы избрать новый государь, занявший трон не по праву наследования. В тех случаях, когда его мероприятия не приносили успеха, причина заключалась не в допущенных герцогом ошибках, а в его несчастливой судьбе». О каком же несчастье говорит Макиавелли?

Военные успехи Борджиа 1499–1502 годов привели к тому, что его начали бояться. Окружающие опасались, что он всех подчинит своей власти. Особенно встревожились правители отдельных городов – Милана, Флоренции и других, более мелких. Все это привело к заговору, во главе которого стал Джованни Бентивольо.

Как это нередко бывает, о заговоре донесли. Цезарь разоблачил заговорщиков, пошел на переговоры с ними, обещал им прощение, они все покаялись… и после взятия очередного города, прямо во время праздника по случаю одержанной победы были казнены. Одновременно в Риме Александр VI арестовал оппозиционных кардиналов, и многие из них начали таинственно умирать. Подсчитано, что за одиннадцать лет правления папы Александра – с 1492 по 1503-й – умерли более 20 кардиналов. Вот откуда разговоры о Борджиа-отравителях, их таинственном белом порошке, о перстне, из которого тайно подсыпали яд, о смертоносном рукопожатии и прочем. Но это все, конечно, только предания и мифы.

Кажется, что Борджиа восторжествовали: заговор был разоблачен, зачинщики казнены, недовольные в Риме очень вовремя умирали… Но грянул гром… События августа 1503 года можно назвать «Отравленный отравитель». Александр VI и Цезарь заболели. Некоторые исследователи склонны думать, что это действительно была болезнь. Однако занемогли они одновременно – после общего ужина. Теплым августовским вечером они ужинали в саду, на воздухе, окрыленные своими победами. Бо́льшая часть Италии – Романья и Урбино, очень ценные области на севере с центром в Равенне – покорилась им. Казалось, скоро можно будет двинуться на юг – и удастся договориться о единой Италии. Но после этого прекрасного ужина очень быстро, через несколько дней, умер Александр VI и тяжело заболел Цезарь. Ему поставили обычный для той эпохи диагноз – лихорадка.

Он заперся в замке Святого Ангела в Риме, чтобы никто не мог до него добраться. Цезарь успел рассказать Никколо Макиавелли, что у него был план на случай кончины отца. План того, как сохранить папский престол и продолжить объединение Италии. Цезарь предусмотрел все, кроме болезни.

Избрание нового папы состоялось без прямого и активного участия Цезаря. Казалось бы, ему повезло: избран лояльный к роду Борджиа папа Пий III, который был благодарен за что-то Александру VI и дружен с Цезарем. Но этот человек побыл папой только 27 дней – и умер. Видимо, тоже от лихорадки… Его место занял тот, кто ненавидел Борджиа давно и упорно, – Джулиано делла Ровере.

Новый папа Юлий II объявил Цезаря узурпатором и приказал арестовать. Тот вырвался из-под ареста, бежал на юг, в Неаполь, но там, несмотря на охранное письмо от королей Фердинанда и Изабеллы, был снова арестован и в 1504 году отправлен в Испанию, в мрачный замок Вильянуэва-дель-Грао. Он пробыл там почти два года и опять совершил романтический побег: на веревке спустился по стене. Внизу ожидали верные люди с лошадьми. Веревка оказалась коротковата – слуга, который спускался перед ним, упал и сильно разбился, его там и оставили. Цезарь ударился не так сильно – его довели до коней, и он бежал.

Вот что пишет некто Херонимо Зурита, современник этих событий: «Освобождение Цезаря обрушилось на папу, как гром среди ясного неба. Герцог был единственным человеком, способным даже в одиночку взбудоражить и поднять всю Италию. Само упоминание его имени разом нарушило спокойствие в церковном государстве и сопредельных странах, ибо он пользовался горячей любовью множества людей: не только воинов, но и простонародья. Еще ни один тиран, кроме Юлия Цезаря, не имел подобной популярности».

Но Цезарь находится в тяжелом положении. Что ему делать, куда бежать? Из баловня судьбы он превратился в изгоя. Человеку, который предполагал вот-вот установить сильную власть, которая привлекала даже Макиавелли, не было больше места в Италии.

Он написал письмо Людовику XII, вассалом которого числился. Ответ был таков: «Все владения возвращены под власть французского короля, поскольку ты, Цезарь, изменник, ты изменил с испанской короной». Цезарь бежал в Наварру – маленькое королевство в пиренейском пограничье, между Францией и Испанией. Там правил Жан, брат его жены.

Сначала Цезарь был принят хорошо, потому что король Жан нуждается в сильном полководце. Борджиа возглавил маленькое войско Наварры. После вчерашнего величия и борьбы за грандиозную империю он оказался в почти кукольном государстве, во главе кукольного войска. Правда, пришла помощь из Священной Римской империи германской нации: император Максимилиан добавил войск для наведения порядка в Наварре. Священная Римская империя была заинтересована в том, чтобы Наварра стала более независимой, – это означало некоторое ослабление Франции.

Командуя наваррским войском, Цезарь Борджиа решил навести порядок, пресечь междоусобицы, которые разрывали крошечную Наварру. Он взялся быстро – и все верили, что у него получится, – подавить выступление наваррской знати.

Но в первом же бою, в момент внезапного столкновения войск сепаратистов, которые скакали мимо, и его отрядов, Цезарь Борджиа погиб. Когда он вскочил на коня и ринулся в бой, германские воины не слишком торопились за ним последовать. Есть версия, что его предали, что его воины были подкуплены. Это вполне вероятно. Цезарь оказался чуть ли не один против целого отряда и погиб, изумив всех своей отвагой. По легенде, он получил более 20 смертельных ранений.

Цезаря Борджиа похоронили в церкви Санта-Мария-де-Виана – недалеко от места гибели. Через 200 лет епископ Калаоррский, бывший в тех местах, узнал, кто там похоронен, и приказал удалить из церкви «нечестивые останки». Где они теперь – неизвестно. «Баловень судьбы» не обрел покоя даже после смерти.

Отец Кампанеллы был неграмотным сапожником. А сын в пять лет научился читать. Неизвестно, где он брал книги, но в Италии XVI века их можно было найти, например, в монастырях и монастырских школах.

Образование Кампанеллы – это почти исключительно самообразование. Сохранились и опубликованы его письма. В них упоминается единственный учитель, который два года обучал юношу грамматике, – и это все. Тем не менее Кампанелла прекрасно писал не только по-итальянски, но и на латыни, знал труды античных авторов.

Он вспоминал: «Я изучил всех комментаторов Аристотеля, став взрослым, – греческих, латинских, арабских. Я начал еще более сомневаться в их учении и захотел сам исследовать, являются ли истинными те учения, которые они распространяли по свету и выдавали за божественный закон. И так как мои учителя не могли удовлетворительно ответить на мои вопросы, я решил сам прочесть все книги Платона, Плиния, Галена, Демокрита и Телезио. И, сравнив их с первоначальным законом мира, с оригиналом, установить, что в них имеется истинного, и что ложного». Типичное рассуждение пытливого самоучки, для которого мерило вещей – природа.

Советский медиевист А. Х. Горфункель, написавший прекрасную биографию Кампанеллы, приводит легенду, которая сохранилась в Калабрии. Рассказывали, что, не имея денег на обучение в школе, юный Джованни Доменико стоял у ее открытого окна и слушал. И когда учитель задавал вопрос, а дети затруднялись с ответом, через окошко раздавался голос: «Можно я скажу?» Мальчик с самого начала проявил свою неординарную натуру. Этого не знали потом инквизиторы, которые так и не смогли его одолеть.

К 14 годам Кампанелла решает уйти в монастырь. Перед этим он очень тяжело болел и едва выжил. Это могло оказать на него влияние: люди, перенесшие очень тяжкое заболевание и выздоровевшие, в те времена точно знали, что это воля Божья и лучше им пойти служить Всевышнему.

Кроме того, монастырь – это единственный путь к расширению познания. Во всех монастырях прекрасные библиотеки. Джованни Доменико увлекся трудами Фомы Аквинского (или Аквината). Этот философ XIII века удивительно ловко строил аргументацию, нанизывал слова одно на другое, предлагал парадоксальные решения сложных вопросов. Джованни Доменико был потрясен этим искусством. Он принял, и принял навсегда, главную идею Фомы Аквинского об абсолютном характере папской власти, о ее незыблемости, о том, что папа римский превыше всего на земле. Критики Кампанеллы называли его за это мракобесом. Но идея типична для эпохи Возрождения и имеет не только духовное, но и политическое объяснение. Ведь и великий гуманист Данте считал, что уж лучше один римский папа, чем сто правителей, которые постоянно дерутся друг с другом.

Джованни Доменико ушел в доминиканский монастырь, и это было очень разумно. Орден доминиканцев выделялся своим огромным состоянием, а значит, в его монастырях хранилось больше всего книг. Правда, и устав у доминиканцев был строже, чем у многих других. Но Кампанелле предстояло стать «неправильным монахом». Над ним не были властны никакие регламенты.

Рафаэль Морген. Бернардино Телезио. Гравюра. Дата неизвестна

В монастырской школе Томмазо постоянно спорил с педагогами. Один из соучеников писал: «Он все время возражал. Особенно своим учителям». Это красная нить его жизни: этот человек все время возражает всем. Он рожден бунтарем. Даже будучи апологетом папской власти в целом, он готов критиковать отдельного папу, который его в чем-то не устраивает.

Когда однажды его сравнили с замечательным итальянским гуманистом Пико делла Мирандолой, Кампанелла ответил, что у того был другой старт. Пико делла Мирандола – богатый человек, занимавший видное положение в обществе и получивший изысканное образование. О себе же Кампанелла писал: «Я родился в нищете и всегда подвергался преследованиям и клевете – с тех пор как в 18 лет я выступил против Аристотеля». Средневековая схоластика, несколько подредактировав древнегреческого мыслителя, приписала ему собственное видение устройства мира – поставила Землю в центр Вселенной. Это требовалось принимать как догму. Но Кампанелла был не согласен.

Бунтарство дорого ему стоило. Он говорил: «И столько раз я перебывал в тюрьмах, что не припомню и месяца подлинной свободы, разве что ссылку. Пять раз я в страхе и мучении претерпел неслыханные и ужаснейшие пытки. Я самоучкой изучил все науки». И это не преувеличение. Он утверждал: «Я родился, чтобы бороться с тремя великими проявлениями зла – тиранией, софистикой и лицемерием».

Однажды Кампанелла все-таки нашел себе учителя. Он прослышал, что в городе Козенца живет некий ученый человек Телезио, и прочел его труд «О природе вещей согласно ее собственным началам». Автор критиковал схоластику с близких Кампанелле позиций – исходя из приоритета природы.

У Кампанеллы появилась мечта – увидеть этого человека. Он отправился в Козенцу, но попал лишь на похороны Телезио, увидел своего учителя в гробу. С тех пор Кампанелла всегда был предан его взглядам. Это было одной из главных причин преследования Кампанеллы со стороны инквизиции. «Город Солнца» мало интересовал католическую церковь, воспринимался как литературное сочинение, фантазия. А вот защита идей Телезио была страшным грехом.

И все-таки заочная встреча Телезио и Кампанеллы состоялась. Представитель католической церкви Джакомо Марто написал опровержение Телезио и похвалялся этим. По мнению историков А. Х. Горфункеля и А. Э. Штекли, Марто был человеком серым и продажным: за это сочинение ему хорошо заплатили. Он сам с гордостью рассказывал, что трудился над текстом семь лет, чтобы получить побольше денег.

А Кампанелла за семь месяцев написал труд под названием «Философия, доказанная ощущениями». И это была апология взглядов Телезио, апология стихийного, наивного материализма, который в сознании Томмазо органично соединяется с верой в Господа Бога и в римского папу.

Потом Кампанелла начал участвовать в диспутах. Он, самоучка, оказался ярким оратором – и ему удавалось побеждать!

Началось все с того, что Кампанелла явился на официальный богословский диспут по поручению доминиканского ордена, чтобы представлять «псов Господних», стоящих на страже католической веры. Солидный доминиканец, которого ждали, заболел, и вместо него явился 17-летний юноша с пылающим взором и сообщил, что участвовать в семинаре поручили ему.

Сначала это вызвало насмешки, но его речи всех потрясли. Во-первых, у него была феноменальная память. Позже, когда он будет в тюрьме писать свои бесконечные сочинения, ему придется пользоваться собственной головой как библиотекой. Целые пассажи из сочинений отцов церкви, средневековых схоластов, он мог воспроизводить наизусть, и абсолютно точно. Во-вторых, он прекрасно строил аргументацию. Это был человек с живым умом. В диспуте он просто всех напугал… И продолжал пугать всю жизнь – он, бунтарь, не вписывающийся в контекст ситуации.

А что это была за ситуация? Конец XVI века – страшное время в духовном смысле, несмотря на продолжающееся Возрождение. Поздний Ренессанс, противостояние церкви и ее реформаторов – протестантов. Тысячу лет, с V по XV век, церковь была абсолютной властительницей дум, и она не могла легко сдать позиции.

Появился индекс запрещенных книг. Возник орден иезуитов – специально для защиты от любых нападок на приоритет церкви и на ее духовное владычество. Все энергичнее действовала инквизиция. Вспомним, что и Варфоломеевская ночь – это тоже эпоха Кампанеллы, хотя в момент этого страшного события ему было всего три года.

Кампанелла не был еретиком – он правоверный католик, преданный папской власти. Но он начал бунтовать.

Уже его юношеские стихи доказывают, насколько он «неправильный монах». Ведь это пылкие любовные сонеты, в которых автор кается в том, что увлечен порывами плоти.

А в 1589 году Кампанелла без разрешения монастырских властей отправился в Неаполь. Вслед ему полетели доносы. В них говорилось, что он читает опасные книги и под влиянием некоего ученого еврея Авраама увлекается мистикой, в частности каббалой. Увлечение мистикой и астрологией действительно было, что не мешало Кампанелле оставаться страстным естествоиспытателем и человеком, преданным католической церкви. Во втором доносе было написано, что нормальный человек не может так много знать. Только тогда в Кампанелле подозревали не инопланетянина, а грешника, сговорившегося с дьяволом. Утверждали, что и в диспутах он побеждает с помощью князя тьмы.

Началось первое расследование. Обошлось пока без тюрьмы и суда – состоялось лишь церковное обсуждение поведения Кампанеллы. На вопрос о происхождении своих удивительных знаний он ответил: «Я больше потратил масла для своей лампады, чем вы выпили вина». А ведь любовь служителей церкви к винопитию была хорошо известна. Так что аналогия оказалась весьма яркой.

На первый раз решение церкви было относительно мягким. Кампанеллу сослали в отдаленный монастырь. Но он туда не поехал. Отправился странствовать по Италии. Решил посетить блистательный университет в Падуе, где незадолго до этого читал лекции Джордано Бруно. По дороге Кампанелла ночевал в доминиканском монастыре в Болонье, тоже городе высокого просвещения, и там у него похитили все рукописи. В следующий раз он увидел их через два года, во время следствия и суда. Их исчезновение было предупреждением. Церковь давала Кампанелле понять, что пора испугаться и остановиться. Но нет…

В Падуе Кампанелла познакомился с Галилео Галилеем. У нас нет детальных сведений об этой встрече, но из дальнейших событий ясно, что бо́льшая часть их представлений о мире была очень сходной. Впоследствии Кампанелла напишет два трактата, в которых поддержит Галилея, а также труды в защиту системы Коперника. Отчаянный человек! Время диспутов уже прошло. К тому времени, когда Кампанелла попадает в Падую, уже арестован Джордано Бруно.

Иллюстрация Джордано Бруно, взятая из современной версии «Livre du recteur» Женевского университета

Чтобы передвигаться по Италии, нужны были деньги. Кампанелла зарабатывал уроками, частным репетиторством, которое для образованных людей Возрождения было просто спасением. Он посетил Рим, затем Флоренцию. У него появились друзья, которые восхищались его талантами, работоспособностью, готовностью открыто обсуждать устройство мира. Они попробовали пристроить его – так, как было принято в ту эпоху. Интеллектуалу необходим был высокий покровитель, чтобы обеспечивать содержание и условия для работы.

Кампанеллу рекомендовали герцогу Тосканскому Фердинанду I. Тот воистину любил интеллектуалов и высоко оценил Кампанеллу. Герцог даже подумывал определить его в университет в Пизе, и это было бы замечательно. Но герцог, как верное дитя католической церкви, запросил ее мнение и ответ получил отрицательный: ему не рекомендовали принимать у себя Кампанеллу. Теперь герцог должен был ему отказать. Он сделал очень утонченно: Кампанелла посвятил ему свой очередной труд, а герцог не принял посвящение. Это был знак, и Кампанелла понял, что в Тоскане ему нет места, надо уезжать.

В 1594 году его вместе с двумя друзьями арестовали по обвинению в ереси. Десять месяцев он провел в тюрьме. Одного из его друзей, Франческо Пуччи, казнили в тюремном дворе.

Во время следствия Кампанелла очень ловко, очень умно опровергал все аргументы, которые приводили в пользу того, что он мыслит еретически. Среди обвинений были и довольно нелепые сведения из доносов. Например, один из соучеников сообщал, будто указывал Кампанелле на то, что книги из монастырской библиотеки нельзя присваивать, – за кражу книг полагается отлучение от церкви. А Кампанелла якобы ответил насмешливо: «Отлучение? А что это такое? С чем его едят?» В общем, «позволил себе издевательскую шутку в отношении отлучения от церкви».

Но он отбивал все аргументы. Особенно действовало то, как фундаментально, убежденно он доказывал, что власть папы – это благо. Видя все, что творилось в Италии, – разорение, разброд, конфликты между многочисленными правителями, – он искренне считал, что папская власть лучше, чем этот хаос.

И это помогло. Его освободили, причем не без вмешательства папы, хотя лично они не были знакомы. Папа высказался за то, чтобы наказать Кампанеллу относительно мягко. Его еще раз приговорили к ссылке – на сей раз в Калабрию. Припомним его слова: «Разве что в ссылке я бывал свободен».

Кампанелла приехал в Неаполь, где в 1597 году в последний раз увидел своих друзей. Он занимался астрологией, думал, как улучшить мировое устройство. И пришел к выводу – наивному, безнадежному – о том, что нужен заговор. Сегодня, анализируя многотысячелетнюю историю человечества, мы понимаем, что заговор способен принести успех временный, он может позволить сместить отдельного человека, но не изменить систему, государственное устройство.

В конце XVI века юг Италии, который входил в состав Неаполитанского королевства, был очень недоволен установившимся правлением. Дело в том, что начиная с 1504 года Неаполитанское королевство было владением Испании, и даже имело титул – вице-королевство. Им управлял вице-король от имени испанского короля.

Для юга Италии испанцы – это завоеватели. Такие же, как все остальные, кто владел этой территорией: викинги, Анжуйская династия Франции, Арагонское королевство… В Испании это период контрреформации, мрачное правление Филиппа II Испанского – символа борьбы со всяческим инакомыслием. И потому у Кампанеллы зреет идея заговора против Филиппа II. Это заговор не против церкви, а против испанского короля, который является законным властелином по праву завоевателя.

Основываясь на положении звезд, Кампанелла в 1597 году предсказал, что Калабрию ждет нечто хорошее. Заговор провалился, но в целом Кампанелла оказался прав: восстание было намечено на сентябрь 1599 года, а в 1598-м умер Филипп II. Видимо, Кампанелла просто неправильно истолковал то, что ему говорили звезды. На смену Филиппу II пришел его сын, Филипп III – слабый, абсолютно безвольный правитель. Казалось, что можно воспользоваться ситуацией.

Кампанелла, этот кабинетный ученый, вступил в контакт с главарями банд, которые наводнили Калабрию. Поддержали движение и крестьяне. Но главную силу составляли дворяне, которые обещали обеспечить военный успех. У заговорщиков был еще один союзник – турецкий султан. Один из друзей Кампанеллы договаривался с османским двором. Юг Италии был важнейшим пунктом торговли на Средиземном море, а это основа благосостояния Османской Турции. Султан готов был поддержать новый режим на юге Италии, если будет свергнута Испания, с которой очень трудно договориться. Османская империя была заинтересована в более мягком режиме.

Поэтому образовался такой союз: группа разбойников, местное дворянство, турки… И Кампанелла – глава политического заговора. Он уверен, что все средства хороши в борьбе за свою родину, за то, чтобы люди жили лучше. Так рождаются его мечты, «Город Солнца» начинается здесь, а вовсе не в тюрьме, потому что он и его друзья, планирующие, что́ они сделают после заговора, предполагают установить на юге Италии республику, где все будут равны, все будут счастливы. Они планируют создать на горе под городом Стило центр всеобщей справедливости. Там все будут ходить в белых одеждах… Замысел напоминает культ высшего существа, который будет поддерживать Робеспьер – один из лидеров Французской революции конца XVIII века.

Заговорщики подумали обо всем, даже о форме одежды, – но только не о предательстве. При всех их выдающихся качествах они были наивны. Заговор был выдан, о чем они не знали до самого трагического конца. У калабрийских берегов появились испанские галеры. На этих галерах уже находились примерно 150 арестованных участников заговора, а лидеры этого не знали. Начались казни прямо на кораблях: бунтовщиков вешали на реях, четвертовали – все крайне жестоко, тень Средневековья еще никуда не ушла, а испанцы были мастерами суровых расправ.

Кампанелла тоже был схвачен. В этой ситуации он – действующий революционер, а вовсе не абстрактный мечтатель. Он два-три дня пытался уходить от врагов, и это ему удавалось, но очень недолго. Но почему его не казнили сразу для устрашения итальянской общественности? Потому что над ним уже нависало обвинение в ереси. Если человек обвинялся в ереси, то, значит, он находится в юрисдикции церкви. А раз так, его нельзя ни вешать на рее, ни четвертовать. Церковь решит: если он виновен и впал в ересь, то она передаст его светским властям – и его бескровно сожгут на костре.

Кампанелла был предан суду инквизиции. Двадцать семь лет – с 1599 года – он находился в заключении в разных тюрьмах, то испанских, то папских. Режимы тоже были различными. Самый страшный – замок святого Эльма, так называемая крокодилья яма, где узники денно и нощно находились по колено в воде.

Ужасные условия заточения требовались, чтобы получить признание узника в том, что он враг испанской монархии, что он готовил заговор для ее свержения. Но Кампанелла отвечал, что действовал в интересах Испании. Он все время подчеркивал, что любит римского папу и даже испанского короля. Так он решил не позволить себя казнить.

Дело в том, что инквизиционный суд был крайне бюрократическим. Без наличия официального признания вины нельзя было человека осудить на смерть. Но то, что на это уйдет 27 лет, инквизиторы вообразить не могли.

В 1601 году Кампанеллу подвергли самой чудовищной пытке, которая в то время была в арсенале инквизиции, под названием «велья». Это настолько страшное физическое испытание, что без разрешения римского престола проводить эту пытку было нельзя. Но поскольку перед следователями был упорствующий узник, они получили разрешение. Кампанелле было 33 года, когда его вздернули на эту дыбу. Пытка длится сорок часов. Палачи устают, сменяют друг друга, уходят обедать, возвращаются – все зафиксировано в их журналах. Силы Кампанеллы подходили к концу. И у него остался один выход – симулировать безумие.

Не раз в истории революционных движений преследуемые будут прибегать к этому средству. Кампанелла делал это, по-видимому, ярко и талантливо, как все в своей жизни. Его «бред безумца» все равно был пронизан восторженными откликами о римском папе. Он рассчитывал, что папа его когда-то поддержит. И не ошибся: он выйдет на свободу только благодаря одному из римских пап. В его бреду периодически звучало утверждение, что он никогда не изменял испанской монархии, а хотел только что-то улучшить. То есть это была, конечно, симуляция.

Надо сказать, что папа Павел V Кампанелле симпатизировал и защищал его перед испанской короной и испанской инквизицией. Все папские симпатии вполне понятны: почему симпатизировали не Бруно, не Галилею, а Кампанелле? В связи с его вечными клятвами в верности папскому престолу и любви к творениям Фомы Аквинского. Он работал под прикрытием этих, наверняка надуманных идей. Ведь в конце жизни он покинет Рим.

А пока была симуляция безумия, в ходе которой он написал в 1602 году знаменитый «Город Солнца» – сочинение-мечту. В книге немало наивных коммунистических мыслей, многие из которых кажутся отталкивающими: общность жен, казарменная дисциплина. Но в «Городе Солнца» надо видеть не только это. В своей книге Кампанелла попрощался с мечтой о счастливом мире, который надеялся создать в случае успеха заговора в Калабрии. Здесь все тоже ходят в белых одеждах, на стенах написаны доказательства научных теорем и размещены изображения животных, которых дети изучают в школе… В «Городе Солнца» много очень милого и очень страшного. Но книгу обязательно надо прочитать. Это страничка мировой литературы, очень характерная для своего времени.

В том же 1602 году Кампанелла был наконец осужден. Инквизиция устала: его не смогли приговорить к смерти, всего лишь к пожизненному заключению – без каких-либо надежд на амнистию, пересмотр дела или что-то в этом роде. Ему следовало мысленно себя похоронить. Но это был не тот человек. Он писал после «вельи»: «Я во время этой страшной пытки, испытывая ужасающие страдания, понял, что есть у человека свобода, что можно свою душу вывести из страдающего тела. Я знаю, что так сделать можно».

Теперь, после приговора, ему предстояло провести в застенках еще 17 лет. В 1616 году он написал, несмотря на запрет заниматься литературной работой, книгу в защиту взглядов Галилея. Друзья находили способы передавать ему со свободы бумагу. Нашлась монахиня, которая лечила его раны после «вельи» и уносила в корзиночке на волю его рукописи (потом в его сонетах будет сказано, что он целует ее локон).

Джованни Лоренцо Бернини. Портрет Папы Урбана VIII. 1632 г.

Он написал десятки трудов за долгие годы заточения. В отличие от знаменитого героя романа «Граф Монте-Кристо», который жил жаждой мести, этот узник жил творчеством. В 1622 году он создает «Апологию Галилея». Те, кто находился на свободе, не решились защищать Галилея, а заключенный Кампанелла осмелился. И у него получилась книга о свободе науки.

Находясь в заточении, Кампанелла стал знаменитым. О нем говорили и правители, и духовные прелаты, о нем шли споры. И наконец случилось поразительное: в 1629 году папа Урбан VIII, который очень верил астрологам, поверил и Кампанелле, заявлявшему, что он способен не только предсказать смерть, но и повлиять на положение светил. По решению папы Кампанелла был освобожден. Несколько лет он жил в Риме, причем не в самых дурных условиях: он читал лекции, у него появились ученики.

Надо сказать, что иезуиты его не оставили в покое. Они говорили папе: «Какой смысл негодовать на Лютера, когда Рим питает из своих уст гораздо более страшную змею?» Его все время предлагали снова арестовать. Он осознал опасность и бежал. За время, проведенное в Риме, он успел подружиться с французским посланником, и тот наверняка осведомил всесильного кардинала Ришелье о таком великом интеллектуале, который живет в Италии. В сентябре 1634 года Кампанелла с помощью посла бежал во Францию, опираясь на вражду Испании и Франции и, видимо, на желание Ришелье видеть вокруг себя интеллектуалов.

Прибыв во Францию, Кампанелла, как ни удивительно, вновь вступил в доминиканский орден. Впрочем, он никогда ему и не изменял – он ведь не еретик. Он бунтарь и мыслитель. Личность космического масштаба. И мудрый человек Ришелье дал ему еще пять лет жизни во Франции.

Кампанелла умер 21 мая 1639 года на рассвете – как раз тогда, когда вставало солнце.

Генрих родился 5 мая 1133 года во Франции. Его мать, Матильда, была внучкой Вильгельма I Завоевателя. Она побывала замужем за германским императором Генрихом V, овдовела, и затем вышла замуж за Жоффруа, но никогда не забывала о том, что носила императорскую корону.

К тому же Матильда являлась единственной наследницей своего отца, английского короля Генриха I. Правда, она женщина, а права женщин на престол всегда оспариваются. Но все-таки призрак этой второй короны не переставал тревожить ее воображение. А тем временем рыжеволосый, очень подвижный мальчик Генрих, в те годы даже не принц, и не помышлял ни о каком престоле.

Анжу – область плодородных и изобильных земель в самом сердце Франции, в нижнем течении Луары[2]. Эта территория упоминается еще в римское время, а в IX веке, при Каролингах[3], становится графством. В середине XI века правители Анжу присоединяют еще две области, сравнительно небольшие, но очень ценные со стратегической точки зрения – Турень и Мэн. С 1154 года, когда Генрих стал английским королем, графство Анжу сделалось частью английских владений во Франции.

Когда мальчику было два года, в Англии умер король Генрих I, и Матильда, его дочь, начала отстаивать свои права на английский престол. Сторонники немедленно объявили ее законной королевой, но короновалась она только через шесть лет – в 1141 году.

Реально страной в те годы правил двоюродный брат Матильды Стефан Блуаский. Вплоть до 1153 года между сторонниками Матильды и Стефана шла тяжелая борьба, которую называют баронской войной. Фактически это была гражданская война.

Граф Жоффруа Анжуйский упорно отстаивал права своей жены. В 1140-х годах он завоевал практически всю Нормандию. В 1144 году он взял Руан[4] и получил титул герцога Нормандского, который позже перешел к Генриху.

Стефана же поддержали английские бароны, которым он обещал всевозможные вольности и привилегии. Он разрешил им свободно строить замки, где угодно и сколько угодно, без контроля со стороны королевской власти.

Результаты впечатляют: при нем было построено 1115 баронских замков! Это значительно осложнило будущее движение Англии к централизованной власти.

Война между группировками измучила страну. Особенно нарастало недовольство среди горожан, прежде всего лондонцев, которым для успешной торговли необходимо было спокойствие на дорогах. А Лондон определял ситуацию в стране. И недовольство населения заставило Матильду и Стефана пойти на компромисс.

Они заключили договор: Матильда уступила свои права на английский престол – при условии, что наследником Стефана будет ее старший сын Генрих. Разумный поступок, если учесть, что Стефан был немолод и бездетен. Точнее – не имел законных детей.

Через год Стефана не стало. Генриху Плантагенету, графу Анжуйскому, открылся путь к престолу.

Родители и прежде выделяли старшего сына, заметив, видимо, что он энергичнее и сильнее братьев – Уильяма[5] и Жофрея[6]. Граф Жоффруа позаботился об образовании Генриха. В историографии называются имена его учителей: это известный своей образованностью Аделард Батский, а также французский философ Гильом Конхезия. Генрих читал по-латыни и говорил на нескольких языках, включая, например, провансальский, что не вполне типично для XII столетия. А мэтр Петр Сентский занимался с юношей стихосложением – и не без успеха. Получать дальнейшее образование Генрих был отправлен в Англию, в Бристоль. Здесь его обучал мэтр Матвей, канцлер его матери Матильды.

Но Генрих был увлечен отнюдь не только учебой. Он придавал большое значение внешности, модно одевался (юношеское прозвище его было – Короткий Плащ), пылко любил охоту.

Убийство Фомы Бекета. Средневековая миниатюра

С 14 лет, возраста, в котором человек уже считался юношей, Генрих принимал участие в войне за английский престол, возглавляя небольшие отряды анжуйцев. Правда, ни тогда, ни через два года, когда он вновь принял участие в военных действиях, успех ему не сопутствовал. Интересно, что в 1149 году, когда он потерпел очередное поражение в Англии, обратную дорогу во Францию ему оплатил главный противник – Стефан Блуаский.

Когда в 1150 году Генрих вернулся в Нормандию, ему было 17 лет. И здесь у него возник конфликт с королем Франции. Людовик VII напал на молодого Генриха, пользуясь тем, что герцоги Нормандии являлись вассалами французской короны. Генрих откупился от француза, пойдя на несколько мелких уступок.

В это же время и начался один из ярчайший романов в истории…

Юный наследник английской короны полюбил королеву Франции, тридцатилетнюю Алиенору Аквитанскую. Несмотря на разницу в возрасте, Алиенора надолго пережила Генриха и в любом возрасте выглядела значительно лучше его.

Знакомство могло состояться в Париже, где Генрих побывал вместе с отцом в 1151 году. Король с супругой уже были на грани развода, который вскоре потряс всю Европу.

До встречи с Генрихом Алиенора, как пишут хронисты, знала его отца Жоффруа Красивого. Учитывая ее небезупречную репутацию, в слове «знала» есть некая двусмысленность. Когда Генрих II был еще маленьким, Алиенора Аквитанская отправилась с мужем в Крестовый поход и проскакала с крестоносцами через всю Европу. В те годы распространились слухи о ее излишне вольном поведении. А отец Генриха II Жоффруа Красивый был в королевской свите. Впрочем, все это только слухи.

Не исключено, что между Алиенорой и Генрихом вспыхнули искренние чувства, не угасавшие в первые годы их брака. Но был в стремительной женитьбе наследника английской короны и некоторый расчет.

Как только развод Алиеноры Аквитанской с Людовиком VII состоялся, объявилось множество претендентов на ее руку и ее приданое – Аквитанию, огромное герцогство на юго-западе Франции. По дороге из Парижа в Пуатье Алиенору дважды чуть не похитили. Один раз это был граф Шампани Тибо, а второй раз – младший брат Генриха, Жоффруа, который все время хотел что-нибудь отнять у старшего. Например, он требовал себе право на наследование Анжу, ведь у Генриха уже была Нормандия. Но Генрих не отдал этого права брату, вопреки воле покойного отца. Не отдал, разумеется, и невесту.

Как показала вся последующая жизнь, отнять что-либо у Генриха Плантагенета можно было лишь ценой собственной жизни.

Итак, в 1152 году, через два месяца после развода Алиеноры с Людовиком VII, был заключен ее новый брак. Из-за скандальности ситуации свадьбу сыграли тихо.

В 1154 году, после смерти Стефана, Генрих стал английским королем. Алиенора Аквитанская обрела третью корону после герцогской, доставшейся ей при рождении, и французской, которую она носила в течение 13 лет брака с Людовиком VII. А Генрих II, который никогда никому ничего не отдавал, имел такие титулы: герцог Нормандии, граф Анжуйский, Туреньский и Мэнский, герцог Аквитании. Через некоторое время он добился еще одного титула – суверен Ирландии, завоевав небольшую часть этой страны. Все это вместе стало средневековой империей.

Прибыв в далекую и чужую Англию, молодой король бросил огромные силы на ее обустройство. Именно здесь находилось сердце огромного, рыхлого государственного образования, раскинувшегося от Пиренейских гор до Ирландии. И Генрих заботился о благоустройстве центра своих владений.

Алиенора же обеспечила будущее династии. Вступив во второй брак в 30 лет, она родила с 1152 по 1166 год десять детей, пять из которых – мальчики. Один из сыновей рано умер, остальные – Генрих, Жоффруа, Ричард (будущий Ричард Львиное Сердце), Иоанн Безземельный – росли, привлекая взоры всей Европы. А ведь в качестве предлога для развода с Алиенорой Людовик VII выдвинул то, что она не в состоянии родить наследника. Оскорбленная королева рожала Генриху мальчика за мальчиком, и теперь всем европейским дворам стало известно, кто виноват в том, что у французского короля не было сыновей.

Что же Генрих II сделал для Англии? Прежде всего, он решил укрепить центральную власть. Это было очень трудно после феодального разгула, царившего при Стефане. Генрих приказывал срывать замки, которые Стефан разрешил построить.

Молодой король вступил в борьбу и с церковью, доказывая ее служителям, что власть светская выше власти духовной. Он был абсолютно убежден в своей победе, потому что возвел на архиепископский престол своего друга Томаса (Фому) Бекета. Король верил в то, что он всегда будет на его стороне.

Тут Генрих ошибался. Как только Фома Бекет сделался архиепископом Кентерберийским, он словно переродился: все дни он проводил в молитвах, благотворительности и посвящал Богу каждую секунду своей жизни.

Ф. К. Купер. Королева Алиенора и Розамунда

Замыслы, которые лелеял Генрих: ограничить функции церковных судов, а со временем, может быть, добраться и до налогообложения и что-то получить с церкви, натолкнулись на непримиримую позицию архиепископа. В этой борьбе Фома Бекет на правах старого приятеля позволял себе слишком много. Он поносил королевскую особу, будто забыв, что монарх – помазанник божий. Наверное, только былая дружба может переродиться в такую яростную вражду.

Один шаг от любви до ненависти был сделан и в королевской семье. Дело в том, что после рождения младшего сына Иоанна Генрих решительно и резко охладел к Алиеноре. Он нашел себе возлюбленную – прекрасную Розамунду, дочь рыцаря. Поначалу она была просто фавориткой, у нее рождались дети, которых король не собирался признавать, а Алиенора все это терпела. Но постепенно король вовсе перестал уделять внимание законной жене. Теперь Розамунда повсюду появлялась рядом с Генрихом. Более того – Генрих завел с Папой Римским разговор по поводу возможного развода. Здесь, правда, он встретил категорический отказ. Папство вообще было им недовольно из-за его конфликта с архиепископом. Больше к теме развода Генрих не возвращался. Тем более что Алиенора в ярости покинула Англию.

На шесть лет был изгнан из Англии и Фома Бекет – вместе со всеми родственниками. Правда, при посредничестве Папы Римского король и архиепископ на короткое время формально примирились. Но вернувшийся после изгнания Бекет стал еще более пылко обличать короля. Стало совершенно очевидно, что такое поведение могло накликать беду. И беда пришла.

Генрих, находившийся во Франции, получил письмо, в котором говорилось о том, как Бекет унижает его в глазах всей страны. Скомкав это письмо, король сказал: «Неужели нет никого, кто освободил бы меня от этого попа?» Желающие сейчас же нашлись. Несколько придворных отправились в Англию и убили архиепископа в храме прямо в время службы. Это убийство не забыто и по сей день.

Страна содрогнулась. На могиле Фомы Бекета сейчас же начались чудеса. Генрих оказался в очень трудной ситуации. Через два года, в 1172-м, ему пришлось покаяться. Баронов-убийц он отправил замаливать грехи на Святую Землю.

А сам король по распоряжению Римского Папы подвергся прилюдному бичеванию. Генрих потерпел поражение.

Однако в других своих начинаниях Генрих добился успеха. Одно из важнейших его достижений – судебная реформа. В стране было введено единое уголовное право, суд присяжных (правда, только для свободных людей и за высокую плату). Этот шаг положил конец всевластию баронов.

Вторым значительным успехом Генриха II была военная реформа. Он дерзнул отказаться от традиционной военной службы крупных феодалов (40 дней в году в пользу короля вместе с дружинами). Вместо этого Генрих ввел так называемые «щитовые деньги». То есть вместо службы бароны должны были выплачивать определенную сумму. На эти деньги снаряжались наемные отряды, которые были в полном личном распоряжении короля. Это обеспечило будущие победы Англии в Столетней войне.

Собирая деньги с баронов, Генрих в 1181 году обязал свободных горожан тоже иметь вооружение. Этим самым он возродил традицию англо-саксонского ополчения, которое называлось фирд. Со временем такое право закрепилось за европейскими горожанами наряду с другими вольностями, дарованными им королевской властью. Городское население относительно свободных Нидерландов, Италии, юга Франции считало соответствующее его статусу вооружение одной из важнейших своих привилегий.

Напрашивается интересная аналогия. В русской истории относительно вольными были Новгород и Псков, и там тоже существовало народное ополчение. Но есть один важный нюанс. Оружие, которое принадлежало каждому члену этого ополчения, в русских вольных городах Средневековья хранилось на общественном складе и раздавалось только по соответствующему решению городских властей в случае какой-либо опасности. У западноевропейских же горожан оружие было в руках, и они более независимо им распоряжались.

Но вернемся к Генриху II. Его законная жена Алиенора не могла пережить появления рядом с ним постоянной фаворитки Розамунды и удалилась во Францию. Она настраивала против Генриха крупных французских феодалов и его собственных сыновей. Внезапно скончалась «прекрасная Розамунда», как ее называли при дворе. Немедленно поползли слухи о том, что ее отравила Алиенора Аквитанская, отвергнутая королем. Кто знает? Была ли в этом хотя бы доля истины? Историки спорят об этом до сих пор.

Могила Генриха II и Алиеноры Аквитанской в аббатстве Фонтевро

Отношения короля с сыновьями и до этого нельзя было назвать простыми. Слишком уж крутой, жесткий у него был характер. Например, он сам короновал старшего сына[7], назвав его «молодой король». Более того – после коронации стал ему прислуживать, говоря: «Смотри, какая высокая честь – тебе прислуживает сам король!» На что сын ответил: «Не так велика честь – сын графа прислуживает сыну короля!» Судя по этой реплике, лада в семье уже не было.

Молодой Генрих был коронован, но не получил никаких полномочий. Его отец в очередной раз продемонстрировал, что никто и никогда не сумеет ничего у него отнять.

И вот в 1173 году сыновья Генриха подняли мятеж. На континенте у них был замечательный союзник – французский король Людовик VII, бывший муж Алиеноры, заклятый враг Генриха II. Английские принцы бежали к нему в поисках защиты от самодура-отца. Два года длилась война между сыновьями и отцом и Генрих II плантагенет вышел их нее победителем. Алиенора на долгие 16 лет оказалась в заточении.

Генрих продолжал править единолично. Его сыновья начали стареть – а им все еще приходилось лишь мечтать о власти. Они устраивали все новые и новые заговоры.

В 1180 году умер король Людовик. На престол взошел его сын, умный и дальновидный Филипп II Август. Он был сыном Людовика VII от третьего брака.

В 1188 году Генриху II доложили об очередном заговоре. Он спросил, кто его возглавляет. Ему показали список. Во главе заговорщиков был его любимый сын, будущий Иоанн Безземельный. После этого Генрих II плантагенет отвернулся к стене, два дня лежал не шевелясь и не принимая пищи – и на третий день он скончался.

Он оставил Англии традиции сильной власти – и память о семейной драме.

Скажу сразу – Ричард был необычайно храбр, складывалось впечатление, что страх вообще неведом ему. Необыкновенно сильный и развитый физически, он всегда оказывался в первых рядах, всегда рубился с преобладающим противником и всегда оказывался сильнее врагов. Известно, что однажды он поднял и бросил о землю недруга тоже не слабого десятка с оружием в руках и в латах весом сорок-пятьдесят килограммов. Да так, что тот едва остался жив. Это было абсолютно в духе Ричарда. Легенды еще более усиливали его мифологические черты, но они были у него и так – сила, храбрость, красота. Роскошная грива золотисто-рыжих волос придавала ему облик сказочного, былинного героя. Кстати, именно эти прекрасные волосы и невероятная отвага явились причиной появления эпитета «львиное сердце».

Он родился в 1157 году в Оксфорде, но вырос при дворе своей матери Алиеноры Аквитанской, в Аквитании на юго-западе Франции. Его отец очень скоро после женитьбы стал английским королем Генрихом II. Их брак поначалу был счастливым, супруги обожали друг друга, не разлучались даже тогда, когда того требовали дела государственной важности. Все сыновья, а их было пять, были рождены в любви и были желанными. Ричарда любили особенно сильно – он был красив от рождения, а красота никого не оставляет равнодушным, тем более родителей. Родившись в Англии, он фактически всю жизнь прожил во Франции. Умер в 1199 году.

Ричард был третьим сыном Генриха II Плантагенета, поэтому у него практически не было шансов стать королем. Но первые два брата умерли неожиданно рано – и дорога к трону оказалась открыта. Сразу после коронации он отправляется в Крестовый поход. Его манила слава, личная слава, ради которой он готов был умереть. Он рисковал жизнью постоянно! Первым бросался в строй противника, и смерть отступала перед таким безрассудством. Это удивительно! Ведь он был человеком набожным, правда, в меру, без крайностей, но жизнь человеческую ценил крайне низко. Как это сочеталось? Вера в Бога и безрассудная смелость, при которой жизнь не стоила и копейки! Трудно сказать, трудно понять.

У него была мечта, которая сильно кружила ему голову. Слава освободителя земель на Востоке – вот что не давало ему покоя! В Первом крестовом походе (1096–1099) эти земли были завоеваны западноевропейскими рыцарями, а теперь отбиты султаном Саладином, блистательным полководцем Востока… Победить Саладина, отбить Храм Гроба Господня – значило прославиться дважды и навсегда остаться в мировой истории. Вот какова была цель жизни английского короля Ричарда I. И в достижении ее Англия, королем которой он только что стал, мало его интересовала. Ее казна – вот что было для него крайне важно и нужно, просто казна и ничего больше. Он ее и использовал. Но как? Попросту обобрал. А когда Ричард попал в плен и Алиенора стала собирать деньги на выкуп, казна оказалась практически пустой. Но что интересно? Несмотря ни на что, он был любим в Англии. Его не просто любили – им гордились. Факт поразительный, но объяснимый.

Во-первых, люди любят победителей во все времена. И, увы, наша эпоха не является исключением. Звонкая военная победа – вещь привлекательная. Хотя какой он победитель, Ричард Львиное Сердце? Боролся вместе с братьями против отца, дважды его предавал, вроде бы пытался отравить французского короля Филиппа II, в Крестовом походе не победил, попал в плен. Вот она – реальность. Но тут вернее работает миф, легенда, чем правда. Правдой, если она неприятна, можно и пренебречь. А потом, это же век рыцарства. Для этой эпохи вполне понятен и по-своему прекрасен поступок английского короля в захваченной крестоносцами Аккре[12]. Увидев в крепости, отнятой с большим трудом у турок, знамя герцога австрийского Леопольда, Ричард лично сорвал и растоптал его. При этом все знали, что войско Леопольда сыграло большую роль в захвате Аккры. Тем, кто видел, как Ричард расправился с герцогским знаменем, он заявил: «А ну, выйдите, кто посмеет мне возразить». Вот он какой победитель!

Ричард с детства впитал в себя атмосферу рыцарства. Его дед, отец матери Гийом Аквитанский, был знаменитым трувером[13] – исполнителем собственных стихов. Считается, что именно с него начинается век миннезанга[14], время расцвета куртуазной культуры[15] Юго-Запада Франции. Прадед тоже был трубадуром, и оба они пользовались любовью и известностью. Когда Ричард вырос, он поступил подобно матери – окружил себя плотной толпой трубадуров и поощрял тех, кто воспевал его. Например, Бертрана де Борна[16], великого певца рыцарства. Что же писал Бертран? «Как мне нравится звон мечей; как я обожаю, когда падают лошади, когда валятся раненые и убитые, и моря крови». Уж такой это был век. И поэтому Ричард Львиное Сердце считался победителем. Да и Ахилл-то, с которым его сравнивали, тоже хорош! Ведь не он же взял Трою, которую захватили лишь благодаря хитромудрому Одиссею или Улиссу.

Нужно сказать, что в жизни Ричарда был свой Улисс – Филипп II Август, французский король, хитрости которого хватило бы не на одну сотню правителей. Он не бился в открытых боях, но неизменно выигрывал в политических интригах. Филипп бросил Ричарда в Крестовом походе, а после смерти Ричарда у его брата Иоанна Безземельного отобрал почти все французские владения английского дома. И при этом и Ричард, и Иоанн считали Филиппа лучшим другом, не говоря о том, что все они были братьями.

Уже современники начали создавать миф о Ричарде. Вот знаменитая «Священная война», написанная Амбруазом. Автор – участник Крестового похода – имел возможность наблюдать за действиями короля ежедневно. Но если в хронике проскальзывает что-то не слишком благородное и героическое, то Амбруаз тут же старается оправдать Ричарда, объяснить, что, дескать, не виноват он, таковы обстоятельства. Между строчками «Священной войны» проступают и безмерная вспыльчивость, и несправедливость, и жестокость короля. Например, по его приказу под стенами Аккры были казнены две тысячи пленников. Но ведь это сарацины[17], безбожники! И значит, такой поступок не пятнает рыцаря. Амбруаз с гордостью восклицает: «Как овцы перед волком, разбегаются перед Ричардом его враги…» И далее отмечает, как великодушен был король к своему младшему брату Иоанну. Уходя в Крестовый поход и надеясь, что брат будет вести себя прилично, Ричард осыпает его дарами щедрой рукой. Щедрость – тоже отличающее рыцаря качество… Вот такой он, прекрасный герой рыцарской эпохи.

Думаю, его знаменитый меч рассекает время надвое, и расцвет рыцарства позади. Впереди – другое время. Ричард I, этот «поющий король», как назвали его в современном романе, этот трубадур с мечом в руках и бесстрашным сердцем, – именно он знаменует начало новой эпохи.

Интересно, как складывается его образ. С одной стороны – грубиян с тяжеленными кулаками, тысячами уничтожающий врагов и не знающий к ним пощады. С другой – сладкозвучный трубадур, воспевающий доблесть, честь, щедрость и женскую красоту. Ричард совмещает в себе, кажется, несовместимые черты. Так в народном сознании складывается полновесный, яркий и вполне живой образ рыцаря.

Наделяется ли эта личность идеальными чертами? Полагаю, да. Но идеализировали его именно потому, что он был очень похож на героя. Ричард Львиное Сердце нравился своей эпохе. В нем восхищало все – внешность, происхождение, поступки. Вот она почва для рождения героя, рыцаря, легенды! И в результате именно о нем слагались лучшие народные баллады, в результате именно он стал символом отваги и благородства.

Памятник Ричарду Львиное Сердце у здания парламента в Лондоне. Установлен в 1860 г. Современный вид

Упомянем еще о некоторых обстоятельствах, неизменно вызывающих к нему симпатию и сочувствие. По законам той эпохи было несколько причин считать Ричарда несправедливо и очень серьезно обиженным, пострадавшим. Основная причина – предательство Филиппа II. Это он во время Крестового похода коварно бросил Ричарда под стенами Аккры и без предупреждения отплыл во Францию. Фактически предал. Предательство не прощалось ни в какие времена. И пострадавший от него – уже герой. Но война продолжается. Ричард продолжает сражаться на Святой Земле, бьется неистово за Христово дело и свою славу. А потом начинаются неудачи, и он заболевает лихорадкой. И в это время приходит известие, что Филипп готовит во Франции войну против него. Ричард мечется, не зная, что предпринять. Остаться в захваченной Аккре означало потерять свою страну, во всяком случае, многовековые владения английской короны во Франции… Что, что делать? И Ричард оставляет свои войска. Так поступит через несколько сотен лет Наполеон в Египте, а потом в Москве. И Наполеона обожают, обожают до сих пор!

По дороге обратно через Европу (Ричард I пробирался в Англию инкогнито) он попадает к австрийскому герцогу[18], чье знамя он когда-то растоптал. Тот решает свести счеты и берет Ричарда в плен, заточив короля в замок где-то на Дунае. А крестоносца, кроме как в бою, в плен брать было нельзя. Значит – нарушены высочайшие заповеди эпохи. И выходит Ричард – опять пострадавший.

Ричард как бы исчезает, никто точно не знал, где он находится. Уже в XIII веке появляется прелестная легенда про то, как он был найден. Некий трубадур бродил от замка к замку и пел балладу, сочиненную им вместе с Ричардом. И вот у очередного замка, пропев куплет, он услышал, как кто-то под самой крышей продолжает петь. «Ричард здесь!» – понял трубадур и рассказал это в своих песнях всей Европе…

Чтобы освободить короля, полагалось заплатить огромный выкуп. В Англии начался сбор денег. А французский король Филипп II вместе с братом Ричарда Иоанном платили, чтобы его не выпускали из плена! Это известно по документам. Платили за каждый дополнительный день, проведенный королем Англии в плену. И снова молва клеймит врагов Ричарда на века – предательство, предательство! Брат, родной брат и французский король, которого они оба считали ближайшим другом, который посвящал его в рыцари, и вдруг – такое страшное коварство! Что по сравнению с этим две тысячи казненных неверных, вспышки гнева, грубость и несдержанность, которые так свойственны Ричарду…

Предательство, коварство – все это ужасно, и нет этому никакого оправдания. Но а если на минуту забыть об обидах, наносимых Ричарду то французским королем, то австрийским герцогом, то собственным братом? Какого Ричарда мы увидим? Что за поступки он совершил?

Молодой человек, очень амбициозный, дважды участвовал в мятеже против отца, знаменитого английского короля Генриха II Плантагенета. В 1189 году в результате второго мятежа Генрих умер. Сразу после воцарения Ричард, обобрав Англию, отправляется в Крестовый поход, во время которого бесконечно ссорится с союзниками. Далее – перебил две тысячи заложников, оскорбил этого несчастного Леопольда Австрийского. За что? Отказался жениться на сестре французского короля – то есть публично оскорбил девушку… Хотя и здесь все не так просто и пару слов надо сказать, справедливости ради. Судя по всему, эту девушку сделал своей наложницей его отец, Генрих II. Далее Ричард покидает свое войско, потому что его власти угрожает младший брат. Затем плен, выкуп, который собирали ради него, и пустая казна Англии. Меньше чем через год он начинает воевать во Франции, потому что Филипп угрожает его владениям.

Саркофаг Ричарда Львиное Сердце

Крестоносцы осаждают Дамаск. 1138 г.

И наконец, последнее. Смерть от заражения крови. Перед кончиной он назначает своим наследником… Кого? Безвольного и мало пригодного к управлению государством братца, известного негодяя Иоанна Безземельного. Зачем? Почему? Да потому, что Ричарду наплевать было на Англию. Вот Бретань – другое дело, сюда он посылает племянника, Артура Бретонского.

Что же это за человек такой – Ричард Львиное Сердце? Противоречивый, страстный, готовый на неожиданные решения. И может быть, отчасти этим привлекательный. А если говорить о предательстве, ведь и он, этот рыцарь без страха и упрека, дважды предал отца. Говорят, над этой семьей, над всеми ее членами, тяготело проклятие Мерлина, знаменитого средневекового колдуна, который как-то изрек, что пришли они от дьявола и к дьяволу же уйдут, ибо в этой семье сын будет восставать против отца, брат против брата. А если говорить об отношении Ричарда к Иоанну Безземельному, кажется, он хотел полюбить брата. Вот чем объясняется щедрый жест – передача престола Иоанну. Не то – сам Иоанн. В отношении него можно быть совершенно уверенным – никаких родственных чувств, только расчет и коварство. Это Иоанн позаботился о том, чтобы другого варианта не было в вопросе о престолонаследии. Ведь Артур Бретонский, сын Жоффруа, брата Ричарда II и Иоанна, то есть их племянник, погиб при очень загадочных обстоятельствах.

Загадок немало и вокруг Ричарда. Например, после его возвращения из Крестового похода все ожидали, что он покарает, накажет Иоанна Безземельного за злодеяния. Ничего подобного он не сделал. Почему? И предательство, и история с пленом говорили не в пользу брата. И тут кроется какая-то тайна, никем не тронутая и немногими замеченная. Вряд ли любовь его к Иоанну была столь жертвенной. Тогда, быть может, он хотел сохранить образ Христова воина? Там, на войне, он был вспыльчив и гневлив, но, возможно, здесь, на родине, Ричард хотел предстать настоящим христианином, проявить гуманность?

Загадочна и смерть Ричарда. Известно, что в него попал стрелой некий рыцарь при стычке по мелкому поводу. А стрела, видимо, была отравлена. В советской литературе писали, что Ричард был убит на юге Франции «случайно пролетавшей стрелой». Хорош юг Франции, где случайно пролетают стрелы!

Нет, думаю, совсем не случайно она там пролетала. Ричард Львиное Сердце был на пороге войны с Филиппом Августом, а французский король очень боялся этой войны, он боялся и самого Ричарда, отлично понимая, как сильно ему навредил и как может тот его ненавидеть. А раз так, лучше всего избавиться от него еще до начала войны. Кто знает, как она обернется! Найти рыцаря, который был бы обижен на короля, дело нетрудное. Вот он и нашел. Стрела вернее всего действительно была отравлена. И Ричард умер, несмотря на то, что рана была совершенно неопасна.

И опять легенды. Якобы, умирая, он просил близких не наказывать убийцу. Поистине королевский поступок! Вальтер Скотт так написал по этому поводу: «Лев не питается падалью». Более того, рассказывали, что умирающий король, узнав, что этот рыцарь некогда пострадал от несправедливости, приказал отпустить его и чуть ли не дать денег. И дальше молва рассказывает, что после кончины Ричарда его приближенные, охваченные печалью и яростью, вздернули этого рыцаря. Вокруг легендарных людей всегда легенды. Он сам дает для них повод!

Как это ни печально, никакие самые точные исторические сведения конечной истины нам не дадут. Ее надо бесконечно искать, причем не только в исторических источниках. С первой половины XX века и даже точнее – с Марка Блока, великого французского историка, стало понятно, что почвой для реконструкции истины может быть и психология, и филология, и лингвистика. Стройте антропологическую историю – и тогда, пожалуй, вы поймете, насколько в ней больше жизненной полноты и правды, чем в самом добросовестном историческом исследовании! Вот почему мне кажется, что литературный взгляд на историю, при всех издержках, поправках, преувеличениях, вместе с тем дает то, чего не найдешь ни в каких документах. Даже простое сравнение Ричарда с Ахиллом, а Филиппа с Улиссом – высвечивает новую грань Третьего крестового похода, грань, которую никогда не обнаружишь ни в одном документе эпохи.

Соображения о том, что фигура это реальная, высказываются в серьезной научной литературе. Уже давно родилось предположение, что он был, скорее всего, незаконнорожденным потомком Рандульфа, графа Честерского. Граф – лицо историческое. Правда, жил он как-то неправдоподобно долго в XII – начале XIII века. Его упоминают и при Ричарде I Львиное Сердце, и при Иоанне Безземельном, и при Генрихе III. В одной из баллад о Робине Гуде, а их очень много, говорится: «А дом его сожгли враги». Конечно, это мог быть и крестьянский дом, но вспоминается история Дубровского и Яна Жижки[20]. Робин Гуд – в одном ряду с ними. Все они – рыцари, жаждущие справедливости, готовые вступиться за униженного.

Английская баллада в прекрасном переводе Самуила Яковлевича Маршака рассказывает историю рождения нашего персонажа. Простой паж, юноша (он мог быть и незнатного рыцарского рода), которому просто повезло в жизни, влюбился в графскую дочь. Между ними – большая дистанция, но оба молоды, прекрасны и любят друг друга. Она ждет ребенка. И ей приходится бежать из отчего дома, боясь гнева отца.

Очень возможно, что этот поэтичный рассказ передает реальность, хотя и приукрашивая ее. Старик граф, обнаружив пропажу дочери, бросается на поиски. И наконец находит ее с младенцем в лесу: «Спящего мальчика поднял старик и ласково стал целовать. Я рад бы повесить отца твоего, да жаль твою бедную мать».

В средневековой Англии даже в королевских семьях принято было признавать незаконнорожденных детей, особенно сыновей. Процедура отличалась крайней простотой: отцу достаточно было поднять ребенка на руки и немножко приподнять над головой. Все! Ведь Средневековье – это скорее цивилизация жеста, нежели цивилизация текста. А сложилось так потому, что после расселения германских племен на территории бывшей Западной Римской империи, начинается упадок культуры и, в частности, – грамотности. Письменный текст становится доступным очень немногим, а он совершенно необходим для закрепления официальных процедур, решений, действий. И вот тогда жест начинает заменять его, становится текстом, выраженным иными средствами.

Итак, поднятый над головой ребенок – это вполне юридическая процедура признания его законным. Мог ли Робин Гуд принадлежать к такой категории? Судя по имеющимся крупицам информации мог. Но почему же тогда – разбойник, почему не живет в родовом замке? Прежде чем ответить на этот вопрос, вспомним о принципе или правиле майората[21], утвердившемся в Западной Европе в X веке. В России это случилось в XVIII веке при Петре I, в совершенно в другую эпоху. Что за принцип? С целью сохранения массивов земельных владений, самой большой ценности феодального мира, принимается решение о том, что наследовать недвижимое имущество – замок и землю – может только старший сын.

Принцип майората имел свои плюсы и минусы, как всякое важное государственное решение. Да, сохранялись массивы крупнейших феодальных владений, но, как свидетельствовали современники – хронисты, появилась проблема средних и младших рыцарских сыновей. Лишенные недвижимости и крестьян, они оказывались зачастую вовсе без средств к существованию. Пахать, заниматься производительным трудом рыцарю не позволял его статус, поскольку по образному выражению, бытовавшему в Средневековье, «рыцарь рождается на коне и опоясанный мечом». Его удел – воевать. Регулярного войска, куда бы он мог пойти служить, еще не было. Дружины совсем немногочисленны. Со своим мечом и конем он оказывается выброшенным из своей социальной ниши.

Куда деваться бедному рыцарю? Он идет в леса, где легко и органично превращается в разбойника. В результате рыцарский разбой на дорогах оказывается настоящим бичом для Западной Европы. Дороги стали мало проходимы и очень опасны. Один из кардиналов, который направлялся к папе Урбану II на Клермонский собор[22], а напомню – это 1096 год, был захвачен разбойной шайкой. Его взяли в заложники не с целью причинить вред, а чтобы получить выкуп.

Одной из причин Крестовых походов, их двигателем как раз и была крайняя необходимость обеспечить средних и младших сыновей землей. В речи на Клермонском соборе папа Урбан II, призывавший к походу в Святые земли, говорил: «Да не привлекает вас эта земля, где число ваше множится, а богатства скудеют. Пойдете и там не только Гроб Господень мечом освободите, но и земли себе добудете». И действительно Крестовые походы были одним из способов борьбы с этой напастью.

Мог ли среди лесных разбойников оказаться такой персонаж как Робин Гуд, который свой разбой оправдывал некими благородными идеями? Допускаю, что да. С кем он сражался? Были ли у него враги? В балладе они названы – это нормандские бароны. В 1066 году, как известно, северофранцузский герцог Вильгельм Нормандский, получивший потом прозвище Завоеватель, покорил Англию. Это было совсем нетрудно – завоевать достаточно слабое государственное образование едва-едва объединившихся групп англосаксонских королевств, пройдя с относительной легкостью по всей стране от юга, где состоялась битва при Гастингсе, до Шотландских гор на севере. А северофранцузские рыцари, по происхождению норманны, были викингами, которым в XI веке при некоем Роллоне и последних слабых каролингских правителях были отданы во владение обширные земли. Они там осели, и образовалась область Нормандия. На новом месте пришельцы быстро ассимилировались, и образовался особый слой – норманны, так их называли, хотя на самом деле в них было понамешано много кровей: германская, скандинавская, галло-римская. Вообще, надо сказать, что викинги были удивительно пластичны в этническом отношении. Существовать на каменистых полуостровах и островах было непросто, и потому они мигрировали, обосновываясь где-то на стороне.

На Британские острова норманны пришли как завоеватели и повели себя соответственно. Местную англосаксонскую знать они отстранили от общественной жизни полностью: им было запрещено воевать за короля и быть при дворе, а что еще тогда делать этой знати? Так вот, у Робина Гуда могли быть этнические враги, и об этом говорится в балладе. Встретив крестоносца, которого лишили имущества, он спрашивает: «Это норманнские бароны отняли твою землю и изгнали твоего сына?» Услышав «да», он велел его накормить, одеть и дать ему все, что приличествует рыцарю, и даже золотые шпоры. Так Робин Гуд борется с норманнскими баронами. Но при этом он признает короля из Норманнского дома, потому что монархическая власть в ту эпоху сомнению не подвергается, ибо король – помазанник Божий. И получается, что Робин Гуд участвует в национальной борьбе, если говорить сегодняшним языком.

Кроме того, он, конечно, боролся против сильных мира сего. Это особенно подчеркивалось в учебниках советского времени. Это те, кого можно назвать крупными феодалами. При этом идеализировать ни Робина Гуда, ни его отряд нельзя. Они проявляют нормальную средневековую жестокость – победив врага, они с ним расправляются. Вот строки из баллады: «И вместо охотников трех молодых повешен один был шериф». Это сюжет о том, как Робин Гуд со своим отрядом освободил трех юношей, детей вдовы, схваченных шерифом Ноттингема за то, что они охотились в королевском лесу и убили оленя.

Охота в королевских лесах запрещалась законом, несмотря на то что в те времена могучие лесные массивы простирались по всей стране. Вспомним, что местом обитания Робина Гуда был знаменитый Шервудский лес. Повсюду водилось много дичи, особенно оленей, которые ценились особо. Ведь их мясо, шкуры и рога – все шло в дело. Но было категорически запрещено в этих лесах охотиться кому-либо, кроме короля, хоть с голоду умирай. За убитого королевского оленя полагалась смертная казнь через повешение. Тех, кто нарушил запрет, казнили там же, в лесах, и оставляли для устрашения прочих. Жестокость была поистине средневековая! А шерифы – это чиновники, исполнители законов, главные полицейские, обеспечивающие внутренний порядок. В балладе шериф представлен настоящим злодеем и выродком, которого нужно повесить. Что и делает Робин Гуд. И Маленький Джон, соратник благородного разбойника, говорит в обвинении шерифа: «Для господ закон не писан». Хотя правильнее было бы сказать, что именно для них-то он и писан. Робин Гуд исполняет волю угнетенных, когда вешает шерифа. Его поступок – это проявление классового гнева. За это бедняки его и почитают. В одной балладе говорится, что каждый виллан, то есть крепостной крестьянин, и каждый раб, хотя рабов в античном смысле уже не было, готовы отдать ему, Робин Гуду, свою «шкуру» на сапоги. И в беде они поминали прежде его, а потом уже Святую Деву.

Робин Гуд – символ неприятия зависимости, рабского положения человека. Для Спартака в Древнем Риме величайшей ценностью была свобода. Нельзя человеку быть в рабстве! Крепостная зависимость в Средневековье – это то же рабство. И потому Робин Гуд – символ независимости и свободы для всех нищих и зависимых.

В замечательной книге М. А. Гершензона «Робин Гуд», написанной строго по документам, перечисляются обязанности зависимых людей. Я назову только некоторые. В вилланскую подать входили: плата за выпас свиней, сбор на починку мостов, рождественский подарок сеньору (хлеб и три курицы), а также пасхальный (20 яиц). За право собирать валежник в лесу (сухие веточки всего лишь!) полагалось выложить двух кур. Каждую неделю с праздника Святого Михаила до 1 августа, то есть все лето, работник должен в течение трех дней делать у хозяина то, что он прикажет, любую работу. Если ему будет приказано молотить, то за один рабочий день он должен обмолотить 24 снопа пшеницы или 30 снопов ячменя. И нет конца обязанностям одного-единственного виллана. В итоге сложился огромный социальный контраст: богатая и обеспеченная жизнь господ и нищее существование всех остальных.

Интерес к Робину Гуду особенно обострился в Англии в XIV столетии. Потому что это время протеста, распространения раннекоммунистических идей, стихийных бунтов крестьян, городских восстаний. В 1381 году английские крестьяне даже добиваются встречи с королем Ричардом II. Один из популярных проповедников того времени Джон Болл произносит горячие речи, прямо призывая к тому, что все надо поделить поровну. По моему мнению, этот лозунг – убедительное свидетельство того, что Джон Болл происходит из крестьян и является крестьянским идеологом. Робин Гуд такой идеей не озабочен. Он разве что с иронией и даже может быть с издевкой, совсем не свойственной крестьянскому сознанию, производит такой передел. Однажды кто-то из отряда Робина Гуда остановил двух явно состоятельных священников и потребовал их кошельки. Те отвечали: «У нас ничего нет!» – «Ну, раз так, – сказал Робин Гуд, – давайте вместе молиться, чтобы Бог что-нибудь вам послал». После молитвы разбойники обыскали их сумки, а там – золото, деньги. И наш герой с иронией воскликнул: «Как же хорошо вы молились!» Не любил, не любил он служителей церкви, что тоже довольно загадочно для средневекового сознания.

Источник Робин Гуда в Шервудском лесу, Англия. Современный вид

Надо сказать, что к церкви и церковникам относились с насмешкой не только в Англии. Известно, что на Руси испокон веков встретить попа было дурной приметой. Почему? Думаю, потому что не было доверия к этим людям: многие из них говорят одно, делают другое. Проповедуют бедность, скромность, лозунги их благородные, священные, а сами погрязли в грехах, разжирели от жадности и богатеют за счет народа. И так было во всех странах в той или иной форме. Таких по-настоящему святых людей, как например, Франциск Ассизский[23], жизнь которого полностью соответствовала возвышенным и прекрасным идеалам, было всего несколько человек, и каждого мы вспоминаем по сей день. Итак, в XIV веке происходит всплеск интереса к Робин Гуду.

Так все-таки кем же был наш герой? Я склоняюсь к тому, что он мог быть по происхождению рыцарем. Свидетельство тому – сами баллады о Робине Гуде, которые впервые были собраны и изданы в Англии в 1510 году и назывались «Little geste of Robin Hood». Обычно баллады слагались о людях знатных, об их рыцарских доблестях. И наш персонаж – один из героев специального сборника «A little geste». Мне неизвестны больше случаи, чтобы «geste» был составлен о незнатном человеке. Во многих балладах, связанных с Робин Гудом, упоминается великий рыцарь западноевропейского Средневековья – Ричард I Львиное Сердце. Молва утверждает, что они встречались, и Робин Гуд был приглашен Ричардом на службу, но отказался, сказав: «Натура у меня не та, чтобы служить кому-нибудь, хотя ты – лучший из тех, кого можно было бы себе представить». Значит, ему нравится рыцарь. Это тоже важно. Крестьянину с крестьянскими корнями рыцарь чужд раз и навсегда.

В подтверждение нашей мысли рассмотрим два интереснейших сюжета в балладах о Робине Гуде. А мы рассматриваем баллады как исторический источник, поскольку наукой давно признана фольклорная литература. Робин Гуд дважды, насколько мне известно, попытался заняться каким-то крестьянским делом. В один прекрасный момент он решил стать рыбаком, приобрел небольшое суденышко, вышел вместе с рыбаками в море, но рыба у него не ловилась, как он ни старался. Рыбаки над ним посмеиваются – какой из тебя рыбак! И вдруг появляется пиратский корабль. Робин Гуд скомандовал: «Все быстро спрячьтесь! Я их встречу», – и взял свой волшебный лук – волшебный значит – точный. Запела тетива, полетели знаменитые стрелы, и он перебил всех, кто был на корабле, все 12 человек. Стрельба из лука в средневековой Англии – это великое искусство, которым, кстати, владела и верхушка крестьянства – йомены[24], и рыцари, безусловно. «А теперь, – обратился он к рыбакам, – давайте на корабль». Так с огромной добычей они вернулись домой. Так кто же над кем посмеялся?

Еще забавней история о том, как Робин Гуд решил торговать мясом. Встретил он как-то на дороге мясника, который ехал на рынок, и закупил у него весь товар по огромной цене. Широко заплатил, по-рыцарски. Крестьянин не любит, когда переплачивают, он это не признает, идейно с этим борется и осуждает расточительство. Робин Гуд – человек щедрый, а щедрость всегда считалась одним из важнейших рыцарских качеств. Он пришел на рынок и с этим мясом встал за прилавок. Народ к нему сразу повалил, потому что уж больно цены хорошие, низкие. Но сам он остался внакладе.

С другими купцами он сел торговать, Хоть с делом он не был знаком. Не знал, как продать, обмануть, недодать, Он был мясником – новичком. «Дворянский сынок, – мясники говорят, — В убыток себе продает. Он, видно, отца разорит до конца, Бездельник, повеса и мот».

Баллада рассказывает об этом, кажется, лишь для того, чтобы показать все грани его натуры – в чем он органичен и хорош, а в чем – неумел и смешон. А все потому, что дело, за которое он взялся, ему чуждо.

В российской литературе личностью Робин Гуда занимались люди замечательные, выдающиеся, удивительно привлекательные. Это Самуил Яковлевич Маршак и Михаил Абрамович Гершензон. Романтики, лирики, благородные натуры, доказавшие это всей своей жизнью. Маршак в начале XX века учился в Англии, много путешествовал по стране, был и в загадочным кельтском Уэльсе, где всегда традиционно романтизировали всяких разбойников. В 11 лет этот талантливый человек, знавший английский, французский, немецкий, итальянский и многие другие языки, уже переводил стихи древнеримского поэта Горация. Гершензон, который пересказал в прозе баллады о Робин Гуде, был поклонником Байрона и Шелли. В 1942 году он погиб в Великой Отечественной войне, погиб геройски. Михаил Абрамович был военным переводчиком, то есть человеком совершенно невоенным, и когда был убит командир батальона, он выбежал вперед, схватил гранату и с криком «Вперед, за мной!» бросился в атаку, за ним пошли солдаты. Его смертельно ранили, но он успел написать жене, что счастлив, потому что принял достойную смерть. Вот такая совершенно робин-гудовская романтическая ситуация.

История смерти Робин Гуда, описанная многократно в балладах, очень далека от романтики и героизма. И это лично меня сильно удивляет, хотя очень возможно, что как раз этот факт и является важнейшим аргументом в пользу того, что Робин Гуд был в реальности, что это вполне историческая личность, человек, которому не чуждо все человеческое.

Английские археологи произвели раскопки в тех местах, которые описаны как место смерти Робин Гуда – в монастыре Кирклей. Существует большая степень вероятности того, что одна из могил, которую они обнаружили, и есть могила Робин Гуда. Казалось бы, такой эпический герой должен и умирать эпически, геройски, сражаясь со своим врагами. В балладах же все по-другому, по-житейски понятно и просто.

С годами Робин Гуд стал хворать. И когда болезнь совсем измучила его, он сказал своему верному соратнику Маленькому Джону: «Глаз у меня не тот, и стрела летит уже не так, надо мне в монастырь пойти, чтобы там подлечили. В монастыре Кирклей есть монахиня, знаменитая своим умением лечить людей. Туда отправлюсь». Сюжет этот в балладе отнюдь не героический, наоборот, сильно приземленный, бытовой. Но ничего не поделаешь, слова из баллады не выкинешь. Монахини в Средневековье очень часто были знахарками, лекарями, так что желание Робин Гуда отправиться в женский монастырь вполне естественно. Маленький Джон очень горюет, печалится, чует недоброе. Робин Гуд утешает его. Меня настораживает – как же так? Ведь он всю жизнь не доверял служителям церкви, всю жизнь презирал их и вдруг – отправиться в монастырь, чтобы именно им, этим служителям вверить свою жизнь! Может быть, женщины – это несколько другое. Да и идти было больше не к кому, ведь не к цирюльнику же.

И он пришел в этот монастырь и попросил монахиню «отворить» ему кровь. Пускание крови вплоть до XIX века было делом обычным, можно сказать, считалось панацеей от всех болезней. В некоторых случаях это действительно помогало, например, при так называемом апоплексическом ударе. И дальше в разных балладах удивительно сходно, с бытовыми подробностями описывается, как ласково монахиня его приняла, но обошлась с ним зло и коварно. Она отворила кровь, кровь была черная, плохая, но вот уже стала появляться и яркая, алая. Значит, надо было прекратить кровопускание, и монахиня, казалось, уже собралась это сделать, но… передумала. Возможно, она вдруг вспомнила, что перед ней – все-таки разбойник, кроме того, давний и ярый враг церкви. Словом, не остановила она кровь. Описание его смерти изумляет реалистичностью, так несвойственной средневековым балладам. Он слабеет, чувствует, что силы уходят. Идет к окну, но вылезти через него уже нет сил. Он берет свой рог, пытается трубить в него, но звук получается слишком слабым. Но Маленький Джон, а Маленький – это ироническое прозвище могучего богатыря необыкновенного роста и необыкновенной силы – услышал призыв Робина Гуда и примчался на помощь. Однако успел только попрощаться со своим умирающим другом, сказав: «Позволь, чтобы этот проклятый Кирклей со всем вороньем был сожжен». Робин Гуд отвечал: «Милости этой не жди, женщины я не обижу вовек, и ты монастырь пощади». Так он и ушел из реальной, земной жизни, если она у него была, в благородном, рыцарском обличии.

Привыкший побеждать, Филипп беспощадно расправился с Орденом тамплиеров. И глава Ордена Жак де Моле проклял его из пламени костра.

Филипп IV отличался безмерной жестокостью, но в тоже время высоко ценил знание. При нем были советники – знатоки права, так называемые легисты, помогавшие ему решить сложные дипломатические вопросы. Король много читал, любил знаменитое сочинение римского философа Боэция «Утешение философией», увлекался рыцарскими романами.

Но ученость в то время не была предназначена для женщины. В XIV веке была одна женщина – писатель и историк, Кристина Пизанская, но это совершенно нетипично. В королевских семьях девочек растили с расчетом на династический брак. Принцессы – это бесценный товар. И относились к ним соответственно. Они должны быть хорошо одеты, прилично образованны, например, говорить на иностранных языках. Их и обучали языкам и танцам, но не литературе или философии.

Французский двор считался очень свободным, даже несколько фривольным. Постоянно устраивались большие приемы и балы, на которых юных принцесс демонстрировали гостям в качестве потенциального «товара».

Матерью Изабеллы была Жанна Наваррская. Французские короли не раз женились на представительницах этого дома. Наварра, несмотря на свои крошечные размеры, занимала важное стратегическое положение: она располагалась между собственно Францией и английскими владениями на юго-западе – Гасконью с центром в Бордо.

Гасконь была частью Аквитании, которая с XII века принадлежала как вассальное владение английским королям. И они должны были приносить вассальную клятву за него. Таким образом один король являлся вассалом другого. Вот тот узел противоречий, который нельзя развязать и который сможет разрубить лишь Столетняя война. Наварра находилась на границе этих владений. И поэтому отношения с наваррским двором были для французских королей важнее, чем, например, с германским, земли которого лежали за полунезависимыми французскими графствами и герцогствами, такими как Бургундия и Шампань.

Изабеллу выдали замуж в 1308 году, в возрасте 16 лет, что было для той эпохи совершенно нормально. Она считалась уже зрелой девушкой. Ее супругу – английскому королю Эдуарду II – было 24 года. Он взошел на престол годом ранее, сменив своего отца Эдуарда I, которого современники называли Великим. Эдуард I успешно правил страной 35 лет – в течение жизни целого поколения. Он достиг значительных успехов в освоении новых земель (например, покорение и колонизация Уэльса). Он поощрял просвещение. Вообще в Англии, казалось, царило процветание.

Сменить на троне великого короля – тяжелый удел. И в этом заключалась одна из трагедий Эдуарда II. Мучительно было и то, что на него уже при рождении сделали некую ставку. Отец объявил его первым принцем строптивого, но завоеванного Уэльса. От наследника ждали великих достижений.

Свадьба Эдуарда II и Изабеллы. Миниатюра. 1470-е гг.

Наверное, непросто дался ему и этот брак. Между английской и французской коронами были серьезные династические противоречия. В XII веке разведенная жена французского короля Людовика VII Алиенора Аквитанская вышла замуж за английского короля Генриха II Плантагенета. При этом огромное герцогство Аквитанское на юго-западе Франции осталось ее владением, которое перешло вместе с ней под эгиду английского королевского дома. Это создавало почву для непрерывных конфликтов между двумя королевскими домами – французских Капетингов и английских Плантагенетов.

В XIV веке между соседними монархиями назревало обострение конфликта, но та эпоха не знала никаких средств разрешения противоречий, кроме войн и династических браков. Поэтому Филипп IV и решился отдать Изабеллу английскому королю.

Брак оказался неудачным. Судя по всему, между королем и королевой не сложилось даже просто добрых отношений. Изабелла не была допущена к участию в государственных делах. Ее отодвинули на задний план, а всеми важными вопросами при Эдуарде II ведали его фавориты.

Первый из них – Пьер Гавестон, бедный дворянин из Гаскони. Английская знать была в ужасе от того, что король приблизил к себе выскочку. Даже во Франции гасконцы считались менее родовитыми, чем жители центральной и северной частей страны. Отношение к провинциалам, а особенно к гасконцам, сохранявшееся на протяжении веков, очень точно передано Александром Дюма в романе «Три мушкетера». Д’Артаньян в XVII веке появляется в Париже, прибыв из Гаскони, и становится объектом насмешек. При этом самого его отличают авантюризм и бесшабашность. И он будто специально дразнит столичную знать.

Изабелла и ее пленники. Миниатюра. XV в.

Обладал этими чертами и Пьер Гавестон. Он был другом наследного принца, будущего Эдуарда II. Однако разумный Эдуард I, опасаясь усилившегося влияния гасконца на наследника, выслал того из Англии. Как только Эдуард II взошел на трон, он вернул своего любимца и необычайно возвысил. Гавестон фактически стал правителем Англии.

Ненависть к Гавестону заставила английских аристократов сплотиться. В оппозицию вошли представители самых знатных семейств – графы Ланкастер, Уорик и Пемброк.

В эти годы Изабелла была в тени. На четвертом году брака она родила первого сына. А всего у них с Эдуардом было четверо детей. Слухи о том, что король придерживался нетрадиционной сексуальной ориентации, идут от средневекового хрониста аббата Фруассара – певца истинного рыцарства. Ему не мог нравиться нерыцарственный Эдуард II, которого всегда окружали не фаворитки, а фавориты. Фаворитами короля становились его товарищи по оружию. Один из наблюдательных современников писал: «Он специально возвышал не самых знатных, для того чтобы они полностью от него зависели». Эдуард противопоставлял своих фаворитов высшей знати. Случилось так, что подозрения на его счет попали в романы. Но ведь авторы романов имеют право на вымысел! В том числе и Морис Дрюон – серьезный ученый-медиевист, сочиняя романы, позволял себе домыслы и гипотезы.

В 1309 году, еще до рождения старшего сына Изабеллы и Эдуарда, знать открыто выразила свое недовольство. Парламент не дал денег на войну в Шотландии, используя завоеванное еще в XIII веке право санкционировать такие крупные государственные траты. Бароны заставили короля изгнать Гавестона. Он сделал это, но, как только Парламент закрылся, вернул на прежнее место, будто дразня высшую знать.

В 1310 году собрался новый Парламент и создал Комитет ордейнеров в составе 21 человека, предоставлявший нечто вроде баронской олигархии. Об участии Изабеллы в деятельности баронов в этот период ничего не известно. Она раскрыла карты стремительно и намного позже.

Поведение баронов становилось все более вызывающим и независимым. Пользуясь тем, что король отправился в Шотландию, они казнили Гавестона. Эдуарду пришлось сделать вид, что он с этим примирился. Он чувствовал, как шатается его трон.

Ордейнеры постоянно унижали короля. Парламент отказывался выделять деньги на его личные нужды. Было заявлено, что королевское семейство должно жить за свой счет. Этого мало: Эдуарда лишили права покидать страну.

Вместо того чтобы попытаться поладить с баронами, Эдуард II нашел в 1321 году двух новых фаворитов, деятельность которых переполнила чашу терпения всех слоев общества. Это были отец и сын Деспенсеры, невысокого происхождения, явные авантюристы. Конечно, они служили королю истово.

И уже этого Изабелла не вынесла. Вместе со старшим сыном Эдуардом она отплыла во Францию, ко двору своего брата Карла IV.

Братья Изабеллы – Людовик Х, Филипп V и Карл IV Красивый – принадлежали к династии Капетингов, правившей во Франции с 987 по 1328 год– более 300 лет. За это время сменилось 14 властителей – не так много для столь огромного срока. И вот столь плодовитая и стабильная династия после Филиппа IV Красивого стала угасать.

Молва не сомневалась в том, что именно произошло: сработало проклятие, которое произнес великий магистр Ордена тамплиеров генерал Де Моле из пламени костра. Он якобы сказал: «Будешь проклят ты и род твой до седьмого колена». Орден был упразднен в 1312 году, а в 1314-м неожиданно и нелепо окончилась жизнь Филиппа IV: он упал на охоте с лошади, слег – и больше не поднялся.

Ему наследовал старший сын Людовик Х, который правил два года и внезапно умер в 27 лет. Затем на троне шесть лет был Филипп V – он тоже умер неожиданно; ему было около тридцати. Всего шесть лет предстояло править и последнему из братьев – Карлу IV. К нему отправилась Изабелла вместе с сыном Эдуардом, наследником английского престола. Видимо, у нее были замыслы, связанные с заговором, зревшим в это время в Англии.

Но, оказавшись при французском дворе, Изабелла поначалу забыла о политике с головой погрузившись в бурный роман. Как и все в ее семье, она отличалась необыкновенной красотой. Отношения с мужем не сложились, брак был служением, а себя она всегда чувствовала товаром, отданным во вражеский стран.

Считалось, что любовные приключения при дворе должны быть только тайными. Изабелла же повела себя демонстративно, за что ее сурово осуждали. Возлюбленным королевы стал Роджер Мортимер, барон Вигморский – один из самых знатных людей Англии. Он тоже бежал во Францию, потому что был злейшим врагом Диспенсеров.

Сцены из жизни Изабеллы. Миниатюра. XV в.

Тридцатипятилетний Мортимер был воплощением рыцарства: красивый мужчина, боец, участник военных походов, совершивший недавно побег из английской тюрьмы… Неудивительно, что Изабелла, которой исполнилось тридцать, прежде не знавшая любви, потеряла голову, а ведь прежде она сама осуждала придворных дам за легкомыслие.

Однако кроме страсти, вероятно, королевой руководил и политический расчет. Изабелла решила возглавить заговор против мужа. К тому же на французском престоле находился ее последний брат. И у него не было наследников. (Когда он умер, его жена ожидала ребенка, но родила девочку.)

Во французской истории немало выдающихся женщин-правительниц. В XII веке Алиенора Аквитанская пользовалась большим влиянием на своего мужа Людовика VII. Третья жена Филиппа II Августа, Адель Шампанская, стала регентом во время пребывания мужа в Палестине. Наконец, в XIII веке Бланка Кастильская была регентом при своем сыне Людовике IX Святом – сначала в годы его малолетства, затем когда он сражался в Крестовых походах. О ней известный современный французский медиевист Робер Фавтье сказал: «Ее должно и в самом деле считать настоящим французским королем».

Жан Фуке. Эдуард II приносит вассальную присягу Филиппу Красивому. 1470-е гг.

Изабелла почувствовала запах власти. И начала самостоятельно принимать решения. Муж засыпал ее письмами, умоляя вернуться в Англию. Самому ему бароны запретили свободный выезд из Англии. Писал Эдуард II и десятилетнему сыну, прямо обвиняя его мать: «Она приблизила к себе Мортимера, нашего смертельного врага, изменника, и с ним водит компанию в своем жилище и за его пределами». Так изящно король формулировал свои претензии. Он требовал, чтобы сын вернулся – с матерью или один. Но его не слушались. Власть Эдуарда II таяла. Он находился под полным контролем комиссии ордейнеров.

Возлюбленный Изабеллы, граф Мортимер – это, конечно, человек-орудие. Он должен был возглавить выступление против Деспенсеров и ничтожного Эдуарда II и сделать то, чего не могла седлать королева, – повести в бой вооруженных людей.

Изабелла собрала деньги и армию. Для этого она женила сына на Филиппе Геннегау, чей отец, граф Геннегаузский, дал ему войско. Карл IV не помогал сестре открыто, потому что Эдуард II был его вассалом. Но втайне французский король поддерживал заговор. Не возражал он и против того, чтобы Изабелла оставила Францию.

Осенью 1326 года она отплыла в Англию, организовав дерзкий военный десант. Королева не просто выступила против супруга, она посягнула на законного короля, помазанника божьего. В средневековой Европе считалось, что королевская власть имеет сакральный характер. Один из ранних Капетингов писал в XI столетии: «Известно, что милостью божьей мы возносимся над всеми прочими смертными так, что следует всячески стараться повиноваться нам по воле того, кто нас сделал первыми».

Едва ступив на британскую землю, Изабелла издала прокламацию, обращаясь к народу Англии со словами: «Хорошо известно, что английская святая церковь и державная власть были многими способами жестоко поруганы и уничтожены из-за злых советов и подстрекательств Хьюго Диспенсера, который, побуждаемый гордыней и жаждой править и помыкать всеми другими, присвоил королевскую власть». Она высказывалась не только против фаворитов, но и против мужа: «Мы прибыли в эту страну, дабы вернуть в должное положение святую церковь и государеву власть, оградить народ от перечисленных бед и тяжелого угнетения».

Эдуарда никто не поддержал. В его распоряжении не было крупного войска, а горожане Лондона прямо сказали, что не будут его защищать. Он счел за лучшее бежать вместе с Деспенсерами. Но и природа была против него. Ветер пригнал его корабль обратно, к берегам Уэльса, где король был схвачен.

Младшего Деспенсера казнили немедленно, старшего заточили. Судьбу короля решила Изабелла. Палата пэров[27] Парламента давно присвоила себе юридическое право низложить или отстранить государя. И вот какое решение было принято: «Постановлено, что сир Эдуард, старший сын короля, возьмет бразды правления королевством в свои руки. И будет коронован по нижеследующим причинам. Причина первая. Прежде всего, из-за того, что особа нынешнего короля, Эдуарда II, не способна к самостоятельному правлению».

Далее в декларации Парламента говорится о том, что государством при Эдуарде II управляли другие люди, процветал фаворитизм. В документе есть замечательная фраза: «Одних духовных особ он держал в темнице, а других – в глубокой печали». Пылко описано горе всей страны. Обоснована необходимость избавиться от неспособного правителя. Отчаянный шаг! Изабелла на исторической арене и ведет себя невероятно дерзко.

Почему бароны пошли за королевой? Конечно, они видели опасность в лице Мортимера, но полагали, что его можно будет убрать. Наследник был юн, ему всего 15 лет. А уж слабую женщину отодвинуть совсем не сложно.

Эдуард II был отстранен и через несколько месяцев тайно убит в одном из замков. Юный наследник был коронован. Бароны были уверены, что получили власть. Мортимер думал, что главный теперь он, а Изабелла намеревалась править сама.

Изабелла и Мортимер сразу же попытались исправить некоторые ошибки, допущенные Эдуардом II. Прежде всего, для изменения настроений в стране, как всегда, требовалась успешная война.

Роковым для них стал 1328 год. Они вместе отправились на войну в Шотландию, но потерпели страшное поражение. Английская армия была разбита. Прежде Эдуарда II попрекали тем, что Шотландия отстояла свою независимость, но изменить ситуацию не удалось. Так Мортимер лишился репутации удачливого военачальника. В том же году во Франции умер последний брат Изабеллы, Карл IV – и она заявила свои права на французскую корону – не для себя, а для своего сына Эдуарда III, уже ставшего английским королем. Этим она ускорила начало Столетней войны. Ведь было ясно, что Эдуарду откажут, несмотря на то, что он внук великого короля Франции Филиппа IV. Для французов сын английского короля был чужаком, иностранцем. Окончательно национальное самосознание двух народов сформируется в эпоху Столетней войны.

И Эдуарду отказали. Французская знать вспомнила традиции избрания первых Капетингов и возвела на престол Филиппа, племянника Филиппа Красивого, ничем себя до той поры не проявившего. Юридическим обоснованием отказа Эдуарду стал раннесредневековый судебник VI века «Салическая правда», согласно которому у предков французов, франков, земельный надел (аллод) не наследовался по женской линии. Эдуард III был внуком великого короля Франции по женской линии. Так что, если рассматривать французское королевство как очень большой земельный надел. Конечно, это была юридическая натяжка. Однако, не будь ее, Изабелла все равно получила бы отказ под каким-нибудь другим предлогом. Она воплощала во Франции не фигуру своего знаменитого отца, а враждебное английское королевство.

Тем временем поражение в Шотландии усиливало недовольство внутри Англии. Особое раздражение всех слоев общества вызывал Мортимер, который, чувствовал себя королем. Королева одаривала его драгоценностями, награждала землями, отнимая их у других баронов. Он получил титул графа Марчского.

Арест Эдуарда II. Миниатюра. XV в.

Власть портит людей, и придворные фавориты рано или поздно становятся крайне самонадеянными. Так случилось и с Мортимером. К решительным действиям его врагов подтолкнул заговор графа Кентского – любимого дяди короля. Граф выступил против фаворита королевы и был публично обезглавлен. Мортимер поднял руку на особу королевской крови!

А 13 ноября 1330 года исполнилось 18 лет Эдуарду III. Через две недели после совершеннолетия он совершил мгновенный тихий переворот. Успеха он достиг в первую очередь потому, что не создавал разветвленной сети заговорщиков, иначе его непременно кто-нибудь выдал бы. С несколькими верными людьми, ненавидевшими Мортимера, юный король сделал главное. Фаворит был без долгих разбирательств казнен, причем казнен публично – его повесили, что не соответствовало положению лорда.

Изабелле было 38 лет. Сын отправил ее в один из замков недалеко от Лондона. Ей предстояло прожить еще очень долго – 28 лет, но уже вне исторической арены. За эти годы она должна была узнать о том, что важные деяния, не удавшиеся ни ей, ни Мортимеру, удались ее сыну. Эдуард III, для которого она билась за власть, стал великим королем. Его походы в Шотландию были успешны, что вызывало радость англичан. На его правление пришлось и триумфальное начало Столетней войны. Изабелла не могла не слышать о победах над французами при Слейсе, Креси, Пуатье. Задуманное ею воплощалось в жизнь.

Династия Валуа во Франции правила долго – 260 лет. А последней из этого дома стала женщина – Маргарита, дочь Генриха II и жена Генриха IV Наваррского, которая тоже пережила всех своих братьев, только не трех, а четырех.

Изабелла Английская стремилась войти в историю как наследница славы великого короля и сильная правительница, но ее судьба сложилась совсем не так, как она предполагала. После нескольких по-настоящему ярких лет ее ждали долгие годы заточения и забвения.

XIV век, по выражению Йозефа Хейзенги, – «осень Средневековья»[28]: эта эпоха уходит, с ее рыцарскими идеалами, турнирами, кодексом рыцарской чести. Но современники этого, конечно, не понимают, для них все по-прежнему.

И Эдуард II совершенно не годится на роль правителя, с точки зрения тех, кто руководствуется старыми представлениями. Он слабоволен, им всегда управляют фавориты, которых он часто меняет и которые ненавистны его подданным. На него поочередно влияют бунтующие баронские группировки.

Фавориты Эдуарда II – всегда мужчины. Сначала Гавестон, рыцарь, известный своим вызывающим поведением. Он издевался над придворными, побеждал их на турнирах, насмешничал, вызывая к себе страшную ненависть. Когда с ним было покончено, появились отец и сын Диспенсеры. Они распоряжались при слабом короле буквально всем.

Отношения между родителями будущего Эдуарда III обернулись войной. Мальчик, который изначально воспитывался как наследник престола, был вовлечен в конфликт. Он оказался на стороне матери.

В 1325 году королева Изабелла с тринадцатилетним сыном отбыла на континент под благовиднейшим предлогом – бороться за закрепление прав английской короны на юго-запад Франции. Это были три области: Гиень, Гасконь, Понтье – с центром Бордо. Изабелла добилась, чтобы ее брат Карл IV принял клятву верности не от английского короля, как полагалось, а от принца Эдуарда. После этого ей следовало вернуться в Англию. Но она не торопилась.

Эдуард II был обеспокоен. Он писал: «Дражайший сын! Хоть Вы молоды и неопытны, хорошо помните о том, что мы поручили и повелели Вам при Вашем отъезде. И поскольку теперь Ваш оммаж принесен, предстаньте перед нашим дражайшим братом и Вашим дядей, королем Франции, простившись с ним, возвращайтесь к нам, вместе с нашей дражайшей супругой, Вашей матерью, королевой, если она согласится отправиться в путь не мешкая. А если она не поедет, приезжайте один как можно скорее».

Через три месяца, в марте 1326 года, второе письмо. Эдуард II, чувствуя, что под ним шатается трон, взывал к сыну. Он писал о королеве: «Она под надуманными предлогами отказывается вернуться к нам. Она приблизила к себе Мортимера, нашего смертельного врага и изменника. И с ним водит компанию в его жилище и за его пределами».

Роджер Мортимер – фигура весьма заметная. Он враждовал с Эдуардом II и в 1323 году бежал из Англии. И он стал любовником английской королевы.

Ситуация стала напряженной: наследник, надежда подданных, молодой принц Эдуард вместе с матерью не возвращался на родину. Он путешествовал по Европе. А в 1326 году, четырнадцати лет от роду, был помолвлен. Невеста – Филиппа, примерно его ровесница, дочь графа Вильгельма Геннегаузского, чьи владения располагались на территории современной Бельгии. Принц подписал брачный договор, обещая никогда не жениться ни на ком, кроме свой избранницы. Брак был заключен, когда Эдуарду исполнилось шестнадцать лет, и продолжался 41 год. Это была одна из самых больших удач его жизни.

Но не менее важен был и другой выбор. Когда Изабелла вместе с Мортимером на французские деньги собрала войско и снарядила корабли, чтобы идти войной на законного мужа, Эдуард присоединился к этому походу. Он выступил против отца вместе с любовником матери, которого ненавидел.

Изабелла была в заговоре с недовольными английскими баронами. Она знала, что внутри страны у нее есть поддержка. Конечно, знал это и будущий Эдуард III. Его злосчастный отец, Эдуард II, ненавидимый своим народом, потерпевший ряд поражений на внешнем фронте, в Шотландии, бежал вместе с Диспенсерами, надеясь спастись. Но как будто сама природа была против него. Ветер пригнал его корабль к побережью Уэльса. Там его и арестовали.

Все было оформлено как законная акция. Решение принимал Парламент, который с начала XIII века, со времен знаменитой Великой хартии вольностей[29], имел очень большие права, в том числе – право низложить недостойного государя. Так и произошло. Палата пэров, равных королю, постановила низложить Эдуарда II за то, что он притеснял церковь («одних духовных особ он держал в темнице, а других – в глубокой печали»), потерял Шотландию и вообще «не изволил видеть и понимать, что хорошо, что дурно». Здесь закладывались традиции английского парламентаризма. И не случайно Эдуард III, как человек умный, будет много лет опираться именно на Парламент, а во второй половине своей жизни, решительно отличающейся от первой, вознамерится вообще его упразднить…

Судьба Эдуарда II была поистине ужасна. Его заточили в замок, и Парламент не мог принять решения, как с ним поступить. Ведь в Великой хартии говорилось, что короля можно низложить, но там не сказано, что его можно убить. Особа короля священна, его власть от Бога. Решиться на убийство очень страшно. Но страшно и то, что король может попытаться вернуться.

В истории случались примеры бесконечно долгих тюремных заключений. Однако вокруг фигуры узника неизменно начинали плестись заговоры. Поэтому Эдуард II был все-таки убит через несколько месяцев заточения, тайно и злодейски.

После смерти отца, 29 января 1327 года, пятнадцатилетний Эдуард III был коронован. На коронации он принес клятву, несколько нестандартную, что-то вроде ультиматума со стороны баронов. Он поклялся соблюдать законы королевства, быть справедливым, милосердным.

Но первые четыре года он правил лишь номинально. Реальная власть была в руках его матери королевы Изабеллы и ее любовника лорда Мортимера, человека крутого нрава. Подданным все это, конечно, не нравилось.

Дождавшись совершеннолетия, Эдуард III в 1330 году совершил небольшой, тихий дворцовый переворот. Ночью Мортимер был арестован и очень быстро казнен, без каких бы то ни было церемоний. Мать король отправил в замок. Он проявлял к ней внешнюю почтительность. Не стал ее ни упрекать, ни карать – просто предал забвению.

И вот он наконец у власти. Образ Эдуарда III рисуется в знаменитых «Правдивых хрониках», написанных знатным горожанином Нидерландов Жаном Лебелем. Отмечена щедрость, куртуазность молодого короля. Не скупясь на великие торжества, турниры и балы для дам, он снискал такое расположение, что все отзывались о нем, как о втором короле Артуре. Выше похвалы для рыцаря просто быть не может.

С ним связано немало легенд. Например, рассказывали, что в 1348 году на одном из балов Эдуард танцевал с графиней Солсбери и у нее с ноги упала подвязка. Это вызвало насмешки кого-то из присутствовавших. Король же проявил свою куртуазность. Он поднял подвязку и демонстративно надел на ногу, прикрепив свой чулок. И будто бы сказал: «Пусть будет стыдно тому, кто плохо подумает об этом»[30]. Фраза стала французской поговоркой, которая живет по сей день.

Позже возник и Орден подвязки, изысканный, аристократический, для очень узкого круга людей.

Есть еще одна легенда – о том, как был оформлен Орден подвязки на сине-голубой ленте. Якобы в битве при Креси король дал сигнал к бою именно синей лентой, привязанной к копью.

Эдуард III оказался не только куртуазным рыцарем, но и толковым правителем. Покровительствовал торговле, ввел в оборот золотую монету. Принял угодное народу решение, ограничив роль папства и прекратив платить римским папам позорную вассальную подать, существовавшую с начала XIII века, со времен Иоанна Безземельного.

Он был осторожен в отношениях с Парламентом. Подсчитано, что за время правления он созывал Парламент 70 раз – достаточно часто.

Молодой король хотел, чтобы его полюбили. Как многие начинающие правители, он видел главное средство укрепления свой власти в войне. Он выдвинул серьезную программу процветания английского королевства, возрождения былого величия. Идеал его – времена деда, Эдуарда I, когда велись успешные войны.

Эдуард III тщательнейшим образом подготовил войну против Франции, ту, которую позже условно назвали Столетней. На самом деле это был длительный военнополитический конфликт. Причем на раннем этапе война стала для Англии очень выгодным предприятием.

Жан Фуке. Изабелла возвращается в Англию вместе со своим сыном Эдуардом. XV в.

В 1328 году, когда в Англии реально еще правила Изабелла, пресеклась прямая линия Капетингов, правителей Франции. У Карла IV Красивого не было мужского наследника. Изабелла заявила права своего сына Эдуарда, внука великого Филиппа IV Красивого, на французский престол.

Пэры Франции отвергли эти притязания. Историки до сих пор спорят о том, было ли это правильно с юридической точки зрения. Но важнее другое. Тогда, в XIV столетии, зарождались основы будущих европейских наций. Именно тогда сформировался литературный английский язык и в Англии перестали при дворе говорить по-французски.

И французы не захотели признавать власть английского короля.

Пэры привели замечательный аргумент – документ 500 года «Салическая правда», гласивший, что земельное наследие не передается по женской линии.

Похоже было, что Эдуард примирился с отказом. В 1329 году он принес оммаж за свои владения во Франции тому, кто стал французским королем, родственнику Капетингов Филиппу VI Валуа. В этой клятве есть слова: «Я становлюсь Вашим вассалом». А в ту эпоху это было уже фактически невозможно.

И потому в 1337 году, пробыв семь лет реальным правителем Англии, добившись авторитета, и личного, и королевского, он объявил себя королем Франции. Он ввел в геральдическое поле английской короны лилии – французский символ.

Война была подготовлена, если говорить современным языком, «пропагандистски». Перед объявлением войны, в 1337 году, в английских церквах, на городских рыночных площадях зачитывалась декларация. Это потрясающий текст! В нем говорилось о том, как Эдуард III боролся за мир, пытался смягчить злобу французского короля и чего только для этого не делал! Но король Франции постоянно втягивал его в пустые словопрения, в ходе которых разными хитрыми путями урезал права короля Англии, например на герцогство Аквитанию. Эдуард представил себя жертвой французских происков.

О необходимости пропаганды своих идей он помнил постоянно. Когда в 1346 году в городе Канне, захваченном англичанами, был обнаружен договор Филиппа VI с нормандскими баронами о возможном завоевании Англии, Эдуард III распорядился обнародовать этот документ. Он заботился об общественном мнении во Франции, о том, чтобы его война имела моральное и политическое оправдание.

Парламент не сразу с одобрением отнесся к предстоящей войне. Эдуарду пришлось буквально выпрашивать деньги в Палате общин. Король был еще совсем юн, у него не хватило выдержки, – и он расплакался. Тогда его жена Филиппа сделала такой жест. Она заявила: «Я заложу все мои фамильные драгоценности, чтобы у моего мужа были деньги на эту благородную войну».

Первое сражение с французами состоялось в 1340 году – морская битва при Слейсе. Эдуард лично участвовал в сражении. Была одержана полная победа. Англичане уничтожили французский флот. Островитяне, они были значительно сильнее на море. А Филипп VI Валуа, не слишком умный человек и не очень талантливый полководец, не понял, что у него просто нет надежды на морскую победу.

Следующая великая битва и великая победа Эдуарда III – при Креси, в 1346 году. Здесь лично присутствовали оба короля. Сражение вошло во все учебники военного искусства как одно из самых ярких доказательств того, что в оборонительном бою можно одержать блистательную победу.

До этого в эталонных средневековых битвах побеждали только атакующие рыцари. Эти «танки» Средневековья несутся вперед на конях, облаченные в 50–60-ти килограммовые доспехи. Они обладают колоссальной пробивной силой. Причем сражение представляет собой серию поединков.

Эдуард III, нарушив каноны, построил свое войско на холме. Он спешил рыцарей, а впереди поставил в шахматном порядке английских лучников, из свободных крестьян, которые блестяще владели своим оружием. Их стрелы пробивали рыцарские доспехи на расстоянии до 300 метров.

Прежде стрельба часто бывала беспорядочна, тороплива, потому что лучники боялись, что до них доскачут конники и порубят, свои же рыцари их не прикроют – увидят, что дело плохо, и ускачут. А в битве при Креси рыцари спастись не могли: рыцарь в тяжелом вооружении пешком далеко не убежит. Так что лучники стреляли не торопясь, прицельно.

Французы же атаковали легкомысленно, непродуманно. Прошел дождь, и они скакали по влажному вспаханному полю. Их движение замедлилось, и в них легко попадали стрелы. Хронист Фруассар – певец рыцарства – писал, что при Креси погиб цвет рыцарского мира.

Триумф англичан произвел в Европе совершенно ошеломительное впечатление. А в следующем году была одержана потрясающая победа в Шотландии.

Официальный союз Франции и Шотландии сложился в XII веке. Дело в том, что для шотландцев англичане – это страшный агрессивный сосед, и французы, противники англичан, – их естественные союзники.

Коронация Эдуарда. Фруассар. Нач. XV в.

При Невиль-Кроссе англичане одержали полную победу. Шотландский король Давид Брюс был заточен в тюрьму на одиннадцать лет, Шотландия поставлена на колени.

И не случайно в 1347 году Эдуард III получил предложение стать императором Священной Римской империи германской нации. Ему предложена корона, и какая! Императорская! Но он отказался. Он предпочел удержать то, чем реально владел, – французский юго-запад.

Его целью было объединение английской и французской корон. Его официальный титул в документах – Эдуард, Божьей милостью король Франции и Англии, сеньор Ирландии, герцог Аквитании.

Казалось, он действительно шел к победе над Францией, хотя она и была значительно богаче и во многом сильнее Англии. По случаю побед устраивались бесконечные праздники, гремели рыцарские турниры. В Англию текли французские трофеи. Как писал хронист Уолсингем, не оставалось английского дома, где не было бы посуды, золота и тканей из Франции. Вот оно, кажется, счастье!

Правда, капля горечи была уже в этой череде блестящих побед. Речь идет об осаде города Кале.

После разгрома французского войска при Креси Эдуард III был совершенно уверен, что теперь уж ворота во Францию перед ним раскроются. Он прошел вдоль побережья с запада на восток Франции. Войско противника было разгромлено, цвет рыцарства уничтожен, Филипп VI Валуа морально раздавлен.

Но все повернулось несколько иначе. Победа при Креси была одержана 26 августа, а с сентября 1346 года Эдуарду III пришлось приступить к осаде Кале.

Осада в Средние века тяжела для обеих сторон. За стенами осажденной крепости, конечно, очень плохо: голод, лишения, вылазки удачные и неудачные. Но и тем, кто стоит вокруг стен, совсем не сладко. Осень, уже не идеальная погода, море начинает штормить. Трудно обеспечить снабжение войска.

Пока Эдуард стоял под стенами Кале, в душе у него, очевидно, нарастало раздражение. Он провел там 10 месяцев – до августа 1347 года. Это одна из наиболее длительных средневековых осад.

В какой-то момент возле Кале появился Филипп VI с войском. Жители в восторге высыпали на городские стены. Но, пройдя каким-то загадочным маршем, французский король увел войско и оставил горожан. Судя по всему, он не решился вступить в бой. Видимо, сыграл свою роль призрак Креси, моральный удар, нанесенный этим невиданным поражением.

Жители Кале в отчаянии вступили с англичанами в переговоры о сдаче. Они пытались договориться, чтобы город не был полностью разграблен и уничтожен. Эдуард выдвинул условия. Пусть шесть самых именитых граждан, уважаемых, из лучших семей, выйдут с веревками на шее и с ключами от города. Они будут повешены. Тогда он не подвергнет город полному уничтожению.

И эти шесть человек вышли. Это были действительно представители лучших семейств. Через несколько веков французский скульптор Огюст Роден запечатлеет их в виде скульптурной группы – знаменитые «Граждане Кале».

Они вышли и должны были быть повешены. Но королева Филиппа, любимая жена, ожидающая ребенка (одного из двенадцати, родившихся в этом браке), бросается перед королем на колени и умоляет их пощадить. Был ли это заготовленный акт? Или импровизация Филиппы? Может быть, она не хотела, чтобы Эдуард остался в сознании людей не как триумфатор, а как тот, кто жестоко расправился с побежденными. В любом случае это выглядело красиво. И король пощадил граждан Кале.

Истребления горожан действительно не последовало. Однако Эдуард приказал всем им удалиться, разрешив забрать только то, что они могли унести на себе. А город стали заселять выходцами из Англии. Казалось бы, вновь триумф.

Но англичанам недолго пришлось радоваться. В 1348–1349 годах на Англию обрушилась «черная смерть» – эпидемия чумы, которая уже прокатилась по некоторым районам Европы. Потом было еще несколько ее посещений. В итоге, по различным подсчетам, погибли от половины, до двух третей населения. Страна вымирала.

Фортуна как будто отвернулась от короля. Видя, как «черная смерть» опустошает страну, он издал особые законы – прообраз будущего рабочего законодательства, обязывавшие людей наниматься на работу за низкую плату. Образ блестящего монарха явно начинал меркнуть.

Но его еще ожидал слабый призрак былых триумфов – в 1356 году, в знаменитой битве при Пуатье.

Это не была уже его личная победа. Английским войском командовал его старший сын и наследник Эдуард, по прозвищу Черный принц, популярный в Англии, соответствовавший эталонам рыцарства.

Уходя с исторической арены, рыцарство особенно энергично боролось за свои идеалы. Черный принц сражался на поединках, был щедр, смел, неукротим, жесток к врагам, верен своей религии.

При Пуатье он одержал блистательную победу над войсками французского короля Иоанна II Доброго, сына Филиппа VI. Часть французских отрядов покинула поле битвы. Сам Иоанн II оказался в плену. Казалось, окончательная победа англичан уже не за горами.

Если бы Эдуарду III удалось добиться подписания подготовленного уже Лондонского договора, свершилось бы то, ради чего он начинал войну во Франции, – было бы закреплено существование колоссального континентального владения Плантагенетов – так называемой Анжуйской империи[31].

Иоанн II получил имя Доброго не за особые моральные качества, а за рыцарственность. Он, подражавший, как и другие европейские монархи той эпохи, королю Артуру, создатель Ордена Звезды, оказавшись в плену, готов подписать договор, согласно которому больше половины французских земель он уступал «брату» – королю английскому.

А ведь еще у Эдуарда III был шанс получить Шотландию, независимость которой пошатнулась, продвинуться в Ирландии… Должна была возникнуть большая континентальная империя.

Генеральные штаты Франции и дофин Карл, будущий французский король Карл V Мудрый, отказались принять этот договор. Наследник предпочел оставить отца в английском плену.

Вместо триумфального мира в 1360 году было заключено перемирие в Бретиньи. Эдуард III понимал, что дофин Карл готовится воевать.

В 1359 году Эдуард предпринял попытку высадиться в Кале и двинуться по территории Франции в Реймс – традиционное место коронации французских монархов. Он намеревался короноваться как французский король.

Ему было уже 47 лет, для средних веков возраст изрядный. Черному принцу – 29. Казалось, на престоле пора быть ему, овеянному славой Пуатье. Но, вероятно, Эдуард собирался жить и править вечно.

Пробиться к Реймсу не удалось. Удача изменила своему любимцу. В Англии война утрачивала популярность. Парламент неохотно давал деньги на предприятия, которые некогда принимались с восторгом.

Произошло что-то очень важное и с самим Эдуардом III. Можно назвать это постепенным распадом личности. Он резко и стремительно одряхлел, плохо выглядел, плохо себя чувствовал. Наверняка он остро чувствовал, что Англия вступила в полосу неудач.

Французский король Карл V возобновил войну. Это был не совсем обычный средневековый правитель. Он, судя по всему, был слабого здоровья: не мог держать меч и никогда не выходил ни на поле сражения, ни на рыцарские турниры. Но он поступил неординарно и мудро, назначив главнокомандующим Бертрана Дюгеклена, человека не из высшей знати, из бретонского мелкого рыцарства. Это потомки кельтов, переселившихся под давлением англосаксов из Англии на полуостров Бретань, Арморику. Их считали людьми второго сорта, диковатыми, отсталыми.

Дюгеклен оказался талантливым полководцем. На протяжении чуть ли не всех 70-х годов XIV века он наносил непрерывные удары на территории, захваченной английскими войсками. Некоторые современники сетовали на то, что сражался он не по-рыцарски. Например, нападал на арьергард противника, отбивал обозы. Более того, он вступал в тайные соглашения с жителями французских городов – совсем уж не по-рыцарски. Дюгеклен одерживал победы, освобождал французские земли.

А в Англии положение делалось все хуже. В 1361, 1369, в начале 70-х возвращалась эпидемия чумы. Эдуард вынужден был вместе с Парламентом начиная с 1349 года несколько раз принимать печально знаменитые статуты[32] о рабочих и слугах. Все жители страны в возрасте до 60 лет, не имеющие состояния, обязаны наниматься на любую работу и соглашаться на ту же оплату, которая была до чумы. Это были мучительные условия для народа. Именно с того времени начал зреть будущий великий бунт английского крестьянства, восстание под руководством Уота Тайлера, которое произошло в 1381 году. Эдуарду III не суждено было этого увидеть, но его четырнадцатилетнему внуку, сыну Черного принца, ставшему английским королем Ричардом II, предстояло встретиться с восставшими крестьянами, пережить величайший страх, а потом печальнейшим образом закончить свою жизнь, будучи свергнутым, в 1399 году.

Чувствуя нарастающее недовольство подданных, Эдуард III применил для их успокоения любимый властью прием: в 1362 году он пышнейшим образом отметил свое 50-летие. Пир во время чумы, причем в данном случае – в прямом смысле слова! Приемы, балы, роскошества, опустошение казны.

Страна жаждала обновления. Но наследник, на которого возлагались большие надежды, Черный принц, умер от ран, не дождавшись, когда отец покинет престол. В 1369 году скончалась королева Филиппа, ангел-хранитель Эдуарда III. Она всегда заботилась о том, чтобы он в глазах подданных выглядел хорошо. А после ее смерти он стал выглядеть очень плохо.

Как сдержанно пишут английские авторы, которым хочется умолчать об этой части его жизни, он стал много пить и завел ужасающую фаворитку Алису Перрерс. Она как будто появилась из мрака, как крыса из подземелья.

О ней мало что известно доподлинно. Она была то ли из горожан, из средних слоев, относительно знатных, то ли из низов. Кажется, побывала замужем, может быть не один раз. Красавицей не была. Но дряхлеющему Эдуарду III нравилась до безумия.

Одна ее черта сомнений не вызывает – алчность. Она все время добивалась каких-нибудь новых милостей, пожалований, пенсии для своих близких. И все кончилось тем, что, по одной из версий, король подарил ей драгоценности Филиппы. И она с ними сбежала.

А может быть, она успела сама прихватить драгоценности, будучи рядом с умирающим королем. Так или иначе, с этими сокровищами она и скрылась во мраке той неизвестности, из которой когда-то появилась.

Причем один раз она была выслана по решению Парламента, но перед самой кончиной короля возвращена. Почему?

Так решил начавший хозяйничать при старом короле его то ли третий, то ли четвертый сын Джон Гонт, герцог Ланкастерский. У Ланкастеров было большое будущее. Им предстояло сражаться за престол в так называемой «Войне роз», во второй половине XV века.

Джон Гонт не был особенно яркой личностью. Его попытки воевать во Франции оказались безуспешными. И он проявил себя на совершенно ином поприще. Среди бедствий, обрушившихся тогда на английское королевство, было и еретическое движение лоллардов[33]. Еретики называли себя учениками Джона Виклефа – схоласта, теолога, видного мыслителя того времени. Позже именно они идейно оформили восстание Уота Тайлера.

А пока Джон Гонт объявил себя покровителем Виклефа и даже избавил его от церковного суда. Все могло закончиться для Виклефа, как для Яна Гуса, – осуждением, сожжением[34].

Но когда Виклеф предстал перед судьями, в собор вошел Джон Гонт, грохоча двумя мечами, нарочито задевая ими скамьи направо и налево, чтобы как можно больше было лязга и грохота. Приблизившись к судьям, он потребовал: «Ну, рассказывайте, в чем виноват этот человек!» Сообразительные служители церкви довольно быстро пришли к выводу, что ни в чем особенном. Просто собрались «поговорить».

Что заставило Джона Гонта поддержать Виклефа? Ученый, предшественник Реформации, настаивал на том, что церковь не должна быть богатой. И герцога Ланкастерского вдохновляла простая и понятная корысть – поживиться за счет секуляризации церковных земель.

Эдуард III все еще пытался переломить ситуацию и прекратить общественное бурление известным ему путем – возобновив успешную войну во Франции. В 1372 году, в возрасте 60 лет, он вознамерился лично отплыть на континент. Но сама природа ополчилась против него, как некогда против его отца. Ветер пригнал эскадру обратно, к английским берегам.

В последний год жизни Эдуарда, в 1376-м, собирается знаменитый Добрый Парламент. Слово «добрый» означает не моральные качества, а скорее одобрительное отношение общества. Для короля же это бунтующий Парламент. Здесь видится прообраз далекой английской буржуазной революции, которая начнется в 40-х годах XVII века. Парламент станет и символом этой революции, и судьей английской монархии.

Эдуард III много лет жил в относительном мире с Парламентом – совещательным органом, финансировавшим его войны, поддерживавшим рабочее законодательство. Когда Парламент внезапно взбунтовался, может быть, король и припомнил судьбу своего отца, низложенного полстолетия назад.

Добрый Парламент поддержал Черный принц, давно, наверное со времен Пуатье, мечтавший о престоле. Но он умер за полгода до отца.

И тогда Парламент принял потрясающее решение. У Эдуарда III было множество детей. Джон Гонт чувствовал себя наследником. Но решено было, что следующим королем должен стать не сын, а внук – сын Черного принца. Это явный бунт!

Парламент почувствовал свою силу еще в XIII веке, когда заставил Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей. Англичане по сей день считают этот документ фундаментом своей Конституции.

На сей раз Парламент решил доверить престол четырнадцатилетнему Ричарду II, фактически ребенку. Считается, что потомок Черного принца угоден народу. И он явно лучше, чем Джон Гонт, не раз демонстрировавший лицемерие, склонность к заговорам и интригам.

Вообще ребенок на престоле – это всегда хорошо для баронов. Лучше только безумец, которым можно управлять всю жизнь.

Для Эдуарда III решение Парламента – это не только демонстрация силы, но и тяжкое напоминание о великом грехе его ранней юности, когда был низложен и уничтожен его отец. Мучимый этими мыслями, Эдуард III умер 21 июня 1377 года, а рядом с ним была женщина, думавшая не о нем, а о драгоценностях Филиппы.

Столь блистательно начавшаяся жизнь завершилась так бесславно! Однако ни наука, ни художественная литература никогда не забывали огромных заслуг монарха, стремившегося превратить небольшое островное государство в могучую европейскую империю.

Эдуард Черный Принц, блестящий полководец и победитель в двух крупных сражениях Столетней войны – в битве при Креси (26 августа 1346) и при Пуатье (19 сентября 1356), народу нравился. Казалось, Англия будет под его владычеством победоносной, тем более что отец все более дряхлел и терял прежний облик. Но провидению было угодно, чтобы сын в смерти опередил отца – Черный Принц умер за год до Эдуарда III. Такой коллизии никто не предполагал. Встает вопрос о престолонаследии. У Эдуарда III было еще три сына, и они все хотят быть королями.

Но в Англии есть парламент, и без него король не может решать многие вопросы. Он возник в 1265 году, через 20 лет обрел свои окончательные черты, а в 1215 году была составлена Великая Хартия Вольностей. В Англии сословное представительство было достаточно влиятельно. И в 1377 году, после смерти Эдуарда III, парламент принимает решение – возвести на престол не одного из его сыновей, а его внука, десятилетнего Ричарда.

Он родился во Франции в городе Бордо и называли его Ричард Бордоский. Его мать, Джоанна Кентская – ослепительная красавица. Это все, что мы знаем о ней, но эта деталь существенна. Почему? Юноша унаследовал эту удивительную красоту. А она, как известно, никого не оставляет равнодушным. И вот на престоле десятилетний красавец, с длинными, шелковистыми волосами, светлыми глазами. Он производил совершенно неизгладимое впечатление. Ему льстят и называют – нет, не только ангелом, а великим государем. Десятилетний-то мальчик! Лесть начинает портить его натуру и в конце концов она приведет его к погибели. Что губит людей? Над этим вопросом очень серьезно задумывался Шекспир.

Ричард нетипичен для своего времени – много читает. Тогда далеко не все умели читать, хотя Чосер, самый знаменитый поэт английского Средневековья, «отец английской поэзии», уже написал свои «Кентерберийские рассказы», на английский язык переведена Библия. Это была переломная эпоха в Англии, начало Возрождения, намечалась тенденция к абсолютизму. Но Ричард слишком юн. Реальную власть у «великого государя» взял его старший дядя – Джон Гонт (1340–1399), герцог Ланкастерский.

Обратите внимание – у покойного Черного Принца три брата: герцог Ланкастерский, герцог Йоркский и герцог Глостер. Они и их потомки – это все персонажи будущей страшной войны Роз. Тридцать лет Англия будет истекать кровью в этой междоусобной войне. Но пока Ричард II обольщается мыслью о том, что его дядюшки не навсегда будут править, вот подрастет он – и все наладится. Хотя раздражение у него накапливается, особенно против Джона Гонта.

А герцог Ланкастерский – фигура яркая и заметная – был искренне убежден в том, что настоящий король – это он. Когда в начале правления Ричарда II церковники устроили суд над Виклефом, английским реформатором, теологом (это он выполнил перевод Библии на английский в полном издании), и обвинили его в ереси, Джон Гонт явился на этот суд. Он шел по проходу собора, нарочно задевая мечом скамьи, чтобы обратить на себя внимание и произвести впечатление смелого и независимого человека. Звеня шпорами, он повернулся к судьям и сказал: «Ну что? Есть еще к профессору какие-нибудь вопросы?» Те ответили: «Вопросов нет». «Пошли ко мне», – сказал Джон Гонт Виклефу. Они оба удалились. Так, своей решительностью и откровенным покровительством, он, возможно, спас Виклефа от костра. Вот такой дядя был у малолетнего государя! И конечно, мальчика обуревают зависть, чувство неудовлетворенности, он страдает от вынужденного смирения и повиновения. Ричард начнет править, когда ему исполнится 21 год. Призовет своих дядюшек и спросит: «Как по-вашему, мне сколько лет?» – «Двадцать второй, сир». – «В таком случае в ваших услугах я больше не нуждаюсь, милорды». Характер у него был. Но пока он еще не у власти.

Критической точкой в его судьбе оказывается крестьянский бунт. Грандиозный по масштабам бунт начинается с частного случая, которого никто и не заметил бы, не всколыхни он все крестьянство.

Что же происходит? В 1381 году, в третий раз от имени Ричарда II было объявлено о повышении подушных налогов. Первый раз налог (он взимался с каждого человека, достигшего 14-летнего возраста) был введен в 1377 году, в год его воцарения, затем в 1379 году. И вот опять неприятная новость! Объяснение простое – денег в казне мало. И все – от имени Ричарда.

«Народ сер, но мудр»[35], это отмечали еще Стругацкие. Люди начинают винить во всем окружение юного короля. Ну не может ребенок с такой ангельской внешностью быть таким жестоким – таково было мнение большинства. И когда подушный налог был введен в третий раз, многие ухитрились не попасть в списки налогообложения. А с одним из них, с Уотом Тайлером произошел натуральный казус. Он был кровельщиком в деревне, что видно из его фамилии, а до этого, возможно, наемником, участником Столетней войны. Когда пришли сборщики налогов, его дома не было. Их встретили его жена и дочь 14 лет. Женщина попыталась убедить визитеров, что дочка еще совсем ребенок. Но, как описывают хронисты, сборщики в грубой форме, по-мужски стали объяснять ей, что девушка уже вполне взрослая и за нее надо платить! И тут врывается отец, который видит, что над его дочерью едва не совершили насилие и большим тяжелым молотком убивает наиболее ретивого сборщика налогов. Все! После этого происшествия крестьяне обречены на бунт.

Недовольных было много, и все они присоединяются к Уоту Тайлеру, хотя понятно, что он вожак поневоле, а вовсе не вождь. Идейного лидера они найдут в лице бывшего священника Джона Болла, человека с наивными коммунистическими устремлениями, убежденностью, что «дела в Англии никогда не будут идти хорошо, пока имущество не будет общим, пока будут вилланы и дворяне». И очень скоро крестьянское восстание приобретает такой масштаб (в небольшой Англии к нему присоединяются многие тысячи крестьян), что власти совершенно растеряются. Надо еще напомнить, что к этому времени Англия потеряла многие свои территории, с полей сражений Столетней войны вернулось много солдат, и они бродили неприкаянными и бездомными по деревням и лесам. Крестьяне тоже бежали в леса, не желая отрабатывать повинности, которые на них возлагали. То есть, для крестьянского восстания были серьезные причины и огромное число желающих и даже обреченных в нем участвовать. И еще надо сказать, усугубляло ситуацию, обостряло ее, доводя до крайности, событие чрезвычайное. Англия не так давно была опустошена страшной «черной смертью» – эпидемией чумы, которая прокатилась по всей Западной Европе и унесла многие тысячи жизней. Вот цифры: до чумы в переписях числилось 4 миллиона налогоплательщиков, после эпидемии осталось 2,5 миллиона. Это было чудовищное бедствие. Считается, что разносчиком инфекции были корабельные крысы. И в это страшное время моряки стали встречать пустые корабли, без людей, но с трупами. Так крысы с Востока опустошали Европу.

Последняя волна «черной смерти» прокатилась по Англии в 1369 году. Тогда же французский король Карл V Мудрый нарушил перемирие, заключенное 8 мая 1360 года во французской деревне Бретиньи близ Шартра. Конечно, Карл сделал это неслучайно, расчет был безошибочным – ослабленная чумой страна, пустые деревни, трупы на дорогах, – все обещало быструю победу. Он нашел гениального полководца Дюгеклена, который действовал стремительно. Английское войско терпит поражение, повсюду – дезертиры и мародеры. Страна опустошена до крайности. Страшная обстановка обострила все социальные противоречия.

Все более популярным становилось учение последователей Виклефа, которых стали называть лоллардами. Интересно, что профессор богословия Джон Виклеф вовсе не радовался такому повороту событий, он имел мало общего с бродячими проповедниками, которые превратили его идеи в коммунистические. Взбунтовавшиеся крестьяне вырвали из тюрьмы любимого ими Джона Болла, который тут же произнес перед ними свою знаменитую зажигательную речь о равенстве и справедливости. В ней была знаменитая фраза: «Когда Адам пахал, а Ева пряла, кто тогда был господином?» Эти простые и ясные слова были услышаны наэлектризованной толпой, которая собралась в центре Лондона. Теперь она готова умереть – у нее есть вождь и есть идея. Ярость перешла в какую-то чудовищную фазу. Восставшие толпы двинулись на Лондон и захватили столицу.

Лондон был сдан советниками мэра, теми, кто управлял городом. Мост опустили, и разъяренная толпа ринулась к замкам и дворцам. Простолюдины хозяйничали в Савойском дворце, принадлежавшем Джону Гонту. Хронисты пишут, что толпе недостаточно было поджечь дворец, она желала уничтожить коллекцию произведений искусства, книги, рукописи, разломать все на мелкие части, разорвать, изгадить.

Наконец, очередь дошла до королевского дворца. Средневековый хронист говорит, что бунтари выглядели так, будто их околдовали: вытаращенные глаза и клокочущее бешенство, неконтролируемое ничем. Беззащитный, едва живой от волнения король сидел в башне, пока крестьяне резвились в королевской спальне.

Был учинен полный разгром во Фламандском квартале, который населяли ростовщики и торговцы. Узнавая фламандцев по выговору, им отрубали головы прямо на улице, насаживали на пики и носили по городу для устрашения. Не пощадили даже архиепископа Кентерберийского – он был жестоко убит.

У мальчика – короля Ричарда, вероятно, было ощущение, что Страшный суд уже наступил. И в этой ситуации этот похожий на ангела ребенок, до того почти не проявлявший себя как личность, тем более как королевская особа, вдруг явил качества, редкие даже для большинства взрослых. Он отправился на встречу с крестьянами. Выйдя к толпе, он говорил смело и уверенно. В нем было что-то такое, что заставило сначала притихнуть эту разнузданную, неуемную толпу, а потом заговорить уже по-человечески. Бунтари предъявили ему требования: всем – личную свободу, долой крепостное право, свободу торговли, за аренду земли – фиксированную плату и – прощение всем. И король все это пообещал выполнить.

Он им понравился. На том бы все и кончилось, но нашлись радикалы – ими были бедняки из Кента, которые кричали, что этого мало, и настаивали на еще одном свидании с королем. Оно состоялось на Смитфилде, площади, где торговали скотом. Собравшиеся требовали казнить всех изменников (так они называли советников Ричарда). В толпе выкрикнули лозунг: «Равенство всех, кроме короля». И тут вдруг происходит убийство Уота Тайлера.

Официальная версия, что убитый имел при себе кинжал, которым намеревался покончить с королем. Был ли он вооружен или нет – неизвестно. Но неожиданно ему наносят удар в спину, и он падает замертво. Многотысячная толпа застывает в оцепенении, момент страшно опасный, секунды решают, как проявит себя это сборище. И снова этот юный король проявляет отчаянную выдержку, страх подсказывает ему гениальное решение. Он пришпоривает коня и кричит: «Не бойтесь! Я ваш вождь! Идите за мной!» И толпа повиновалась. Когда подоспели войска, Ричард приказал беспощадно казнить всех.

Участников восстания казнили без суда и следствия, вешали и с целью устрашения не позволяли снимать мертвых с виселицы. Зачастую просто вид мозолистых рук, выдававших социальное происхождение человека, становился главным пунктом обвинения. А раз крестьянин, значит – рубить голову. И эти деяния – на совести 14-летнего Ричарда. В 14 лет такие поступки и решения! Такие страсти и экстремальные ситуации!

Но мальчик рос. Пришло время жениться. Первой его женой была королева Анна Богемская. Она умерла в 1394 году. Их брак был бездетным. Обзавестись потомством для Ричарда было очень важно. Его дяди все живы, у них подрастают свои дети. А король бездетен. Но Ричард явно собирался жить долго. Например, в 1396 году он подписал перемирие на 28 лет с Францией, которое разделило общественное мнение при дворе и в целом в Англии ровно пополам. Одни считали, что мир это – благо, другие – наоборот, ведь война это один из способов наживы, особенно для сословной верхушки. На переговорах в Кале разыгрывается непростая пьеса. Каждая из сторон желала подчеркнуть свои миролюбивые намерения, и потому дядюшки Ричарда прислуживали королю французскому Карлу VI, а его родственники – королю английскому. Нигде упоминаний о подобном церемониале я не встречала.

Обе страны устали, истощились в этой войне. И одним из условий этого перемирия было обязательство Ричарда жениться на французской принцессе Изабелле. Надо сказать, что акт этот был чисто символическим, потому что невесте всего семь лет. Ричарда не страшило, что придется долго ждать, пока Изабелла вырастет и брак станет реальным, а потом снова ждать и ждать, пока родятся и вырастут их дети. Долго собирался жить Ричард, ничего не скажешь! Но в книге судеб было начертано другое, о чем он, к счастью, знать не мог.

Средневековые хронисты считали, что он сам приближал свою кончину, становясь тираном и чудовищем, хотя это свидетельство современников, безусловно, спорно. И вот почему. Начиная с XI века монархи и в Англии, и во Франции считались помазанниками Божьими, и их власть носила сакральный характер, низвергнуть такого правителя, который правит на земле от имени Бога было страшным злодеянием. Для этого нужны серьезные аргументы. И те, кто участвовал в низложении Ричарда, нашли их. В глазах потомков и в глазах общественного мнения они представили его тираном.

Но был ли на самом деле он тираном и чудовищем? Я сомневаюсь. Вспомним движение лоллардов, которое после подавления восстания Уота Тайлера лишь набирало силу. И уже через 14 лет после смерти Ричарда произойдет восстание лоллардов в Англии, в 1414 году, под руководством Олдкастла, а пока на рубеже веков это были секты, радикальные и очень опасные. Я читала протоколы их допросов и совершенно убеждена в этом. Например, меня поразила история двух ремесленников. Поздний вечер, они сидят в нетопленом доме, нечем согреться, дров нет. Тогда один из них говорит: «Смотри, на доске изображена святая Екатерина! Ничего, кроме доски и красок за этим нет. Давай ее расколем на дрова и сожжем». И они это сделали, за что и были обвинены. Люди, бурно протестующие против догматики ортодоксальной церкви, всегда опасны для государства. Их преследуют, где-то полыхают костры Инквизиции. Но в Англии преследования лоллардов просто нет. Ричард не поощряет лоллардов, но он и не борется с ними. Его многие толкают на репрессии. Как известно, железной рукой, огнем можно выжечь все и оставить лишь пепелище. Он избегает разговоров об этом – не шумно, не бурно, но категорически.

Он оскорбил родовую знать своим образом жизни, а не тем, что попустительствовал лоллардам. Им не понравилось, что он завел себе молодого фаворита, дал ему земли и к тому же иностранный титул – герцог Дублинский.

Он приблизил к себе новых людей, что всегда вызывает бурную реакцию двора. Почему он это сделал, понять нетрудно. Воспоминания о юношеских годах, когда дядюшки решали все, а он чувствовал себя игрушкой в их руках, жило в памяти и не тускнело с годами. Можно забыть многое, но не унижение. Он не забывал и о том, как дрожал в башне дворца, а остервенелый народ веселился в королевской спальне.

«Тогда вы не защитили меня, а теперь по-прежнему указываете, как мне жить, как поступать», – думал он, испытывая огромную обиду на родственников. Конечно, он хотел их вытеснить с политической сцены.

После его убийства принцессу Изабеллу вместе с няньками и куклами отправят обратно на родину. При французском дворе скажут: «Никогда не будем больше отдавать своих принцесс замуж в Англию, потому что там злодеи свергают своих королей». Европа испытала сильный шок. И потому все те, кто был причастен к низложению Ричарда II, хотели оставить о нем память как можно более страшную, чтобы навсегда себя обелить.

Итак, кто же был недоволен его правлением? Прежде всего старое окружение. Но каждый новый правитель приближает к себе новых людей – молодых, энергичных, жадных. Это общая практика, а отнюдь не уникальная. Затем, конечно, он настроил против себя партию войны, которая была против длительного перемирия, считая, что Англия не только оскорбительно унижена, но и надолго лишена возможности обогащения. И, наконец, он нажил себе много врагов после расправы с родственниками. Ричард идет на хитрость. Он провоцирует своего кузена Генриха Болинброка на дуэль, а затем изгоняет его, потому что дуэли запрещены. Изгоняет на десять лет, надеясь, что впереди у него – годы гарантированного спокойствия. Он не знает, что именно этот человек, Генрих Болинброк из рода Ланкастеров станет основателем новой королевской династии. Сгущаются тучи над дядюшкой Глостером, его берут под арест и заключают в тюрьму, где он гибнет. Считается, что это было убийство по прямому указанию короля, хотя таких следов история никогда не оставляет. Умирает и его второй дядя, герцог Ланкастерский. И тут Ричард совершает один из самых неосторожных поступков в своей жизни. Соблазн расправиться с Джоном Гонтом за долгие годы унижений был так велик, что король приказывает конфисковать все дядюшкино имущество и таким образом лишает наследства его сына, Генриха Болинброка. Это было сделано в обход всех судебных процедур. Действия короля привели в шок всех крупных землевладельцев. Они сильно испугались, ведь при таком порядке они не смогут передать детям свое имущество и, значит, все усилия в жизни тщетны. Именно этот поступок Ричарда II, думаю, оказался для него роковым. Он сплотил всех без исключения недовольных и сделал их заговорщиками.

Он прекрасно чувствовал неприязнь к себе и потому, вероятно, отправился воевать в Ирландию. Ричард надеялся на победу, но терпит поражение. А в это время Генрих Болингброк возвращается из Франции, где он скрывался от гнева Ричарда. В отсутствие короля его встречают как правителя. Это стало для него полнейшей неожиданностью. Он пришел вернуть свои владения, а ему предлагают корону. Возикла очень непростая ситуация. Ближайшие советники короля и представители парламентской верхушки убеждают Ричарда подписать добровольное отречение. Он надеется на помощь «Чеширских стрелков» – гвардейских полков, набранных им из молодых и незнатных дворян. Ричард считал, что уж они-то верны ему до конца. Но вышло совсем наоборот – они первые перебежали на сторону его врагов. Он оказался совершенно один. Потрясенный произошедшим, он даже не понял намерений Болинброка. В ответ на требование кузена возвратить ему отцовские владения и права наследовать престол он наивно ответил: «А я не возражаю». Он-то думал, что просто отделается возвратом собственности. И вот тогда Ричарду предъявили пункты обвинений и потребовали отречения. Это было в 1399 году. Династия Плантагенетов к тому моменту находилась на престоле в Англии 250 лет.

Через несколько месяцев Ричард II умер в тюрьме. Предполагают, что его просто перестали кормить. Можно сказать, он умер своей смертью. Шекспир, впрочем, так не считал.

Шекспир конечно же не игнорировал источники. Он использовал хронику Холиншеда[36], ряд других анонимных хроник. Эти документы, созданные современниками Генриха V, передают то состояние, которое охватило англичан после победы над французами при Азенкуре в 1415 году. После возобновления Столетней войны и долгой череды неудач в 70–80-е годы XIV века это была первая победа английского оружия. Гром победных фанфар стал самой желанной музыкой для англичан. Можно представить себе, кем становится Генрих V в глазах своих соотечественников. Хочу напомнить несколько строчек из Шекспира: «Когда бы Генрих принял образ Марса! Кто, битву пережив, увидит старость, тот каждый год, в канун собрав друзей, им скажет: “Завтра праздник Криспина!” Рукав засучит и покажет шрамы: “Я получил их в Криспинов день!”». А день святого Криспина[37] – это день битвы при Азенкуре. И далее Генрих говорит: «Для нас война суровая работа. В грязи одежда, позолота стерлась. От переходов тяжких и дождей, на шлемах нет ни одного пера – залог того, что мы не улетим…»

Итак, кто такой Генрих, в юности – принц Гарри? Что сегодня мы можем добавить к его безусловно идеализированному портрету, созданному Шекспиром? По происхождению он – принц. Его отец Генрих Болингброк был старшим сыном Джона Гонта, герцога Ланкастерского, четвертого сына знаменитого английского короля Эдуарда III, начавшего Столетнюю войну. Сын четвертого сына короля – конечно же королевский внук, принц, но у него практически нет шансов на корону. Мать – Мария де Боэн из рода графов Херефорда, Эссекса и Нертгэмптона – родила своего первенца, будущего короля Генриха V, когда ей было семнадцать лет. В двадцать четыре года она скончалась при очередных родах, имея уже шестерых детей. Так что воспоминания о матери у него были смутными. О его детстве и образовании мы практически ничего не знаем – по-видимому, он жил так же, как все юноши его круга: охота, военное искусство, парады, рыцарские турниры заполняли все его время. Поворотным в его судьбе стал 1399 год, когда его отец стал английским королем Генрихом IV.

Шекспир молчит о том, что Генрих IV взошел на престол в результате государственного переворота. Двор и парламент провозгласили его королем Англии взамен свергнутого и насильственно доведенного до отречения Ричарда II. Вскоре Ричард, нелюбимый, непопулярный (при нем были неудачи в войне с Францией, и он прекратил ее), был убит. Итак, страной начал управлять Генрих IV Болингброк из дома Ланкастеров, а его сын становится наследником престола.

Напомню, что Ланкастеры (их эмблемой была Алая Роза) являлись потомками четвертого сына знаменитого короля Эдуарда III. Они-то и узурпировали власть в результате переворота, ущемив права потомков третьего сына Эдуарда III – Лайонелла и его сыновей. Конечно, в глазах большей части общества Ланкастеры и вместе с ними Генрих V – узурпаторы. Мне кажется, в его жизни это обстоятельство имело огромное значение, он все время жил с ощущением страха, наконец, просто не был уверен в своем будущем.

Что нужно тем, кто не очень уверен в своей власти? Маленькая победоносная война. Таков закон истории человечества, он верен и сегодня. И потому перед битвой при Азенкуре Генрих произнес воодушевляющую речь, а в сражении проявил удивительную личную храбрость. Он хотел стать героем, чтобы все забыли о незаконности его прав на корону. И потому возобновляет войну, которую никто не называл тогда Столетней (кстати, она длилась больше ста лет). Возобновляет, чтобы упрочить династию, доказать собственную легитимность и, конечно, присоединить новые территории. Заметим, что ему всего двадцать пять лет. Он, кажется, знает способ, как добиться желаемого. «Я обещаю вам поместья», – посулил он англичанам и в том был для них интерес – экономический и политический. И он выполнил свое обещание. После победы при Азенкуре Нормандия была оккупирована англичанами на двадцать пять лет.

Среди монархов он, пожалуй, первый, кто нарушил рыцарские правила. Надо вспомнить, что это была переходная эпоха, приближалось Новое время. Рыцарство тогда было не в большой чести, хотя во Франции в середине XIV века правил Иоанн II Добрый, который создал рыцарский Орден Звезды и верил, что спасет страну только рыцарство. В Англии тоже верили в идеалы Круглого стола и короля Артура. А Генрих совершил невиданный поступок. Какой же?

Во время сражения при Азенкуре, как пишут очевидцы, случилась вылазка французских разбойников. Они напали на английский обоз и ограбили его. Это осложнило ход битвы, и Генрих был вынужден принять опасное решение: убить пленных и сдавшихся французских рыцарей. Чтобы представить себе, насколько чудовищным был этот поступок, скажу, что у рыцаря даже не отбирали оружие, если он поднимал руку и говорил, что сдается. Рыцарского слова было достаточно.

Что же это были за разбойники? В «Хронике первых четырех Валуа» (анонимная французская хроника, написанная, видимо, горожанином) нахожу потрясающие подробности: «разбойники» ограбили обоз, залезли на колокольню, стали бить в набат и распевать «Тебя, Господи, хвалим». Но главное – они кричали во все горло, что английский король убит, а это уже чистая, как мы сегодня сказали бы, дезинформация. Из источника становится понятно, эти так называемые разбойники и грабители были, по сути, французскими партизанами. Французы воодушевились, момент был переломным. Тогда-то он и отдал этот страшный, нерыцарский приказ. В результате была завоевана победа при Азенкуре. Генрих V – победитель, захватил северную Францию, взял Париж и объявил себя наследником французской короны. И не просто объявил, а добился в 1420 году подписания договора в городе Труа. Для Франции это был тяжелейший договор, согласно которому и происходило объединение корон.

Во Франции правит Карл VI – душевнобольной человек, он старше Генриха на 20 лет. Средняя продолжительность жизни в Средние века была не так велика, всего около 40 лет, и было совершенно ясно, что после скорой смерти Карла Генрих V станет королем и Англии, и Франции. Имея в виду эти приятные перспективы, он женится на дочери Карла VI – прекрасной Екатерине. Шекспир вдохновенно рассказывает нам историю их любви, их романтических взаимоотношений. Это не более чем художественный вымысел. Все началось с обычного сватовства, а закончилось королевской свадьбой. Но он женится на красивейшей принцессе! В те времена в Европе точно знали, при каком дворе находилась первая красавица. В тот момент это была Екатерина.

Брак состоялся, пошли дети, а с ними – и многие несчастья английского двора. Екатерина была психически здорова, а вот ее детей, внуков душевнобольного Карла, поражали душевные болезни. Это обстоятельство тяжело сказалось во второй половине XV века во время войны Роз, потому что последний Ланкастер, Генрих VI, сын Генриха и Екатерины, был как раз душевнобольным.

Казалось бы, Генрих V – счастливый завоеватель. Но в жизни, как видим, все сложнее. Не так просто сдавалась Франция. Даже самые маленькие крепости оказывали сильное сопротивление. Французы говорили, что не хотят (хроники так и пишут: «не хотим») становиться англичанами. Почему? Но ведь и по сей день этническая самоидентичность – животрепещущий вопрос. А тут она только возникала, только-только появлялось чувство единой общности, и принадлежность к ней была очень важна, являлась гарантом безопасности. Англичане – отдельно, французы – отдельно, а когда-то их королевские дворы были очень сильно переплетены.

Генрих выходит из себя из-за того, что французы сопротивляются, он окончательно теряет рыцарский облик. Маленький городишко Мой не сдается, стоит насмерть. Комендант там – гасконец-рыцарь. Гасконцев и французы-то не жаловали, тем более англичане: безобразники, хулиганы, говорили про них. Генрих, уже официальный наследник французской короны, привез к стенам городка безумного Карла VI, и тот просил защитников города подчиниться их законному правителю, его «возлюбленному сыну» (по договору в Труа, Генрих именовался сыном Карла). А гасконец не сдается. Когда все-таки пала эта крепость, Генрих приказал заковать коменданта в железную клетку (это рыцаря-то!) и возить для назидания по городам северной Франции.

Въезд Генриха V в Париж. Миниатюра. 1421 г.

Таким образом, идеализация Генриха – это работа потомков, в реальной жизни все смешано – светлое и темное, доброе и злое, героизм и жестокость, любовь и коварство.

Не для того чтобы оправдывать Генриха, а правды ради скажу, что в реальной жизни нарушения рыцарских установлений начались давно. Времена Роланда прошли. Рыцарские идеалы переживают кризис, но они тем не менее никем не отменены, и потому для недругов и недоброжелателей английского короля история с комендантом-гасконцем – прекрасный повод бросить в него камень, осудить, создать враждебное общественное мнение.

При французском дворе говорили о жестокости англичан, о том, что их правители чуть ли не монстры. Это звучит даже в официальной французской хронике. Конечно же мнение предвзятое, но распространенное. «Никогда не будем отдавать наших принцесс замуж в Англию», – так говорили французы и до Генриха V. При нем эти настроения вспыхивают с новой силой – англичане «жестоки, как звери». А в самом конце Столетней войны появляется такая молва: англичане – не люди, под одеждой они прячут хвосты. Об этом пишет хронист Жуанвиль.

И все-таки поначалу Генрих чувствовал себя окрыленным. Ведь совсем скоро умрет безумец Карл VI, и он объединит две короны. Почти трехсотлетний спор – будут эти земли вместе или нет – почти окончен. Теперь, и Генрих в этом уверен, это вопрос самого ближайшего времени. И он совершил этот подвиг во имя родины.

А что же родина? В Англии зреет почва для будущей войны Роз, которая разразится в 1455 году и продлится 30 лет до 1485 года. Это была война кланов английской знати – Йорков и Ланкастеров. Но откуда взялись недовольные? Победитель щедро раздает земли, пришел желанный реванш – Франция покорена, скоро она станет частью Англии. Не об этом ли мечтали их предки?

И действительно поначалу страна ликовала: повсюду проходят пышные шествия, молебны. Но потом наступают будни. Покорение Севера идет очень тяжело, Франция яростно сопротивляется. Что и говорить – будни всегда разочаровывают. Например, монастырь Мон Сен-Мишель, расположенный у самых берегов Нормандии, не сдавался 25 лет. Небольшой гарнизон, всего несколько десятков человек, зная, что Нормандия оккупирована, жил и сопротивлялся, не признавая договор в Труа, отказываясь присягать королю Генриху и после смерти Карла VI. Таких случаев было немало, и это мучило Генриха V. Огромная часть Франции была не в его руках. На Юго-Западе засел сын безумного Карла VI, будущий дофин Жанны д’Арк и победитель в Столетней войне. Этот человек войдет в историю как Карл VII Победитель.

Договором в Труа он был обойден, его права забыты. При дворах пустили слух, что он не родной сын безумца, что его мать Изабелла Баварская была беспутной женщиной. Он выглядел жалким и никогда не надеялся стать королем. А потом случилось непредвиденное – умер молодой Генрих V. Внезапно, вдруг. Это случилось в 1422 году.

Как такое могло произойти? Войско осаждало очередную крепость, двигаясь к юго-западу. Стояла дикая жара, характерная для южной Франции, начались желудочные заболевания. Предположительно, он умер от какой-то эпидемии. Эпидемии в войсках были частым явлением в те времена. Но с таким же успехом он мог быть и отравлен. Только кто, какие силы – Франции или Англии – привели в движение адскую машину? Вопрос остается без ответа.

Весть о его смерти прогремела подобно разорвавшейся бомбе. Никто – ни друзья ни враги не ждали ее. С его уходом развалился договор в Труа, подразумевавший, что со смертью безумного короля Франции молодой и сильный Генрих V, женатый на французской принцессе, красавице Екатерине, продолжит управление объединенным королевством. И вдруг ни того, ни другого не стало. И вот тут оживился дофин. Надо было быстро решать вопрос с престолом. Ланкастеры хотят сохранить власть всеми силами и какое-то время ее удерживают. У Генриха остался малолетний сын. Его короновали, но это означало отсутствие какой бы то ни было власти. В младенческие годы Генрих VI не знал, чем правит, а когда вырос – это была уже трагедия, он то пребывал в сознании, то полностью его терял, пока не был убит в Тауэре. Таково было потомство Генриха V и красавицы Екатерины.

Имя Генриха поднимают на щит, потому что XV век – это исток национального самоопределения и для французов, и для англичан, и для немцев. Это столетие показательно, не зря оно считается рубежом Средневековья и начала Нового времени. Такой король, как Генрих V, в своих целеполаганиях, устремлениях, в своем поведении уже отчасти человек новой эпохи, ибо он попирает рыцарские идеалы и совершенно не мучается по этому поводу. Шекспир рисует его рыцарем, но он и жестокий завоеватель. Если в первой половине Столетней войны Эдуард III и его сын Эдуард Черный принц действовали по-средневековому, устраивая грабительские рейды по захваченной территории, то Генрих V отнесся к завоеванию Франции по-другому. Он начал методично захватывать крепости и гарнизоны. Французские современные авторы пишут, что это была попытка систематической оккупации Франции, которая вызвала в ответ общенародное сопротивление, окрашенное в национальные тона. В каком-то смысле, точнее – в идеологическом, Генрих V породил Жанну д’Арк. Тактика реального превращения Франции в территориальное образование при английской, формально англо-французской короне, вызывает сопротивление потому, что в это время в Европе складываются нации, оформляется национальная идея. Английский язык наконец становится главным в Англии. Здесь говорили по-французски со времен норманнского завоевания XI века, когда французский герцог Вильгельм покорил разрозненные англосаксонские королевства и объединил их.

Генрих V живет совсем в другое время. Французы не хотят покоряться Англии и стойко сопротивляются. Через 7 лет после смерти Генриха V появится Жанна д’Арк.

А дофину Карлу, будущему Карлу VII, даже во сне не может присниться, что он будет коронован в Реймсе по воле крестьянской девушки Жанны д’Арк, что она будет стоять рядом в своих белых доспехах, держать белое знамя, олицетворяя собой образ Франции.

В возрасте 32 лет (в 1453 году) Генрих VI психически заболел и пробыл в состоянии полного безумия долгих 16 месяцев. В стране случился политический хаос и началась открытая гражданская война. Эту войну и завершит приход к власти Генриха Тюдора.

Очень важно вглядеться в его происхождение, чтобы понять, почему не оказались у власти ни Ланкастеры, ни Йорки. Итак, бабушка Генриха – Екатерина Валуа, французская принцесса, ставшая английской королевой по воле Генриха V Ланкастера в ходе Столетней войны, по договору 1420 года. Нет французского историка, который упомянул бы этот договор без слова «позорный». «Позорный договор в Труа»… Его подписал с французской стороны безумный король Карл VI. Он признал, что английский король Генрих V берет в жены его дочь и становится его наследником. В положенные сроки 18-летняя Екатерина родила мальчика, оказавшегося таким же безумным, как ее отец. В 9 месяцев злосчастный Генрих VI стал английским королем. Потом его короновали французской короной, свергали с английского престола, снова короновали… Самый злосчастный из западноевропейских королей своей эпохи, он умер в заточении, в Тауэре.

Екатерина Валуа в 20 лет уже овдовела, но осталась в Англии. Она вышла замуж за некоего Оуэна Тюдора. Возможно, даже не дворянин из провинциального Уэльса, не особенно важный придворный, он был зато очень красив. От этого странного брака родился отец Генриха VII – Эдмунд Тюдор, получивший со временем титул графа Ричмонда.

Мать будущего короля – Маргарита Бофор, внучка внебрачного, позже узаконенного сына знаменитого политического деятеля Джона Гонта – герцога Ланкастерского, сына великого короля Эдуарда III. Невероятно энергичный Джон Ланкастерский очень хотел быть королем и, в общем-то, реально правил при слабом и непопулярном английском короле Ричарде II.

Отец Генриха умер до его рождения: пал жертвой то ли чумы, то ли междоусобицы. Вдова, Маргарита Бофор, еще несколько раз выходила замуж.

Мальчика воспитал дядя по отцу – Джаспер Тюдор. У него не было своих детей, он очень любил племянника – и вел его к престолу. Его усилия были вознаграждены: во время коронации Генриха VII именно дядя Джаспер держал корону, на которую сам, кстати, никогда не претендовал.

А ведь сначала казалось, что шансы Генриха стать королем близки к нулю. Законность брака между его дедом Оуэном Тюдором и бабушкой, вдовой Генриха V, была сомнительна. То ли они вообще его юридически не оформили, то ли сделали это позже.

Да и вокруг происхождения Оуэна Тюдора ходили всевозможные слухи – вплоть до того, что он был в Уэльсе хозяином таверны. Серьезные исследователи это отвергают, но современники относились к нему с недоверием.

Генрих даже родился в Уэльсе, а это был очевидный минус в глазах придворной знати. XV век – начало так называемой «осени Средневековья», заката этой цивилизации. Но ведь именно на закате бывают пламенеющие солнечные лучи. И закат Средневековья был ярким. Династические вопросы ставились тогда особенно остро. Казалось, что человек из Уэльса не может претендовать на престол, на котором до этого была знаменитая династия Плантагенетов. Уэльс – глухая провинция, дальняя область, которую населяли этнически отличавшиеся от англичан потомки древних кельтов. Лишь в XIII веке их покорили правители Англии. Как же случилось, что он все-таки стал королем?

Незадолго до рождения Генриха Тюдоры, считавшиеся бунтовщиками, ибо в начале XV в. они поддерживали восстание под руководством Оуэна Глендоуэра против английского господства в Уэльсе, оказались приближены к королевскому двору. Теперь они выступали на стороне Ланкастеров. Генрих VI издал специальный акт, согласно которому братья Эдмунда Тюдора признавались членами королевского семейства. Что заставило короля принять такое решение? Он был не только особо расположен к Тюдорам, но и по природе своей добр. Например, в трагедии Шекспира, тщательно изучавшего характеры правителей Англии, Генрих VI стоит во время сражения, будто окаменев: ни в чем не участвует, но и не убегает. Он ненавидит кровавую гражданскую войну. Вот его мысли: «Ведут, грудь с грудью, за победу бой. Но ни один не победил, не сломлен, – так равны силы в этой злой войне».

Одинокий, окруженный врагами, в обстановке «злой войны» он приблизил к себе Тюдоров. Дядя Джаспер стал графом Пэмброком. В историографии его называют последним защитником дома Ланкастеров. Оуэн Тюдор – «старик из Уэльса», был одним из командиров армии Ланкастеров. В 1461 г. Йорки взяли его в плен в битве при Мортимер-Кросс и казнили, причем с особой жестокостью, столь характерной для гражданских войн. Его отрубленную голову нацепили на навершие распятья и выставили напоказ. Современники рассказывали, что какая-то безумная женщина расставила вокруг свечи и все время гладила седые волосы убитого.

Вскоре Генрих VI был свергнут. Недолгое благополучие Тюдоров кончилось. Теперь им надо было просто уцелеть. На английском престоле оказался Эдуард IV Йоркский. Противники Йорков спасались в эмиграции. Дядя Джаспер укрылся в Уэльсе вместе с племянником, которого воспитывал как принца. Ведь английский престол был очевидно шаток.

Помнится, когда-то в школе нам коротко объясняли, что в Войне роз Йорки и Ланкастеры истребили друг друга, поэтому к власти пришла третья сила – Тюдоры. В действительности Тюдоры – не совсем третья сила. Их внутренний счет к Йоркам постоянно нарастал.

Прошли годы. Генрих VII получил воспитание в Уэльсе, в непохожем на английский кельтском мире. Ему было около 16 лет, когда они с дядей отправились во Францию и по пути попали в Бретань. В этой обособленной области на северо-западе Франции тоже проживало кельтское население: в эпоху Великого переселения народов[38] кельты бежали сюда от англосаксов с Британских островов. Бретонцев во Франции презирали так же, как уэльсцев в Англии.

Герцог Бретонский считался вассалом французского короля, но практически ему не очень подчинялся. В Бретани, бывшей вечным объектом распрей между Англией и Францией, соперничали две партии – Монфоры и Блуа. Одни выступали за англичан, другие – за французов. Герцог Бретонский Франциск II вел себя очень хитро. Англичанам он сообщал, что у него находятся узники Тюдоры. А королю Франции Людовику XI писал, что у него попросили убежища эмигранты. И на самом деле их содержали в очень приличных условиях. Герцог еще не решил, на чьей стороне играть. У него была главная задача – сохранить фактическую независимость герцогства.

Французский король Людовик XI славился прежде всего своей скупостью. Поэтому когда Джаспер попытался снарядить поход в Англию против Эдуарда IV Йоркского, Людовик пообещал на экспедицию некую сумму, но дал значительно меньше, и денег не хватило.

В 1470 г. на английский престол вернулся безумный Генрих VI. И Джаспера с племянником вновь пригласили ко двору. Будущий Генрих VII умел произвести приятное впечатление: он был хорош собой и отличался прекрасными манерами. По легенде, увидев его, Генрих VI сказал: «Вот кому надо поклониться, вот кто будет править Англией!»

Безумный король вновь недолго оставался на троне. После его смещения в 1475 г. Генрих VII опять оказался в Бретани. Враги пытались убедить герцога Бретонского выдать беглецов, но тот ссылался на отдаленные родственные связи и отказывался.

Тем временем в Англии установилось относительно спокойное правление Эдуарда IV. Но у него был брат – герцог Глостер, будущий Ричард III Йоркский. Он был одержим идеей власти. Тяжело больной Эдуард IV умер. Он оставил двух сыновей, старший из которых должен был унаследовать корону. Ричард III отправил обоих племянников в Тауэр. И там они таинственно скончались. Сам Ричард это отрицал, уверяя, что юношей убили позже, уже при Тюдоре.

Когда в 1483 г. на престол взошел узурпатор Ричард III, Генриху Тюдору было 27 лет. Он провел в изгнании более 15 лет. Он очень боялся за свою жизнь. Ему пришлось бежать из Бретани в центральную Францию, пробираясь лесами, в одежде конюха, с одним слугой. Так он добрался до Анжу. Там его встретил дядя Джаспер с группой английских эмигрантов.

Генриху Тюдору оказали во Франции королевский прием. Но это была не удивительная случайность, а трезвый расчет. Страной правил сын Людовика XI Карл VIII, по прозвищу Любезный. Он дал Тюдорам большую безвозмездную ссуду, то есть попросту подарил деньги. Потому что он тоже боялся Ричарда Йорка.

Страшнее всего было, что Ричард III поднимет вопрос о не завершенной еще Столетней войне. Мирного договора не было. Город Кале – ворота Франции – находился под властью англичан.

С почетом встретив Генриха Тюдора в графстве Анжу, Карл VIII прогулялся вместе с ним вдоль Луары (уже огромная честь!), а затем торжественно вывез его в Париж. Это произошло 4 февраля 1485 г. До падения Ричарда III оставалось шесть месяцев.

Французской монархии было выгодно поддержать вечного странника Генриха Тюдора в противовес харизматичному, энергичному, решительному Ричарду Йорку. Тюдоры стали очень ценной монетой в европейской династической игре.

В августе 1485 г. Генрих Тюдор участвовал в битве при Босворте. Он возглавил набранное на французские средства войско, в составе которого было немало английских эмигрантов.

Противник – Ричард III – не пользовался широкой народной поддержкой. Ему так и не простили загадочную гибель его юных племянников. Будучи у власти, он стал известен страшной подозрительностью, мстительностью и жестокостью. Тех, кого подозревали в заговоре, немедленно казнили прямо во дворе королевского дворца. Идея незаконности власти Ричарда была для армии мощным политическим стимулом. Генрих Тюдор, с его мучительной жизнью скитальца, выглядел значительно привлекательнее.

В записях современников сохранились колоритные детали этого сражения. Ричард III, дурно проведя ночь и очень рано проснувшись, вышел на поле боя в короне, надетой поверх шлема. Так никто никогда не делал. Но Ричард заявил, что считает свою корону законной и не снимет ее, пока не докажет ее законность в бою. И он действительно отважно сражался впереди войск.

Генрих Тюдор наверняка погиб бы в этой битве, если бы очередной муж его матери Маргариты Бофор – лорд Стэнли – известный и популярный военачальник, выступивший сначала на стороне Йорков, не развернул свои войска.

Ричард III был убит. Корона, измятая и даже частично разрубленная, найдена в кустах. И надета на голову Генриха Тюдора прямо здесь, на поле боя.

Став английским королем, Генрих VII понимал, что его будут всегда считать узурпатором. Поэтому он во многом посвятил свою деятельность восстановлению собственной родословной.

Придворный историк Полидор Вергилий бесконечно писал о его происхождении.

Впрочем, в долгом правлении Генриха VII было немало положительного. Сразу же после победы при Босворте он женился на Елизавете Йоркской – дочери покойного короля Эдуарда IV и племяннице Ричарда III. Так были соединены род Ланкастеров и род Йорков.

Все, кто поддерживал будущего короля в эмиграции, в первую очередь дядя Джаспер, были обласканы. Генрих умел быть щедрым, тем более на французские деньги.

Опыт общения Генриха Тюдора с уэльским, бретонским, французским дворянством оказался полезен: несколько ослабела традиционная замкнутость английского двора, ушла в прошлое его подчеркнутая отделенность от континентальных традиций. При дворе появилось больше уэльсцев, бретонцев и французов.

Генрих VII мало воевал. После двух огромных войн – Столетней и длившейся 30 лет гражданской – это было счастьем. Многие любили короля уже за сам этот факт.

Он удачно выдал замуж свою дочь Маргариту за короля Шотландии, что способствовало миру на севере. Сына Артура, старшего брата будущего Генриха VIII, король женил на Екатерине Арагонской. Это означало надежду на дружбу с Испанией.

Всегда помня о Войне роз, Генрих ограничил права баронов на «огромные свиты» – так условно назывались воинственные вооруженные отряды, которые в любую минуту могли породить новую гражданскую войну. Такими ограничениями многие, конечно, были недовольны. Но Генрих пошел на этот риск.

Наконец, он привел в Англию немало образованных людей, в числе которых был не только придворный историк Полидор Вергилий, но и великий мыслитель Эразм Роттердамский.

Король поощрил знаменитого мореплавателя Джона Кабота, который в 1497 г. отправился к берегам Северной Америки и много сделал для освоения северной части нового континента.

Понятно, что все эти шаги к миру и просвещению не были исключительной личной заслугой Генриха VII. В эти годы передовые страны Западной Европы стремительно двигались от Средневековья к раннему Новому времени. Бесконечный дележ земель внутри региона сменяется расширением границ мира. Начиналось то, что позже назвали колонизацией. Предстоял раздел целых континентов.

В двери стучалась эпоха Возрождения. Возрастала значимость просвещения, которое средневековые рыцари нисколько не ценили. Второй сын Генриха VII, будущий Генрих VIII, в юности считался королем гуманистов. Правда, потом он изменился до неузнаваемости.

И все-таки период относительного умиротворения был. И он стал возможен благодаря Генриху Тюдору, человеку с необычным происхождением и сложной судьбой.

И портрет другой – словесный, составленный его старым другом и великим человеком Эразмом Роттердамским. Эразм Роттердамский в письме к другому великому гуманисту, Ульриху фон Гуттену, описал, каков Мор. Этот текст, щемящий, трогательный, совсем не похожий на парадный портрет, более точно схватывает суть личности Мора. Приведем несколько фраз оттуда: «Кожа на лице у него белая с нежно-розоватым оттенком, волосы черные, переходящие в шатеновые, борода редкая. Глаза синевато-серые с пятнышками. Такие глаза указывают обыкновенно на выдающийся ум и считаются у англичан особенно красивыми. Его лицо часто озаряется улыбкой, и вообще оно служит верным зеркалом его внутренних качеств, его веселого и любезного нрава. Действительно, Мор скорее веселый человек, чем серьезный, степенно важный муж». А вот слова другого его современника – Роберта Уиттингтона: «Мор – человек ангельского ума… Ангельского ума и редкостной учености. Ибо где еще найдется человек такого благородства, скромности, любезности. И если ко времени – предающийся удивительной веселости и потехе, в иное же время – грустной серьезности, человек для всех времен». Эта характеристика дала основание английскому драматургу XX века Роберту Болту назвать свою пьесу о Томасе Море «Человек на все времена».

Томас Мор в свою эпоху, эпоху странную, бурную, переходную, был образцом и примером порядочности и нравственности не только для мыслящих людей – это бы еще ладно – но и для простолюдинов. Когда в Лондоне случился бунт из-за очередных королевских поборов, он в составе депутации уважаемых горожан ходатайствует перед королем о замирении. Быть справедливым в жесточайшую эпоху, находясь на высочайших государственных должностях, – это ли не жизненный подвиг!

Прожил он не так уж долго – 57 лет, а успел очень много. Отец его – лондонский юрист, королевский судья, получивший дворянство. Семья жила хотя и небогато, но прилично и очень достойно. Отец отдал его в грамматическую школу при госпитале Святого Антония. Там все обучение шло на латыни, и потому ею он владел как родным языком. Подростком, как и положено дворянину, он начал служить. Его определили в Ламбетский дворец к архиепископу Кентерберийскому. Архиепископ заметил юного пажа и принял участие в его судьбе, определив в Оксфордский университет. И не ошибся.

Мор рано лишился матери. Отец его был человеком авторитетным и, видимо, с довольно жесткой волей. Исполняя желание родителя, юноша окончил специальные адвокатские школы и в 1494 году стал юристом. Он сразу стал зарабатывать очень хорошие деньги. За дела бедняков Мор брался бесплатно, а вот богачи должны были ему платить. Кроме того, он получал хорошее жалованье.

Обладая редким красноречием, Мор побеждал в состязаниях, которые уже тогда устраивались в лондонском суде. В результате к нему пришла популярность. В 1504 году он избран членом Палаты общин и вскоре принял участие в решении важного государственного вопроса. Генрих VII затребовал от парламента санкции на увеличение собственных расходов, ссылаясь при этом на крупные траты в связи со смертью своего старшего сына, случившейся два года назад, и недавней свадьбой дочери. Теперь же он ждал, что эти суммы будут ему возмещены. Мор проявил себя человеком государственного ума – его выступления побудили членов парламента дружно отказать королю в его требованиях. Современник писал: «Какой-то безбородый мальчишка расстроил весь замысел короля».

Такой поступок не мог пройти незамеченным. Из-за опасности попасть под репрессии Мор ушел в тень. Но в тени пробыл недолго. Грамотные, образованные люди тогда ценились. В них нуждалась не только рождающаяся и становящаяся на ноги буржуазия. Тирану на троне тоже нужны были умные советники. В итоге в 1510 году Мор становится помощником шерифа в Лондоне. Он пользуется любовью и уважением горожан. В 1515 году в составе королевского посольства он отправляется во Фландрию, где проявляет себя как тонкий дипломат – очень хорошо, умно и миролюбиво улаживает торговые конфликты с Фландрией, а они связаны с вопросом о шерсти – для Англии самый острый вопрос в то время. В 1518 году он удостаивается чести докладывать королю о прошениях, поступивших на высочайшее имя. Великое дело – доступ в королевскую приемную. Мор не просто докладывает, он трактует и расставляет акценты. И король Генрих VIII это дозволяет.

Давайте чуть отступим от темы и зададимся вопросом: что связало гуманиста с тираном на троне? Генрих VIII, который считается первым английским монархом абсолютистского типа, рубил головы направо и налево. Его власть становилась со временем все более страшной.

В 1509 году Генриху VIII, только что вступившему на престол, было всего 18 лет. Тогда появились надежды у мыслящей, думающей, гуманистически настроенной части общества на то, что он не повторит ошибок своего отца, Генриха VII, что Звездная палата по расследованию измен будет упразднена и кровь подданных более не прольется. И Мор написал оду на коронацию Генриха VIII и его жены королевы Екатерины Арагонской. Там есть такие строчки: «День этот – рабства конец, этот день – начало свободы, рады законы теперь силу свою обрести». Мору 31 год. Он несколько наивен, но не настолько, чтобы во все это категорически верить. По-видимому, в духе античной традиции он вложил в оду программу действий для короля. Вот, дескать, юноша, как надо править!

А затем между ними возникло что-то похожее на симпатию. Король повышает его в должностях, поручает ответственные задания. И вдруг в 1523 году, когда Мор уже был спикером Палаты общин, король ему предлагает – прямо как в XX веке! – «А не поехать ли тебе, друг мой Томас, послом в Испанию?». Отправить из Лондона в Мадрид – это уже признак начавшегося охлаждения. Когда же исчезли дружеские чувства? По свидетельству зятя Томаса Мора Ропера, Генрих иногда наезжал в Челси в дом тестя. Тогда это была деревня на Темзе за Лондоном. Король не однажды там обедал, а потом гулял по саду, как пишет Ропер, «обняв Мора за шею». Может быть, Мор впал в обольщение? Нет. Он сам сказал Роперу: «Я ведь понимаю, при всех этих объятьях, если что, он эту самую голову с шеи снесет…» Он словно предвидел свой конец и все-таки продолжал служить королю. В 1529 году Мор стал лордом-канцлером. Выслушав известие о своем назначении, он сказал ответную речь. В ней есть такие слова: «Если бы не милость короля, я считал бы свое место столь же приятным, сколь Дамоклу был приятен меч, висевший над его головой». Напомню, что Дамокл жил в V–IV веках до н. э. и был любимцем сиракузского тирана Дионисия Старшего. Завидуя правителю, он как-то воскликнул: «Как же тебе хорошо, как же замечательно, что ты первый». И тогда тиран устроил такую шутку: на один день уступил своему любимцу все – трон, дворец, власть. И Дамокл уже готов был наслаждаться всеми полученными дарами, когда вдруг поднял случайно глаза и увидел, что над его головой висит обоюдоострый меч, подвешенный на конском волосе. Как всегда, античный анекдот образен, метафоричен. И Дамокл резко расхотел властвовать. Он поблагодарил Дионисия за урок и перестал ему завидовать.

Мор дал понять в своем ответном слове, что осознает ту страшную опасность, с которой сопряжена его новая должность. Он все еще надеялся воспитать Генриха VIII? И почему вообще надеялся? Наивность была тогда одной из норм гуманистического мышления. Генрих VIII получил хорошее образование. А гуманистам-интеллектуалам тогда казалось, что образованный человек не может быть безнравствен. Сегодня мы хорошо знаем, что они ошибались.

Лорд-канцлер – это второй человек в стране после короля, хранитель большой государственной печати, принимающий участие в обсуждении всех важных вопросов. К этому времени Мор пользовался огромным моральным авторитетом не только в Англии, но и в Европе – его знали самые знаменитые и мыслящие люди в Голландии, Германии, Италии, его имя было известно при королевских дворах. И Генрих решил, что такой человек должен быть при нем. И наверное, он рассчитывал превратить Томаса Мора в свое покорное орудие. А вот это оказалось невозможно, что скоро и выяснилось.

Карта страны Утопия Томаса Мора

Напомню, что за два года до назначения Мора канцлером Генрих начал бракоразводный процесс. Это оказалось делом невероятно трудным. Брак с королевой Екатериной Арагонской был законнейший, освященный католической церковью, в нем были рождены дети. И папа уперся. Король обратился к ученым лучших английских университетов и посулил им большие деньги, чтобы они научно обосновали его право на развод.

Генрих обратился за помощью и к своему канцлеру, но тот заключения не дал. Свою семью Томас Мор обожал. Его жена, которую он очень любил, умерла молодой. Второй раз он женился на женщине, как пишут современники, немолодой и некрасивой. По его же словам, она была молода, красива и прекрасна. Он дал ей почувствовать себя такой. В доме царили лад и покой. Старшая дочь Маргарита хорошо понимала своего отца и разделяла его взгляды. Она едва не умерла от страданий в день его казни. И чтобы такой человек одобрил деяния Генриха VIII? Это было невозможно.

Но что же еще натворил Генрих? Прежде всего напомню, что это было время так называемых огораживаний, массового сгона крестьян с земли. И у Мора в «Утопии» об этом написано так: «Говорят, наши мирные овечки стали такими хищными, что пожирают людей». Многие крестьяне оказались оторванными от земли. Они становились бродягами, разбойниками, ворами, попрошайками. При Генрихе VIII было повешено 72 тысячи человек. Какое кровавое, страшное время! И на этом фоне – светлая фигура Томаса Мора. Неужели он мог поддержать человека, начавшего эти казни?

Генрих VIII обладал чувством вседозволенности. Раз папа уперся и не благословляет развод – упраздним папу. Так родился знаменитый акт о супрематии – упразднении духовной власти папства над Англией и превращении короля в верховного руководителя церкви. Так родилась англиканская церковь.

Конечно, многие были недовольны папской властью. Гуманисты нередко критиковали духовенство, однако они не видели смысла поддерживать Лютера, Кальвина – новых фанатиков, непримиримых, жестоких и узколобых. Мор не был религиозным фанатиком, но мысль о том, что, единожды присягнув католической церкви, изменить ей, была для него невозможна. Это первое. И второе: новое устройство церкви неминуемо привело бы к конфискации монастырских земель и, значит, к увеличению числа попрошаек. В этой обстановке он выражает несогласие с Генрихом VIII. А королю его поддержка была очень нужна. И хотя Мор остается лордом-канцлером почти три года, всем ясно: он обречен. Он сам уходит в отставку 15 мая 1532 года, когда английское духовенство присягнуло королю как главе церкви.

Мор уехал в Челси. На коронацию новой супруги Генриха Анны Болейн он демонстративно не явился. Он знал, что это будет расценено королем как вызов, но не мог поступить иначе. Появись он на церемонии, ему пришлось бы присягнуть новому акту о престолонаследии. А это было для него неприемлемо. «Сражение выиграно», – скажет он. С самим собой. И дело не в том, кто будет на престоле. Нельзя менять убеждения по приказу короля.

Его без суда заключили в Тауэр, где он просидел 15 месяцев. За это время он закончил «Трактат о страстях», о страстях Христовых, сочинил «Диалог об утешении среди невзгод». Он писал углем, письменные принадлежности у него отобрали. Его вдохновлял на творчество пример Боэция. Когда Боэций, мыслитель и ученый рубежа V–VI веков, заключенный королем Теодорихом в темницу, ждал исполнения смертного приговора, он написал потрясающее произведение – «Утешение философией». И Мор, скорее всего, решил последовать его примеру.

Потом был формальный суд, протоколы зафиксировали: на первом допросе Мор «злонамеренно и преступно молчал». Его обвинили в государственной измене. Разве тот, кто отказался присягнуть актам, менявшим вековые традиции, – изменник? На казнь его вели через Лондон, через Сити, так велел король. Было много народа, и воздух буквально сотрясался от громких рыданий. Генрих в ожидании исполнения приговора завтракал вместе с Анной Болейн. Наконец к нему пришел гонец и сообщил: «Томас Мор казнен». Генрих вскочил из-за стола – он очень любил поесть, ел много и долго, – оторвался от своего любимого занятия и сказал раздраженно Анне: «Это все из-за тебя». Может быть, с этого момента начались ее несчастья?

Спустя 400 лет, в 1935 году, Томас Мор был объявлен католической церковью святым.

Годы жизни Генриха VIII – 1491–1547. Королем он стал в 1509 г. На Руси в это время был на подступах свой образцовый тиран – Иван IV, прозванный впоследствии Грозным. Он вступил на престал царем всея Руси в год смерти Генриха VIII. Сходство этих персонажей ошеломляет. Вероятно, в них воплотились некоторые важные черты эпохи и той системы абсолютизма, которая утверждалась тогда в Европе, как казалось современникам – навсегда. На самом деле не за горами были великие революционные потрясения.

О Генрихе VIII написано очень много. Чрезвычайно интересна книга К. Дэниела «Англия. История страны» (перевод на русский язык издан в Санкт-Петербурге в 2007 г.). Это краткая история, основанная на множестве источников и написанная очень живо. Более подробная «История Великобритании», под редакцией К. Моргана, опубликована в Москве в 2008 г. Есть книга английского автора К. Линдсей «Разведенные, обезглавленные, уцелевшие жены Генриха VIII» (Москва, 1996). Из отечественных работ можно порекомендовать научную статью Ю. Е. Ивонина «Генрих VIII Тюдор» (журнал «Вопросы истории», 2008).

Происхождение Генриха VIII было безупречно: он сын короля Генриха VII – основателя династии Тюдоров, который был коронован условно, предварительно в 1485 г., прямо на поле сражения при Босворте, когда боролся против Ричарда III Йоркского. Ричард в этой битве надел корону на голову, но ему разрубили череп – и корона отлетела в кусты. И тогда сторонники дальнего королевского родственника Генриха Тюдора решились его короновать. Этот момент считается окончанием многолетней кровавой войны Алой и Белой розы, в ходе которой Ланкастеры и Йорки фактически истребили друг друга.

Генрих Тюдор, долго живший в эмиграции, был связан династическими узами с родом Ланкастеров. Его мать была правнучкой Джона Гонта, герцога Ланкастерского, всесильного правителя Англии при бессильном Ричарде II. По отцовской линии были довольно незначительные уэльские феодалы. Но существовало еще родство с домом Плантагенетов по линии одного из незаконнорожденных детей Эдуарда III. В общем, претензии Генриха Тюдора на трон нельзя назвать вполне основательными, но лучшего претендента в тот момент не нашлось.

Матерью Генриха VIII была Елизавета Йоркская, состоявшая также в родстве с Плантагенетами. Она происходила от сына Эдуарда III Эдмунда. Словом, в Генрихе соединились остатки аристократических родов, ввергших Англию в тяжелейшую гражданскую войну.

Детство Генриха VIII было в целом благополучным. Он жил в Англии, при дворе отца. Очень значительной фигурой была бабушка – Маргарита Бофорт, графиня Ричмондская. Умная, образованная, набожная, она существенно влияла на будущего короля, когда он был ребенком. Бабушка следила, чтобы он знал псалмы и вообще думал о вере. Однажды он по ее заданию написал сочинение о святости брака. Какая мрачная ирония истории!

Генрих получил хорошее образование. В это время в Англию пришел дух Возрождения, и это влияло на обучение детей аристократии. Принц хорошо говорил на латыни, свободно – по-французски, знал испанский и итальянский, играл на лютне[42], сочинял песни.

Ему приписывают слова: «Празднества в хорошей компании я люблю и буду любить до самой смерти». Так оно и было, он всегда охотно участвовал в придворных праздниках. Дальше там поется: «Ворчите те, кто завидует, но не смейте отрицать; да будет Господь милостив, так я и буду жить; для моих развлечений – охота, песни и танцы; лежит мое сердце к каждой доброй забаве для моего утешения: кто мне может не позволить?» Это было написано по-французски – на языке изящной культуры. С конца XV века английский король уже произносил на коронации речь на английском языке, но во многих ситуациях все еще использовали французский.

Даниэль Маклиз. Первая встреча Генриха VIII с Анной Болейн. 1836 г.

Генрих VIII писал не только забавные песенки. Он создал религиозный трактат, который был замечен папой римским. Скорее всего, в работе над этим текстом королю помогал Томас Мор.

Кроме наук, искусств и пиров Генрих VIII любил стрельбу из лука и был мастером этого занятия. Став королем, он издал указ, согласно которому каждый англичанин каждую субботу один час должен был посвятить упражнениям в стрельбе из лука. Он хотел поддержать эту народную традицию, навык, который не раз оказывался полезным на полях сражений. Да, английские лучники уже вытеснялись артиллерией, но их умение все еще высоко ценилось.

Рыцарский век ушел в прошлое, но Генрих VIII продолжал любить и устраивать рыцарские турниры. Кстати, это роднило его с одним из современников – французским королем Франциском I. Именно на турнире погиб сын Франциска Генрих II Валуа.

Принц Генрих VIII Тюдор – умный и образованный юноша, поклонник искусств и любитель веселья, привлек симпатии многих, в том числе главных интеллектуалов эпохи. Но суждено ли ему было стать королем?

У Генриха был старший брат Артур, 1486 года рождения, прямой наследник престола. Поэтому Генриха, с его задатками, готовили к духовной карьере. Это казалось решением той проблемы, которая привела к гражданской войне, – слишком много мальчиков в аристократических семьях, слишком много претендентов на трон… Надо бы второго мальчика занять какой-нибудь спокойной деятельностью.

Но 2 апреля 1502 г. принц Уэльский Артур, которого незадолго до этого успели женить на Екатерине Арагонской – младшей дочери испанских правителей Фердинанда и Изабеллы, внезапно скончался. Правда, все источники отмечают, что он был слаб здоровьем. И он не пережил пышных свадебных торжеств.

После смерти брата Генрих стал принцем Уэльским, наследником престола. Он запомнился окружающим на свадьбе Артура – веселый десятилетний крепыш, который отплясывал, в том числе и с невестой брата. Екатерина Арагонская была старше Генриха на шесть лет.

В последние годы правления Генриха VII атмосфера при дворе была затхлая, а молодой красивый сын короля вызывал всеобщие симпатии. Вот каким предстал повзрослевший, едва вступивший на престол Генрих перед венецианским дипломатом Паскуалиго: «Один из самых привлекательных монархов, которого я когда-либо видел. Выше среднего роста, с короткими золотисто-каштановыми волосами. Его округлое лицо настолько прекрасно, что скорее подошло бы хорошенькой женщине. Шея – длинная и крепкая. Он великолепно владеет английским, французским, латынью, немного говорит по-итальянски. Недурно играет на лютне, на арфе, поет с листа и при этом натягивает тетиву лука с большей силой, чем кто-либо другой в Англии. Замечательно бьется на поединках».

Еще в статусе принца Генрих казался идеальным наследником престола. Его отец к концу жизни отличался безмерной скупостью, вводил все новые налоги. Томас Мор впервые ярко проявил себя как депутат Парламента от Палаты общин, резко возражавший против дополнительных пошлин, которые вводил Генрих VII.

22 апреля 1509 г. старый король скончался. Семнадцатилетний Генрих VIII взошел на престол, а уже в апреле он женился на вдове своего старшего брата Екатерине Арагонской. Ходили слухи, что такова была последняя воля его отца, ведь для английского королевского двора брак наследника с Екатериной означал союз с Испанией. Соперничество двух государств становилось все острее по мере того, как главными делались морские торговые пути. Но Генрих VIII традиционно считал противником Францию, а с Испанией стремился установить партнерские отношения. В этом смысле женитьба на вдове брата была очень важна. Велись и туманные разговоры о том, что брак Екатерины с Артуром не был реализован из-за слабого здоровья молодого мужа.

В начале правления Генрих VIII зверствовал не очень много. Правда, два фаворита отца были отданы на растерзание волкам. Но были и другие поступки. Одному из друзей молодой король сказал: «Без ученых людей мы едва ли смогли бы существовать». Это вызвало ликование среди гуманистов. Сам Томас Мор написал оду на коронацию Генриха. В ней были такие слова: «День этот – рабства конец. Этот день – начало свободы. Рады законы теперь силу свою обрести».

А ведь Томас Мор был уже зрелым тридцатилетним мужем, блестяще образованным юристом с опытом придворной службы и политической деятельности. Он входил в кружок гуманистов, который составляли самые образованные люди Англии. Так, преподаватель древнегреческого языка Уильям Гроцин был значительно старше Мора и пригласил его выступить в церкви Святого Лаврентия с лекциями о сочинении Блаженного Августина «О граде Божием». Еще один участник кружка – Томас Линакр – учился в Италии и бывал при дворе самого Лоренцо Великолепного[43], занимался медициной и в то же время готовил к изданию труды Аристотеля. Чтобы пообщаться с этими людьми, в Англию приезжал сам Эразм Роттердамский.

Дэниэл Маклиз. Кардинал Вулси перед арестом. 1850 г.

Лорд Маунтджой писал Эразму: «Я говорю, не сомневаясь, мой Эразм: когда ты услышишь, что тот, кого мы могли бы назвать нашим Октавианом, когда ты узнаешь, что он достиг отцовского трона, твоя меланхолия вмиг тебя покинет». Генрих сравнивается здесь с Октавианом Августом – принцепсом времен расцвета Римской республики. Автор письма был уверен, что молодой король жаждет не драгоценностей, а добродетели, славы и бессмертия.

Военной славы Генрих VIII действительно жаждал. В 1511 г. он вступил в Священную лигу, которую учредил воинственный папа Юлий II для борьбы с Францией. В Лигу вошли также тесть Генриха – испанский король Фердинанд Арагонский – и правители Венецианской республики. Потом состав союза много раз менялся.

В 1513 г. Генрих одержал блестящую победу в так называемой Битве шпор. Такое название возникло во второй раз в европейской истории. Впервые его использовали в 1302 г., когда состоялось сражение между восставшими фламандцами и французской армией возле города Куртре. Французы бежали, изо всех сил пришпоривая коней, а с тех, кто остался на поле сражения, сняли шпоры и сложили в алтаре собора.

Генрих VIII в глубине души наверняка мечтал о возрождении славы ранних Плантагенетов, прежде всего – Эдуарда III, который так успешно воевал с Францией в начале Столетней войны. Не давали ему покоя и утраченные английские владения на континенте. И вот, объединившись с германским императором Максимилианом I, он разбил французов под Гингейтом.

В том же году состоялась битва при Флоддене с шотландцами – давними союзниками Франции. В сражении погиб шотландский король Яков IV и была уничтожена большая часть высшей шотландской знати. Генрих VIII там лично не присутствовал, но все равно гордился одержанной победой. После этих событий популярность пришла и к Екатерине Арагонской, которая была регентом, пока ее супруг находился во Франции, и направила войска в Шотландию.

Предпринимал Генрих и дипломатические шаги, оказавшиеся в основном неудачными. В 1514 г. он, желая улучшить отношения с Францией, вынудил свою юную сестру, красавицу Марию, вступить в брак с 52-летним Людовиком XII, который для нее был стариком. Через несколько месяцев после заключения брака Людовик скончался. Мария вернулась домой и добилась, чтобы ей разрешили брак по любви со знатным англичанином.

Король же сделал еще одну дипломатическую попытку. В июне 1520 г. он организовал так называемую «встречу на Поле золотой парчи» – переговоры близ Кале с молодым французским королем Франциском I. Все проходило в обстановке невероятной роскоши и пышности. Монархи обнялись. Правда, наблюдательный венецианский посол записал: «Они всей душой ненавидят друг друга». Никаких результатов переговоры не дали.

В личной жизни Генриха тоже не все было благополучно. Несчастная Екатерина Арагонская непрерывно производила на свет детей, в основном девочек, но они или рождались мертвыми, или сразу же умирали. В 1511 г., на Новый год, родился мальчик. Его назвали Новогодний Мальчик. Вся Англия ликовала: у короля появился наследник! Но младенец умер через несколько недель. В 1513 г., после битвы при Флоддене, родился мертвый мальчик. В 1516 г. – девочка, будущая Мария Кровавая. В 1519 г. фаворитка Элизабет Блаунт родила ребенка, который получил имя Генри Фицрой, буквально – «сын короля».

Вопрос о наследнике имел для Генриха, продолжателя молодой династии, чрезвычайную важность. Поэтому он задумался о разводе с Екатериной Арагонской. Осуществить задуманное было непросто. Екатерина, с которой он прожил в браке восемнадцать лет, была преданной женой, и ее не представлялось возможным в чем-либо заподозрить. Более того – она не раз проявляла себя очень достойно. 1 мая 1517 г. в Лондоне случился страшный бунт (эту дату назвали потом «черный Майский день»). Это был погром, направленный против иноземных (фламандских, французских, испанских) купцов и ремесленников.

В это время помощником шерифа Лондона был знаменитый Томас Мор, которого Генрих VIII приблизил к себе в самом начале своего правления. Философ пытался уладить дело миром, но герцог Норфолк, которого в городе ненавидели, решил действовать силой. Он ввел в Лондон войска, которые хватали всех подряд. Арестованы, заключены и приговорены к повешению были четыреста мужчин и одиннадцать женщин. В это время в Лондоне были жена короля Екатерина Арагонская и две его сестры – Мария Французская и Маргарита Шотландская. Они бросились к ногам Генриха и стали просить о милости. Он ничего твердо не обещал, но, выдержав недельную паузу, организовал очень красивую, как ему казалось, сцену. К нему, торжественно восседавшему, ввели несчастных заключенных, связанных, с веревками на шеях, королевы снова бросились к его ногам – это, конечно, уже был спектакль.

Надо сказать, что Генрих подражал великому Эдуарду III Плантагенету. Во время Столетней войны, в 1347 г., тот обещал помиловать захваченный после десятимесячной осады Кале, если шесть самых уважаемых горожан выйдут с веревками на шее, чтобы быть повешенными. Граждане Кале пришли к королю – и тогда королева Филиппа Геннегау бросилась к ногам мужа с просьбой их помиловать. И им была дарована жизнь.

Эдуард Кибо. Анна Болейн в Тауэре. 1835 г.

Эту историю Тюдоры, конечно, прекрасно знали. К тому же Генрих VIII вообще любил спектакли. После этих событий Екатерина Арагонская стала еще более популярна: народ любит сцены милосердия. Сохранилась посвященная королеве фольклорная баллада: «Пусть мрачною рекой струится испанцев кровь по мостовой, да не устану я молиться о благе Англии родной. В честь нашей доброй королевы слышна немолчная хвала, ей вторят радости напевы, ее да славятся дела!» Ценилось то, что она заступилась не за соотечественников-испанцев, а за своих новых, обретенных в браке детей – народ Англии.

Развод был сложен и с точки зрения католической церкви: требовалось разрешение папы римского. Но Генрих VIII в конце концов решился на это пойти. Важную роль сыграло его увлечение фрейлиной Анной Болейн, которая не уступала его ухаживаниям и настаивала на законном браке.

Генрих был уверен, что никто в мире не может чего-либо ему не позволить, однако он не хотел открыто идти против папы. Король, которого в детстве готовили к духовной карьере, написал, например, в 1521 г. при помощи Томаса Мора трактат «В защиту семи таинств», направленный против лютеран[44], и получил от папы титул защитника веры.

Теперь же от папы Климента VII требовалось разрешение на расторжение брака. Но глава Ватикана очень опасался Габсбургов, чья власть стала почти необъятной. С 1519 г. у власти находился племянник Екатерины Арагонской – испанский король Карл V. Приняв это во внимание, папа категорически отказался аннулировать брак Генриха VIII.

Намерение развестись не встретило поддержки и в ближайшем окружении Генриха VIII. К этому времени Томас Мор уже стал лордом-канцлером. Известны его слова: «Если бы не милость короля, я считал бы свое место столь же приятным, сколько Дамоклу был приятен меч, висевший над его головой». Ему же принадлежит высказывание: «Если бы за мою голову королю посулили замок во Франции, она бы тут же скатилась с плеч». Но пока Генрих бывал в гостях у Томаса Мора в деревне Челси, обедал с ним, гулял по саду, обняв хозяина за шею. Между тем Мор решительно противился мысли короля о разводе: святость брака в католической церкви абсолютна.

В конце концов 38-летний Генрих решился на опасный шаг. Он призвал богословов, которые подсказали ему аргумент из Библии: там говорится, что не до́лжно жениться на вдове брата, иначе не будет детей.

Чтобы избавиться от власти папы, Генрих задумал реформировать церковь. В тот момент вопрос о церковной реформе назрел во всей Западной Европе. Прежде всего это открывало перспективу секуляризации монастырских земель и невиданного обогащения казны. Надо сказать, что Генрих, объявивший себя лично главой церкви, очень разумно распорядился монастырскими землями и обеспечил Англии стабильный доход. Понятно, почему сторонников у реформации было немало.

Одним из советников Генриха VIII был всесильный, как казалось, кардинал Томас Вулси. Именно ему, опытному политику, было поручено добиться разрешения папы на расторжение брака короля с Екатериной Арагонской. Кардинал не справился с заданием и потерял расположение короля. В условиях абсолютизма это означает: готовь голову на плаху. Правда, сначала Вулси был сослан в Йорк, но через год, в 1530-м, за ним пришли: король требует на допрос. По дороге в Лондон Вулси умер: не выдержало сердце.

В эти годы Генрих VIII изменился почти до неузнаваемости. Он окружил себя новыми людьми. Дружба с Томасом Мором угасла. Ученый, как истовый католик, был решительно против подчинения церкви королю. К тому же Мор жалел крестьян, которых сгоняли с земель ради строительства мануфактур и производства сукна из овечьей шерсти, и писал в «Утопии» о «кровожадных овечках», которые пожирают людей. В 1535 г. Мор был казнен.

На смену Вулси и Мору пришли Томас Кромвель, однофамилец будущего революционера Оливера Кромвеля, и доктор богословия из Кембриджа Томас Кранмер. Оба новых приближенных были, что называется, выскочками. Кромвель происходил «из простых», был солдатом, потом учился в Италии и стал секретарем Вулси. После низвержения кардинала, как ни удивительно, уцелел, продемонстрировав незаурядную ловкость и изобретательность.

Кранмер же – выходец из церковного сословия – умел вовремя угодить. Именно он предложил собрать мнения теологических факультетов Европы о разводах, найти научные обоснования для решения короля.

Неизвестный автор. Генрих VIII с семьей. Фрагмент. Слева направо: принц Эдуард, Генрих VIII, Джейн Сеймур. Около 1545 г.

В 1534 г. Актом о супрематии было введено прямое подчинение церкви королевской особе. Это была английская форма реформации, представлявшей собой в разных странах Европы одну из форм духовного и материального расставания со Средневековьем. Тысячелетие с V по XV век было временем духовной, культурной, а во многом и административной монополии церкви, которая занималась делами отнюдь не только небесными. Но пришло время, когда такие разные люди, как Джон Виклиф в Англии, Ян Гус в Чехии, Мартин Лютер в Германии заговорили о необходимости реформ. В Германии после кровавых битв между сторонниками и противниками изменений был достигнут компромисс и в 1555 г. заключен Аугсбургский религиозный мир. Княжества Германии разделились на католические и протестантские.

В Англии такое разделение было невозможно, и Генрих VIII присвоил себе власть над церковью. По сей день Англиканская церковь сохраняет самобытность, отличаясь от других протестантских течений.

Неизвестный автор (Английская школа). Портер Генриха VIII в год вступления на престол. Около 1513 г.

После восемнадцати лет брака Генрих объявил Екатерине Арагонской, что их союз не был угоден Господу и что больше она ему не жена. Бывшая супруга жила в изоляции то в одном то в другом замке. Убить ее Генрих не решился: дело, безусловно, было в ее испанском происхождении. Она дожила в забвении до 1536 г. Генрих, кстати, не раз сетовал на то, что она все еще жива.

В целом же казни практиковались все шире. Массово казнили так называемых бродяг – бывших крестьян, которых сгоняли с церковных земель, переходивших в собственность сеньоров. Люди, лишенные земли и дома, шли по дорогам Англии: некоторые – чтобы наняться на мануфактуры, где их ожидал 14-часовой рабочий день, некоторые же так и оставались бродягами. За это полагалась смертная казнь. По сведениям знаменитого хрониста Холиншеда, в правление Генриха VIII были казнены 72 тысячи человек. Это гораздо больше, чем при первом Тюдоре Генрихе VII.

Еще в 1532 г. Генрих VIII вступил в тайный брак с Анной Болейн. Его предыдущий брак аннулировал Кранмер, ставший архиепископом Кентерберийским и правой рукой короля. В 1533 году он объявил брак Генриха с Анной законным. В ответ папа Климент VII отлучил Генриха от церкви, но это не произвело особого впечатления: английский король был теперь сам себе господином.

Тираническая натура Генриха проявлялась буквально во всем. Чего стоит только торговля рукой его единственной тогда дочери Марии! Ей было три года, когда король объявил, что она станет женой французского дофина. А в шесть лет ее провозгласили будущей женой Карла V Габсбурга (у отца изменились планы). Были и другие многочисленные вариации, пока 38-летняя Мария не вышла наконец за 26-летнего Филиппа II Испанского.

Ганс Гольбейн (Младший). Портер Генриха VIII.

Второй брак Генриха длился около трех лет. Анну Болейн успели короновать. Она твердо обещала Генриху, что родит ему сына. Были подготовлены пышные празднества в честь рождения наследника… Но родилась девочка – Елизавета. Никто и подумать не мог, что это будущая великая английская королева, один из умнейших правителей Западной Европы. В момент ее рождения никто не решался сообщить королю о случившемся: все понимали, что за одно это известие можно лишиться головы.

Вторая беременность Анны закончилась выкидышем. А у короля тем временем возникла новая привязанность, и он затеял процесс против второй жены, которую обвинили в супружеской неверности. Многие свидетели давали показания под пытками. В конце концов вместе с Анной казнили пять ее предполагаемых любовников – несколько знатных вельмож и одного придворного музыканта. Казнен был даже родной брат Анны, также объявленный ее любовником. Дошло до абсурда: Генрих весело рассказывал послам, что у его жены было не меньше ста любовников. Испанский посол писал, что никогда не встречал такого жизнерадостного рогоносца.

Почему король был в таком прекрасном расположении духа? Он переживал очередное увлечение – и опять надеялся на появление сына. Его возлюбленной стала бывшая фрейлина Анны Болейн Джейн Сеймур. На одиннадцатый день после казни Анны Генрих вступил в новый брак. В 1537 г. Джейн в страшных мучениях произвела на свет сына и вскоре скончалась от послеродовой горячки. Известно, что во время родов медики могли спасти мать, но тогда погиб бы ребенок. И король, разумеется, выбрал сына. Это был будущий Эдуард VI – английский король с 1547 по 1553 год, тихий болезненный человек, далекий от большой политики.

Дж. Бэзир. Поле золотой парчи. 1774 г. По картине XVI в.

После смерти Джейн Сеймур Генрих вступил в новый брак. Надо сказать, что после казни Анны Болейн западноевропейские монархи уже не горели желанием выдавать своих дочерей за английского короля. Известно, что одна из принцесс сказала даже, что у нее слишком тонкая шея и нет запасной головы, чтобы иметь дело с английским королем.

К тому же после пятидесяти Генрих заметно одряхлел. У него был постоянный свищ в ноге. В последние годы жизни он настолько располнел, что не мог самостоятельно передвигаться. Чтобы поднять его по лестнице, использовали специальные приспособления. При этом его страстью была еда, особенно мясо.

Но начавший уже толстеть и слабеть король все еще хотел жениться на красавице. При его дворе работал художник Ганс Гольбейн Младший, который за хорошие деньги создавал великолепные картины. Генрих отправил его в поездку по Европе, чтобы тот написал портреты возможных невест. В Германии Гольбейн создал портрет дочери герцога Клевского Анны, которая согласилась на этот брак.

Портрет Генриху очень понравился, но когда он увидел невесту, то назвал ее фламандской кобылой: она показалась ему слишком высокой и тучной. Король все еще любил миниатюрных и изящных женщин.

Эммануэль Готлиб Лойце. Ухаживание за Анной Болейн. 1846 г.

Свадебная церемония состоялась, но вслед за этим брак был аннулирован. Как ни странно, в этом случае Генрих не продемонстрировал особой свирепости. Анна Клевская пробыла при короле около месяца, после чего он одарил ее землями, назначил ей прекрасное содержание – и удалил от себя. Брак аннулировали в связи с тем, что некогда Анна была помолвлена с герцогом Лотарингским. Кроме того, король стал открыто говорить, что этот его брак не был реализован. Таких разговоров он нисколько не смущался. Поскольку возвращаться такой несостоявшейся королеве было некуда, Анна осталась в Англии, продолжала бывать при дворе Генриха и дружила с его детьми.

Сразу после аннулирования брака с Анной Клевской Генрих избавился от Томаса Кромвеля, обвинив его в государственной измене. А ведь дело было всего лишь в том, что королю не понравилась невеста.

В 1540 г. Генрих вступил в новый брак – с Екатериной Говард. Она, в отличие от своей кузины Анны Болейн, которую, видимо, обвинили беспочвенно, действительно сделала супруга рогоносцем. У нее и до замужества был возлюбленный, и потом продолжались тайные встречи. Но при дворе ничто не может остаться тайным, и в двадцать один год пятая супруга короля была казнена.

А в 1543 г. Генрих женился в шестой раз. Его избранницей стала дважды вдова Екатерина Парр. Никто из современников не сказал о ней дурного слова. Главное, что последняя жена короля была милосердна к его детям: она заботилась о Марии, Эдуарде и даже Елизавете, которую до этого то признавали, то объявляли незаконнорожденной.

Но несмотря на то что Генрих обрел успокоение в последнем браке, власть его делалась все более мрачной. Интеллект короля явно слабел, а жестокость нарастала. Он казнил все больше людей – и все более страшными способами (применялись, например, утопление и четвертование). Расправлялись отнюдь не только с бродягами. В 1547 г., за несколько дней до смерти, Генрих VIII казнил сына герцога Норфолка – выдающегося поэта Генри Говарда, графа Суррей.

В 1540-х гг. правление Генриха VIII сопровождалось сплошными просчетами, неудачами и откровенно глупыми шагами, особенно во внешней политике. Король грезил продолжением Столетней войны и победой над Францией, но стремиться к чему-либо подобному было уже поздно. Многочисленные неудачи Генриха на международной арене лишний раз свидетельствуют о том, что абсолютизм в его крайних формах вовсе не гарантирует так называемого порядка и тем более процветания страны.

Безусловно, для странного, чуть ли не противоестественного поведения монарха должны быть очень серьезные причины. И личная судьба Марии Тюдор многое объясняет.

Она родилась 15 февраля 1515 года. Отец – Генрих VIII – стал королем в 1509 году. За годы правления он изменился чуть ли не до неузнаваемости. На престол он вступил почти гуманистом, любившим не только рыцарские турниры, но и античную литературу. Эразм Роттердамский написал хвалебную оду в его честь. Своим первым советником, лордом-канцлером, Генрих сделал Томаса Мора. И его же беспощадно казнил за то, что тот отвергал Реформацию.

К моменту рождения Марии король уже шесть лет с нетерпением ждал рождения наследника. А наследником мог быть только мальчик. Тогда никто и представить себе не мог, какую важную роль будут играть в истории Великобритании женские правления – от Елизаветы I Великой и королевы Виктории до премьер-министра Маргарет Тэтчер. В средневековой Европе считалось, что женщина не должна быть у власти.

Супругой Генриха VIII в тот момент была Екатерина Арагонская. И у нее рождались мальчики – но только мертвые. Последовал длинный, тяжкий развод, которого она не признала до конца жизни.

Следующая жена – представительница английской знати Анна Болейн – стала матерью Елизаветы и была казнена по обвинению в государственной и супружеской измене.

После этого король женился на Джейн Сеймур, которая умерла вскоре после родов. Была еще Анна Клевская, которая настолько не понравилась королю, что он приказал отослать ее прочь и добился расторжения брака. Еще одна супруга – Екатерина Говард, была казнена за развратное поведение. Генрих всем рассказывал невероятные истории о том, что она изменяла ему с сотнями мужчин.

Последней женой короля стала Екатерина Парр, молоденькая, милая, смирная, которая уговаривала старого обжору и развратника успокоиться и признать детей от предыдущих браков. Может быть, он казнил бы и их, если бы не ее облагораживающее влияние.

Мать Марии Тюдор Екатерина Арагонская была младшей дочерью Фердинанда и Изабеллы – знаменитых католических королей, объединителей Испании. Изабелла – фанатично верующая. Фердинанд – фанатично жадный.

В возрасте 16 лет Екатерина была доставлена в Англию и выдана за 14-летнего Артура – принца Уэльского, старшего брата будущего Генриха VIII. Она вовсе не должна была становиться английской королевой. Супруг Екатерины был тяжело болен и вскоре ушел из жизни. Генрих, едва став королем, женился на вдове брата, оставшейся в Англии из-за того, что ее невероятно скупой отец Фердинанд не желал выплачивать ее приданое. Вероятно, одной из главных причин решения Генриха жениться на Екатерине было его намерение сохранять мир с набиравшей силу Испанией. Эта страна была частью империи Габсбургов, над которой, по словам ее императора Карла V, никогда не садилось солнце. Империя объединяла немецкие, итальянские земли, небольшие владения во Франции, Нидерланды, владения в Новом Свете. Породниться с таким королевским домом было весьма соблазнительно. Тем более что к женитьбе Генрих VIII относился легко.

Екатерина была на шесть лет старше супруга. После двух сыновей, родившихся мертвыми, и третьего, умершего во младенчестве, она в 30 лет произвела на свет дочь Марию. И хотя это не был долгожданный наследник, надежда сохранялась и к девочке относились хорошо. Отец называл ее «самой большой жемчужиной королевства». Она была очень хороша собой: пышные светлые кудри, стройная невысокая фигурка. Ее наряжали, приводили на пиры, просили станцевать перед послами. Кстати, именно их записи и сохранили историю ее детства.

У нее было все: и балы, и наряды. Не было только внимания родителей. Генрих VIII был занят и делами государства, и увеселениями, которые очень любил. Екатерина старалась не отстать. Она очень волновалась, как бы на его фоне не выглядеть старой. Тем более что у него всегда были фаворитки.

Маленькая Мария – это не только ребенок, с которым родители проводят слишком мало времени. Она с рождения стала тем, что можно условно назвать династическим товаром. В Средние века в королевских детях видели некий продукт, который можно выгодно продать на международном рынке. С трехлетнего возраста начались переговоры о ее будущем браке.

Расстановка сил в Европе XVI века была очень неопределенной. Система международных отношений сложилась значительно позже, в середине следующего столетия, после 30-летней войны. А пока ситуация оставалась нестабильной. Папство, эта уходящая теократическая сила, плело сложные интриги. Франция затеяла колоссальные итальянские войны. Французский король Франциск I в ходе войны с Габсбургами побывал в плену и стремился освободиться от этого унижения путем новых завоеваний. В этих противоречиях дружба с Англией могла стать сильным политическим козырем.

Мария как единственная наследница имела высокую цену. Сначала ее сватали за французского дофина, будущего Генриха II. Этот брак не состоялся. Позже, когда положение Марии сделалось не столь прочным, ей стали прочить в мужья максимум герцога Савойского.

В 1518 году у Екатерины Арагонской, все еще пытавшейся подарить королю наследника, родилась мертвая девочка. А в 1519-м у Генриха VIII появился незаконный сын от знатной придворной дамы Елизаветы Блаунт. Ему дали красивое романтическое имя Генри Фицрой. Маленькая Мария еще не понимала, какую опасность он для нее представляет. Королю ничто не мешало признать этого ребенка законным. Генрих VIII вообще ставил свою волю над всеми, даже над волей папского престола.

Но пока у Марии продолжалась прекрасная жизнь. Ее обучали языкам. Она замечательно декламировала стихи на латыни, читала и говорила по-гречески, интересовалась античными авторами. Еще больше ее влекли труды отцов церкви. Никто из гуманистов, окружавших Генриха VIII, не занимался ее воспитанием. И она росла истовой католичкой.

Тем временем над ней нависла страшная тень: Генрих VIII задумал развестись с Екатериной Арагонской. Развод с испанкой, католичкой, дочерью «наихристианнейших королей» Изабеллы и Фердинанда, приходившейся теткой императору Карлу V – эта затея выглядела безумной. Но Генрих проявил удивительное упорство.

Что руководило его поступками? Среди прочего – желание поживиться за счет богатств церкви. В Англии начиная с XIII века монархи то и дело оказывались в большой зависимости от римского престола, как, например, Иоанн Безземельный, который признал себя вассалом папы. То, что Святому Престолу выплачивалась большая дань, вызывало волну протестов. В конце XIV века уже был богослов Джон Уиклиф, который подверг теоретическому сомнению авторитет римских пап.

Когда Генрих VIII женился на Екатерине, ему пришлось получать разрешение Римского престола, вместе со специальным документом, подтверждавшим, что ее брак с принцем Артуром не был реализован и невеста сохранила чистоту. Теперь же Папа Римский не желал давать королю права на развод. В ярости Генрих объявил, что в Англии он сам является папой. И в 1527 году он сам себе разрешил развод. Более того – объявил брак недействительным, а Марию – незаконнорожденным ребенком.

В 1533 году Генрих VIII наконец «развел себя» с надоевшей женой. После этого Мария, которая прежде была единственной законной наследницей и уже имела титул принцессы Уэльской, была лишена статуса. С 12 до 16 лет она – дочь ненавистной разведенной жены, находящаяся в опале вместе с матерью. Теперь ее стали называть внебрачной дочерью короля. И обращались с ней соответственно: переселили в гораздо худшие условия, лишили собственного двора, всячески демонстрировали небрежение. У Марии появились основания бояться за свою жизнь: начались многочисленные казни неугодных Генриху VIII людей, прежде всего тех, кто не поддержал проводившуюся им политику реформации. Был казнен Томас Мор, отказавшийся принести присягу королю как главе англиканской церкви и признать законной его женитьбу на Анне Болейн. Томас Мор сделал это, прекрасно зная, что обрекает себя на смерть. Расправа с ним произвела ужасное впечатление на всю Европу. Вскоре после получения известия о казни Мора скончался Эразм Роттердамский, любивший его как ближайшего друга.

Именно в этот страшный момент к Марии вновь пришла популярность. До этого она была милым ребенком, хорошенькой принцессой, танцевавшей для иностранных послов. Теперь же она, гонимая, стала популярна в народе. Екатерина Арагонская проявила в этой истории удивительную твердость. До конца своих дней она подписывалась «Екатерина, несчастная королева», хотя официально королевой уже не считалась. Она не была ни казнена, ни даже заточена, потому что была родом из могущественной Испании. Но ее обрекли на жалкое существование в отдаленном замке вместе с Марией. Девочку, отвергнутую отцом, в народе искренне жалели. Екатерина Арагонская и Мария стали знаменем будущей контрреформации. Особенно яростно сопротивлялась реформам Генриха VIII Шотландия.

А реформация приняла в 30-х годах XVI столетия крайние, жесточайшие формы. Была, например, уничтожена знаменитая гробница Томаса Бекета, святого архиепископа Кентерберийского, убитого в XII веке. Это было место паломничества, где не раз происходили чудесные исцеления. И вот под флагом реформы церкви и борьбы с католическими предрассудками с ведома Генриха VIII гробницу разграбили, выковыряли драгоценные камни, растащили драгоценные ткани, а кости святого сожгли. Это делалось на основании разрешения Генриха VIII, который подписал такой текст: «Томас Бекет – бывший епископ Кентерберийский, провозглашенный римской властью святым, с этого времени таковым больше не является. И его не следует почитать».

В 1536 году Генрих VIII казнил Анну Болейн и через 11 дней вступил в новый брак – с Джейн Сеймур, которая в 1537 году наконец родила ему сына – будущего короля Эдуарда VI. Роды были очень трудные, и через несколько дней Джейн Сеймур умерла. По стране поползли слухи о том, что надо было бороться за жизнь и матери и ребенка, но король сказал: «Спасать только наследника».

Двадцатидвухлетняя Мария стала крестной матерью принца. Это вроде бы милость. Но теперь у нее не оставалось надежды вернуть себе статус наследницы. Положение ее было очень тяжелым: между враждующими родителями; между разными конфессиями; между двумя Англиями, одна из которых приняла реформацию, а другая – нет; между двумя странами – Англией и Испанией, где были родственники, писавшие девочке и старавшиеся ее поддержать. Могущественный Карл V, ее двоюродный брат, готов был в любую минуту двинуть против Англии свои огромные войска.

Между тем продолжались и торги на династическом рынке. Сначала Марию сватали за дофина Франции, потом Генрих VIII повернул к союзу с Габсбургами и она стала предполагаемой невестой своего кузена императора Карла V. Будучи еще ребенком, она даже прислала ему какое-то кольцо, которое он со смехом надел на мизинец и сказал: «Ну что ж, буду носить в память о ней». Позже в женихи намечался шотландский король и кто-то из юго-восточной Европы. Это означало падение статуса. В худшие времена ходили слухи, что Марию могут выдать за какого-нибудь славянского князя. Дальше возникла кандидатура сына герцога Клевского (это тоже провинция, низкий уровень). Рассматривался Франческо Сфорца – правитель Милана. И снова французский принц. Мария все время жила как в витрине, выставленная на продажу.

В 1547 году королем стал ее сводный брат Эдуард VI. Положение Марии при дворе было восстановлено. Но у нее не было ни политических перспектив, ни личной жизни. Ее все больше занимали религиозные вопросы. Сказалось ее внутреннее одиночество, изломанная судьба. А для остатков католического духовенства она оставалась символом контрреформации. На эту роль она годилась как нельзя лучше: гонимая, живущая в непрестанных молитвах, верная католичка. К тому же она дочь фанатичной католички Екатерины Арагонской и внучка самых католических западноевропейских королей.

Неизвестный художник. Мария Тюдор со вторым мужем Чарльзом Брэндоном. Около 1515 г.

В Англии было немало тех, кто мечтал бы вернуться во вчерашний день. Туда, где не было реформации, раннего капитализма с его массовым обнищанием, огораживанием земель, мучительной ломкой привычных отношений. Ведь и сегодня нередко встречаются люди, утверждающие, что только в том, безвозвратно ушедшем мире им было бы хорошо.

Мы не знаем наверняка, насколько сознательно Мария играла роль вдохновительницы контрреформации. Скорее всего, политиканство в ее поведении было.

Эдуард VI умер очень рано – в возрасте 15 лет. Так в 1553 году Мария опять стала реальной наследницей престола. Однако придворные силы попытались помешать ей и выдвинули другую претендентку – юную Джейн Грей – внучку сестры Генриха VIII. Народ не поддержал такое решение. Лондонцы горячо вступились за Марию, набожную, незамужнюю, не давшую оснований ни для каких дурных слухов.

После нескольких дней народных волнений Мария Тюдор сделалась английской королевой. Призрак короны, казалось бы давно растаявший, вдруг стал реальностью. И она сразу взяла реванш за все годы гонений. Сейчас же начались казни. Были казнены многочисленные Греи – не только несчастная ставленница придворных, но и все ее родственники. Казнен архиепископ Кранмер, горячий сторонник реформации, человек широко образованный, интеллектуальный, сопоставимый с Томасом Мором. Ежедневно на кострах сжигали еретиков. В жестокости Мария превзошла даже своего отца.

Королева решила, что ее мужем может стать только один человек – сын императора Карла V Филипп II Испанский. Ему было к тому времени 26 лет, ей – 39. Но он был не просто молодым мужчиной – он успел, как и она сама, стать знаменем контрреформации, возглавив борьбу против кальвинизма, стремительно распространявшегося в Европе. В Нидерландах Филиппа, постоянно демонстрировавшего единство с инквизицией, со временем стали считать чудовищем.

Как известно, супруг королевы в Англии не становится королем. Его титул – принц-консорт. Но даже несмотря на это, появление в королевстве столь одиозной фигуры было событием ужасающим. А Мария еще и подчеркивала, что это решение ее сердца, ее души.

Свадьба состоялась 25 июля 1554 года. Большинству мыслящих людей было ясно, что это черный день. Но Мария была счастлива. Молодой супруг казался ей красавцем, хотя его сохранившиеся портреты явно говорят об обратном. Начались придворные пиршества, балы. Марии хотелось возместить все потерянное в юные годы.

Но и проблем возникло немало. Филипп прибыл с большой испанской свитой. Выяснилось, что испанская аристократия плохо совместима с английской. Они даже одевались по-разному. У испанцев воротники были таковы, чтобы голову нельзя было опустить и человек приобретал надменный вид. Англичане с обидой писали об испанцах: «Они держатся так, как будто мы их слуги». Начались конфликты, при дворе доходило до драк. Следовало судебное разбирательство, кого-нибудь казнили. А казнили щедро.

Филипп при дворе вел себя светски, но горячо поддерживал кровавую политику Марии. Он привез с собой специальных людей, которые проводили судилища над еретиками-протестантами. Процедура сожжения стала повседневностью. Филипп как будто готовился к тому кошмару, который он устроит в Нидерландах в 1560-х годах.

В Англии во времена Генриха VIII оставалось три тысячи католических священников, которые нашли убежище в заброшенных, полуразрушенных храмах, в развалинах монастырей. Их разыскивали и изгоняли из страны. Триста из тех, кого считали особенно активными и опасными, были сожжены. Теперь же Мария и Филипп развернули репрессии против тех, кто принял Реформацию… Несчастная страна оказалась во власти религиозного фанатизма.

Преследуемые протестанты стали вызывать сочувствие народа. Как некогда сама Мария была объектом горячего сочувствия, теперь это место заняли ее враги. Во время публичных казней некоторые из них проявляли исключительное мужество. Если вначале многие каялись, как им приказывали, просили прощения, то перед лицом смерти они меняли свое поведение. Архиепископ Кранмер, тоже покаявшийся, перед самой смертью сказал: «Сожалею, что покаялся. Я хотел сберечь свою жизнь, чтобы помочь вам же, моим братьям, протестантам». Народ был потрясен мужеством этих людей. Отношение же к Марии, напротив, делалось все хуже. Ведь никто не ожидал от нее ни подобной жестокости, ни толпы иноземцев.

Произошел и еще один важный казус. Народу объявили, что королева ждет наследника от Филиппа Испанского. Это важное известие означало, что возникла новая опасность: Филипп мог добиться, чтобы его признали и английским королем. Весть о беременности королевы оказалась ложной. Может быть, сама Мария верила, что у нее родится ребенок, или вела сложную политическую игру. Пыталась переломить народное мнение.

Людям свойственно верить, что женщина с рождением ребенка делается мягче, добрее. Да и супруг королевы, столь не любимый англичанами, устал от придворных развлечений и отплыл в Испанию. Подданные должны были верить, что теперь все будет хорошо.

Понятно, что слух о скором рождении младенца трудно поддерживать дольше 9 месяцев. Марии удалось продержаться 12 месяцев. Медицина той эпохи точностью не отличалась. Но в конце концов пришлось признать, что произошла ошибка. Это случилось в 1555 году, в то время когда Карл V отрекся от власти и Филипп стал испанским королем. Он получил половину империи Габсбургов и готовился бороться за объединение всех ее земель.

Чтобы поддержать супруга, Мария вступила в противоречия с Францией. Началась непродуманная война, к которой Англия была не готова. В 1558 году англичане потеряли Кале – «ворота Франции», последний обломок своих былых владений на континенте. Известны такие слова Марии: «Когда я умру и будет вскрыто мое сердце, там обнаружат Кале».

Вся ее судьба была одной большой неудачей. Народ при жизни стал называть ее Кровавой. А надежды свои возложил на другую принцессу – будущую Елизавету I. Как выяснилось – не напрасно. Будучи от природы гораздо более умной, Елизавета видела страшные ошибки сводной сестры, пытавшейся насильно повернуть Историю вспять.

Елизавета, некоторое время состоявшая в свите Марии, вела себя тихо и потому осталась жива. И после смерти сестры в 1558 году стала великой правительницей Англии.

Елизавета совершенно не подозревала, что живет в эпоху великого Шекспира, не замечала его, хотя он уже начал свою актерскую карьеру. Известно, что она была на премьере его «Комедии ошибок», но не догадывалась, что автор обретет мировую славу. Во всяком случае, ни покровительницей драматурга, ни вообще меценатом в отношении театра она не стала. Напротив, издавала указы, фактически вводившие цензуру для театров и ставившие их под контроль местных властей.

Больше всего Елизавета была занята «лепкой» собственного образа. А тем временем в Англии происходили разнообразные объективные процессы, лучшие из которых общественное мнение и историческая память твердо приписали ей.

Год рождения Елизаветы – 1533-й. И ее появление на свет стало трагедией. Дело в том, что ее отец – знаменитый тиран Генрих VIII – был убежден, что он может повелевать буквально всем. Он приказал природе, чтобы его вторая жена Анна Болейн родила мальчика, и не сомневался, что наследник родится. К тому же какая-то угодливая гадалка предсказала Анне Болейн, что у нее точно будет мальчик. В связи с этим уже состоялись преждевременные торжества.

Наследника ждали уже давно. Первая жена Генриха VIII, испанка Екатерина Арагонская, родила 11 младенцев. Три из них были мальчиками, но все они жили несколько дней и умирали. Выжила только одна девочка – Мария, будущая страшная правительница королева Мария Кровавая.

Из-за отсутствия наследника Генрих VIII решил развестись с Екатериной Арагонской. Для развода имелся формальный предлог: юридически Екатерина сначала была женой старшего, вскоре умершего брата короля. Это можно было при желании назвать кровосмесительством.

Но Римский папа отказал английскому королю в праве на развод. Развод в католической церкви – процедура сложная. В принципе, такую санкцию можно было получить. Однако в данном случае возражал Карл V – всемогущий правитель Испании, племянник Екатерины Арагонской. И папа просто не решился идти против него.

Тогда яростный, необузданный Генрих VIII сам возглавил английскую церковь и провел то, что сегодня называется реформацией, опираясь на учение Джона Уиклифа и Мартина Лютера. Произошел великий культурный переворот – реформация в монархической форме, поводом для чего стало желание короля расторгнуть брак.

После этого Генрих VIII женился на фрейлине разведенной и заточенной в монастырь Екатерины Арагонской Анне Болейн, чья старшая сестра Мэри уже побыла его любовницей. Анна была хороша собой, образована, знала языки, интересовалась теологией, прошла «придворную стажировку» в Париже и обладала прекрасными манерами. С 1528 года она фаворитка короля, активная участница дворцовых интриг, потом жена. В 1533 году, перед рождением ребенка, она была коронована. И у нее рождается девочка! Генрих VIII с большим трудом преодолел свое желание объявить траур по поводу появления на свет этого ребенка.

Девочка, названная Елизаветой, ненужная и нежеланная, родителей своих почти не видела. А через три года – в 1536-м – Генрих VIII приказал казнить Анну Болейн. Казнить за измену сразу с пятью мужчинами, что было, конечно, полной бессмыслицей. Один из них – придворный музыкант – под пытками признался в прелюбодеянии, остальные – дворяне высокого ранга – не признались ни в чем. И все, естественно, были казнены.

Известны предсмертные слова Анны Болейн: «Вы, Ваше Величество, подняли меня на недосягаемую высоту. Теперь Вам угодно еще более возвысить меня, на эшафоте, – Вы сделаете меня святой». Такова была мать Елизаветы.

Будущая королева была еще маленькой девочкой и ничего не понимала. Но с каждым годом ей становилось все яснее, каково ее место при дворе. Акт Парламента и папская булла[47], объявившие ее по воле Генриха VIII незаконнорожденной, не были отменены. Она росла на положении бастарда.

У самого же Генриха VIII случались припадки очень странного поведения: он начинал всем и каждому рассказывать, видимо стремясь как-то оправдаться, что Анна Болейн изменяла ему с сотнями мужчин. Один иностранный дипломат написал об этом своему государю: «Никогда не встречал рогоносца, который бы так гордился своими рогами».

Эволюция Генриха VIII была страшной. Он начинал с идеи стать королем гуманистов. Ему верил Томас Мор, позже им же казненный. Эразм Роттердамский умер от горя, узнав о казни этого прекраснейшего человека.

Король быстро трансформировался в абсолютного тирана. После Анны Болейн он казнил еще одну свою жену – Екатерину Говард – в 1541 году. И развелся еще с очередной женой – Анной Клевской.

Это был его четвертый брак, состоявшийся в 1540 году. Генрих VIII выбрал себе новую жену по портрету работы Ганса Гольбейна Младшего. На миниатюре светленькая, нежная девушка выглядела ангелом красоты. Когда же король приехал встретить приплывшую к нему на корабле из Германии Анну Клевскую, он был в ужасе от того контраста, который обнаружился между образом, созданным гениальным художником, и реальностью. И иначе как «немецкой телкой» Генрих Анну Клевскую больше не называл. Участь ее была решена, но стала не самой трагической: король ограничился разводом, который по протестантскому обряду был не очень сложным.

Но чтобы испытать удовлетворение, Генрих VIII должен был обязательно снести чью-нибудь голову с плеч. На сей раз это была голова Томаса Кромвеля, его первого министра, того, кто устроил это сватовство.

Отец Елизаветы был не только любителем женщин, но и совершенно невероятным, раблезианским[48] обжорой в самой крайне форме. Славился он и цинизмом. Например, пировал сразу после казни Анны Болейн. Страшный человек!

Но Елизавета была предана его образу, не раз говорила и писала о своем пиетете[49] перед отцом и о том, что хотела бы быть ему подобной. Она хотела походить на него в его величии.

Ее шансы на престол равнялись нулю. Ведь у нее была старшая сестра Мария от первого, узаконенного католической церковью брака Генриха VIII с Екатериной Арагонской.

Неизвестный художник. Анна Болейн. Копия конца XVI в. с утраченного оригинала 1533–1536 гг.

Затем эти шансы опустились как бы «ниже нуля», ибо третья жена Генриха VIII – Джейн Сеймур, с которой он сочетался браком по протестантскому обряду, родила наконец мальчика – принца Эдуарда, а сама умерла при родах в 1537 году.

Король не только не интересовался младшей дочерью, но и содержал ее не очень хорошо. Подчас она просто бедствовала. Ее любимая няня и воспитательница писала, обращаясь с просьбами к королевскому двору, что девочка выросла, не влезает в прежние платьица, ей малы туфельки, – и просила помочь материально. Помощь приходила, но не очень щедрая.

Елизавета не могла не быть изломанной, потому что воспитывалась в обстановке жестокости и страха. Ведь при всех казнях присутствовали в том числе и дети. Во дворе Тауэра была зеленая лужайка, где ставили плаху, и палач топором сносил очередную голову, причем довольно часто женскую.

При этом Елизавете все-таки давали образование. И она любила учиться. Овладела латынью. Не так блестяще знала, но изучала греческий. Увлекалась языками всю жизнь. У нее был настолько свободный французский, что французы даже не догадывались, что она иностранка. Изучала она также испанский, итальянский, немецкий.

Учитель Елизаветы Роджер Эшем, человек гуманистически образованный, избрал себе такой девиз: «Науки – убежище от страха». Это очень важно для понимания той атмосферы, в которой росла Елизавета, и этой сложной натуры, лицемерной, но вовсе не бездарной.

В 1548 году Генрих VIII умер. В завещании он восстановил законность рождения Елизаветы. Ведь он по-прежнему считал, что ему подвластно все. Была незаконной – стала законной. Он описал порядок наследования, который и был воплощен. Ему наследует принц Эдуард, тогда еще малолетний; если Эдуард вдруг умрет, правит старшая дочь, принцесса Мария.

Все это дорого далось Англии. Шесть лет у власти был болезненный Эдуард, страдавший, вероятно, костным туберкулезом. В возрасте 12 лет он писал: «Распространились слухи о моей смерти, и потому пришлось проехать через Лондон». Когда он скончался, ему наследовала дочь первой жены Генриха VIII Мария I Тюдор, получившая заслуженное прозвище Кровавая. Она правила пять страшных лет. Ярая католичка, она организовала преследование тех, кто перешел из католичества в протестантскую веру. Были массовые казни, бесконечные подозрения в изменах, в том числе и в отношении Елизаветы, которая провела три месяца в тюрьме Тауэр.

В 1558 году Мария умерла бездетной. И двадцатипятилетняя Елизавета в отсутствие других наследников взошла на престол. Что это значило для нее в тот момент? Она получила во владение страну, которую мотало, как кораблик, попавший в бурю: поражение в войне с Францией, затем страшная, истребительная война Роз, насильственная реформация, а следом массовые казни тех, кто принял протестантизм.

Главное же, что является истоком будущего величественного образа Елизаветы, – ее тяготение к равновесию. Она не бросилась ни в какую крайность, не начала истреблять католиков, хотя сама была протестанткой.

Даже когда у нее со временем оказалась в заточении ее родственница, католичка Мария Стюарт, Елизавета далеко не сразу решилась с ней расправиться. Она думала почти 20 лет, прежде чем казнить Марию. Так проявлялась взращенная в ней осторожность.

Англия была одной из ведущих держав того времени. Правда, пережив тяжелые времена, она сильно отставала от Испании. Управлять было чрезвычайно сложно. И Елизавета не побоялась окружить себя умными людьми.

Ей было вдвойне трудно потому, что она женщина. Ее окружение не сомневалось в том, что она должна избрать себе мужа. Быть, так сказать «за мужем». Но Елизавета ни за кем быть не хотела. Она унаследовала от отца нежелание с кем-либо делить власть.

Кто только к ней ни сватался! Она 20 лет играла в сватовство, никому резко не отказывая. И Габсбурги, и Филипп II Испанский, и герцог Савойский, и кронпринц Швеции, который стал затем шведским королем, принцы Анжу, Алансонский, даже царь Московии Иван Васильевич.

Молодой Иван Грозный решил наладить контакты с Англией, считая, что она может стать его союзником против Литвы и Швеции в Ливонской войне. Он добился подписания договора о взаимном убежище. Это означало, что, если ему потребуется, он найдет убежище в Англии, а если понадобится Елизавете, она найдет убежище в Московии. (Для королевы английской Московия была, конечно, символом края света.) Правда, Иван Васильевич в толк не мог взять, что значит «договор подписан королевой, но должен быть утвержден Парламентом». В одном из писем царь задал Елизавете вопрос в таком духе: ты, мол, кто там у себя дома-то, царица али какая-то девица в терему? И затем надумал свататься.

Переписка Ивана Грозного с Елизаветой была осложнена отсутствием общего языка. Европейские государи называли друг друга в письмах «возлюбленный брат мой», «любезнейшая сестра». Поэтому и Ивана Васильевича поименовали в одном из английских писем «возлюбленный брат и племянник». Русские были возмущены: какой же царь Иван племянник английской королеве? Но толмачи разъяснили, что это просто недоразумение.

Елизавета предложила русскому царю в качестве возможной кандидатуры не себя, а свою дальнюю родственницу. Иван Васильевич послал боярина Писемского «проверить, дородна ли» невеста. Боярин понаблюдал за девицей, когда она гуляла в парке, и в отчете сообщил: «Больно руки худы». Представления о красоте у русских и у англичан явно не совпадали.

Итак, Елизавета сделала из сватовства большую и небесполезную дипломатическую игру. Она постоянно говорила о своей девственности, что являлось вопиющим лицемерием: у нее были фавориты, в том числе и очень заметные. Прежде всего – лорд Сэсил, а также друг детства Роберт Дадли, который когда-то помогал ей материально. Другие ее фавориты – Уолтер Рейли и граф Эссекс – очень яркие натуры. Когда однажды королева дала Эссексу пощечину на заседании Совета, он схватился за меч. Позже, в 1601 году, он все-таки оказался во главе заговора и поплатился головой за свой характер.

При всем этом Елизавета повторяла, что будет вполне удовлетворена, если на ее мраморном надгробии напишут: королева была девственницей и такой осталась навсегда. Очень уж привлекателен был образ Девы, признаваемый как католиками, так и протестантами.

Елизавета была отнюдь не глупа. Ее отличали гибкий ум, умение приспосабливаться к обстоятельствам. Она фактически объявила себя обрученной с нацией. Не случайно ей нравился фольклорный образ белого пеликана, который якобы вырвал мясо из собственной груди, чтобы спасти своих птенцов от голодной смерти. Медальон с изображением этого белого пеликана королева носила на груди.

Елизавете принадлежит еще одно открытие в области политики. Она создала феномен, условно говоря, «государственного пиратства». Ведь она приласкала, пригрела, приблизила ко двору таких людей, как Фрэнсис Дрейк[50], и несколько других могучих капитанов. Елизавета стала раздавать им королевские патенты и благодарности за то, что они грабили на морях других грабителей – испанцев.

Испанцы вели по морям корабли, нагруженные американским золотом, а какой-нибудь Дрейк выслеживал их у берегов Панамы, отнимал эти килограммы золота и привозил своей королеве немыслимое богатство. За это он был посвящен в рыцари.

А в 1588 году пятидесятипятилетняя Елизавета предстала, можно сказать, официально в обличии Девы нации. Испанский король направил к берегам Англии Непобедимую армаду – громадный, невиданный дотоле в истории Европы флот – мощные, тяжелые галеоны. Их команды составляли люди опытные, умелые, бесстрашные, имевшие огромный опыт курсирования между континентами.

Возникла серьезная угроза Британии. И королева Елизавета повела себя так, как должна была: облачилась в светлые доспехи, вызывавшие ассоциации с Жанной д’Арк, надела шлем с плюмажем и на берегу, перед сухопутным войском и флотом, произнесла речь. Это было выдающееся выступление: «Знаю, выгляжу я слабой и хрупкой женщиной, но у меня сердце и дух короля, короля Англии. Защищая мое королевство, клянусь честью, я сама возьмусь за оружие, стану вашим военачальником».

Солдаты кричали от восторга. При этом королева не забыла пообещать им выплатить то, что казна задолжала за службу в предыдущие годы. Потом она этого так и не сделала.

Вероятно, главным полководцем, который одержал победу над гигантским испанским флотом, была все-таки природа. Важную роль сыграла и тактическая ошибка испанцев: нельзя было в узкий пролив Ла-Манш загонять флот, состоявший из многочисленных тяжелых кораблей, маневр которых затруднен самим их размером. Началась буря. Английские корабли не так сильно от нее пострадали, а испанский флот был уничтожен.

По поводу Армады остроумные англичане стали говорить, переиначивая знаменитую фразу Юлия Цезаря «Пришел, увидел, победил»[51]: «Пришла, увидела, бежала».

Есть ли в победе английского флота заслуга Елизаветы? Конечно, есть. Восторг, который она вызвала у подданных своими светлыми доспехами, хрупкой фигурой, знаменитыми красивыми белыми руками, обеспечил тот самый дух войска, о котором гениально написал в «Войне и мире» Лев Николаевич Толстой. Слабая женщина, претендующая на особую роль хранительницы чистоты и девственности, – такова важная часть морального капитала, который она копила всю жизнь.

Конец правления Елизаветы – это угасание. Она рано состарилась. Все источники свидетельствуют о том, что к 60 годам она была абсолютной старухой и внешне, и внутренне. Потеряла практически все зубы, которые тогда не умели лечить. Речь ее стала не очень связной. Обострились черты характера, унаследованные от отца: безумная вспыльчивость, припадки ярости. Для них были мотивы. Англия не достигла того состояния безоблачного процветания, которое, казалось бы, сулили ей развитие сукноделия, успехи в войнах, захваченное у испанцев золото. В сущности, правление Елизаветы – прощальный триумф абсолютизма. До публичной казни в 1649 году ее внучатого племянника Якова I, сына Марии Стюарт, оставалось меньше 50 лет. А эта казнь и стала страшным, жестоким символом расставания Англии с идеей абсолютной королевской власти.

Елизавета же умерла своей смертью в 1603 году. Показывая на перстень, который надела в день коронации, она произнесла последние слова: «Это мое единственное обручальное кольцо». Так и ушла – в образе Девы. И вместе с ней ушел в прошлое абсолютизм, который стал непригоден для эпохи уже стучавшейся в двери промышленной революции.

Такую многогранную фигуру, такую богатую биографию не сведешь к понятию «пират». И все-таки это в первую очередь бросается в глаза. Пираты в истории романтизированы, воспеты литературой и кинематографом. Чего стоят одни только «Пираты Карибского моря»!

Реальные пираты были иными. Откуда они брались? Это обездоленные, часто выброшенные из нормальной жизни люди. Не так уж часто встречались среди них благородные мстители вроде Робина Гуда. И Дрейк совсем не таков. Если Робин Гуд помогал бедным, то Фрэнсис Дрейк помогал английской королеве. Разница велика.

Родился Дрейк в 1540 году на ферме в Кроундейле, в графстве Девоншир на юго-западе Англии. Его предки – потомственные фермеры, арендаторы земли.

Отец, Эдмунд Дрейк, – из младших сыновей в семье, из тех, кому земли не хватало. И потому, наверное, что на земле тесно, доходы недостаточны, он стал моряком, во многом определив этим решением судьбу будущего своего первенца Фрэнсиса. А всего у Эдмунда было двенадцать детей.

Неизбежная в столь многодетной фермерской семье бедность породила в Фрэнсисе страсть к богатству и роскоши. Всю дальнейшую жизнь он вырывался из скудости и простоты.

С юности он был неистовым протестантом. В 1549 году королева Мария Тюдор – Мария Кровавая – предприняла насильственную попытку вернуть в Англии католическую веру как официальную. Делалось это чрезвычайно жестоко. Прозвище Кровавая случайным не бывает.

Родители Дрейка, протестанты, были вынуждены вместе с детьми бежать из Девоншира. Сначала они направились в Плимут, но там началось то же самое – поддержанное властью восстание сторонников католической веры.

Семья Дрейков была гонима в собственной стране, причем гонима католиками. Не отсюда ли будущая ненависть Фрэнсиса к католической Испании, к инквизиции?

Не найдя себе другого применения, Эдмунд Дрейк стал корабельным священником. Это жалкая позиция. И опять нищета. Зато раннее детство Фрэнсиса прошло на корабле. Чем не знак Судьбы!

Никакого образования мальчик не получил. Отец научил его читать и писать, причем писать Фрэнсис всю жизнь не любил, говоря: «Это слишком трудно. Я устаю от письма».

В пятнадцать лет – важный момент биографии – отец пристроил его юнгой на торговый корабль, который ходил к берегам Франции и Нидерландов.

В жизни семьи поворот к лучшему случился в 1558 году, когда на престол взошла Елизавета I, тоже в начале жизни гонимая, объявленная незаконнорожденной после казни матери, Анны Болейн. Это очень важно. Дальнейшая преданность Дрейка Елизавете отчасти связана и с этим обстоятельством.

Отец, благодаря хлопотам девонширских друзей, устроен викарием церкви в Кенте. Это самая благополучная область Англии в тот период. Фрэнсис, проплавав год или чуть больше, получил по завещанию от капитана, которому служил, маленький кораблик «Юдифь» водоизмещением 15 тонн (для сравнения: будущий флагман Дрейка «Золотая лань» – это 200 тонн водоизмещения). Что-то было в этом юноше – талант врожденный, морская душа, – что заставило капитана поступить именно так. Как не вспомнить прекрасного Грея из повести Александра Грина «Алые паруса»! Ведь и он получил в наследство корабль не от отца, а от капитана…

Откуда мы черпаем сведения о дальнейшей судьбе Фрэнсиса Дрейка?

Описания его плаваний рано начали публиковаться.

Этот не любивший и толком не умевший писать человек описан лучше многих. Священник Флетчер, который не раз ходил с ним в плавание, подробнейшим образом все фиксировал.

Вот он-то любил писать! И его подробнейший журнал начали издавать при жизни знаменитого мореплавателя.

Кроме того, Дрейк 15 месяцев насильственно удерживал на своем корабле лоцмана, португальца Нунуша да Сильву. Тот непосредственно наблюдал за Дрейком, а затем, когда был отпущен, оказался под следствием у мексиканских инквизиторов.

Нельзя не признать, что ужасные инквизиторы – творцы исторических источников. Будучи дотошными в своих расследованиях, они подробнейшим образом записывали ответы на вопросы. А спрашивали буквально обо всем. В итоге протоколы допросов лоцмана составили великолепный исторический источник.

Когда Дрейк получил корабль, началась его самостоятельная карьера. У истоков ее – сотрудничество с родным дядей Джоном Хоукинсом, который всего на восемь лет старше Фрэнсиса. Денег у Хоукинса было побольше, корабль получше.

Два молодых человека начали действовать. Они занялись тем, что не одобрялось даже в те времена, – работорговлей. Чернокожих африканцев захватывали в плен и везли на американский континент. Их называли «черным товаром».

Хоукинс был заметным работорговцем. Подчас на его кораблях находились одновременно до 500 рабов. В испанской Америке формально действовал запрет на работорговлю. Представителям наиболее «католического» короля Филиппа II было очень свойственно лицемерие в ряде вопросов, и в частности в этом. Изничтожая аборигенов Америки, мечом и огнем насаждая католическую веру, испанцы тем не менее провозгласили, что продавать рабов из Африки «нехорошо». В сущности, это было не что иное, как борьба с конкуренцией, прикрывавшаяся лицемерным лозунгом.

Но Хоукинс был малый ловкий. Хитрости научился у него и Дрейк. Они говорили: «Мы не будем никого продавать – давайте устроим обмен. Мы вам – черных африканцев, вы нам – жемчуг, золото, серебро». Этих богатств было так много на недавно открытом континенте!

Но уже к 1572 году Фрэнсис Дрейк, всегда мысливший самостоятельно, пришел к выводу, что не обязательно получать испанское золото таким сложным путем. Он решил брать богатство силой. Тем более что ненависть к испанцам у него была бешеная.

Есть подозрение, что в какой-то момент он ушел, бросив дядюшку в момент разгрома его эскадры. Так или иначе, дальше Дрейк действовал самостоятельно.

Первая его экспедиция – на двух кораблях к Панамскому перешейку. Там располагались основные и самые богатые владения Испании на американском континенте.

Эпоха была парадоксальная. Только что открыт Новый свет. Лидерами его освоения стали две страны – Испания и Португалия. Самим своим географическим положением выдвинутые в глубь океана, имея 500-летний опыт войны против арабов (так называемых мавров), они были готовы сделаться колонизаторами. И оказались лидерами эпохи Великих географических открытий.

Через год после прибытия Колумба в Америку, в 1493 году, Декретом Римского Папы весь вновь открытый нехристианский мир был условно поделен между Испанией и Португалией. Для Англии и англиканской церкви места не нашлось.

Дрейк догадался, что такая ситуация дает идеологичес– кое обоснование его действиям. Испанцы жестоки, они безобразно обращаются с пленными англичанами, обижают английскую королеву, поддерживая и организовывая заговоры против нее (а это была правда). Получается, что флаг его не чисто пиратский, скорее государственный, с оттенком национального.

Отправившись к берегам Панамы, он начал беспощадно грабить, сжег испанские города Веракрус и Картахену. Захватил немалые богатства (и еще большие были у него впереди).

В Англию он вернулся с большой добычей, которой не забывал поделиться со своими спутниками. Но важнее всего, что он догадался поделиться с королевой. Благодаря этому он был замечен и призван ко двору.

Дрейку предложили вместе с его моряками принять участие в подавлении восстания католиков в Ирландии.

Побывав на приеме у королевы, Дрейк изложил ей свои планы. Во-первых, это поиск неизвестной Южной земли, Терра Аустралис (будущей Антарктиды, которую откроют русские мореплаватели Беллинсгаузен и Лазарев в 1820 году).

Во-вторых, нападение на испанские поселения с запада, с той стороны, откуда противник удара не ждет.

Дрейк обещал королеве, что его предприятия окупятся многократно. Хотя, наверное, даже он не мог вообразить, что прибыль составит 4 тысячи процентов!

Идея была одобрена, королева даже внесла какую-то сумму на подготовку экспедиции, приняли участие в финансировании и другие пайщики.

Это путешествие 1577–1580 годов и стало кругосветным. Три года на кораблях. Сначала их было пять, флагман – «Пеликан». У берегов Америки Дрейк переименовал его в «Золотую лань». Небольшой красивый корабль, длиной 26 метров, шириной 7. Трудно представить себе три года на корабле такого размера. Поразительно, что эти люди доплыли до цели и вернулись.

Дрейк прошел сложнейший Магелланов пролив. Путаный, очень трудный для мореплавания. Он пробрался через него, вышел в Тихий океан и двинулся к югу, в надежде найти Южную землю. Бури не позволили ему достичь цели, но открытие он сделал. Дрейк догадался, что земля после Магелланова пролива – это не продолжение континента, а небольшой кусочек суши (Огненная земля, как мы сейчас знаем). И по сей день водное пространство между Огненной землей и Антарктидой называется пролив Дрейка.

В путешествии Дрейк постоянно делал наблюдения. Сам не писал, но велел брату зарисовывать берега, а грамотным людям вроде Флетчера[52] – все записывать. Было обнаружено много интересного. Например, в записках Флетчера говорилось: «Мы установили, что великие философы Пифагор, Аристотель ошибались, считая тропическую зону ненаселенной; напротив, она оказалась поистине раем как на суше, так и на море».

Участники экспедиции пишут о летающих рыбах, поразивших их воображение. Флетчер признается: «Если бы я не видел своими глазами – я бы не поверил».

Дрейк и его спутники – люди непросвещенные. Как они объясняли бурю? Дьявол вселился в аборигенов. Когда они видят корабль, то думают, что это португальцы, которые их обижали, берут горсть песка, сыплют – и получается буря. Истинные и важные для науки наблюдения сочетаются с по-детски наивными.

Путешествие проходило отнюдь не просто. Некий Хоуп по ходу экспедиции перестал верить в ее успех, пытался переубедить Дрейка, потом решил покинуть его. Предательства Дрейк не прощал. Он устроил суд. Сорок моряков должны были постановить, виновен ли Хоуп. А приговор Дрейк решил вынести сам. Моряки пришли к выводу, что Хоуп виновен, да и сам он покаялся. Тогда Дрейк спросил, что он предпочитает – чтобы его довезли до Англии или казнили здесь. Подсудимый ответил, что согласен на немедленную казнь. Они вместе с Дрейком причастились, пообедали. Затем Хоуп стал на колени, опустил голову – и был обезглавлен.

Когда Дрейку потребовались средства на продолжение путешествия, он ограбил испанский галеон (крупное парусное судно) под названием «Изрыгатель искр». Сгрузил оттуда 20 тонн серебра, 80 фунтов золота, 13 сундуков с драгоценностями. Так у корабля появилось второе имя – «Изрыгатель серебра».

Все эти богатства Дрейк в 1580 году привез в Плимут[53]. Совершил второе в истории человечества кругосветное путешествие, уцелел и вернулся богатым!

Сокровища Дрейка были для его родины поистине колоссальными. В XVI веке Англия – далеко не самая богатая страна, не то что Испания и Португалия, осыпанные американским золотом. Почему все так изменилось в дальнейшем? Да именно потому, что небогатая Англия пошла по пути промышленного развития, а Испания и Португалия почивали на лаврах. Став своего рода рантье, эти западноевропейские страны в начале Нового времени оказались на задворках европейской истории, так и не поняв, что это с ними случилось.

Неизвестный художник. Непобедимая армада. XVI в.

Пока же они были очень сильны, а грабивший их Дрейк и не думал останавливаться на достигнутом. В 1585 году организована третья экспедиция. Приказ королевы: выдать Дрейку корабли, поддержать его. Было снаряжено 25 кораблей. Под началом Дрейка впервые такое число людей – 2300 человек. Поэтому и опустошение испанских поселений оказалось еще большим, чем прежде. Когда же испанский посол обратился по этому поводу с запросом к Елизавете I, она ответила, что не может запретить своим подданным посещать другие страны.

Неизвестный художник. Фрэнсис Дрейк. XVI в.

В Испании Дрейк приобрел особую, мрачную популярность. Его ненавидели истово, потому что он нанес этой стране значительный урон. Позже, узнав о смерти Дрейка, испанский король Филипп II сказал: «Никогда еще после Варфоломеевской ночи я не чувствовал себя так прекрасно».

Английскими же моряками Дрейк был любим. Как всякий умный полководец, к рядовым матросам он относился с сочувствием. Тела убитых требовал непременно похоронить. Если кто-то попадал в плен, делал все возможное, чтобы отбить его обратно.

Но проявляя уважение к матросам, Дрейк не забывал и о себе. Он уже чувствовал себя великим человеком, наслаждался роскошью, обожал красивые вещи. Старался вести себя как аристократ. Обустроил себе великолепную каюту. Ел только на серебре. Во время трапезы у его кресла стоял паж, а четыре исполнителя играли на музыкальных инструментах.

Во время четвертой экспедиции 1587 года Дрейк грабит порт Кадис, топит 30 испанских кораблей. И вновь захватывает испанское и португальское золото. Как считают некоторые специалисты, этими действиями он на целый год задержал движение так называемой Непобедимой армады – испанского военного флота, созданного специально для завоевания Англии.

События 1588 года – одни из самых знаменитых в западноевропейской истории. Непобедимая армада – колоссальный по численности флот: 134 корабля, из них 33 – громадные галеоны. Около 8 тысяч матросов, 18 тысяч солдат. У англичан же было всего 90 кораблей.

Испанский король направил армаду к британским берегам, чтобы покончить с пиратством, а заодно и с английской военной мощью. Однако армада была разбита. Ее сокрушили две силы – морские бури, губительные для малоподвижных испанских кораблей, и военное искусство англичан, среди которых был и Дрейк. Королева очень высоко оценила его заслуги. Он был ею лично посвящен в рыцари и стал вице-адмиралом.

Но жизнь его завершилась не на этой триумфальной ноте. Дрейку все-таки довелось потерпеть поражение. Он не учел, что испанцы приняли к сведению преподанные им уроки: они укрепили западное побережье, перестали перевозить золото и серебро без охраны.

Так что дальнейшие предприятия Дрейка были неудачными. Он не смог взять Лиссабон, хотя и обещал королеве сделать это, надеясь подавить центр, откуда отплывали вражеские корабли. Не удалось на этот раз привести и большую добычу. Елизавета понесла урон, потеряв около 20 тысяч фунтов. А она была очень жадна. И Дрейк впал в немилость.

Его не убили, чему следовало радоваться. Предложили заниматься ремонтом укреплений в Лондоне. Он делал это на свои деньги.

А перед самой смертью он все-таки отправился в последнее плавание. Наверное, хотел умереть так, как жил.

Предприятие вновь оказалось неудачным. К Дрейку приставили некоего адмирала Баскервиля, которому он должен был подчиняться.

Дрейк чувствовал приближение смерти. Ему было 55 лет. Мучили старые раны (а он был ранен несколько раз – и в ногу, и в лицо). Навалились болезни, усиленные стрессом от преследовавших его неудач.

И вот в последний день жизни, 27 января 1596 года, он попросил помочь ему надеть доспехи и умер в них, как воин, еще раз подтвердив, что словом «пират» его личность никак не исчерпывается.

Отец Уолтера был лидером местной протестантской общины. Рэли тоже стал горячим поборником этой, еще новой тогда, конфессии.

В 16 лет юноша поступил в оксфордский Ориел колледж, но через три года бросил учебу и диплома так никогда и не получил. Это не помешало ему стать ученым, как бывает у очень одаренных натур.

Когда Уолтеру было 19, он отправился добровольцем (по сути, наемником) во Францию – сражаться в религиозных войнах на стороне гугенотов[54] под знаменем адмирала Г. Колиньи. Пережил в 1572 г. в Париже Варфоломеевскую ночь[55]. Каким-то образом уцелел. Потом воевал в Нидерландах под знаменем принца Вильгельма Оранского против католической Испании, которую совершенно справедливо считал врагом английской короны. Юный Рэли проявил себя как человек бесконечной храбрости, прекрасный воин.

Став капитаном английской армии, именем королевы Елизаветы I он был отправлен в Ирландию на подавление католического восстания. Ирландия – вечная горячая точка на карте Великобритании.

В 1580 г. Рэли получил невыполнимое задание – арестовать или уничтожить подозревавшегося в заговоре против английской королевы ирландского лорда Роша в его родовом замке в городе Белли. У Рэли было 90 солдат, у Роша – 500. По-видимому, английский наместник лорд Ормонд хотел, чтобы этот Рэли, слишком яркий, слишком заметный, слишком честолюбивый и явно перспективный, с заданием не справился или даже погиб. Но он плохо знал Рэли. Тот составил план, хитрый и смелый. Ему удалось вместе с солдатами тайно проникнуть в замок. Солдаты спрятались, а сам Рэли открыто, без охраны пришел к Рошу, чтобы поговорить. Лорд был потрясен такой дерзостью. Но Рэли удалось втравить его в разговор об астрономии и во время беседы заманить его в сторожевую башню, где и затаились солдаты. Хозяина замка вывели через подземный ход и доставили в английский штаб. Современники писали, что в этой операции Рэли, вероятно, помогал сам дьявол.

Успех этой операции позволил Рэли оказаться при дворе Елизаветы I. Она была старше красавца капитана на 20 лет: ей было 48, ему – 28. По легенде, Елизавета в сопровождении испанского посла сошла осенним днем с крыльца своей резиденции в светлых атласных туфельках и замешкалась, увидев непролазную грязь. Рэли, стоявший среди придворных, подбежал к королеве и бросил на землю алый бархатный плащ, украшенный драгоценными камнями. Этот плащ стоил примерно столько же, сколько его маленькое поместье. Удивительно ли, что Елизавета приблизила к себе этого щедрого красавца!

Елизавета ничего не жалела для своих фаворитов. И Рэли довольно быстро сделался немыслимо богат. Ему были даны откупа и монополии на добычу олова и торговлю вином, лицензия на экспорт сукна.

Более того – Рэли был возведен в рыцари и стал капитаном личной гвардии Елизаветы. Затем – адмиралом Девона и Корнуолла. В роду Рэли были моряки, и Уолтера с детства тянуло к морю.

У него появились дворец в Лондоне, поместье Шерборн в Дорчестере. Он богато наряжался, носил обувь, украшенную бриллиантами. Деньгами сорил легко и с явным удовольствием. Елизавета, умевшая сказать меткое слово, сделать тонкое наблюдение, дала ему прозвище Мистер Вода. Имелось в виду, что деньги, как вода, утекают из его ладоней.

При дворе Рэли считали наглецом и карьеристом. Но это не совсем так. Его отношения с Елизаветой имели некий оттенок рыцарственности в духе былых времен. Сегодняшнее пошлое слово «гламур» в некоторой степени передает их характер. Например, записочки друг другу они писали алмазом на стекле. Вот одна такая записочка от него: «Я был бы счастлив вознестись, но я боюсь упасть». Ответ королевы: «Если сердце обманет вас, не советую возноситься». Разве не элегантно?

Рэли умел по-королевски льстить королеве: «Ваше Величество поет, как ангел, играет на лютне, как Орфей, а на охоте вы подобны Диане[56]». Такова традиция английского двора. При королеве Виктории умнейший человек, писатель и государственный деятель Бенджамин Дизраэли говорил: «Монархам надо льстить, но королеве Виктории надо льстить самым пышным, самым непосредственным образом. Я это делаю, едва переступаю порог ее кабинета».

Очарованная галантностью Рэли, Елизавета совершила поразительный поступок: она предложила ему выступить в Тайном совете по вопросам английской политики в Ирландии. Для придворных это был тяжелый удар. Тем более что Рэли выступил ярко. Он оказался – вдобавок ко всему – прекрасным оратором. Предложения, которые он высказал, существенно опережали эпоху. С XII в., со времен начала покорения Ирландии Генрихом II Плантагенетом, англичане применяли здесь одну тактику – подавлять и уничтожать. Рэли предложил действовать более гибко. Он считал важным поощрять сторонников Елизаветы, убеждать ирландцев переходить на сторону англичан. Он призывал соотечественников быть «лучше испанцев».

Такой широкий взгляд на вещи можно объяснить тем, что Рэли постоянно интеллектуально развивался, очень много читал. Друзья, останавливавшиеся в его доме, рассказали, что он, как правило, поднимался в пять утра и садился за книги. Возражения оппонентов по поводу английской политики в Ирландии он разбивал ссылками на античных авторов и исторические примеры.

Казалось бы, у Уолтера Рэли было все. Но у него появилась новая мечта, связанная с его постоянно возраставшим интересом к вопросам навигации и к естественным наукам. К этому располагала эпоха. В 1577–1580 гг. Френсис Дрейк, сам не очень понимая, что происходит, обогнул земной шар. Сначала он просто спасался от испанских кораблей. И вдруг оказалось, что можно обогнуть Огненную Землю, пройдя по самому широкому в мире проливу – ныне проливу Дрейка. Искал Дрейк и некий континент, который должен был быть в южной части Земли. Не нашел – но будто почувствовал Антарктиду!

Судя по всему, лавры Дрейка не давали покоя Уолтеру Рэли. Умом интеллектуала и душой поэта он воспринял дух освоения далеких земель, к тому же он был не прочь потеснить испанцев в Новом Свете. В 1583 г. он на свои немалые средства снарядил экспедицию, которая под руководством его сводного брата Хэмфри Джильберта отправилась на запад. Дойти удалось до Ньюфаундленда (сейчас это Канада). Территория была объявлена английской. На обратном пути Хэмфри Джильберт погиб.

Почему сам Рэли не участвовал в экспедиции? Догадаться нетрудно: его не отпускала королева. Она не могла несколько месяцев не видеться со своим любимцем и не желала рисковать его жизнью. Так он на некоторое время превратился в «теоретика» освоения Нового Света: изучал литературу, готовил карты, находил людей, давал деньги.

Надо сказать, что продвижение в Новый Свет было тогда для Англии делом новым и невиданным. У него уже нашлись свои энтузиасты, такие как, например, придворный интеллектуал Джон Ди. Но Елизавета не испытывала уверенности в том, что такие экспедиции необходимы. Дело казалось неверным.

Ведь к тому времени уже 90 лет существовал официальный раздел мира, зафиксированный в булле Римского Папы Александра VI. Граница проходила в районе островов Зеленого Мыса. Нехристианские страны к западу от этих островов были объявлены владениями Испании, а к востоку – владениями Португалии. Американский континент еще не очень хорошо изучили, но уже разделили: Испании достались территории от северных границ Мексики до Ла-Платы, Португалии – Бразилия. Остальное представляли себе туманно. И каждый из европейцев, кто ступал на какой-нибудь новый кусок земли, объявлял его, соответственно, принадлежащим одной из этих стран. Так что осторожность Елизаветы вполне понятна.

После гибели Хэмфри патент, который был выдан на его экспедицию, по наследству перешел к Уолтеру. Этим патентом королева предоставляла «верному возлюбленному слуге, сэру Уолтеру Рэли, эсквайру, и его наследникам и правопреемникам навсегда полную свободу сейчас и во все времена открывать, разыскивать, находить и исследовать отдаленные языческие варварские земли, страны и территории, не находящиеся в действительном владении какого-либо христианского правителя и не заселенные христианами». В документе оговаривалось, что пятая часть всего добытого в процессе освоения новых земель отходила королевской казне.

Вторая экспедиция в апреле 1584 г. вновь отплыла в новые земли на деньги Рэли, но без него. А в 1585–1587-м была основана колония, получившая название Виргиния (Виржиния) – от слова virgin – «девственница». Имелась в виду незамужняя королева Елизавета. Сначала построили поселение Рэли на острове Роанок, потом двинулись в глубь северо-восточной части американского континента. Так зародились будущие Соединенные Штаты Америки.

Первой колонии приходилось очень трудно. У Англии не хватало денег: требовались огромные средства на противостояние испанской Непобедимой армаде, каждый корабль был на учете.

По отношению к местному населению англичане сначала вели себя довольно аккуратно. Они не уставали подчеркивать, насколько они лучше жестоких испанцев. Но постепенно отношения с индейцами стали портиться. Прибывшие в Америку колонисты – 100–150 человек – были совершенно неподготовлены к сельскохозяйственному труду, к тому, чтобы прокормить себя самостоятельно. У них не было даже необходимых для этого орудий. И англичане стали требовать, чтобы их кормили индейцы. А ведь это была не могущественная империя инков, а небольшие, небогатые поселения, которым не всегда хватало продовольствия.

В 1591 г. руководителя экспедиции Дж. Уайта вызвали в Англию. Через год он вернулся – и не обнаружил на месте колонии никого. Ни колонистов, ни их трупов, ни каких-либо свидетельств того, что случилось. Так появилось название «Потерянная колония». А ведь у Уайта там оставались дочь и внучка – между прочим, первый английский ребенок, рожденный на американском континенте… Странно, что Рэли не увидел в случившемся дурного знака.

В 1592 г. произошло его первое падение. Разразился колоссальный скандал. Была раскрыта тайна: Рэли тайно женат на фрейлине королевы, дочери одного из крупных дипломатов Элизабет Трокмортон, и она ждет ребенка. Рэли, как рыцарь, не мог не жениться на женщине в таком положении, хотя для него это было очень опасно. Он спрятал Элизабет в поместье Шерборн, а сам, без разрешения королевы, отправился наконец-то в Новый Свет.

Ярость Елизаветы, которой было уже ближе к 60, оказалась невероятной. Она подписала приказ о немедленном возвращении изменника и преступника Рэли. В условиях абсолютизма каждый, кто пошел против священной воли монарха, сразу становится преступником. Рэли нагнали, доставили в Англию и прямо с борта корабля отправили в Тауэр.

Правда, у него пока ничего не конфисковали. Он был лишен только общения с королевской особой. И выяснилось, что для него это большая потеря. Несмотря на жену, на появившегося на свет первенца. Все равно Рэли тосковал по Елизавете. Он написал такие стихи:

Смысл жизни был утрачен. Но Рэли спас тогда сказочный случай. До того, как его насильственно вернули в Англию, он успел ограбить испанское судно «Матерь Божья» и получить сказочную добычу – тонны золота! Все это прибыло в Англию вместе с преступником. Моряки, которые привезли драгоценный груз, не хотели отдавать пятую часть в королевскую казну. Они были согласны отдать только 10 тысяч фунтов – в 8 или 10 раз меньше, чем полагалось. Елизавета не знала, как их заставить. Умный глава правительства, лорд У. Сесил, сказал ей, что моряки наверняка будут стоять насмерть и есть только один человек, способный с ними справиться.

Рэли выпустили из Тауэра и отправили в Дартмут, чтобы он уговорил моряков отдать короне честную долю. Он добился передачи 80 тысяч фунтов. И ему разрешили не возвращаться в тюрьму. Главные же наказания – отказ в личном общении с королевой и запрет плыть куда заблагорассудится – остались в силе. Рэли был отрешен от всего, что любил.

Но он был человек неутомимый. В его доме уже некоторое время жил выдающийся ученый Томас Хэрриот. Вместе с ним Рэли изучал отчеты из Нового Света. И нашел себе интересное занятие. Он сделался энтузиастом возделывания картофеля и табака. Эти экзотические растения ему везли из Америки.

Сам Рэли любил и пропагандировал курение, которое было еще новым и непривычным делом. Однажды слуга, увидев его с дымящейся трубкой, закричал: «Хозяин горит!» – и вылил на него кувшин воды.

Когда он еще был допущен к королеве, то и в ее обществе частенько покуривал золотую трубку. Елизавете это нравилось. Она говорила: «Я знала немало людей, которые превращали деньги и золото в дым. Рэли – первый человек, который дым превращает в золото».

Теперь же, не допущенный к королеве, 40-летний Рэли продолжал насаждать в Англии ценности Нового Света. Утешали его и философские занятия. Он был центром кружка интеллектуалов «Школа ночи», где собирались такие видные ученые, как Кристофер Марло, Джордж Чапмен, Вильям Ворнер, Томас Хэрриот, и рассуждали о смысле бытия, а также говорили о многочисленных открытиях в области естественных наук и критиковали Священное Писание. Участники во многом подражали знаменитым кружкам итальянских гуманистов, таких как Марсилио Фичино, Пико делла Мирандола. Вскоре по Англии поползли слухи: вокруг Рэли – а он не в чести у королевы! – собираются опасные безбожники. Нашептывали это и королеве.

А ведь у нее остался некогда подготовленный Рэли проект королевского распоряжения о том, что посещение церкви не является обязательным. Елизавета не дала хода этому документу. При Елизавете продолжались репрессии на религиозной почве, которыми особенно прославилась ее предшественница и старшая сводная сестра Мария Кровавая, которая расправлялась с протестантами. Елизавета, напротив, уничтожала католиков: при ней было казнено 200 воинствующих священников. А обвинение в безбожии было еще более страшным.

Рэли понимал, что спасти его может только отъезд из Англии. Его надежды были связаны с Новым Светом, с континентом, который уже назвали Америкой в честь исследователя Америго Веспуччи.

Через три года после разрыва с Елизаветой, 6 февраля 1595 г., пять кораблей под командованием Рэли вышли из Плимута и взяли курс на запад. Главной идеей Рэли было найти сказочное место – Эльдорадо – страну золота и драгоценных камней, где, по словам одного из спутников Писарро «сокровища эти так же обычны, как у нас обыкновенный булыжник». Об этом таинственном месте с конца XV в. шли разговоры в Европе, охваченной золотой лихорадкой. Предполагали, что Эльдорадо – это то место, где великие инки сохранили свои несметные запасы золота.

Рэли в поисках Эльдорадо направился в места, которые тогда называли Гвианой, – земли между реками Амазонка и Ориноко (современная Венесуэла). Раньше там побывали испанцы. Это они придумали название «Венесуэла» – «Маленькая Венеция». Такое впечатление произвели на них домики на сваях, в которых жили аборигены.

Некто Мартинес писал, что пробыл в Эльдорадо семь месяцев. Видел столицу – город Маноа, где живет король – Моксо, каждое утро покрывающий все свое тело золотом. Этот миф был популярен в Европе вплоть до XVIII в.

Рэли впервые отправился в экспедицию лично. Выяснилось, что у него, всю жизнь страстно мечтавшего о море, морская болезнь. Он мужественно перенес страдания, веря, что впереди Эльдорадо, куда его ведет счастливая звезда. Раньше ему действительно не раз везло. К тому же он серьезно подготовился. Проштудировал, например, книгу испанского историка начала XVI в. Овьедо-и-Вальдеса «Всеобщая подлинная история Индий, островов и материковой земли в море-океане».

В марте 1595 г. корабли достигли острова Тринидад. Англичане, не дрогнув, сожгли испанский гарнизон: испанцев Рэли всегда считал главными врагами Англии: во-первых, они католики, во-вторых, опередили англичан в освоении Нового Света. Сбежавшимся туземцам Рэли показывал портрет далекой и великой королевы Елизаветы, которой они сразу же начали кланяться.

Пленные испанцы, в том числе губернатор, подтвердили, что Эльдорадо существует, надо двигаться вверх по реке Ориноко. Так Рэли и поступил. Он увидел дивную природу и множество камней, но алмазов среди них не было. Не оказалось здесь и золота.

По итогам экспедиции Рэли написал книгу «Открытие Гвианы». Вот фрагмент из нее: «Ближние равнины поросли прекрасной зеленой травой, олени встречались на каждой тропе, птицы распевали на деревьях в предрассветные часы на тысячу ладов. Тут были и журавли, и цапли: белые, малиновые, алые. Каждый камень, который попадался нам под ноги, сулил золото или серебро». Индейцы обещали отвести Рэли к горе, где есть камни, похожие на бриллианты. Он предположил, что это может быть хрусталь, сапфир или бристольский алмаз. Но надежды не оправдались.

Когда через полгода отсутствия, в 1595 г., Рэли вернулся в Англию, он был наконец-то принят Елизаветой, 62-летней, очень нездоровой: у нее плохо ходили ноги, почти не осталось зубов. А 42-летний Рэли предстал перед ней все тем же красавцем, полным энергии, со сверкающими глазами, и стал увлеченно рассказывать о далеких землях.

Королева отреагировала холодно. Для нее важнее всего было то, что золота он не привез. Сказала, что бумаги посмотрит позже. Это означало конец отношений.

Недруги Рэли ликовали: «выскочка» был окончательно отрешен от королевской особы. Он пытался собирать деньги на освоение Америки, утверждал, что рано или поздно там удастся найти золото. Но его поддерживал только кружок интеллектуалов. В обществе распространились слухи о том, что Рэли не в своем уме. Ему припомнили все: и картофель, и табакокурение. Теперь это называли признаками безумия.

24 марта 1603 г. умерла Елизавета I. В тот же день английским королем стал Яков I, сын казненной королевы Шотландии Марии Стюарт. Он был изначально настроен против Рэли. Однажды Рэли как-то спросил лорда Сесила, правую руку короля: «Почему Его Величество так холоден со мной?» И получил ответ: «Он не выносит запаха табачного дыма».

Говоря серьезно, Яков был мрачный и злобный тип. И у него имелись причины быть настроенным против Рэли, слишком, на его взгляд, удачливого и яркого.

Кроме того, известная ненависть Рэли к Испании не была близка новому монарху, который решил сблизиться с этой страной, потому что опасался войны с сильным противником. Надо же было Рэли подать королю записку с предложением войны с Испанией и защиты Нидерландов. Как убежденный кальвинист, Рэли не мог не поддерживать Нидерланды. Его возмущало то, что Испания пыталась задавить эту маленькую страну, сумевшую отстоять свою свободу и провозгласить первую в Европе республику. Интеллектуалам, таким как Рэли, свойственно стремление к свободе. Якову I это было абсолютно чуждо.

Рэли приписали (это Сесил постарался) участие в заговоре против Якова перед его приходом к власти. Говорили о том, что Якова хотели убить, а трон передать его кузине Арабелле Стюарт. Обвинения эти наверняка были беспочвенны.

Заговор против короля – что может быть страшнее? Яков приказал провести судебное разбирательство. У Рэли сразу же отобрали все его дворцы, дома, лишили его финансовых привилегий, которые ему некогда дала Елизавета. В ноябре 1603 г. состоялся самый позорный судебный процесс в истории английской короны.

Никаких доказательств участия Рэли в заговоре не было. По действовавшему закону должно было быть не меньше двух свидетелей, которые подтвердили бы, что заговор имел место. Такого свидетеля нашли только одного, да и он давал туманные показания. Зато прокурор и судьи всячески оскорбляли обвиняемого.

Приговор вынесли такой, будто Рэли не был не только рыцарем, но и вообще дворянином, – четвертование (с ужасающими подробностями процедуры) и повешение тела. Это так поразило присутствовавших на суде, что даже некоторые присяжные встали на колени и стали молить Якова помиловать Рэли. Но король был непреклонен.

В начале XVII в. в Англии уже было общественное мнение. Оно имело долгую традицию: «Великая хартия вольностей», предусматривавшая защиту личного достоинства, существовала с 1215 г.

Рэли в Англии любили – за щедрость, за строгое следование вере, за стойкую неприязнь к испанцам, в которых большинство англичан видело врагов. Яков I почувствовал нарастание всеобщего недовольства и уже наутро объявил свою волю: казнь была отложена на неопределенный срок.

«Неопределенный срок» превратился в 13 лет, которые Рэли провел в Тауэре. Там он, можно сказать, прожил еще одну жизнь. Условия содержания были относительно приличными (видимо, Яков, напуганный реакцией на первоначальный приговор, решил дальше не зверствовать). Узника навещали друзья и родственники. Во время заточения был зачат второй сын Рэли. Семья поселилась в доме напротив тюрьмы.

Более того, в Тауэре для Рэли была создана специальная лаборатория, где заключенный занимался проблемой опреснения воды. Это напоминает, как ни поразительно, описанную А. И. Солженицыным «шарашку» – тюремный научно-исследовательский институт в СССР сталинского времени.

Рэли в духе своего времени увлекался алхимией. В Лондоне, конечно, говорили, что он маг, чернокнижник. Но его опыты давали и вполне реальные естественно-научные результаты.

В годы заключения произошло неслыханное: в Тауэре Рэли посетил юный наследник престола, принц Уэльский Генри – сын Якова I. Подросток был очарован узником. Такое случалось в Средневековье. Ярким примером популярного узника может служить Томмазо Кампанелла, к которому в течение 20-летнего заключения приходили в тюрьму за советами. Экзотическим узником стал в конце жизни Марко Поло, славившийся в генуэзской тюрьме такими интересными рассказами о путешествиях, что его начали приглашать на приемы, чтобы он развлекал гостей.

Невероятно, но Яков I разрешил сыну стать учеником Уолтера Рэли. Узник начал писать для принца Уэльского историю мира. Человек, не имевший законченного образования, но всю жизнь в 5 утра садившийся за книги, Рэли обладал огромными знаниями. Это характерно для европейского Возрождения – времени колоссального интеллектуального выброса.

Видимо, Рэли искренне полюбил наследника престола и надеялся воспитать идеального государя. Кто только из великих мыслителей прошлого не жил такой наивной мечтой! В античной Греции философ Платон пытался сделать идеальным правителем самосского тирана Поликрата. Тот терпел-терпел – и продал Платона в рабство. Великие мыслители Эразм Роттердамский, Томас Мор и другие воспитывали в духе гуманизма короля Генриха VIII, ставшего впоследствии одним из самых жестоких монархов своего времени.

Все плохо кончилось и у Рэли, хотя сначала вроде бы были успехи. Даже сам король обращался к приговоренному за советом, когда встал вопрос о том, за кого выдать дочь. Рэли долго размышлял и рекомендовал остановиться на кандидатуре принца из германских земель. Как ни странно, совет был принят.

Но дальше случилось страшное. Принцу Генри уже исполнилось 18 лет. И в 1612 г., то ли во время подготовки к свадьбе сестры, то ли прямо на празднике, принц умер, причем с такими симптомами, что никто не сомневался: отравлен. Хотя официальный диагноз объявили – «тиф». Рэли писал: «Боюсь, что я невольный виновник смерти юного принца». Он понимал, что Якову не был нужен наследник, воспитанный в духе идей гуманистов.

Казалось, Рэли так и закончит жизнь в Тауэре. Но его поманил призрак нового взлета. В 1617 г. король объявил, что отпускает узника, не отменяя приговора, в очередную экспедицию за золотом. Ведь Рэли не переставал говорить, что оно должно быть в Гвиане. Кстати, много позже, в XIX в. золото там действительно нашли.

Из Англии вышло пять кораблей. Флагманский корабль, построенный по чертежам Рэли, назывался «Рок». Что-то угрожающее было в этом названии. Рок вел Рэли навстречу казни.

Плавание оказалось трудным: пришлось идти в непогоду, преодолевать штормы. Надо учитывать, что на этот раз Рэли не мог набрать хорошую команду. Никто, кроме уголовников, не хотел плыть с приговоренным. Едва высадившись на берег, англичане натолкнулись на испанский гарнизон. Рэли было известно строжайшее предупреждение короля: в конфликт с испанцами не вступать. Но головорезов разве удержишь? Не поддался на уговоры и старший сын Рэли. Он уложил несколько испанских солдат и был убит.

Это потрясение заставило Рэли забыть обо всем, даже о смертном приговоре. В схватке испанцы были перебиты. А золота найти так и не удалось. По одной из версий, Рэли, сознавая, что в Англии ему не жить, намеревался плыть в глубь Америки, но команда отказалась ему подчиняться. Пробираться по неизвестным землям в одиночку тоже было бы равно смертному приговору. Рэли было 64 года – для тех времен это уже престарелый человек. И он решил не бороться с судьбой.

Вернувшись в Англию, он сейчас же узнал, что испанский посол требует его немедленного наказания. Яков I решил быть милостивым: он заменил четвертование простым отрубанием головы. Так и полагалось казнить дворянина.

Рэли написал прощальное письмо жене. Оно сохранилось. «Ты увидишь, – говорил он, – что к тебе обращены все мои последние помыслы. Я с презрением думаю о смерти, в каком бы ужасном и отталкивающем обличии она ни предстала».

Казнь назначили на 29 октября 1618 г. Собралась большая толпа. Палач проверил, достаточно ли острое лезвие топора. Рэли сопроводил его действия комментарием: «Что ж, это лекарство острое, зато от всех болезней». Эта фраза стала крылатой.

Когда Рэли положил голову на плаху, палач сказал ему, что лицо повернуто не в ту сторону. Он ответил: «Та страна, в которую я отправляюсь сейчас, видна с любой стороны».

Когда же голова Рэли слетела с плеч, в толпе раздалось не просто «ах!» – чей-то голос произнес: «Такой головы у нас больше не будет».

Жена Рэли, по традиции эпохи, хранила его забальзамированную голову и поклонялась ей до самой своей смерти.

В замечательной книге переводов Г. М. Кружкова «Лекарство от фортуны» в качестве эпиграфа помещены строки Уолтера Рэли:

Сам Рэли, переживший так много взлетов и падений, умер мужественно и достойно.

Средневековая Шотландия, с пережитками древней клановой системы, была мало похожа на Францию, уже вступившую в раннее Новое время. Шотландию раздирали феодальные усобицы и религиозные противоречия: аграрная местная знать боролась за власть, католики противостояли протестантам.

Брак с молодым красивым, но не очень влиятельным и неумным аристократом завершился для Марии полным разочарованием. Она ожидала ребенка, когда муж обвинил ее в связи с итальянцем Давидом Риччо – ее личным секретарем и музыкантом, ворвался вместе со слугами к ней в покои и убил предполагаемого любовника жены.

А вскоре после рождения Якова и сам лорд Дарнли был убит: дом, где он ночевал, взорвался. Через много лет Яков I только чудом не погибнет вместе со своей семьей и окружением в результате подобного «порохового заговора». И не случайно именно Яков, с детства боявшийся взрывов, был единственным, кто насторожился, когда пришли туманные намеки на предстоящий страшный удар по Парламенту.

Когда Генри Дарнли взлетел на воздух, вся маленькая Шотландия была убеждена, что его супруга причастна к этому убийству. Тем более что у нее уже был к этому времени новый фаворит – граф Ботвелл – грубоватый вояка, полная противоположность ее покойному мужу. А Яков с детства полагал, что его мать убила его отца. Безусловно, глубокая психологическая травма.

Против Марии поднялся бунт. Она не устраивала своих подданных ни как католичка, ни как подозреваемая в убийстве супруга. Особенно сильно повлияла на подданных активная пропагандистская деятельность горячего сторонника кальвинизма Джона Нокса. Он открыто призывал шотландцев бороться с королевой-католичкой.

Летом 1567 г. Мария Стюарт и ее любовник потерпели поражение от восставших подданных-шотландцев. Королеву заставили отречься от престола в пользу годовалого сына. 29 июля ребенка короновали в Стерлинге. Он стал королем Шотландии Яковом VI[57].

В 1568 г. пришли сведения о том, что Мария бежала из замка Лохлевен, где ее удерживали после отречения, и ищет спасения в Англии, у своей дальней родственницы, английской королевы Елизаветы. «Убежище» оказалось суровым многолетним заточением. Яков, навсегда оторванный от матери, воспитывался при английском дворе. Когда же мальчику исполнилось семь лет, началась гражданская война 1570–1573 гг. За три года в Шотландии сменилось семь регентов из числа местных аристократов.

Младенец на троне – мечта сепаратистов. И пока Яков не повзрослел, его перевозили из замка в замок, не забывая при этом давать ему образование. Его учителем был гуманист Джордж Бьюкенен. Под его руководством мальчик изучил древнегреческий, латынь, французский, начал писать философско-богословские трактаты и стихи. Анонимный сборник «Опыты подмастерья в искусстве поэзии» он издал, когда ему было 16 лет.

Любовь ребенка к знанию подогревалась тем, что он был очень слаб физически. Стрессы, которые он испытал в утробе матери и во младенчестве, привели к тяжелому заболеванию: до семи лет мальчик почти не мог держаться на ногах, проводил все время лежа. Физические нагрузки были ему противопоказаны, и он постоянно читал.

Из прочих занятий Яков со временем полюбил только охоту на оленя. Английская королевская охота имела свои особенности. Сначала оленя специально подбирали (егеря следили за тем, чтобы он был достаточно матерый) и убивали без участия короля. Потом к убитому животному подъезжал король, рассматривал его и, спешившись, отрубал оленю голову. Этот момент многократно отражен в живописи. И опять отрубленная голова – будто символ злосчастной жизни Якова I!

В гражданской войне в Шотландии 1570–1573 гг. столкнулись две партии. Католическая Партия королевы выступала за возвращение Марии Стюарт, находившейся в бесконечно долгом заточении в Англии. Протестантская Партия короля поддерживала чуть подросшего Якова VI.

Борьба то стихала, сменяясь передышками, то вспыхивала вновь. Перевороты и заговоры шли сплошной чередой. Враждовавшие партии то и дело захватывали короля. Было два подлинных захвата и один мнимый. В 1578 г. 12-летнего Якова захватили сторонники католической партии графы Атолл и Аргайл. В 1580-м был арестован и в следующем году казнен за участие в убийстве Генри Дарнли, один из регентов – граф Джеймс Мортон, сводный брат Марии Стюарт.

Некоторое время казалось, что верх берут католики. В Шотландии быстро вырос пышный двор на манер французского. В 14 лет Яков VI объявил себя совершеннолетним. Его первым фаворитом стал родственник – Эсме Стюарт, граф Леннокс.

Но уже в 1582 г. король был захвачен протестантами во главе с графом Уильямом Рутвеном. Через год Яков бежал. Объявив себя королем всех шотландцев, он пытался найти для страны некий средний путь – между крайним католичеством и ультрапротестантизмом. Это было очень правильно в период становления европейских наций, в том числе и шотландской.

Условием сохранения шотландской нации был мир с Англией. Шотландия веками билась за свою независимость от сильного соседа. Еще в XI в. шотландский король вынужден был стать вассалом английского монарха. Военных столкновений было множество. Например, знаменитая битва при Бэннокберне 1314 г., в которой шотландцы стояли насмерть и разгромили английскую армию. Окончательно покорить шотландцев англичанам никогда не удавалось. Но страх перед захватом со стороны Англии был в Шотландии очень велик.

И вот Елизавета I предложила Якову VI заключить договор о союзе и взаимопомощи. Более того, английская королева выделила шотландскому королю ежегодную субсидию в размере 4 тысяч фунтов стерлингов (это была огромная сумма). Что покупала таким образом Елизавета? Она платила за безопасность южных границ. А через год выяснилось, что предполагалась еще и возможность казнить мать Якова VI, не вызвав бурного всплеска эмоций со стороны шотландцев.

В 1587 г. состоялась казнь Марии Стюарт. Ее обвинили во множестве заговоров, среди которых были и мнимые, и подлинные (так, Испания немало сделала для того, чтобы вернуть на шотландский трон католичку). Главная политическая ошибка Марии состояла в том, что в юности она объявила себя законной наследницей английского престола. Ведь происхождение Елизаветы было сомнительным: она дочь Генриха VIII и казненной Анны Болейн, которая якобы изменяла королю. К тому же этот брак не был освящен традиционной Церковью. Мария приходилась Елизавете родственницей по линии основателя династии Тюдоров Генриха VII. Английская королева видела в ней соперницу и центр опасных заговоров. После смерти матери, которой он не видел с младенческих лет, Яков письменно выразил печаль и сожаления.

В это же время он вступил в брак с Анной Датской – дочерью Фредерика II, короля Дании и Норвегии. Невеста была, как и сам Яков, протестанткой. Анна родила в браке семерых детей, из которых четверо умерли в младенчестве. Остались сыновья Генрих и Карл и дочь Елизавета.

Бездетная Елизавета I, подписывая договор о дружбе, конечно, имела в виду, что престол перейдет к разумному и уравновешенному Якову. Ему было дано понять, что он станет наследником. Елизавета подтвердила это и на смертном одре. Это был красивый жест – нечто вроде искупления вины перед казненной Марией Стюарт.

Елизавета умерла в начале 1603 г. В апреле того же года Яков VI отправился в Англию, обещав подданным приезжать в Шотландию раз в три года. Он их обманул: после этого он побывал на родине лишь однажды – в 1617 г.

Въезд Якова в Лондон был неимоверно пышным. К новому королю бежали за должностями – и он их раздавал. Специалисты подсчитали: Яков присвоил своим сторонникам из числа знати 62 титула лордов, графов, маркизов и даже один герцогский. Позже, когда ему стали очень нужны деньги, он научился торговать титулами и должностями.

Широкие жесты Якова I были направлены на то, чтобы добиться поддержки в Англии. И он в этом преуспел. За 22 года на престоле он так и не был свергнут, хотя в Англии существовал немалый опыт свержения королей.

Правление Якова I было попыткой триумфа абсолютизма. Король не отличался такой гибкостью, как Елизавета, хотя не был и таким самодуром, как ее отец Генрих VIII. Яков писал: «Король не обязан подчиняться закону, так как король и есть закон».

Карл Маркс в своих хронологических выписках заметил: правление Якова – пролог английской революции. И это совершенно верно. В Англии с XIII в. существовал Парламент, претендовавший на серьезное участие во всех важных вопросах, а прежде всего – в вотировании налогов, то есть одобрении или неодобрении их размеров, принятии решения о введении дополнительных поборов и т. п. В этих условиях желание короля быть единоличным воплощением закона не могло не привести к революции.

Дополнительным основанием для роста массового недовольства его персоной в Англии, уже ступившей на порог Нового времени, было стремление короля сохранить и укрепить абсолютизм в его классическом виде. Помимо пренебрежения ролью Парламента (Яков I неоднократно распускал его по своей монаршей воле), король из нелюбимой шотландской династии Стюартов создал классический абсолютистский двор. Как во времена Средневековья, там царили сменяющие друг друга, ненавидимые всеми фавориты: Роберт Карр, граф Сомерсет, его ничтожный приятель Том Овербери, Джордж Вильерс, герцог Бэкингем и прочие. Один в конце концов оказался в Тауэре, другой был отравлен, третий – убит религиозным фанатиком при сыне Якова I.

В 1603 г. по приказу нового короля был арестован Уолтер Рэли – мореплаватель, пират, поэт, фаворит Елизаветы. Он состоял в заговоре против кандидатуры Якова еще до его восшествия на престол и предлагал на его место другую родственницу покойной королевы – Арабеллу Стюарт. Рэли судили, приговорили к смертной казни, которую король отложил на неопределенное время. В результате один из талантливейших людей своей эпохи провел в Тауэре 12 лет, был выпущен, а после экспедиции, из которой не привез золота, все-таки казнен.

Самый знаменитый, так называемый Пороховой заговор против Якова I состоялся в 1605 г. В Англии и сейчас 5 ноября отмечается день чудесного спасения королевской семьи и Парламента. Сохранилась и традиция обходить подвалы Парламента с факелами – это символическое действие есть напоминание о бдительности.

Заговор составили католики, которых Яков I в роли короля Англии быстро разочаровал. Они надеялись, что в память о матери, католичке и мученице, он будет делать шаги навстречу католической церкви. А он был политиком скорее уже не средневековым, а раннего Нового времени и придавал вопросам веры меньшее значение, чем, например, сохранению мира. Он не желал ввязываться в авантюры. И его не очень волновала кровь мученицы-матери, которой он совсем не помнил. Разгневанные католики решили истребить не только Якова, но и фактически всю его семью. Они решились на эту жестокость, считая, что поступают так во имя святого дела.

Во главе заговора стояли представители знатнейших родов Кетсби и Перси. Их поддерживали менее знатные соратники: главным реальным исполнителем стал офицер Гай Фокс. Заговорщики арендовали подвал прямо под залом заседаний Парламента, сняли по соседству дом, где устроили склад пороха. Сверху для маскировки забросали порох дровами.

Убить собирались короля, королеву, наследника – принца Генри, его младшего брата Карла. Их сестру, маленькую принцессу Елизавету планировалось захватить и провозгласить королевой. Понятно, что она не играла бы никакой реальной политической роли и вообще не понимала бы, кто она – католичка или протестантка.

Чаще всего заговоры выдаются самими их участниками. Но в этом случае ни один из заговорщиков, дававших, кстати, страшную клятву, товарищей намеренно не предал. Но нашелся жалостливый человек, анонимно написавший своему родственнику лорду Монтиглу, чтобы тот не приходил в этот день в Парламент, ибо ожидается «очень серьезный удар».

Монтигл доложил о получении письма лорду-канцлеру. Тому текст показался непонятным. Но королю все-таки сообщили. И он будто почувствовал запах пороха. Он сказал: «Удар – это может быть взрыв. Обыскать». Как знать, может быть, в его сознании сложилось особое отношение к теме взрывов, основанное на рассказах о смерти его отца около 40 лет назад. Яков должен был бояться взрывов домов.

Во время обыска подвалов нашли и порох, и офицера Фокса, готовившего взрыв. В речи по итогам раскрытого заговора король сказал: «Гнев Божий карает преступления, однако невинное заблуждение вправе уповать на милость Неба. А потому не может быть ничего более отвратительного, чем жестокосердие пуритан, призывающих вечные муки на головы даже самых безобидных приверженцев папизма». Он по-прежнему искал средний путь и отказывался от идеи истребления религиозных противников. Только за год до смерти, в 1624 г., он все-таки вступил в Тридцатилетнюю войну на стороне протестантских князей.

В речи Якова I были и такие слова: «Что до меня, то этот заговор при всей своей гнусности и жестокости нисколько не изменит образ моего правления. Одной рукой я намерен карать вину, а другой – защищать и поддерживать невинность».

Казни, разумеется были, но рек крови не пролилось. Случались и помилования, и смягчение приговора. Некоторых виновных не казнили, а отправили в изгнание.

Правление Якова I ознаменовалось довольно заметными достижениями. В 1607–1608 гг. прошла колонизация Ирландии, за которую многие подданные особенно сильно полюбили короля, потому что переселявшиеся в колонию вчерашние мелкие землевладельцы получили там больше земли.

Началась колонизация Америки, где появилась колония Вирджиния. Англия укрепляла позиции в Индии. Быстро шло становление мощной колониальной державы.

Одним из важных событий в царствование Якова I было дело Френсиса Бэкона – лорда-хранителя печати, лорда-канцлера Англии, одного из величайших мыслителей своей эпохи. Само придворное возвышение этого энциклопедически образованного человека, начавшееся в 1603 г., вовсе не плохо говорит о короле.

Но в 1621 г. стали поступать доносы, в которых говорилось, что Бэкон берет взятки. Сначала некая леди Уортон сообщила, что два года назад дала взятку в 300 фунтов. Деньги большие, но не колоссальные. Потом обнаружилось еще шесть эпизодов. В ходе импичмента – разбирательства в Парламенте – Бэкон во всем признался. Приговор был относительно мягким: возмещение 40 000 фунтов, заключение на время, определенное королем (это оказалось примерно три недели), и невозможность занимать любую общественную должность, заседать в Парламенте, а также бывать при дворе. Бэкона, отбывшего короткое заключение, ожидали еще пять лет яркой творческой жизни. Хорошо, что король так высоко его ценил.

Яков I покровительствовал поэтам, среди которых Бен Джонсон, Джон Донн и Уильям Шекспир. Именно шекспировской труппе театра «Глобус» был присвоен статус королевской труппы. Это позволило актерам хорошо зарабатывать. Король лично присутствовал на премьерах «Отелло» и «Короля Лира». В отличие от Елизаветы I, побывавшей некогда на премьере «Комедии ошибок» и считавшей шекспировский театр развлечением, Яков относился к творчеству Шекспира очень серьезно.

Под патронажем короля был осуществлен перевод Библии на английский язык, слегка адаптированный к культуре английского Возрождения. Этот текст и сейчас называется «версия короля Иакова».

Яков I оставил большое литературное наследие. Среди его сочинений есть, например, написанный в 1604 г. трактат «Возражения против табака». Он был ярым борцом с курением. Как раз в эти годы из колоний начали привозить табак, и Уолтер Рэли ввел моду на курение трубки. Королю не нравились ни сам бывший любимчик Елизаветы, ни его пиратские привычки.

Якова привлекали люди науки. Есть сведения о том, что он посетил великого астронома Тихо Браге. Датский король подарил ученому островок между Копенгагеном и Эльсинором. Там и побывал Яков I – и посвятил астроному три восторженных сонета. Специалисты считают, что стихи его не очень талантливы: есть в них нечто ремесленное. Да он и сам называл себя «подмастерьем в искусстве поэзии». Уверенный, что он выше закона, английский король снимал шляпу перед поэзией.

Умер Яков I своей смертью 27 марта 1625 г. во дворце Теобальдс близ Лондона, оставив сыну Карлу, как казалось, относительно благополучную Англию. Он не мог предвидеть страшной судьбы своего наследника и не понимал, насколько приблизил революцию своими непрерывными дрязгами с Парламентом. Он мог бы добиться большей политической стабильности, если бы чаще шел с Парламентом на компромисс. Но на это его талантов ремесленника не хватило.

Он родился в 1599 году. Корни его семьи прямо восходили к безумным временам дикого английского абсолютизма Генриха VIII. Именно тогда род Кромвелей получил земли, конфискованные у католической церкви. На этом было основано их богатство.

Среди предков Оливера был некто Томас Кромвель, фигура большого масштаба. Будучи государственным секретарем Генриха VIII, он в 1535 году способствовал казни гениального гуманиста Томаса Мора. Но и сам сложил голову на плахе. Слишком близко оказался к королю. Генриху не понравилась невеста, которую выбрал для него Кромвель, и того казнили как еретика и предателя. Это произошло примерно за сто лет до начала революционной деятельности Оливера Кромвеля.

Многие предки Оливера Кромвеля добивались королевских милостей, особенно его дядя и крестный отец, тоже Оливер, в честь которого мальчика и назвали. Сэр Оливер унаследовал семейные богатства, копившиеся с XVI века. Он был заметен, богат и щедр. В 1603 году, когда его племяннику-крестнику было четыре года, в имении дяди принимали короля Якова VI Шотландского, сына казненной Марии Стюарт, который ехал в Лондон, чтобы короноваться и стать Яковом I Английским. Этот тщедушный маленький человечек, с большой головой и кривыми ногами, был так умилен щедрым приемом, что опоясал Оливера Кромвеля-старшего, дядюшку будущего вождя Английской революции, рыцарским мечом.

Отец Оливера, Роберт Кромвель, ни в чем не походил на брата. Это был прежде всего пуританин, то есть он принадлежал к одному из течений в кальвинистской церкви – к числу поборников чистого кальвинизма. Пуритане заметили, что со второй половины XVI века, когда кальвинизм победоносно прошел по Западной Европе и в виде англиканства закрепился в Англии, в стране стали проявляться симптомы возврата к католицизму. Они осуждали элементы новой, англиканской пышности и выступали за чистоту в крайне буржуазном ее понимании. Они полагали, что ничего не следует тратить зря, в том числе на богослужение. Надо очень много молиться, петь псалмы, читать Библию – непосредственно общаться с Богом. И при этом наживать, экономить и копить деньги. Этим можно доказать свою избранность, отмеченность Богом.

Дядя Оливера, живший на широкую ногу, разорялся, а отец богател. Он был избран в Парламент, стал мировым судьей. В общем, сделал карьеру сельского помещика, сквайра.

Мать – Элизабет Стюарт. (Эта фамилия не указывает на родство с королевским домом.) Она была еще более ревностной пуританкой.

В семье было 10 детей, но два старших мальчика умерли в младенчестве, и Оливер, пятый ребенок по счету, рос в окружении сестер.

Дети бесконечно слушали рассказы из Библии и воспитывались в исключительном благочестии. Перед ними был пример родителей, которые много трудились, постоянно молились, все время думали о Боге и не отвлекались ни на что светское.

Когда Кромвель стал хозяином поместья, унаследованного от отца, соседи шутили, что дела у него идут хорошо, но могли бы идти еще лучше, если бы он по нескольку раз в день не отвлекал работников на разговоры о Боге и молитвы.

У самого Оливера была совершенно обычная биография. Образование он получил весьма скромное, учился в Хандингтонской начальной школе. Типичное провинциальное учебное заведение. Одна классная комната на всех учеников. И один учитель по всем предметам – Томас Бирд.

Он был крайне религиозен. Написал несколько религиозных произведений, в одном из которых утверждал, что Римский Папа и есть антихрист. Разыгрывал с учениками нравоучительные пьесы собственного сочинения, проповедовал в церкви. Говорил, что кругом царит грех и близок Страшный суд. Так что блестяще Оливер Кромвель знал только Библию. И хотя он науками не увлекался, однако неплохо освоил латынь.

В 1616 году Оливер поступил в Кембриджский университет, в самый пуританский его колледж. Будучи студентом, отличался страстью к охоте, игре в мяч. Говорят, что из него мог получиться неплохой футболист. (Термина «футбол» тогда еще не было, но игра в мяч уже очень напоминала будущий футбол.) Кстати, физическое развитие пуритане не осуждали.

Эндрю Гоу. Кромвель в битве при Данбаре. XIX в.

В колледже Кромвель проучился всего один год. В связи со смертью отца ему пришлось срочно вернуться домой, в поместье: решать проблемы, связанные с наследованием имущества. Наверное, эти заботы и начали настраивать его если не на революционный, то на антиабсолютистский лад. Потому что во времена Карла I произвола со стороны чиновничества было очень много, как всегда бывает в эпохи, когда власть шатается.

Поздние Стюарты хотели править, как в Средние века, не замечая, что страна стала другой. Поэтому увеличивались подати и поборы. Если бы предусмотрительный Роберт Кромвель, умерший внезапно и довольно рано, не написал завещание на имя жены, а не на имя сына, возникли бы большие проблемы. Ведь Оливеру было 18, то есть он не достиг совершеннолетия – 21 года. Ему назначили бы королевского опекуна и за время опекунства ободрали бы поместье как липку. Но Элизабет походила по судам – и сумела защитить свое имение. Она отличалась твердостью характера. Сохранились ее портреты. Это крепкая сельская женщина, скуластая, с твердым подбородком и очень жесткими глазами. Оливер бесконечно почитал ее. В детстве мать называла его Нолли. Как удивительно не соотносится это нежное имя с воинственной фигурой беспощадного лорда-протектора!

Так в 18 лет Оливер превратился в строгого сельского джентльмена. Он лишь ненадолго съездил в Лондон, собираясь изучать право. Но вместо этого нашел себе там жену. В 1620 году он женился на Елизавете Борчир, дочери богатого лондонского купца-меховщика. У них родилось восемь детей. Оливер уверенно шел по стезе крепкого хозяина – опоры страны.

Как пишет М. А. Барг, во всей Англии трудно было найти более типичного сельского джентльмена, чем Кромвель. Только близко знавшие его люди догадывались, какие внутренние силы таились в этом человеке.

В 1628 году Кромвель, как хороший хозяин, которого уважали соседи, был избран членом Палаты общин от своей округи. Но и там он тихо сидел на задних скамейках и не высказывался. А Парламент уже кипел – зрело то, чему предстояло превратиться скоро в революцию и гражданскую войну.

Кромвель произнес в Палате общин одну, почти никем не замеченную речь. Она была посвящена защите прав пуритан.

Вскоре он получил наследство в городе Или, в графстве Кембридж. Там он тоже прекрасно повел свое хозяйство, еще больше разбогател. И снова был выдвинут в Парламент.

Он стал депутатом Палаты общин, знаменитого «Долгого Парламента», открывшегося в 1640 году и принявшего знаменитую «Великую ремонстрацию» – 204 пункта против абсолютизма. В 1642 году, в возрасте 43 лет, Кромвель предпринял свое первое революционное действие.

По решению Парламента, потребовавшего, чтобы каждый депутат наводил порядок в своем округе, Кромвель овладел замком в Кембридже, арестовал капитана королевского отряда графства. Потом он проявил и некоторую инициативу: на свои личные средства – около 500 фунтов стерлингов – организовал два отряда волонтеров, что-то вроде народной милиции. Эти первые отряды волонтеров, которые оказали сопротивление сторонникам короля, стали ядром будущей армии революции.

Начав набирать волонтеров и воевать, Кромвель ощутил, что это не менее, а может быть, даже более интересно, чем охота. И выяснилось, что у него есть особый талант. Он брал в свои отряды только убежденных, религиозно воодушевленных людей. В дальнейшем их назовут «железнобокие воины Кромвеля». Они шли в свои первые сражения, воодушевленные сэром Оливером, с пением псалмов, с фанатичной верой в пуританскую чистоту, в то, что они творят угодное Богу дело.

Кромвель понял силу идейной веры.

К 1643 году его заметили как полководца. Он предпринял очень умный маневр, отделяя восточную часть роялистских сил от западной. За эту операцию Парламент произвел его в чин полковника. А вскоре он стал и генералом. Кромвель оперативно и уверенно формировал подвластную Парламенту «Восточную армию».

Понятно, что не все шло гладко. Гражданская война – это ад, в который попадают обе стороны. В конце 1640-х годов Кромвелю пришлось столкнуться с дезертирством. Он расправлялся с дезертирами совершенно беспощадно. У него была железная воля. Такие люди часто выдвигаются в революционные эпохи.

События тем временем разворачивались драматично, особенно для Карла I и роялистов. Его сторонники, шотландцы, оказались слабыми и недостаточно преданными. В сущности, они хотели одного – независимости. Судьба Карла их не интересовала. Стюартов в Шотландии не любили еще со времен глубокого Средневековья. А таких талантливых полководцев, как Кромвель, король не нашел. Ему не на кого было опереться.

Именно Кромвель стал инициатором казни Карла I, борцом за эту казнь. На суд Парламентом были отряжены так называемые комиссары. На первое заседание явились только 53 человека. Не каждый хотел участвовать в принятии решения о казни законного помазанника божьего. Не пришел даже зять Кромвеля Ферфакс. Когда о нем спросили, его жена презрительно бросила из зала: «Он слишком умен, чтобы прийти сюда».

Кромвель убеждал участников суда: «Совершите короткое, но справедливое дело. Об этом во все будущие времена будут вспоминать все христиане с уважением и все тираны мира со страхом». Да, он высказывался как подлинный революционер. Колебавшимся судьям он объявил: «А я вам скажу, что мы отрубим ему голову. И вместе с короной».

Казнь короля свершилась и воодушевила будущую Французскую революцию XVIII века, да и вообще всех противников абсолютизма. Она заставила дрожать троны. А Кромвеля сделала всевластным.

19 мая 1649 года Англия была провозглашена республикой. Упразднена «нецелесообразная» власть короля. И Палата лордов тоже. Позднее эти институты были восстановлены. Но в момент революционной горячки людям, доведенным до отчаяния поборами и произволом, казалось, что они спасли страну от тирании.

Кромвель проводил линию самой многочисленной буржуазной партии индепендентов – в буквальном переводе «независимых». Его оппонентами были левеллеры во главе с Джоном Лильберном. Они выступали за более демократичное устройство государства, указывали, что республика только называется республикой, а реальной правящей силой становится лично Оливер Кромвель. Лильберн написал знаменитый памфлет «Новые цепи Англии», где очень точно представил облик истинного Кромвеля как обманщика: он достиг всего, а народ нищий, ничего не получил от революции. В тексте он назван коварной лисой.

Были и еще более левые – диггеры, поборники наивного средневекового коммунизма. Они начали распахивать земли, свободные или отнятые у аристократов, и создавать что-то вроде коммун. Их идеолог Уинстенли – человек по-своему привлекательный. Но мечты их были абсолютно утопическими.

Кромвель, который стал командующим армией и фактическим властителем Англии, должен найти возможность противостоять всем этим течениям и одновременно утвердить авторитет юной республики на международной арене. Ему многое удалось. При этом западноевропейские монархи не проявляли большой солидарности с английским королем.

Внутри страны Кромвель закрепил свою власть самым решительным образом – и самыми позорными своими деяниями. Это войны в Ирландии и в Шотландии. В сущности, он исполнил мечту многих поколений английских королей, установив власть над этими территориями. Они были самобытны и этнически, и в плане религиозном и хотели сохранить независимость. Кромвель утопил их в крови. Сохранились документы, которые он подписывал: всем офицерам в Шотландии размозжить головы. Таковы были его средства.

В 1649 году Кромвель выиграл знаменитую битву при Денбаре в Шотландии, применив некий удачный маневр. Но потом писал, что это получилось случайно и он сам удивлен тем, что его позиция оказалась настолько удачной.

Он уничтожил треть населения Ирландии – полмиллиона человек. Например, при взятии крепости Дрогеды были уничтожены все, даже те, кто не оказывал сопротивления. Многие из оставшихся в живых ирландцев отправились за океан, в Америку. Там образовалась большая ирландская община, влияние которой в Соединенных Штатах велико и по сей день. Так же жестоко было подавлено восстание левеллеров, его бывших сторонников.

Кромвель менялся. В этом недавнем помещике все отчетливее проступали черты тирана. Он никому не доверял, он всех подозревал в измене. При этом он, по существу, создал собственный двор. Когда в 1654 году состоялась церемония вступления Кромвеля в должность лорда-протектора, пышность была чрезмерной. Сам он был в мантии, отороченной соболями, – типичный монархический облик. Начались приемы, шумные пиры. Куда делся пуританин!

А в 1657 году произошло то, что должно было произойти. Парламент в лице нескольких деятелей предложил Кромвелю корону. В истории такое случалось не раз. Например, Гаю Юлию Цезарю предлагали царский венец. Он воздержался.

Кромвель сказал, что подумает, поблагодарил Парламент и отказался. Он остался лордом-протектором при условии принятия новой Конституции, согласно которой он мог назначить себе преемника. И это было потом выполнено.

Самуэль Купер. Незаконченный портрет Оливера Кромвеля. XVII в.

Почему он не пожелал стать королем? Вероятно, сработал здравый смысл провинциального помещика. Никогда Англия не приняла бы монарха из этой среды. Монарха, который, образно говоря, пас свиней. Невозможен монарх без аристократизма, без «голубой крови». Да, Стюарты были ужасны. Но многие уже начинали подумывать о том, что, может быть, следующие Стюарты будут лучше. И уже начали называть Карлом II и Его Величеством жившего в эмиграции сына казненного короля.

Кромвель все это, видимо, ощущал. Но, руководствуясь логикой революции, повел себя как истинный тиран. Он стал рассаживать по важнейшим должностям своих родственников. Его младший сын Генри сделался наместником в Ирландии, за счет которой еще можно было обогатиться. Зять фактически командовал армией.

Были родственники и в Государственном совете. А сам лорд-протектор, никому не доверявший, с каждым днем мрачнел все более и более.

Фактически он был королем. Налаживал контакты с монархами Европы. Он надеялся, что Англия достаточно запугана. И разогнал Парламент.

В конце жизни Кромвель отказывался от пищи и лекарств, говоря: «Я считаю, что я должен скорее уйти». За несколько часов до смерти он назвал преемника – любимого сына Ричарда. 3 сентября 1658 года диктатор умер в возрасте 59 лет, надеясь, что сын сумеет сохранить позицию лорда-протектора.

Но Ричард был похож на лорда-протектора не больше, чем его отец на аристократа. Молодой человек, не склонный к государственной деятельности, желавший только хорошо жить. Это повлияло на умонастроения в Англии. Та самая толпа, которая когда-то аплодировала казни Карла I, обожала Кромвеля, потом критиковала Кромвеля, теперь хотела вернуть короля.

Меньше чем через полгода Ричард отказался от должности. Он обеспечил себе долгую спокойную жизнь, а Англия бурно приветствовала короля Карла II.

Оливера Кромвеля посмертно предали казни. Всего три года назад его пышно, как короля, хоронили в Вестминстерском аббатстве. Теперь же тела Кромвеля и двух его соратников извлекли из гробов и повесили за шеи. Скелеты висели до вечера. Потом их сняли, головы нацепили на копья и выставили в центре Лондона. Революция – мастерица страшных судеб!

Со средневековой монархией в Англии расправились в XVII веке во время Английской буржуазной революции. В 1649 году казнили короля Карла I Стюарта. С одной из великих династий, несущих в себе наследие Средневековья, было покончено. Правда, был короткий период Реставрации в 1660–1688 годах, когда после смерти Кромвеля Стюартов призвали обратно, поскольку англичанам очень трудно даются кардинальные перемены, радикальных политических разрушений они не любят. В средневековом прошлом английской монархии и в истории революции было много крови, много жестокостей, и англичанам хотелось более мирного перехода к политической системе Нового времени. И в 1688 году произошла «Славная революция», во время которой низложили совершенно непригодного к правлению, бездарного Якова II Стюарта. Низложили почти элегантно, без крови и потрясений. Последнего Стюарта попросту выдворили из страны. Он был принят во Франции, где тихо закончил свои дни.

Неким переходным этапом в установлении новой политической системы было призвание в Англию в 1688 году Вильгельма III Оранского – мужа дочери Карла II из династии Стюартов Марии. Кто он такой, этот Вильгельм? Он происходит из знаменитой Оранской династии. Один из ее представителей, тоже Вильгельм, лет двадцать назад возглавлял освободительную войну Нидерландов за независимость и занимал должность штатгальтера Голландии. Голландия первой стала республикой, хотя и компромиссной. При главенстве республиканских институтов сохранялась преемственность монархической власти. И штатгальтер был ее символом. Интуитивно англичане уже искали то, что они потом нашли в Виктории. Постепенно приходило понимание, что власть не от бога, как утверждало Средневековье, а от народа, волю которого выражал парламент. Это важнейшая идея оформилась не сразу. Однако, по существу, переворот 1688–1689 годов, низложение Карла II по решению парламента и принятие «Билля о правах» утвердили в Англии конституционную монархию.

И еще раз сменилась династия. В 1714 году на английский престол был приглашен из Германии дальний родственник правящей династии Георг I Ганноверский. Но это был очень неудачный опыт. При дворе устанавливаются какие-то дикие нравы. Члены королевского семейства и их приближенные без зазрения совести тратят бешеные деньги, окружают себя средневековой пышностью. Людей подбирают по старому, испытанному принципу – «нравится – не нравится», «родственник – не родственник». Между тем наступает другой век – век техники, паровозов, металлургии. Англии нужны профессионалы, которые понимали бы, как управлять в новой ситуации. А вместо этого правители пытаются вернуть абсолютизм, впадают в разврат, их двор превращается в настоящий вертеп. Среди королевских отпрысков много слабоумных. Таково печальное следствие кровосмешения (браков между близкими родственниками).

Разложение и упадок верхов вызывает у народа озлобление, недовольство и протесты. Окончательный кризис наступает при Георге III (1738–1820). Этот правитель Англии реально впал в безумие – он был человеком душевнобольным. У него было полным-полно детей – 7 сыновей, 6 дочерей, но ни одного реального наследника. Его старший сын, который был при нем регентом, здоровьем не блистал и был слишком стар. Два следующих сына немолоды, сожительствуют с артистками оперетты, что всегда вызывает осуждение, но главное – детей у них нет. А дочери – некоторые остались старыми девами, другие вышли замуж, но их дети умерли во младенчестве – опять явный кризис монархии. И тогда создается план рождения королевы Виктории.

Вестминстерское аббатство. Фотография времен королевы Виктории

Да! Она была рождена по плану! Один из сыновей Георга, 50-летний герцог Кентский, относительно крепкий мужчина, решает бросить свой развратный образ жизни, вступить в законный брак с принцессой, дочерью герцога Сакс-Кобургского и зачать ребенка. Все это очень провинциально, но монархично!

Все именно так и произошло. Родилась дочь, крепкая нормальная девочка. Это и была будущая королева Виктория. Отец умер, когда ей было 8 месяцев. Ее мать, принцесса Шарлотта, не имела достаточных средств к существованию. И это понятно – она из глубокой германской провинции. Зато Виктория была единственной реальной наследницей английской короны.

Букингемский дворец. Фотография времен королевы Виктории

Ее крестили. Ее первый крестный – принц-регент, старший сын безумного Георга III, будущий Вильгельм IV. И второй – российский император Александр I, который лично на крестинах не присутствовал. Ей дали замечательное имя – Джорджина Шарлотта Августа Александрина Виктория. Александрина – в честь Александра, Виктория – в честь матери. За ней закрепилось это последнее имя – Виктория.

Виктория стала надеждой престола. Но узнала об этом только в 11-летнем возрасте. Правил тогда ее крестный, Вильгельм IV. Когда ей сказали, что она, видимо, будет королевой, Виктория воскликнула: «Я буду хорошей». И эта реплика очень метко характеризует ее. Всю свою жизнь она пыталась свое обещание выполнить и слушалась наставников, которые учили ее быть хорошей.

Она старается быть хорошей уже на коронации. Как происходило это событие, подробно описано в источниках. Поскольку за последнее время английская монархия «сбилась с пути» и утратила прежние традиции, создававшие красоту и величие ее образа, коронацию толком организовать не сумели. Действующие лица путали слова, фигуры, последовательность своих выступлений. В Вестминстерском аббатстве, совершенно выдающемся месте, где погребены Вильгельм Завоеватель, Мария Тюдор, Елизавета I, а также великие ученые Исаак Ньютон, Чарльз Дарвин, коронация сбивается, а юная Виктория каждую минуту спрашивает: «Умоляю, скажите мне, что я должна делать?» Кольцо, которое стал надевать ей духовный отец, оказалось мало, то есть все шло вкривь и вкось. Но все-таки Викторию короновали. Ей 18 лет.

С первого момента ей понадобились советники. Ей нужна была опора, и конечно, она намерена была вступить в брак. Она желала обрести стиль жизни и правления, отличающий ее от предшественников. От былого разврата она отсекает двор очень решительно и сразу – слишком она сама не подходит для прежней жизни, она явно другая. Но одной со всем этим не справиться. На кого-то надо опереться, чтобы стать тем самым эталоном, которого жаждут англичане. Ей предстояло не упразднить монархию совсем, но покончить со средневековой монархией. То, чего, между прочим, в это время в России не произошло. В России царь – это бог. Придворные Николая I пишут о нем: «Это наш живой бог», «это божество», «Их Величество увидеть – это великое счастье», «Он на меня взглянул». Такая монархия англичанам уже не нужна. Такой они отрубили голову. А какая нужна, никто точно не знает.

Виктория оказалась весьма ординарной личностью. Что это значит? У нее мещанский вкус. Юная королева любила оперетту, немножко рисовала, совсем немного читала. Всего понемножку. Желая казаться неординарной, Виктория написала книжку, это было что-то вроде записок домашней хозяйки. И она была такой простодушной, что подарила свое «произведение» Чарльзу Диккенсу. В общем, личность средняя, банальная, обычная. Но далеко не во всем. Об этом мы еще будем говорить. Однако, самое главное – оказалось, что именно такая королева и нужна была королевству после всего того, что оно пережило.

Набиравшая силу буржуазия и англиканская церковь ратовали о возрождении семейных ценностей. После поры разврата в королевской семье должны были вновь утвердиться отношения чистые, строгие и благородные. И Виктория словно была создана для этого. Она настрое– на на замужество. Между прочим, среди возможных женихов был сын Николая I, будущий Александр II. Он посетил Англию, и есть данные, что, между молодыми людьми возникла взаимная симпатия, о чем Александр сообщил отцу, Николаю I. Ответ был абсолютно в духе той солдафонской эпохи, которая господствовала в России. Николай писал: «Россия нуждается в будущем царе, а не в муже английской королевы». И все. На этом все симпатии и, возможно, вспыхнувшие надежды молодых людей были уничтожены.

А Виктории подобрали другого жениха. За это взялся ее любимый дядя Леопольд, который к тому времени стал королем Бельгии. Явно с матримониальными планами он прислал в Англию своего племянника, принца Альберта Сакс-Кобургского, все из того же медвежьего угла Германии. Ему 22 года, Виктории 20. Ни знатным происхождением, ни богатством он похвастаться не может, но красив, благороден, манеры изысканные. Что еще нужно молодой девушке? Он был тот, кого она мысленно ждала. Виктория влюбилась в него мгновенно и очень достойным образом сама сделала ему предложение. Когда он дал согласие, она опять на редкость простодушно воскликнула: «Какое счастье, как я безмерно счастлива, благодарю тебя, мой любимый, обожаемый!» И никогда – а они прожили вместе 20 лет – из этого образа обожающей мужа жены она не выходила. Даже самые злые языки не могли придумать про нее ничего дурного. Отвечал ли он ей взаимностью? От их брака родилось девять детей. Возможно, это и есть ответ.

Ее чувство не знало границ. И в любви она была неординарна. Это был ее талант – любить, забывая себя, и постоянно, в самых разных обстоятельствах, думать и заботиться о любимом. Придворные, пародируя королеву, часто повторяли ее слова: «Мы и наш возлюбленный Альберт». Она боролась с парламентом, добиваясь для Альберта статуса принца-консорта. Боролась и победила. И все во имя любви. Что ей войны? Была Крымская война, была Англо-бурская[59]. Но войны – не ее прерогатива, она занималась благотворительностью. Но если дело касалось Альберта, тогда ее интересовало буквально все. И оказывалось, что она отлично разбирается в ситуации и проявляет недюжинные способности в решении тех или иных вопросов.

Итак, в их семье девять детей, со временем 40 внуков. Эталонный брак. Забот хватает, тем более, что один мальчик был болен гемофилией. Этот сын Виктории прожил сравнительно долго, до 29 лет, но она сильно горевала по поводу его болезни, часто впадала в отчаяние, с ней случались истерики, она замыкалась, уходила от всех, рыдала сутками, ее приводили в чувство – и все из-за болезни этого ребенка.

Памятник королеве Виктории в Лондоне. Современный вид

Королевская семья выглядела такой, какой хотела ее видеть Англия. Более того, кажется, что именно любовь королевы к мужу, ее верность, преданность, чистота, ее забота о детях, постоянное о них беспокойство – вот именно эти, не обязательно королевские черты, и сделали ее любимицей нации, и в некотором смысле эталоном королевы. И тем не менее время от времени англичане проявляли недовольство монархией. Почему?

Не все в Англии остались монархистами. Была большая категория людей – не будем забывать, это период интенсивного развития промышленности, – неизбежно живущих бедно и активно недовольных своим положением. Ширилось рабочее чартистское движение, которое того и гляди могло перерасти снова в революцию. Представители монаршего дома разъезжают в золоченых каретах, а вокруг полно нищих и голодных. Так думали многие, недовольных хватало. Семь раз королеву пытались убить. Организаторам и участникам покушений иногда выносили смертные приговоры – Виктория всегда заменяла их на пожизненные заключения. Однако любопытно, что после каждого покушения наблюдалась вспышка безумной народной любви к королеве и принцу-консорту.

Памятник королеве Виктории в Лондоне. Фрагмент. Современный вид

Принц Альберт отличился только однажды: в 1851 году по его инициативе в Англии состоялась Всемирная промышленная выставка, восславившая достижения Англии, ее передовую роль в производстве промышленных товаров. Выставка очень всех привлекала и нравилась, особенно красотой, богатством оформления, приподнятой, оживленной атмосферой. А в целом принц-консорт всегда был в тени, и, кажется, это плохо на нем сказывалось. Появившись в Англии 22-летним красавцем, к 40 годам Альберт выглядел на все 60, о чем вокруг много говорили. У Альберта, видимо, были какие-то серьезные заболевания, он быстро одряхлел и уж счастливым никак не казался. Но время от времени королева Виктория и принц-консорт Альберт проезжали по улицам Лондона, демонстрируя счастливое супружество.

Виктория устроила настоящее шоу из счастливого выздоровления своего сына. Заболев брюшным тифом, он находился между жизнью и смертью. Нация знала об этом, все волновались, потому что наследование – одно из самых важных событий в истории страны. И когда юноша выздоровел, Виктория выехала с ним на улицы Лондона. Выражая свою безмерную радость, она высоко поднимала его руку и целовала ее. Народ рыдал от умиления. Она умела вызвать умиление, превращая монархию в красивый и добрый символ.

Альберт умер рано, в 1861 году. Резко, сразу он очень сдал и стал угасать. Появились версии по поводу его смерти. Одни считали, что у него был тиф, другие – что виной тому вода, которая в Лондоне была очень плохой. Так или иначе, но Альберт умер. И Виктория занялась увековечиванием его памяти. Восемь лет строился мемориал, наконец, в 1876 году он был открыт. Его высота – 55 метров, четырехметровая фигура принца-консорта окружена 169 фигурами ученых, композиторов, артистов, поэтов, к которым Альберт, честно говоря, имел весьма отдаленное отношение. И сразу – народный приговор: «Великий мемориал невеликому человеку». И все равно симпатия к ней не ослабевает – симпатия к женщине, которая любит и скорбит.

После смерти супруга королева на несколько лет отошла от дел. И тогда даже парламент выразил недовольство таким долгим ее отсутствием. Пять лет не было тронной речи. Два года Виктория вообще не видела людей. Я смотрю на иконографию той эпохи – появилась уже фотография – и вижу: бюст Альберта, она стоит рядом в явно театральной позе, закатив глаза. Вот она рыдающая, вот она скорбящая! Другая фотография: она сидит в кресле, в руках ее – портрет Альберта. В этом есть что-то мещанское и несколько наивное. И тем не менее это могло нравиться и умилять, не появись рядом с ней другой человек, совсем неподходящий для королевского дома. У Виктории возникла привязанность к слуге – Джону Брауну, шотландцу, совсем простому мужику, конюху. Потом с ее помощью он стал кем-то наподобие дворецкого. Носил исключительно шотландскую юбку – ей это очень нравилось. Простой, грубый, хамоватый, на глазах у всех при дворе он становился все более наглым. Его стали бояться. А королева вместо того, чтобы его одернуть, вдруг полюбила, после своей скорби, шотландские балы, где могла всю ночь плясать под волынки.

Неожиданно, вдруг она собралась и поехала в Шотландию, взяв с собой этого Джона Брауна. И по этому поводу написала книжку «О нашем путешествии по Шотландии». Слухи ходили разные. Многие не видели в этом ничего удивительного – одинокая вдова нашла свое утешение в объятиях этого мужлана. Некоторые предполагали, что Джон Браун – экстрасенс, как мы бы сказали сейчас, что-то наподобие Распутина. В Англии в это время многие увлекались паранормальными явлениями и спиритизмом. Вот и пошли разговоры, что Джон Браун приходит в покои королевы и проводит там много времени, потому что вызывает дух принца Альберта.

Никто никогда уже не скажет, какая версия истинна. Но ни одна из них не погубила моральный авторитет королевы Виктории. Она ходила в черном, вела себя скромно, хотя вдруг в 1870-е годы заявила: «Хочу быть императрицей». Что за каприз? А дело в том, что супруг ее старшей обожаемой дочери Вики, Фридрих, был наследником императора Германии Вильгельма. Как же так? Дочь станет императрицей, «а я всего-навсего королева»? И что же? Нация и парламент пошли ей навстречу, потому что это совпадало с интересами Англии. Ее объявили «императрицей Индии». И сделал это хитроумнейший Дизраэли. Как удалось ему всех убедить, уговорить – это разговор особый, потому что «императрица Индии» – есть в этом что-то смешное и несерьезное. Но дело было сделано. И английская королева Виктория добавляет себе новый титул.

Интересная тема – Виктория и Россия. Несмотря на то, что формально ее крестным был российский император Александр I, она не симпатизировала России. Карл Маркс писал (и он не ошибся), что весь XIX век – а это и есть время правления Виктории – прошел под знаком русско-английских противоречий. А почему? Что Англии Россия?

Интересный момент. В гостях у Виктории побывал император Николай I и страшно ей не понравился. Во-первых, на взгляд строгого английского двора, он приехал слишком внезапно. Королева даже не успела решить, принимает ли его, а он уж тут как тут. И когда она очень мягко сказала: «Как жаль, что ваш визит такой стремительный, мы не вполне приготовили покои для вас…», он буквально брякнул в ответ: «Выдайте мне клок соломы, я на нем и буду спать». Его слова ошеломили присутствующих, все онемели. Странное у нее было отношение к Николаю I – мужчина он видный, крупный (а она имела слабость именно к таким мужчинам), но клок соломы чем-то пугал, вероятно, она никак не могла забыть странные слова русского царя.

После убийства Александра II, которого королева Виктория когда-то в юности видела, она написала в 1881 году в письме к дочери: «Состояние России настолько плохое, настолько прогнившее, что в любой момент может случиться что-то страшное». Удивительно, как она была права! И эта интуиция, безусловно, выдает в ней накопившийся за долгие годы политический опыт. Что касается личной антипатии к Николаю I, думаю, как ни странно, в этом чувстве была некоторая доля зависти: русский царь олицетворял ту монархию, абсолютную, полную, которой английскую королеву лишили. Там царь – это бог. А она, хотя и называлась «императрицей Индии», бесконечно далека от абсолютной власти. Виктория хорошо понимала, что английский король лишь правит от имени бога. В сущности, он вообще не правит, им управляет парламент и платит ему жалование. И для того, чтобы укрепить в себе убеждение, что английская монархия верна и справедлива, ей, наверное, нужен был этот «обратный», негативный пример России. Возможно, Николай I олицетворял для нее образ русской абсолютной монархии, которая лишь совсем недавно отменила рабство. Но где царь – это бог.

Хотела ли Виктория, образно говоря, быть богиней? На эту мысль наводят ее симпатии к Индии. Когда она добилась статуса «императрицы Индии», при английском дворе появилось много индийских слуг, предметов роскоши и украшений из этой страны. Королева стала изучать хинди, хотя отнюдь не отличалась способностью к языкам. Да и возраст был уже солидный. Она сама писала: «Я изучила несколько слов на хинди». Вдруг ей понравился некий господин Мунши, который всегда носил классический индийский костюм и роскошные тюрбаны. К тюрбанам королева была неравнодушна и их расцветку подбирала ему сама. Чтобы увековечить экзотическую красоту индийца, она заказала его громадный портрет. Одним словом, чудачества, которые с людьми случаются, особенно к старости, не миновали и королеву.

Но ей теперь прощали все. После того как в стране утвердились стабильность и порядок, все остальное казалось мелочью. Какая в том беда, что королева не любит электричество, и потому Англия до сих пор освещена электрическими лампами, а дворцы – свечами. Это даже мило. Ну и пусть документы парламента отпечатываются на пишущей машинке «Ундервуд», а для прочтения их королевой переписываются от руки ее фрейлинами или дочерями. Королева так хочет, ей не с руки читать машинописный текст. Зато она умеет хранить английские ценности! Пусть будут маленькие капризы, зато без переворотов, революций, срывов и потрясений – именно так, наверное, рассуждали при дворе. Призрак чартистского движения, недовольств рабочих, бурлящая Ирландия – вот то, чего боялись в Англии. Этого же боялась и королева. Ирландию она не любила откровенно – это опять правильно, по-английски. «А ирландцы – все революционеры, не люблю», – говорила она, и это импонировало нации. Конечно, время от времени раздавались голоса: «Многовато уходит денег на содержание королевского семейства». Действительно, всех ее многочисленных детей надо было выдать замуж или женить, значит, парламент должен выдать приданое. Нескончаемые визиты, приемы – это тоже расходы. Но, кроме того, стареющую Викторию вдруг потянуло к роскоши. Она принимает персидского пашу в роскошнейшем туалете, усыпанном драгоценными камнями. На ней – бриллианты из Индии и из древних сокровищниц Англии. Потом она горделиво запишет (она очень любила дневники): «Я рада, что выглядела даже роскошнее этого гордого перса».

Виктория устроила некое шоу, как это не грешно звучит, даже из своей кончины. В свои 82 года она уже не могла самостоятельно передвигаться, пользовалась инвалидной коляской. И вот, чувствуя приближение смерти, она оставила подробнейшие распоряжения о своих похоронах, которые были свято выполнены. Но какие это были распоряжения! В гроб положить ночную сорочку принца Альберта, ее любимые кольца, цепочки и украшения – не самые роскошные, но именно любимые. Обручальное кольцо, фотографии, связанные с Альбертом. А в левую руку вложить фотографию Джона Брауна и локон его волос…

Памятник королеве Виктории в Лондоне. Современный вид

Склонные серьезно относиться к смерти англичане выполнили последнюю волю королевы. Хотя участие в подобном шоу вызвало у многих шок, но к старой женщине уже удобно было относиться как к чудачке. Ведь с ней уходил целый век, и благодаря ее стараниям – век спокойный. Лучше всего, на мой взгляд, о сути перерождения монархии и превращении ее в символ сказал Джордж Оруэлл в 40-х годах XX века. Он написал: «Люди теперь не могут обходиться без барабанов, флагов, парадов. И лучше, если они будут боготворить кого-то, не имеющего реальной власти. В Англии же реальная власть у джентльменов в котелках, а в золоченой карете, символизирующей величие, восседает другая персона. И пока сохраняется такое положение, появление Гитлера или Сталина в Англии исключено».

С ее смертью уходила эпоха. За время ее правления Англия стала мировой державой, владычицей морей. И в промышленном отношении, несмотря на личную нелюбовь королевы к электричеству, Англия развивалась быстрыми темпами. Виктория ничему не мешала, стараясь помочь там, где это было нужно. Редкое качество для персоны столь высокого ранга! Она окружала себя людьми выдающимися, самостоятельными, дальновидными, подчас великими. И с Дизраэли, и с Гладстоном, и с Пальмерстоном она ссорилась и спорила, но никогда не строила им козни, потому что прекрасно понимала, что без них Англия не будет той страной, какой она хотела ее видеть. Политика, которую она вела – (а казалось, ничем особенным она не занимается!) – была на редкость разумной и главное – единственно правильной для Англии того времени. Подлинным символом английскую монархию сделала именно королева Виктория. И сделала это всей своей долгой жизнью.

Родился Хлодвиг предположительно в 466 году. Через 10 лет после его рождения, в 476-м, произошло событие, которое позже условились считать границей эпох, – переворот в Риме. Был свергнут последний римский император, который, по иронии судьбы, носил имя одного из основателей Рима – Ромул. Символы императорской власти были отправлены в Константинополь, столицу восточной части Римской империи. Во времена Хлодвига Великая Римская империя теоретически существовала, но это была уже ее восточная часть, будущая Византия.

Франки сложили о себе предание, согласно которому они вели свое происхождение от царя Трои Приама (а это XIII век до н. э.!). После падения Трои оставшиеся в живых троянцы разделились. Эней повел людей в область Лациум в Италии, будущий Рим; другая часть пошла в Македонию; третья с вождем Торквотом – в Азию (это будущие турки). А отряд во главе с Франком двинулся к берегам Рейна.

Что касается реальных сведений о франках, то они появляются на исторической арене со II века до н. э. Это племя периодически совершает набеги на северную часть Римской империи, в районе реки Рейн. Известно, что франки принимали участие в знаменитой битве 451 года на Каталаунских полях, когда римляне в союзе с германцами встали на защиту своей территории против страшных, неистребимых, непобедимых гуннов. И близ города Тура одержали победу.

Франки жили при позднем родоплеменном строе. Современные археологи и этнографы изучают их капища – священные места, где помещались изображения богов и другие символы. Находят там и черепа людей, что, возможно, говорит о человеческих жертвоприношениях.

Это были варвары, которые скакали на неоседланных лошадях и блестяще владели фрамеями – своим коронным оружием, которое представляет собой заостренное древко, не очень большое, но и не очень маленькое. Прообраз копья. Была у них на вооружении и секира.

Германцы не возводили военных лагерей, крепостей, как римляне. Их воины шли в бой, а за войском двигались обозы с женщинами и детьми. Почему у германцев отступление было невозможно? Им некуда было отступать. За их спинами женщины и дети. Поэтому они должны или погибнуть, или победить.

Франки носили одежду из шкур, что потрясало римлян. Эпоха торжества варваров была в глазах римлян истинным концом света. В общем, это правильно – пришел конец Великой всемирной империи.

Отец Хлодвига – вождь франков Хильдерик, из рода Меровеев. Дед, Меровей, по-видимому, возглавлял войско франков в битве на Каталаунских полях. О нем сохранилась легенда, будто он родился от союза морского чудовища с земной женщиной. Мифологический шлейф обязательно появляется, когда племенная власть готова перерасти во власть монархическую. Тогда один из вождей хочет показать, что он не такой, как все остальные, и потому имеет право занимать особое положение.

Мать – Базина Тюрингская – была женой племенного вождя и бежала от мужа к Хильдерику. После важных предзнаменований, описанных в хрониках, она родила Хлодвига. Нельзя не удивиться тому, что хроники все-таки ведутся и в это страшное время, когда происходит крушение цивилизации. Некоторые книжники все же уцелели. В хронике римлянина Исидора Севильского, «Истории франков» епископа Григория Турского VI века, «Хронике Фредегара» середины VII века, хронике Павла Диакона VIII века рассказывается о Хлодвиге.

В 481 году, в возрасте четырнадцати лет, он начал после смерти отца править частью салических (то есть «приморских») франков, тех, что жили на побережьях северных морей. (Еще были рипуарские франки, селившиеся по берегам Рейна [ripus – лат. Река]).

Пять лет ему пришлось драться за объединение двух народов и завоевывать римскую Галлию – северо-восток будущей Франции. Там правил римский наместник Сиагрий.

Управляемая им провинция была окружена со всех сторон франками, готами, бургундами. А в самой римской Галлии сохранялся островок рухнувшей империи, так как Сиагрий не подчинился власти Одоакра, свергнувшего последнего римского императора.

Хлодвиг в союзе со своим родственником королем Рагнахаром разбил Сиагрия, и тот бежал к готскому королю Алариху II, просил у него убежища. Однако Аларих из страха перед Хлодвигом выдал связанного Сиагрия послам. Продержав пленника некоторое время под стражей, Хлодвиг повелел заколоть его мечом. Король франков был прост и жесток.

Франки признали Хлодвига своим единственным вождем, совершив незамысловатый ритуал: просто подняли его на руках над собой.

Галлия V века – это смешение этносов и культур. Германцы пришли туда, где проживали галлоримляне, исповедовавшие христианство. Ведь христианская религия была в позднем Риме официальной.

Хлодвиг принял христианство в его ортодоксальной версии. Но его путь к этой религии не был прямым.

В процессе завоевания Галлии франки захватывали города и грабили церкви. Они были язычниками и не боялись чужого и непонятного бога. Один эпизод из жизни Хлодвига особенно красочно передан Григорием Турским. Франки устроили разграбление города Суассона. В храме среди реликвий была некая драгоценная чаша, дорогая местному епископу и как предмет культа, и как произведение искусства.

Хлодвиг – это дикарь, одетый в шкуру, косматый, потому что у Меровингов семейная традиция – никогда не стричь волосы. Считается, что если они остригут волосы, то потеряют свою силу. И вот этот лохматый, полудикий язычник почему-то решает прислушаться к просьбе епископа. Так подсказывает чутье. Хлодвиг дает обещание, что получит эту чашу и вернет ее в церковь Суассона.

Раздел награбленного у франков совершался по жребию. Но на сей раз было сказано, что вождь дополнительно к своей доле хочет и эту чашу. И нашелся поборник демократии, который не почувствовал, что времена меняются, и возмутился: «Почему это так? Пусть получит как все! Только по жребию!» А чашу уже отложили, чтобы отдать вождю. Этот воин схватил свою секиру и ударил по чаше. Расколол он ее или только повредил, мы не знаем. Но удар секирой был.

Хлодвиг все-таки получил чашу и вернул епископу, хоть и в поврежденном виде.

Воин не понес никакого наказания. Военная демократия была еще жива. Но, как пишут источники, вождь затаил обиду в сердце. И все поняли силу этой обиды ровно через год, когда Хлодвиг устроил традиционный смотр своего войска. Все должны были с оружием построиться на большом поле. Хлодвиг прошел вдоль рядов. Он узнал того воина, схватил его секиру, сказал, что она в беспорядке, не начищена и бросил на землю. Когда воин нагнулся за оружием, Хлодвиг своей секирой то ли рассек ему голову, то ли отсек ее, со словами: «Так ты поступил с суассонской чашей». После этого все замерли и, как пишут авторы хроник, старались никогда больше ему не перечить. И были правы, потому что скоро выяснилось, насколько свиреп его нрав.

Тем удивительнее, что такой человек пришел к христианству.

К 496 году Хлодвиг стал уже сильным, признанным властителем.

Он был женат. Его жена, которую звали Хродехильда из дома Бургундов, была христианкой. Она уговаривала мужа принять христианство, а он отказывался и говорил, что ее бог никак не явил своих сил. Хлодвиг был уверен, что его языческие боги, прежде всего Один, хранят франков.

Когда родился первенец, Хродехильда, конечно же, решила крестить его. Хлодвиг не возражал. Этот варвар занял позицию наблюдателя. Жена понесла крестить этого мальчика, наследника. И он умер прямо в крестильных одеждах. Казалось бы, теперь Хлодвиг должен был окончательно отказаться от мысли креститься самому. Но Хродехильда проявила истинно христианское смирение, сказав: «Благодарю своего Господа за то, что он призвал это маленькое существо в свое счастливое царство».

Она родила второго ребенка – Хлодомера. Снова крестила. Он начал болеть. Хлодвиг сказал: «Ты видишь, что творит твой бог!» Но мальчик выжил.

И тогда Хлодвиг решил испытать этого христианского бога. Он заявил: «Я иду в поход против алеманнов. Они воинственны, опасны. Поход тяжелый. Если твой бог дарует мне победу, я в него уверую».

Все получилось удивительно. Алеманны при виде франкского войска просто побежали, а их вождь погиб в бою. В те времена это значило, что войско сдается. Хлодвиг свой обет решил выполнить и заявил епископу, что готов принять христианство.

Его крестили. Вместе с ним крестилось его войско. После крещения епископ прочел проповедь о страстях Христовых. Хлодвиг заявил: «Если бы я там был вместе с франками, мы бы освободили его от несправедливости». Епископ сказал: «Что ж, ты настоящий христианин».

После этого поход против готов проходит уже под христианскими лозунгами. Готы, как и другие германские племена, тоже приняли христианство, но не в ортодоксальной версии, как Хлодвиг, а в форме одной из его «боковых ветвей» – арианства. Эта версия христианской веры и организации церкви была названа по имени священника Ария. Она отличалась большей простотой и доступностью. Однако ортодоксальная церковь признала ее ересью. Это позволило весьма сообразительному вчерашнему дикарю Хлодвигу объявить свой завоевательный поход против готов «борьбой с еретиками-арианами». Хронисты отмечают чудеса, помогавшие Хлодвигу: огромный олень показал, где перейти разлившуюся реку, над шатром короля близ Пуатье появился большой огненный шар.

Поход удачный и очень важный. Хлодвиг захватил Бордо, Тулузу, сокровища великого вестготского вождя Алариха. Эта победа, более значительная, чем все прежние, убедила его в силе христианского бога.

Хлодвиг устроил торжества в городе Туре, оформив их в римско-христианских традициях. Он получил грамоту Византийского императора Анастасия, который объявил его консулом. Подобно римскому императору, Хлодвиг облачился в пурпурную тунику и тогу, с диадемой на голове проехал по городу, разбрасывая золотые и серебряные монеты на радость толпе. Все смешалось в эту эпоху, называемую эпохой Великого переселения народов.

Лоуренс Альма-Тадема. Воспитание детей Хлодвига. XIX в.

Столицей Хлодвиг сделал город Париж. Это было место укрепленное и относительно безопасное, островное, окруженное болотами, речками. А ведь в те времена каждый правитель должен был постоянно думать об обороне. И вот Хлодвиг избрал Париж, который не все время потом был столицей, долго оставаясь резиденцией графов, но в конце концов, в X веке, сделался главным городом Франции – чутье, которое было так развито у этого человека, при всей его косматости и неотесанности не подвело его.

Безусловно, Хлодвиг тянулся к цивилизации, и это касалось отнюдь не внешнего вида. Именно при нем около 500 года происходит первая запись обычного права – тех законов, которые до этого были обычаями, хранились устной традицией. Записывается знаменитая «Салическая правда». Подобные «правды» постепенно появились у многих германских племен: «Алеманнская правда», «Бургундская правда», «Вестготская правда» и другие. Но «Салическая» – из самых ранних.

Сам же Хлодвиг оставался, по существу, варваром. Хотя формально у него была только одна жена, известно, что все Меровинги совершенно спокойно смотрели на многоженство. Епископы не могли их уговорить, что жену положено иметь одну. И после Хлодвига тоже. И Карл Великий, уже из следующей династии Каролингов, тоже смотрел на это совершенно спокойно.

В числе заметных качеств Хлодвига – беспощадность к врагам… и родственникам. В хронике говорится: «Он мудро утверждал, что никто из его родни не должен остаться в живых, за исключением того семени, которое ныне правит». То есть он счел необходимым истребить родственников только потому, что они могут помешать дальнейшему правлению его сыновей. И это для него дело очень простое. Он действительно воевал против родственников и уничтожил их всех, кого-то даже лично, просто потому, что это родственники.

Людей, которые помогли ему истребить родню, он подкупил запястьями и перевязями из золота. А потом обнаружилось, что это не золотые вещи – они только позолочены, а внутри медь. Получатели взятки возмутились. Хлодвиг же ответил: и так много для предателей, не надо было предавать своего господина!

В Кельне, у рипуарских франков, правил некий Зигиберт. Хлодвиг указал его сыну, Хлодерику, на старость и слабость отца. Обещал обеспечить сыну власть после его смерти. Хлодерик понял намек и убил отца. После этого наемники убили Хлодерика – и Хлодвиг захватил его «королевство».

И этот полудикий человек варварской эпохи обладал, тем не менее, чем-то вроде политического чутья, тем, что много веков спустя назовут умением лепить свой образ. Да и то, что потом назовут цинизмом и коварством, было его повседневной практикой.

Умер Хлодвиг в Париже, предварительно разделив королевство между четырьмя сыновьями. Похоронен был в соборе, построенном по его же приказу.

Хлодвиг принимает крещение. Изображение из Жития святого Дионисия. XIII в.

Конец правления Меровингов был очень печальным. В то время большая часть земель Галлии была покорена, за исключением Прованса, Септимании и королевства бургундов. Три сына Хлодвига: Хлодомер, Хильдеберт и Хлотарь – в соответствии с франкской традицией получили более или менее равные части. Хлодомер унаследовал территорию бассейна Луары, Хильдеберт – земли, впоследствии получившие название Нормандии. Младший сын Хлотарь – северные земли салических франков: от прирейнской низменности до Суассона (в том числе город Турне). Четвертая же, северо-восточная часть, между Рейном и Луарой, самая большая, включавшая около трети территории Галлии (две римские провинции Германии, Первая Бельгия и юго-восточная часть Второй Бельгии, а также земли по среднему течению Рейна), досталась Теодориху, старшему сыну Хлодвига, который был рожден от брака короля с язычницей.

Новые короли относились к этим землям как к собственным поместьям: бесконечно делили землю, объединялись и снова начинали все делить. В итоге они растеряли свой личный земельный фонд. Меровингов стали называть «ленивыми королями», а точнее было бы перевести их прозвище словом «безвластные». Они утратили реальную возможность управлять, и власть захватили те, кто назывался управителями дворца – майордомы. В середине VIII века, в 751 году, они сменят Меровингов на престоле будущей Франции. По имени их самого яркого представителя бывшие майордомы будут называться Каролингами.

Времена Меровингов, которых так ярко представляет фигура Хлодвига, – это, можно сказать, предыстория, пролог к будущей подлинной истории Франции.

Вместо этого надо спокойно и внимательно посмотреть на жизнь и дела этого великого человека.

Карл родился, видимо, в 742 году, точная дата неизвестна. Отец – Пипин по прозвищу Короткий, майордом (главный министр) Хильдерика III, последнего из династии Меровингов правителя Королевства франков. Таких германских, варварских королевств немало образовалось на территории Западной Европы после распада великой Римской империи. Говоря об их правителях, мы употребляем слова «король», «королева», так именуются они в древних текстах, но надо помнить, что это вчерашние племенные вожди, это еще довольно диковатый, варварский мир.

Видимо, мальчик был назван в честь деда – Карла Мартелла (Мартелл означает «молот»). Дело в том, что имя Карл вообще не пользовалось популярностью у Пипинидов. Но в данном случае было сделано исключение: родной дед Карла – герой, остановивший движение арабов с Пиренейского полуострова в Западную Европу. В 732 году объединенное германское войско – основу его составляли франки, но участвовали и бургунды, и алеманны, и другие – под его командованием разбило арабов при Пуатье (в центре современной Франции). Если бы это сражение не было выиграно, возможно, карта Европы и ее этнический облик были бы иными. Карл стремился, наверное, подражать великому деду, быть могучим «молотом» для врагов.

В 751 году Пипин, заручившись поддержкой Папы Римского Захария, узурпировал власть, отправив прежнего короля в монастырь. Папа одобрил это деяние, зная, что получит в благодарность подарок – папское государство. Каких только не бывает подарков! В данном случае – кусок земли в центре Италии.

Мать будущего Карла Великого – королева Бертрада, властная, энергичная, участвовала в политической жизни, побывала с визитами в Баварии у герцога Тасселона, в Северной Италии у короля лангобардов Дезидерия. Она преодолела немалые расстояния – при тогдашних коммуникациях! У нее была идея заключать союзы с соседними королями, чтобы франки не воевали, а действовали с ними заодно. Эта идея полностью провалилась. Сын Бертрады Карл доказал, что сплотить народы в то время можно было только силой.

Королева привезла Карлу из Италии невесту, младшую дочь короля Дезидерия Дезидериаду. Двадцативосьмилетний Карл был женат, но мать заставила его отторгнуть предыдущую супругу и жениться на Дезидериаде. Это была наивная попытка наладить отношения с лангобардами. Свадьба игралась торжественно, на Рождество.

Надо сказать, что Карл очень любил Рождество. Он был искренне религиозным человеком. И все знаменательные события его жизни происходили, как правило, под Рождество или во время Рождества.

Пипин рано начал приобщать старшего сына к государственным делам. Когда Карлу было только 11 лет, отец направил его встречать Папу Римского Стефана II. Визит Папы – это очень важно. А в 761–762 годах девятнадцатилетний Карл сопровождал отца в аквитанских военных походах, успешных для франков.

В 768 году Пипин умер. В отношении наследства он поступил так же, как его предшественники Меровинги, – отнесся к королевству, как к личному поместью, и разделил его между сыновьями. Это было, конечно, крайне глупо – биться за укрепление власти, а потом делить земли.

Карлу досталась странная территория в форме полумесяца, вдоль Бискайского залива и Ла-Манша. А внутри, в середине, были владения его младшего брата Карломана. Отношения между братьями сразу же стали натянутыми. Назревала война. Неизвестно было, на чью сторону встанет мать, вдовствующая королева.

Но вмешалось провидение. В 771 году Карломан внезапно умер. Молодой и вовсе не болезненный человек. Подозрения, безусловно, возникают. Однако никаких свидетельств того, что он был убит, не сохранилось.

Как пишет исследователь жизни Карла Великого замечательный медиевист А. П. Левандовский, «дорога завоеваний открылась».

Карл немедленно отодвинул с политической арены мать, вскоре отправил обратно в Лангобардию жену Дезидериаду. Ранние варварские короли смотрели на развод очень просто. Христианская церковь внушала им, что браки совершаются на небесах, что жена – навсегда. Они вежливо выслушивали епископов, делали вид, что согласны, но потом, когда им мешала жена, просто отправляли ее куда-нибудь подальше. Они жен не казнили, это потом, по мере развития цивилизации, все приняло такие жестокие формы. А Меровинги, Каролинги отправляли жену прочь, брали другую. И церемонии развода не было.

Каролинги – название новой династии. Это не просто звучит красивее, чем Пипиниды. Сама история признала Карла самым значительным правителем из этого рода.

Он начал с войн. Война была для него нормальной формой существования и главным политическим инструментом. Надо сознавать, каково было общество, возникшее на руинах Западной Римской империи. Ведь абсолютное большинство людей тогда разучилось писать и читать – такова была степень варваризации.

Карл вроде бы научился читать по-латыни и даже сколько-то по-гречески. Правда, миф утверждает, что писал он одно слово – Сarolus, то есть ставил свою подпись. Но может быть, он к готовой подписи добавлял лишь какой-то крючочек. Сохранились эти подписи, где слово Сarolus выведено писцом, а Карл поставил завитушку в знак того, что его рука приложена.

В этом варварском мире война – норматив. Общество развивается, обогащается только путем простого арифметического действия – сложения. Больше земли – больше богатства – больше людей – больше доходов. Расширение границ. А возможности для расширения есть, потому что все государства еще относительно слабы, у них нет ни стабильных границ, ни постоянного войска, ими правят позавчерашние племенные вожди, которые делят богатые территории.

Войны Карла многочисленны. В 774 году он покоряет королевство лангобардов, принадлежавшее Дезидерию, его бывшему тестю, и начинает называться «Король франков и лангобардов, Римский Патриций».

Обратим внимание на слово «римский». Дело в том, что Карл с самого начала своего правления продолжил курс своего отца на тесное взаимодействие с Папами. Римские первосвященники – это бывшие епископы, возвысившие свою власть и претендующие на роль главных посредников между Богом и людьми. Карл сделался их вернейшим союзником. Он всячески подчеркивал свою набожность и преданность римскому престолу. Это был важный политический шаг. Именно от Папы Карл получил санкцию на покорение лангобардов. Прекрасный дипломатический флаг. Папу надо защитить!

Карл все время расширяет территорию. В 776 году воюет с Византией за владения в Италии, не забывая добавлять римским Папам кусочки земли, дабы укрепить важнейший политический союз.

Далее 787 год – германская Бавария, а также Каринтия и Крайна, земли на границе с Германией, населенные славянами.

Тридцать с лишним лет войны в Саксонии – 772–795 годы. Здесь ему оказали максимальное сопротивление, и никаким идеальным героем эпоса он не выглядел. Было много жестокости, крови, более четырех тысяч заложников перебиты по приказу Карла. Война ведется под религиозным флагом, происходит насильственное обращение язычниковсаксов в христианство. Можно сказать, что Карл в определенном смысле – предшественник Крестовых походов.

В 778 году – знаменитый поход за Пиренеи, в результате которого и родился эпос «Песнь о Роланде».

Это был поход против арабского государства, руководимого династией Омейядов. Помогая одному арабскому властителю в борьбе против другого, Карл, как всегда, рассчитывал прирастить территории. Поход оказался не очень удачным, но кое-какая добыча огнем и мечом была получена. Карлу достался небольшой участок на границе Наварры и Пиренейских гор – он назвал его Испанская марка.

При возвращении из этого похода случился такой эпизод. Войско растянулось в горах, и в районе Ронсевальского ущелья обоз, который двигался сзади, обремененный добычей, сильно отстал – авангард ушел далеко. На отставший обоз напали вовсе не арабы (мавры, как их называет героический эпос), а христиане – баски, вытесненные этими самыми арабами в горы, голодные, жившие в тяжелых условиях. Им нужна была только добыча. А всех франков они изрубили.

Арьергардом командовал граф Роланд. Граф в те времена – вовсе не представитель аристократии, это чиновничья должность.

Денье Карла Великого

Через сотни лет, в XI веке, складывается «Песнь о Роланде». Ее пели воины Вильгельма Нормандского перед битвой в 1066 году при завоевании Англии. А в XII веке она была записана. По легенде, которая все преображает и приукрашивает, на доблестных рыцарей напали злодеи мавры. Битва превращается в столкновение христиан с мусульманами.

Перед походом Карл дал Роланду рог и велел трубить в случае опасности. Но мужественный рыцарь не трубит, пока не начинает истекать кровью. А услышав звуки рога, Карл приходит на помощь: «Был на коне прекрасен Карл Великий! Поверх брони висит брада седая (он никогда не носил бороды!). И по примеру Карла все брады свои не скрыли под броней. Легко узнать средь войска наших франков. Прекрасен, строен, могуч король! Лицо его сияет, на скакуне гарцует гордо Карл».

Вспоминаются другие строки: «Из шатра, толпой любимцев окруженный, выходит Петр. Его глаза сияют. Лик его ужасен. Движенья быстры. Он прекрасен. Он весь как божия гроза!» А ведь это пушкинская «Полтава». Прямая перекличка двух персонажей, безусловно идеализированных!

Карл выделяется на фоне остальных правителей, и не только тем, что чаще всего побеждает в сражениях (хотя у него были, конечно, и отдельные поражения). Он заметен как дипломат, как политик. Может быть, сказывается то, что он все-таки читает по-латыни и по-гречески. Он ведет себя умнее других.

В 799 году Папа Лев III был свергнут в результате заговора римской знати и скрылся в монастыре, в ужасном состоянии, ослепленный, с отрезанным языком. Потом он, правда, чудеснейшим образом от всего этого исцелился.

Видимо, источники несколько преувеличивают то, насколько он был искалечен. Но обижен точно был. Из монастыря он бежал, бежал к великому поборнику папской власти, к западному правителю, который обязательно поможет. При дворе Карла Папа был принят ласково. А затем возвращен в Рим. Когда выяснилось, что за спиной опального Папы стоит могучий франкский правитель, римская знать сразу же изменила позицию. От Папы потребовали только принести устную присягу, поклясться, что тех злодеяний, в которых его обвиняли, он не совершал. Слово Папы священно, его признали невиновным.

Фигура Карла уже значительна. Все знают, что к нему нельзя проявлять неуважение – иначе он двинется в поход.

Проходит год. И 25 декабря 800 года, на Рождество, Карл снова в Риме. Он стоит в соборе, молится в алтаре. И Римский Папа возлагает ему на голову императорскую корону. Замечательно пишет придворный хронист Эйнхард: «Это произошло вдруг». Слово «вдруг» очень выразительно.

Карл Великий и Папы Римские Геласий I и Григорий I. Миниатюра из молитвенника короля Карла II Лысого. IX в.

Карл, по словам Эйнхарда, потом говорил, будто, знай он заранее о намерениях Папы, он бы в тот день не пошел в церковь, невзирая на торжественность праздника. Вот она – дипломатия! Вот он – язык лжи! Вот оно – притворство!

Эйнхард тут же проговаривается. После того как корона была возложена, все присутствовавшие в соборе римляне и франки хором трижды прокричали один и тот же текст: «Да здравствует и побеждает Карл Август, богом венчанный, великий и миротворящий римский император». Все хором, трижды и по-латыни! И это все «вдруг»?

Так или иначе, Карл стал первым западноевропейским императором. Где-то далеко на Востоке, в Константинополе, был византийский император, но Восточная Римская империя отделилась, давно жила собственной жизнью и территориально, и сущностно. Теперь же и здесь, в Западной Европе, возродилась традиция императорской власти.

Призрак Римской империи не уходил на протяжении тысячи лет Средневековья, с V по XV век. Тень эта периодически материализовалась. Ее ранняя материализация – Карл Пипинид, император.

Это событие очень важное, и на него нервно реагируют в Византии. Обостряется соперничество, бывшее в течение некоторого времени не очень заметным. Но Карл опережает возможные действия Византии и снаряжает посольство к императрице Ирине, узурпаторше, которая правит вместо своего сына Константина и чувствует себя не совсем уверенно.

Карл заручился поддержкой римского Собора, который постановил: «Поскольку сейчас в стране греков нет носителя императорского титула, а империя захвачена местной женщиной, последователям апостолов и всем святым отцам, как и всему остальному христианскому народу, представляется, что титул императора должен получить король франков Карл, который держит в руках Рим, где некогда имели обыкновение жить Цезари».

Это поведение человека, поднимающегося над варварством эпохи, стремящегося мыслить государственно.

В 802 году посольство делает Ирине простое и логичное предложение. Брак между Карлом и Ириной, который был бы, конечно, замечательной формой соединения двух частей распавшейся Римской империи. Призрак ее материализуется еще более решительно. Карл в своей дипломатии намного забегает вперед: браки германских правителей не означали никакого объединения земель. Скорее дочь, отправленная к другому варварскому правителю, становилась заложницей. Карл же планирует династический брак и соединение власти.

Ирина готова была дать согласие, спасительное в ее шатком положении. Но как только стало ясно, что она собирается принять предложение, придворные решительно объединились против нее. Флагом для них стало то, что она намерена вступить в брак с варваром-франком. Она была немедленно низложена, власть перешла к императору Никифору, – бывшему руководителю финансового ведомства Византии.

Но это не означало поражения Карла. В 810 году Никифор признал его императором Запада.

Карл умел заставить окружающих поверить, что он фигура серьезная. Его посольство ко двору багдадского правителя Харуна аль-Рашида, халифа из династии Аббасидов, для этой эпохи почти невероятно. Так далеко! Так туманны сведения об этом Востоке! Пишут, что, когда Карл увидел сделанную из слоновой кости статуэтку слона, он спросил, из чего она. Ему сказали, что из зуба животного. Он поразился: какое же это животное?

Но Карл знает, что на крайнем западе его империи, где он создал свою Испанскую марку, живут соперники Аббасидов, представители другой арабской династии – Омейяды. Поэтому Карл и рассчитывает, что Аббасиды, заинтересованные в его поддержке, забудут о религиозных разногласиях и заключат с ним союз.

Известно, что Харун аль-Рашид в ответ прислал подарки как знак дружелюбия. Среди них – знаменитый слон, которого Карл Великий потом долго повсюду водил за своим двором. Только через восемь лет слон умер в Саксонии.

Что сказать о частной жизни императора? У Карла было шесть или семь жен, три наложницы, восемнадцать детей, включая незаконнорожденных – бастардов.

От первой жены – сын Пипин, который получил проз– вище Горбатый. Он считался злым горбуном и пытался совершить государственный переворот в 792 году. Был заточен в монастырь, где и окончил свои дни.

Дочерей Карл от себя не отпускал, замуж им выйти не позволял, но не запрещал вести вольную жизнь. Нравы при дворе не были строгими – в поведении царило варварство.

Наследовавший Карлу сын Людовик Благочестивый провел реформу двора, удалил наложниц и действительно вел благочестивую жизнь.

Но при всей вольности и дикости нравов именно Карл начал каролингское возрождение, возвышение культуры. Он собрал к своему двору всех самых образованных людей эпохи. Таковых было немного, и их знали по именам. Среди них Алкуин, которого доставили с Британских островов, Петр из Пизы, Агобард и Теодульф из мусульманской Испании, астроном Дикуил. Около двадцати человек – немало для той эпохи. Их объединение было названо Академия. Императора явно тянуло к чему-то античному.

Деятельность этих людей науки и искусства имела важные последствия. Неслучайно двор Людовика Благочестивого стал уже совершенно другим: там интересовались литературой, читали стихи, занимались живописью, расцветала книжная миниатюра.

Карл Великий поддерживал открытие школ и, подобно Петру I, заставлял учиться детей знати. Система обучения Тривиум – Квадривиум включала грамматику, риторику и логику, а затем арифметику, музыку, геометрию и астрономию. Дети императора тоже получили образование.

Он одобрял поиск и собирание древних рукописей.

Чтобы читать их, требовалось знание латыни. При монастырях открыли специальные мастерские, которые назывались скриптории, где переписывали, подчас с ошибками, но переписывали древние тексты.

Очень важной оказалась реформа письма. На смену неразборчивому, так называемому меровингскому курсиву пришел каролингский минускул – прообраз будущих типографских готических шрифтов. Его уже гораздо легче читать. Он доступен более широкому кругу людей.

Созданы библиотеки, прежде всего в Сен-Дени. Некоторые из них существуют по сей день.

И когда Карл направлял графа-военачальника руководить какой-либо областью, то с ним посылал образованного епископа, при котором обязательно состояли писцы.

Стихийное осознание того, что все это важно, позволило Карлу приостановить разрушение античного культурного наследия.

Конец жизни Карла Великого обычный, совсем не героический. С 810 года, когда ему пошел восьмой десяток, он начал болеть. Похоронил нескольких своих детей. Надо сказать, что он был любящий отец и очень страдал. В 810 году умер Пипин, в 811 – Карл-младший, наследник престола. В 813 году Карл сам короновал своего оставшегося сына Людовика, а 28 января 814 года умер, не дожив нескольких месяцев до 72 лет.

Его могила не сохранилась, хотя известно, что он был похоронен в Аахене (земля Северный Рейн современной Германии).

В 1000 году набожный император Оттон III приказал вскрыть могилу и взял оттуда крест, потому что призрак империи требовал этого символа прямой преемственности императорской власти. Все германские императоры считали Карла своим покровителем.

Но он скорее был тем, чем назвал его в XVIII веке Август Викебарт – автор книги «Сравнение Петра Великого с Карлом Великим» (в 1809 году она была переведена на русский язык). В ней Карл и Петр называются «законодателями своих народов» и «бессмертными просветителями наций».

В отношении источников эту эпоху можно назвать пограничной – между Сагой и Историей. О Вильгельме писали немало: «Деяния герцогов Нормандских», «Деяния Вильгельма, короля Англии», «Песня о битве при Гастингсе». Это замечательные тексты, но они неотделимы от мифа, близки не только к хронике, но и к художественной литературе. Поэтому у исследователей остается много вопросов.

Удивительный, уникальный источник об экспедиции Вильгельма и о битве при Гастингсе – это знаменитый ковер, гобелен из Байе, льняное полотно, расшитое крашеной шерстью. 70 метров длиной и 50 сантиметров шириной. Это свиток, вышитый монахинями Кентенбери по заказу сводного брата Вильгельма Завоевателя, епископа Одо из Байе. Там изображено 58 эпизодов истории завоевания, и лишь некоторые, самые последние – победа и коронация – не сохранились.

Те, кто создавал гобелен, сами видели корабли Вильгельма. Как ни странно, искусство этой эпохи по-своему реалистическое. Потрясает та подлинность, с которой мастерицы воспроизвели образы кораблей – красочно, с мельчайшими деталями!

Такие источники, одновременно точные и поэтичные, и позволяют воссоздать биографию Вильгельма Завоевателя.

Дата рождения, как всегда в ту эпоху, приблизительна. Вероятно, 1027. Год смерти – 1087. Долгая жизнь для раннего Средневековья.

Отец – герцог Нормандии Роберт II, по прозвищу Дьявол. А надо сказать, что прозвища той эпохи наивные, но всегда точные. «Что вижу, то пою». Толстый – так Толстый, лысый – так Лысый. Встречаются среди людей этого времени, например, Вилобородый, Нерешительный. Или Эдвард Мученик, король, которого убили молодым. Эдмонд Железобокий, король Гарольд Заячья Нога…

А вот отец Вильгельма – Дьявол. Хоть мы и не знаем деталей его характера, но о многом можем догадаться. Он герцог, первое лицо в Нормандии, богатой, стратегически важной области.

Мать, Херлева, – простолюдинка, предположительно дочь кожевника. Брак с нею исключался. Поэтому Вильгельм и известен изначально как бастард. Это, несомненно, налагает на его характер очень серьезный отпечаток.

Герцог Роберт, вероятно, любил эту женщину из простых. А может быть, просто хотел, чтобы происхождение сына выглядело поприличнее. Так или иначе, родственников Херлевы он приблизил ко двору, а саму ее выдал замуж за дворянина. И все-таки сознание незаконнорожденности очень влияло на Вильгельма.

В 1033 году отец отправился в паломничество, или на богомолье, как пишут в русских переводах источников, в Палестину. Наверное, пошел замаливать какие-то грехи, за которые получил свое нехорошее прозвище. Он оставил единственного сына, шестилетнего Вильгельма, наследником. Герцог принудил свое окружение скрепя сердце признать это. Как выяснилось потом, признание было совершенно неискренним.

Через два года, в 1035-м, пришло известие о смерти Роберта Дьявола в дальних краях. Нормандские бароны, которые давали ему клятву, что признают его сына, тут же восстали против восьмилетнего незаконнорожденного наследника.

Ничто не помогло бы ему, если бы не вмешательство его покровителя – французского короля Генриха I из династии Капетингов (того, что был женат на русской княжне Анне Ярославне). Генрих являлся верховным сюзереном Нормандии и герцогов нормандских. Никакой реальной власти над Нормандией французские короли не имели. Герцогство было гораздо богаче и больше, чем домен Капетингов – крошечная территория, «остров Франции» (Иль-де-Франс) между Парижем и Орлеаном. Но существовала традиция признавать этих удобных, безвластных королей. И она помогла бедному незаконнорожденному мальчику. Заступничество сюзерена сыграло свою роль, бунт прекратился – и маленький наследник остался с герцогской короной на голове.

Дальше была сплошная война. Вся юность Вильгельма проходит в войнах с соседями, а позже – с этим самым сюзереном. Вильгельм не был по-христиански безупречным и вечной благодарности не продемонстрировал. Как только появились какие-то противоречия, он превратился в бунтующего вассала, знающего, что он сильнее и богаче. В результате он вопреки воле сюзерена расширил свои владения, подчинив графство Мэн, небольшое, но богатое, расположенное в центре Франции. Вильгельм сумел отвоевать Мэн у графов Анжуйских, сильных и богатых феодалов. Это должно было способствовать формированию его великих завоевательных планов.

Матильда Фландрская, жена Вильгельма. Иллюстрация XIX в.

Подчинив себе строптивых баронов, Вильгельм, казалось, мог бы успокоиться. Но баронов, чтобы они были относительно покорными, надо было кормить. А чем их можно кормить в те времена? Добычей! Зная это, Вильгельм и замыслил свое великое деяние, оставившее такой глубокий след в европейской истории.

Почему он решил захватить именно Британию, Лондон? Этот вопрос занимает историков на протяжении многих лет. Очень уж много в источниках туманных деталей. В частности, Вильгельм был дальним родственником того, кто правил в это время в Англии, – Эдуарда Исповедника, англосакса, но, кстати, тоже выросшего в Нормандии.

До этого Британия находилась некоторое время под властью датчан. Нормандское завоевание – это, скорее всего, третье завоевание Англии. Первое – это переселение германских племен англов и саксов, которые вытеснили местных кельтов, второе – датское завоевание 1003–1016 годов. На престоле с 1017 по 1035 год датский властитель Кнут, объединивший Данию, часть Норвегии и большую часть Англии. Викингская империя. И вот наконец снова англосаксонский правитель Эдуард, по прозвищу Исповедник.

Когда-то дочь одного из нормандских герцогов Эмму выдали замуж в Англию, и отец Вильгельма был племянником матери Эдуарда Исповедника. Такое родство не дает никаких прав на престол.

Но у Вильгельма имелись и другие резоны. В 1051 году, когда ему было 24 года, он посетил в Англии своего дальнего родственника Эдуарда. По легенде, король, который был старше лет на 25, пожилой для тех времен человек, пообещал молодому нормандскому герцогу, крепкому, хорошему воину, что, так сказать, порекомендует его на роль короля. Дело в том, что английские короли не получали власть без утверждения наследника Советом Старейшин (витенагемотом). И «добрый дядюшка» Эдуард обещал племяннику, что порекомендует именно его.

Интересно, что этот король был потом идеализирован в глазах общественности и со временем даже канонизирован, хотя никаких выдающихся заслуг перед церковью не имел.

Фольклор создал образ доброго человека на троне. А при его жизни народ против него бунтовал, потому что при дворе было слишком много нормандцев.

Итак, Эдуард Исповедник как будто пообещал Вильгельму, что сделает его своим наследником, хотя это не было только в его власти. Вильгельм возвратился в Нормандию успокоенный: у него такая перспектива – стать английским королем! Тогда уж все забудут о его происхождении.

Он прилагал немалые усилия и к тому, чтобы установить хорошие отношения с Римскими Папами, с папским двором. Это очень важный и умный шаг. Дело в том, что английская церковь, отдаленная, находящаяся на Британских островах, вела себя в отношении римского престола относительно независимо. Это никогда не нравилось Римским Папам – и нравиться не могло. Устанавливая добрые отношения с папством, Вильгельм готовил будущую поддержку своей авантюрной военной экспедиции.

В январе 1066 года Эдуард Исповедник скончался. Волю свою он действительно выразил, сообщил, кому хочет передать престол. Его выбор пал на человека молодого, энергичного, пользовавшегося симпатиями современников в качестве рыцаря – воина по имени Гарольд.

Кто он такой? Гарольд происходил из англосаксонской знати, его отец – правитель Эссекса – в последние годы жизни Эдуарда Исповедника фактически ведал всеми делами двора, реально управляя королевством. Гарольд тоже был близок к власти. Поэтому некая логика в передаче ему английской короны была. Его короновали немедленно, торопливо, в узком кругу тех, кто его поддерживал. Причем произошло это не в Вестминстере, как полагалось; не было и утверждения Советом Старейшин.

А ведь соперники его были сильны. Один – Вильгельм Нормандский. Второй – король Норвегии, тоже по имени Гарольд.

Этот Гарольд Суровый был уже немолод и прожил очень бурную жизнь! Он много путешествовал, побывал при Константинопольском дворе, при дворе Ярослава Мудрого, был влюблен в одну из дочерей Ярослава Мудрого, Елизавету. Он всегда был склонен к авантюрам. И вот он вспомнил молодость – и ринулся бороться за английскую корону. Но 25 сентября 1066 года, через несколько месяцев после смерти Эдуарда, Гарольд Норвежский был разбит в единственном сражении и больше в борьбе за престол не участвовал.

Вильгельм же понимает, что час пробил, пора найти идеологическое обоснование своей экспедиции. Он готовится к ней очень серьезно. Прежде всего, он добился, чтобы его поддержал римский Папа Александр II, придав походу характер не авантюры, а серьезного политического и военного предприятия.

Папа отлучил наспех коронованного английского Гарольда от церкви. Что стало для этого основанием? Молва! Молва о том, что Гарольд – клятвопреступник. Якобы не только немолодой уже Эдуард когда-то обещал Вильгельму Нормандскому сделать его наследником, но и Гарольд принес такую же клятву.

Гарольд побывал на континенте. Иногда нам кажется, что люди в Средние века жили очень изолированно, каждый в своем уголке. Относительно крестьянина это именно так. А вот верхушка легко снималась с места – и в паломничество, и в завоевательные экспедиции. И Гарольд, будучи еще просто приближенным Эдуарда Исповедника, отправился с визитом в Нормандию. По пути он якобы был захвачен в плен и освобожден своим дальним родственником – представителем нормандского дома Эдуардом. И как бы в благодарность за это освобождение дал ему клятву, что поддержит кандидатуру Вильгельма Нормандского в качестве правителя Англии.

В ту эпоху неписаные клятвы очень важны. По словам французского историка Ле Гоффа, это цивилизация жеста больше, чем цивилизация текста. Грамотных очень мало, и поэтому важнее всего клятва произнесенная, сопровождающаяся каким-нибудь ритуальным действием. Например, важен ритуальный поцелуй между сеньором и вассалом.

И если была клятва, то Гарольд – клятвопреступник. Теперь он отлучен от церкви, а предприятие Вильгельма обретает серьезную идеологическую оболочку. Папа как бы поручает Вильгельму восстановить свои законные права, а заодно добиться большей покорности английской церкви святому престолу.

И вот собирается войско, для своего времени очень большое – до 70 тысяч человек. Это зрелище грандиозное, величественное, в глазах и в памяти современников оно отпечаталось как замечательное.

Нормандцы высадились на юге Англии. Причем именно тогда, когда войска Гарольда ушли на север, где разбили норвежца Гарольда Сурового. Так что на юге никакого сопротивления Вильгельм не встретил.

Однако надо сознавать, что в любой ситуации англосаксонское войско было обречено на неудачу. Нормандское войско принципиально отличалось от англосаксонского и стояло на более высокой ступени развития. Главная сила нормандцев – тяжеловооруженные рыцари, эти танки Средневековья, которые примерно до начала XIV века оставались главной ударной силой в любом сражении.

А англосаксонское войско, еще только выходившее из стадии родоплеменного строя, состояло из крестьянского ополчения, вооруженного боевыми топорами, рогатинами. Военные силы несоизмеримы.

Гарольд принял оборонительный бой близ местечка Гастингс 14 октября 1066 года. С момента его коронации не прошло и года. А месяц назад на севере была битва с норвежцами. То есть борьба за остров имела, в сущности, европейский масштаб.

Войско Гарольда укрепилось на холме и сражалось очень мужественно, даже отчаянно. Пешее крестьянское ополчение с боевыми топорами, дротиками, щитами, в военном отношении слабее противника, зато был силен дух этих людей, которые бились за свое, за родное, против завоевателей. Дух войска должен был, казалось бы, победить. Но трагическую роль сыграло то, что Гарольд погиб в сражении. Гибель полководца – это знаковое, судьбоносное событие.

Если бы он остался жив, многое сложилось бы иначе. Он был молод, имел военные заслуги, устраивал обе стороны. На его коронации произносились речи на двух языках – английском и французском. Известие о его смерти сыграло очень важную роль. Хотя все было кончено далеко не сразу.

Вильгельм имел очевидные минусы по сравнению с Гарольдом: ему уже 39 лет; он пришлый, значит, он приведет других людей. Сопротивление не закончилось в день битвы при Гастингсе. И Лондон не был готов с объятиями принять нового правителя. Пришлось долго договариваться.

У Вильгельма хватило ума не штурмовать и не разрушать Лондон. Чувствуя за собой победу, он был готов поторговаться. Он многое пообещал лондонской верхушке – и ему открыли ворота.

Причем обещания он выполнил. Он вообще не вызывал у англичан полного отвращения. Только у отдельных людей. Для кого-то тиран, для кого-то мудрец. Всякий, кто имеет большую власть, очень по-разному характеризуется своим окружением.

Вильгельм торжественно короновался в Вестминстере. С тех пор это единственно законная коронация для Англии (так же как во Франции можно короноваться законно только в Реймсе). Корона была византийской работы, представляли короля на двух языках – английском и французском, подчеркивая, что он будет милостив и к своим англосаксонским подданным, и к нормандцам. То есть политическое поведение нового правителя было довольно разумно. Похоже, что прозвище Завоеватель вовсе его не радовало. Он хотел быть не завоевателем, а законным наследником. Но вот ирония судьбы! Все равно в истории он остался Завоевателем.

Сопротивление британцев оставалось значительным. И концом этого процесса считается 1071 год. Пять лет Вильгельму приходилось воевать, случались англосаксонские восстания, довольно заметные. Так продолжалось, пока верхушка англосаксонской знати – тэны, коренные англосаксы – не была истреблена физически. Завоевывая Британию, Вильгельм дошел до Шотландских гор (шотландцы, как всегда, остались независимыми). Не до конца был завоеван Уэльс: там, где оставалось кельтское население, полного подчинения не произошло.

Когда основное сопротивление было сломлено, Вильгельм еще раз показал, что он значительный правитель. В 1086 году, чуть больше чем за год до смерти, он отдал приказ провести первую известную нам в европейской средневековой истории поголовную перепись населения. Тщательную, подробную, чтобы описать все завоеванное, уже как свое, родное, домашнее. Очень важно было систематизировать налогообложение.

Переписчики говорили крестьянам: «Клянись, что говоришь правду, как на Страшном суде». Между прочим, сегодняшних переписчиков почти так же воспринимают многие люди. Их почему-то тревожит, когда приходят и не документы спрашивают, а просто требуют говорить правду о себе, родственниках и доходах.

Та, первая перепись получила название «Книга Страшного суда». Студенты-историки и сейчас изучают ее в обязательном порядке. В этом документе описаны разнообразные категории крестьянства, с размерами земельных участков, и для каждой категории определено, у кого сколько акров земли, сколько скота и домашней птицы.

Отражено в переписи и имущественное положение знати, в том числе родственников короля. Сразу после завоевания Вильгельм наградил всех, кого следовало, понимая, что иначе его свергнут. Но раздавал он земли очень благоразумно, с точным прицелом на будущее.

Стрела попала в глаз Гарольду. Гобелен из Байе. Фрагмент

Приближенные получали поместья в разных частях Англии. Вильгельм заботился о том, чтобы на Британских островах не возникло ничего похожего на герцогство Нормандское, которое лишь формально оставалось под властью французского короля. И чтобы не было ничего подобного графству Шампань, которое французскому престолу толком не подчинялось вплоть до Нового времени. Он не позволил возникнуть и очередному герцогству Бургундскому, которое во время Столетней войны будет выступать на стороне врагов французской короны. Он все это как будто предвидел. Ведь именно тогда появились сами названия – Англия и Франция. Две эти страны начали размежевываться. Не желая, чтобы здесь, в Англии, все было как во Франции, Вильгельм седьмую часть всех земель оставил за королем. А поместья знати разбросал по разным частям страны.

Умер Вильгельм смертью воина. В 1087 году ему пришлось воевать с очередными недовольными баронами в Нормандии. Захватив город Мант, он объезжал его пылавшие развалины – и был сброшен конем на землю. Такое падение в возрасте 60 лет оказалось роковым. Король был перевезен в Руан, где вскоре умер. Преемником стал его второй сын, тоже по имени Вильгельм, который вошел в историю с прозвищем Рыжий. От судьбы не уйдешь!

Отец – Евстафий II – верный друг и приверженец Генриха IV, германского императора, вступившего в непримиримую борьбу с отчаянным, харизматичным Папой Григорием VII. Известен эпизод трехдневного покаяния императора перед Папой в городе Каноссе в 1077 году.

Евстафий, который был на стороне императора, оказался враждебен Папе Римскому. Есть версия, что личный энтузиазм Готфрида в отношении участия в Первом крестовом походе отчасти связан с желанием искупить отцовский грех противостояния самому Папе.

Когда Готфрид сделался знаменит как Защитник Гроба Господня, молва приписала ему задним числом необычное происхождение. Будто бы происходил он от некоего рыцаря-Лебедя, – это персонаж лотарингских саг, символ рыцарства. И мать якобы предсказала будущее этого ребенка.

Графы Булони были обеспеченнее многих других: Нижняя Лотарингия в те патриархальные времена побогаче многих других областей.

Однако в положении Готфрида есть один минус. Большую часть своих земель он получил от благодарного императора Генриха IV в качестве бенефиция. Была такая форма земельного владения, возникшая в Западной Европе в VIII веке. Это земля, даваемая сеньором вассалу при выполнении определенных условий. Прежде всего, военная служба, клятва верности. Доходы с этой земли бенефициарий (то есть тот, кому она дана) получает полностью. Но он владеет ею только на протяжении жизни. Бенефиций не наследуется. Наследственным позже станет феод.

Так что основная часть земель Готфрида– бенефиций. И это толкает исследователей, склонных толковать Крестовые походы грубо материалистически, утверждать, что главным было получение земель на Востоке, а вовсе не религиозная идея.

Наверное, определенная доля истины в подобных рассуждениях есть. Людям свойственно думать о потомках. Кстати, братья Готфрида – старший, граф Евстафий Булонский, и младший, Будуэн, вообще не имевший владений, тоже очень энергично проявили себя в Крестовом походе.

XI век – это рубеж раннего и зрелого Средневековья. В Крестовых походах как в капле воды отражается существо эпохи со всеми ее противоречиями.

Официально было восемь Крестовых походов, между 1096 и 1270 годами. В 1270, при подготовке восьмого похода, умер французский король Людовик IX Святой, его совершенно правильно называют «последний крестоносец». Движение иссякло.

Что стало поводом для походов? В 70-х годах XI века в результате нескольких акций турки-сельджуки отвоевали у слабеющей Византии Иерусалим, связанный со всеми христианскими преданиями. Это город, где должна находиться Голгофа, где был распят Христос, где он прошел свой Крестный путь с терновым венцом на голове и где был христианский храм, называвшийся храмом Гроба Господня. Хотя гроба как раз у Христа не было. В храме и по сей день находится камень, на котором омыли его тело, прежде чем совершить захоронение в пещере, по законам того времени и приперев вход в пещеру тяжелым камнем. То есть Иерусалим – это святыня святынь. Это камни, по которым ступали ноги Христа, апостолов, место, где все начиналось.

Турки захватили город, построили мечети и поместили там свои мусульманские святыни. А религиозные чувства были в эту эпоху очень сильны в Западной Европе.

В ноябре 1095 года в южнофранцузском городе Клермоне Папа Урбан II, человек значительный, сильный, умный, хитрый политик, созвал Собор. После девяти дней работы, в течение которых разрабатывались реформы по очищению церкви, было объявлено, что Папа выступит с речью за городской стеной.

В том, что он решил выступить не в церкви, было что-то необычное. Стали сооружать помост. Стук топоров, визг пил, всеобщее волнение… 26 ноября 1095 года Папа, в роскошной тиаре, во главе торжественной процессии вышел из городских ворот на поле, возбуждение многотысячной толпы достигло очень высокого уровня.

Сохранились несколько описаний папской речи. Одно из надежных оставил хронист Роберт Реймский, который, видимо, присутствовал там лично.

Папа говорил перед огромной толпой. После каждой фразы делал большую паузу, чтобы те, кто его услышал, пересказывали другим. А те – следующим. Так что каждый фрагмент повторялся по многу раз. Поэтому речь запомнилась, и текст ее нам известен.

Сначала Папа описал страдания христиан на востоке. Раздался общий плач. Вообще человек Средневековья бурно проявлял свои чувства. В нем была свойственная ранним цивилизациям детскость и простота.

Затем Урбан II сказал рыдающей толпе: «Земля, которую вы населяете (а это юг Франции), сжата отовсюду морем и горами. Поэтому она сделалась тесной при вашей многочисленности. Богатствами же она не обильна и едва прокармливает тех, кто ее обрабатывает. Отсюда происходит то, что вы друг друга кусаете и попрекаете, аки псы, ведете войны, наносите раны. Пусть же теперь прекратится ваша ненависть, смолкнет вражда, стихнут войны и задремлют междоусобия. Идите ко Гробу Святому. И Святая Церковь не оставит своим попечением ваших близких… Освободите святую землю из рук язычников и подчините ее себе».

Готфрид во главе войска. XII в.

Не забыл Урбан II сказать и о материальной стороне дела. Вдруг нечто такое практическое звучит в его высокодуховной речи: «Земля та течет молоком и медом. Иерусалим – пуп земли, плодороднейший, второй рай. Он просит, ждет освобождения. Кто здесь горестен и беден – там будет радостен и богат!»

Слова Папы прозвучали очень вовремя. Это было тяжелое время после Великого переселения народов. В Западной Европе перед первым Крестовым походом случились так называемые «семь тощих лет». Неурожай, страшный голод. А раз голод – значит эпидемии, вымирают целые деревни. Призывы Папы упали на подходящую почву. Люди готовы были бежать от своих бед. Туда, куда указал Папа.

Урбан II призвал начать поход 15 августа, в день Вознесения Богородицы. Но крестьяне не вытерпели, пошли раньше – и не дождались огромного урожая 1096 года.

Начало Крестовых походов было просто ужасно. Крестьяне не знали толком, куда идут. Ничего не знали о расстоянии, о географии. Завидев какой-нибудь немецкий город, увидев шпиль собора, спрашивали: «Это не Иерусалим?»

Поначалу выражения «крестовые походы» не было. Говорили «путь к Храму». Паломничество. Так называли это современники. А название «крестовые походы» возникло потом, потому что участники этого движения нашивали на одежду кресты. Самые фанатичные могли даже в религиозном порыве выжечь или вырезать крест на своем теле.

Духовная составляющая была очень важна. В рационально мыслящем XVIII столетии просветители назвали Крестовые походы «странным памятником человеческой глупости», «кровавым безумием». Безусловно, нужен элемент безумия, чтобы отправиться вот так, совершенно не понимая куда. Крайние скептики со второй половины XIX века вообще заявляют: «Да они просто грабили по дороге!» Грабили. Еще как грабили. Совершали всяческие жестокости? Безусловно. Где же их религиозность? Ну, жестокость против «неверных» казалась участникам этого движения вполне оправданной.

Это страшное воинство, разграбив по дороге Венгрию, появилось в Константинополе. Пришли к императору Алексею II Комнину и потребовали: «Переправляй нас в Иерусалим, мы защитим, спасем, освободим земли!». Он увидел, что это такое, и поспешно отправил паломников в Малую Азию.

Там десятки тысяч людей, не дойдя до Иерусалима, безоружные, считавшие, что стены его падут, когда появятся правоверные, были практически полностью истреблены турками-сельджуками.

А что же рыцари? Элита тоже испытывала большие трудности. В Западной Европе возник принцип майората. Все богатство, недвижимость в рыцарской семье достаются по наследству от отца только старшему сыну. В итоге младшие и средние сыновья становятся бичом Европы. В кого они превращаются?

Ни один из них не пойдет пахать. Это обученные вооруженные люди. И они естественным образом превращаются в разбойников.

Западную Европу настигает такой кошмар, как рыцарский разбой. Дороги непроходимы. Рыцарские шайки грабят, захватывают людей в плен, требуют выкуп. Знакомое явление, увы, не оставшееся в Средних веках.

Христианская церковь, призванная умиротворять паству, обеспечивать душевное спокойствие, ощущает свою ответственность за то, что творится. А умиротворить ее не так просто. К тому же в 1054 году произошло разделение церквей на Западную и Восточную, в будущем католическую и православную. Никто не думал, что это надолго. Все были убеждены, что это временные догматические расхождения, которые будут скоро преодолены. А каждая из ветвей надеялась, что объединит всех именно она, объединение произойдет под ее крылом.

И поэтому замысел грандиозного мероприятия был логичен.

Крестовый поход – это смесь духовных идей, политических амбиций и страстей, материальных интересов. Религиозное начало нельзя приуменьшать. Для человека Средневековья церковь была почти единственным центром духовной культуры: живопись, витражи, музыка, даже церковный театр. Там – знание. Конечно, она очень влиятельна. И страшные сцены мучений в аду на стенах соборов…

Готфрид Бульонский отправился в Крестовый поход в возрасте 36 лет. Поэтому странно, что многие хронисты называют его «юным». Для Средних веков это даже не молодость. Видимо, его отличала какая-то пылкость и горячность натуры, умение и желание воевать, а также привлекательная внешность. Все это для рыцаря той эпохи было совершенно обязательным. И, конечно, то, что он снарядил отряд из 20 тысяч человек.

Конных рыцарей в отряде была примерно треть, остальные – пешее войско. Но все равно затрачены огромные деньги. Один только рыцарский конь стоил невероятно дорого. Он был специально обучен мчаться на врага, даже кусать его. Рыцаря в полном вооружении называют «танк Средневековья». Он несется на врага, держит наперевес тяжелое копье. Его задача – обязательно сбить противника с коня, потом уже любым оружием добивать на земле. Это очень сложное и дорогостоящее войско.

Готфрид первым подготовился к походу и единственный уложился в тот срок, который определил Папа Римский. Чтобы снарядить отряд, он продал, причем быстро и потому не очень выгодно, родовой замок.

Свое 20-тысячное лотарингское войско Готфрид повел пешим путем, тем же, которым шли крестьяне, – через Венгрию, Болгарию, Фракию, в Византию, в Константинополь.

Появившись на берегу бухты Золотой Рог, Готфрид запросил, чтобы Алексей II Комнин обеспечил передвижение войска в Малую Азию. Император, наверное, испытывал сложные чувства. Вдруг произойдет то же, что с крестьянским воинством? Но нет, рыцари вели себя иначе. Он сразу откликнулся на просьбу обеспечить их провиантом, но вступил с Готфридом в бесконечные переговоры: требовал, чтобы Готфрид поклялся, – а для рыцаря это очень серьезно в эту эпоху, – поклялся, что все земли, какие будут завоеваны на Востоке, он примет как вассал византийского императора.

Готфрид категорически отказался от вассальной клятвы, сказав, что он служит только Богу.

Но его взяли измором. Император византийский прекратил снабжение войска и не переправлял его через пролив. Возникла угроза бунта, голода, мора. Готфриду пришлось сдаться, как, впрочем, и остальным предводителям Крестового похода.

Он вел людей не один. Такими же видными фигурами были еще два человека. Первый – граф Раймонд Тулузский. Ему было уже за 60, хотя он и держался очень бодро. Он был очень знатен и богат. При этом страшно жаден. Не тратился, как Готфрид. Имел опыт борьбы с мусульманами, с арабами. Будучи алчным, отличаясь дурным нравом, со временем перессорился со всеми соратниками. И признавать его абсолютное лидерство мало кто был склонен.

Второй, самый заметный, – Боэмунд Тарентский, родом из Тарента, маленького княжества на юге Италии. Ему примерно 40 лет, он сын знаменитого нормандского вождя Роберта Гвискара, того, что завоевал Южную Италию и Сицилию и создал там королевство.

Боэмунд Тарентский вел за собой викингов. Среди них был легендарный Танкред, который во всех источниках представлен как идеал рыцарственности: в нем сочетаются физическая сила, бесстрашие, несклонность к политиканству.

Кроме того, в войске присутствовал папский легат Адемар де Пюи, епископ, которого Урбан II назначил духовным главой первого Крестового похода.

Так что нельзя утверждать, будто Готфрид Бульонский был единственным, кто мог со временем занять главенствующее место среди крестоносцев.

Готфрид все-таки дал византийскому императору вассальную клятву – и его первым переправили в Азию.

Важнейшее сражение первого Крестового похода происходит у стен Никеи, которая 20 лет назад отвоевана у Византии турками-сельджуками. Готфрид впереди. Но, судя по данным хронистов, среди рыцарей не выделяется.

Победа далась тяжело. Пало две тысячи крестоносцев, это очень много. Но впереди еще более тяжелые испытания у стен Антиохии. Тяжелейшая осада, болезни, стычки. Готфрид получил тяжелую рану.

Больше всех отличился Боэмунд Тарентский. Как предводитель он более заметен.

Дальше – еще страшнее. Те, кто захватил Антиохию, сами оказываются в осаде. Подошли сельджуки, сильная армия Кирбоги Мосульского.

Пошла молва, что дело плохо. При осаде рыцари понесли страшный урон. Находится некий священник, который говорит: «Мне было видение, что в одной из христианских церквей Антиохии зарыто чудесное копье». То ли это копье, которым римский легионер проткнул тело распятого Христа, то ли то, которое почему-то было символом духовной силы самого Христа. В общем, веря в эти сказки, крестоносцы начинают искать. Если найдут – победа гарантирована, нет – плохо дело.

Готфрид и византийский император. Гравюра. XIX в.

Копье, которое они в итоге нашли, было явно мусульманским, судя по форме, римским оно быть не могло. Но для рыцарей это не важно. Не догадываются они и о том, что священника, у которого «было видение», вероятно, подослал граф Тулузский, чувствуя, что Боэмунд его опережает. Ведь стоит вопрос, кто будет править Антиохией после гипотетической победы.

Найдя копье, воодушевленные крестоносцы одержали победу. Причем превзойти Боэмунда Тарентского все-таки никому не удалось. Он становится первым в княжестве Антиохийском.

Распри среди единоверцев были непозволительны. Они, конечно, случались, но до смертоубийства не доходило.

Готфрид Бульонский двинулся дальше. Пошел на Иерусалим. Описания того, как крестоносцы появились под стенами Иерусалима, производят сильное впечатление. Устроили крестный ход вокруг стен города. Надеялись, что стены рухнут. Нет, не рухнули.

Готфрид Бульонский был не только верующим, но и реалистом. Именно по его инициативе, по его приказу и, наверное, на его средства была изготовлена деревянная башня, которая прикрывала штурмующих, подобно римской боевой технике. Это не буквально римское стенобитное орудие, но нечто подобное. Такое приспособление позволило подойти вплотную к стене в той части, где Готфрид возглавлял штурм, на северо-востоке. Он выделился из всех вождей. И буквально первым или среди самых первых ворвался в Иерусалим.

Штурм произошел 15 июля 1099 года. Считается, что это произошло в день и час смерти Спасителя. То есть без религиозной подоплеки там ничего не происходило.

Потом последовали два дня абсолютного истребления. Страшнейшая резня! Даже в Средние века не всегда, не во всяком захваченном городе устраивалась такая бойня. Убийство мусульман, иудеев, вообще всех нехристиан, считалось делом благим. Очень немногие были проданы в рабство.

А ведь подойдя к Иерусалиму, крестоносцы все хором рыдали. И есть множество живописных полотен XVIII, XIX веков, где трогательно изображено, как при виде священных стен они все пали на колени, полные возвышенных чувств. И они же двое суток заливают реками крови этот великий город.

По легенде, Готфрид лично в этом не участвовал. Оставив оружие, пошел в храм. Но именно таким его и следовало изобразить – истинным Защитником Гроба Господня.

Кто будет править городом? Ходили разговоры о том, что нужен единый правитель. Церковники хотели, чтобы высшим правителем стал глава церкви – Папа, наместник Бога на земле. А низшим чинам никакие правители особенно не симпатичны. И в этих борениях умов на первом месте твердо оказывается Готфрид Бульонский.

Создана коллегия из десяти человек – Совет уважаемых. Они опросили всех, как трогательно подчеркивают источники, даже домашних слуг, каков Готфрид в повседневности. И, придя к выводу, что очень хорош, избрали его. Но он сразу сказал: «В городе, где Иисус носил терновый венец, я никакого венца на свою голову не надену». И принял титул не короля, не царя, а Защитника Гроба Господня. Красиво.

Но судьба не дала ему долгой жизни. Вполне может быть, что он был убит, но доказать ничего невозможно. Готфрид был избран в 1099 году, а умер в 1100. Один год пробыл в статусе Защитника.

Перед смертью успел распорядиться, оставил титул младшему брату. А тот принял корону и стал первым главой Иерусалимского королевства. Оно просуществовало не очень долго, формально до 1291 года.

А сам Готфрид был похоронен в храме Гроба Господня, у входа. В XIX веке могила была разрушена. Но все равно он, как и предполагал, остался в Святой Земле.

Почему ее звали так необычно – Алиенора? Дело в том, что, когда она родилась, в семье уже была Элеонора. Поэтому ее назвали «Другая Элеонора», от слова alienus – «другой, иной».

Итак, на редкость завидная невеста, красавица ждет жениха. И наконец его имя называют – это Людовик VII, король французский из династии Капетингов. Европа недоумевает. Капетинги откровенно бедны в то время, их земли – Иль-де-Франс – крошечное блюдечко между Парижем и Орлеаном. Когда французская знать выбирала первого Капетинга, учитывались многие факторы, в частности стремились, чтобы он не был сильнее других. Что-то подобное происходило и в России, когда выбирали Романовых. Начиная с 987 года Капетинги стали управлять Францией, хотя и не имели особенно сильной власти.

Постепенно ранние Капетинги шаг за шагом наращивали свое влияние. Особенно заметно это стало при Людовике VI, прозванном Толстым. Его умный и образованный советник аббат Сугерий сумел всеми доступными ему средствами добиться брака сына короля, тоже Людовика, и блестящей «аквитанской невесты». Прямо во время свадебного пира, который проходил в Бордо, пришло известие о смерти Людовика VI. Получилось, что Алиенора вышла замуж не за принца, а за молодого короля – Людовика VII. И вот к такой крошке, Иль-де-Франсу, присоединилась огромная и прекрасная Аквитания.

Прошло тринадцать лет брака, она родила детей, но это были три девочки и ни одного мальчика. И король потребовал развода, официально объяснив свое требование неспособностью жены родить мальчика, наследника. Событие невероятное само по себе в Средневековье, а для королевской семьи – еще невероятней. Католическая церковь не допускала разводов. Но Людовик все-таки добился своего. В чем дело? Почему? Как можно было добровольно отказаться от жены-красавицы, от ее приданого – Аквитании? Ходила молва, что все дело в ревности, ревновал он ее столь сильно, что жизнь стала ему не мила, и потому все здравые доводы перестали действовать. И он добился разрешения папы уже под другим предлогом – якобы внезапно было обнаружено слишком близкое между их домами родство. Чепуха абсолютная! Во-первых, где же он был все эти тринадцать лет?! А во-вторых, все королевские дома Европы в какой-то мере были родственны между собой. Но… с папой удалось договориться. И развод состоялся. Потеряна Аквитания. По феодальным законам того времени, родовые владения нельзя было отторгать, что свято соблюдалось. Только сыновья могли претендовать на ее земли. Сыновей не было. И она вместе со своей Аквитанией снова становится завиднейшей невестой Европы.

Напомню – ей двадцать восемь лет, и у нее одна забота – спрятаться, как бы ее кто не похитил, не выдал бы замуж насильственно. Она устала от семейной жизни, от постоянных беременностей, от этикета, от несвободы – у нее другой нрав, она Алиенора Аквитанская, этим многое сказано. И вдруг – граф Анжуйский Генрих, моложе ее на одиннадцать лет. Если в наши времена такая разница в возрасте супругов не слишком поощряется, то тогда это было неслыханно, греховно. Он же почти мальчик, какой он муж! Но вот тут настояла Алиенора, а в ней говорила любовь, возможно впервые испытанная, которая не знала преград. В 1152 году, очень скоро после развода с Людовиком VII, был заключен новый брак с Генрихом Анжуйским, союз, связанный страстным чувством.

Очень скоро оказалось, что он – антипод ее первого мужа. Тот был немного фанатичным в вере, много молился. Даже Крестовый поход для него – прежде всего не война, а паломничество в Святые земли… Как-то у Алиеноры вырвались слова о том, что Людовик VII – скорее монах, чем король. А страстная аквитанка искала в мужчине чего-то другого. И это другое она находит в графе Анжуйском. Через два года, в 1154 году, он становится английским королем Генрихом II, а это значит, что Алиенора снова королева, теперь королева Англии.

Генрих Анжуйский не был сыном короля. Его мать – Матильда, наследница английского престола из первой нормандской династии, заключила договор со своим соперником, Стефаном Блуаским. Согласно этому договору, она отказывалась от притязаний на престол в пользу своего сына, Генриха Анжуйского. Эту перспективу, возможно, Алиенора принимала во внимание. Герцогская корона ей дана была от рождения, французскую она носила целых тринадцать лет, а теперь второй брак сулил ей корону английскую. И все-таки есть много оснований предполагать, что между Алиенорой и Генрихом Анжуйским, который в Англии стал править как основатель династии Плантагенетов, была страстная любовь. И главное доказательство этому – бешеная ненависть, которая пришла ей на смену.

Поначалу они неразлучны. Она участвует в государственных делах, подписывает документы, что было, кстати, не принято, они вместе принимают послов, гуляют по паркам, скачут на лошадях, всюду звучит их смех – супруги близки как никогда и счастливы. Одна беременность следует за другой, Алиенора рожает мальчиков! Европа в изумлении застывает, а потом, вероятно, разражается смехом – совсем недавно первый ее муж официально заявлял, что она неспособна родить наследника. И вот – пожалуйста, пять мальчиков подряд, один, правда, умирает в младенчестве. Она полностью реабилитирована. Но Генрих Анжуйский, совсем недавно такой любящий, начинает изменять Алиеноре и решает заточить надоевшую жену в отдаленном замке. Она провела в этом относительно почетном заключении целых шестнадцать лет.

Считается, что причиной была ее ревность к любовнице короля Розамунде. Очевидно, как когда-то ее первому мужу, это чувство не давало Алиеноре жить, стала тем кошмаром, от которого она не могла избавиться. Наверное, и Генриху приходилось нелегко, потому-то он и заточил ее в замке. Конечно, не в цепях она была и не в подвале – у нее был даже свой маленький двор, своя свита, но ее лишили того, без чего ей было невозможно жить – свободы. И еще одна непереносимая для этой женщины потеря – отсутствие общества. А потребность быть на людях, участвовать в разговорах, красоваться, обольщать – все это было свойственно Алиеноре Аквитанской в высшей степени. Потребность эту она сохранила всю свою долгую жизнь. А прожила наша героиня восемьдесят два года. Уникальный случай! Она не превратилась в дряхлую старуху, а была активна, деятельна, рассудительна до самого последнего вздоха. Когда ей было почти 80, она совершила путешествие за Пиренейские горы к своей внучке Бланке Кастильской. Бабушка забрала ее с собой во Францию и просватала за французского принца, будущего Людовика VIII. Брак состоялся, и Бланка Кастильская родила французам, наверное, самого замечательного средневекового правителя, Людовика IX, имевшего прозвище Святой (а такие прозвища случайно не даются).

Продолжу рассказ об уникальности Алиеноры. Родить десятерых детей – нечастое явление в королевских семьях. В восемьдесят лет путешествовать за Пиренеи отправится далеко не каждый – это совершенно очевидно. Носить три короны на одном веку – кто еще может этим похвастать? Алиенора прожила несколько жизней, как минимум три – одну во Франции, другую в Англии, третью в изгнании. Она была свидетельницей самого расцвета рыцарского века. И, думаю, именно Алиенора и ее любимый сын, Ричард I Львиное Сердце, стали символом женского и мужского начал в рыцарстве.

Ричарда Алиенора вырастила в Аквитании, обожала его с самого рождения, и он в юности очень ее любил. Трубадуры в честь своей правительницы слагали стихи и пели песни. Она прекрасно владела несколькими языками, знала риторику. Когда ей надо было бороться за освобождение своего сына из плена, она писала папе римскому: «В то время как мой сын, подобно Ахиллу, сражался под стенами Аккры, коварный Филипп Французский покинул его как предатель…» Так все и было, один сражался, другой покинул, но – какой стиль! Античный. На память приходит Гомер.

Ее молодость – зенит западноевропейского Средневековья. Рождается рыцарская литература, появляется роман о Тристане и Изольде, творит Кретьен де Труа. Но, как известно, после зенита движение возможно только вниз. Закат рыцарского века уже недалек. И жизнь, личная жизнь Алиеноры, ее судьба, как раз пришлись на этот взлет и падение, стали олицетворением их. Уже Филипп II Август во Франции осмелился попирать рыцарские идеалы, когда они помешали реальной политике. И Иоанн Безземельный, младший сын Алиеноры Аквитанской, пытается делать то же самое, хотя мало что умеет, демонстрируя вырождение рыцарства внутри семьи. Вообще, Иоанн – фигура для нее трагичная. Он родился нежданным, последним, и был он не таким статным, красивым, как его братья. Ричард Львиное Сердце с могучей гривой огненно-золотых волос, красив как бог, в бою – как лев отважен и силен, первым бросался на врагов, был страшен в индивидуальном бою, не ведал страха. И вместе с тем – маменькин сыночек. Она повезла Ричарда в Аквитанию, подальше от английского двора и там, среди стихов и песен трубадуров, ласкала, растила его. И он усвоил с младенчества поэзию и рыцарское поведение, став рыцарем не только внешне, но и по убеждению.

Интересно, что жизнь Алиеноры Аквитанской – истинный роман, увлекательный, полнокровный, яркий – в литературе, в искусстве примитивно и грубо упрощается. Мне всегда казалось это странным. Чего стоит только одно ее участие во Втором крестовом походе! Она проскакала большую часть пути верхом, какую-то часть ехала на повозках, но ведь от Парижа до Иерусалима около шести тысяч километров! Невероятная женщина! Во время Третьего крестового похода, одним из вождей которого был Ричард Львиное Сердце, она женила своего львиного рыцаря на Беренгарии Наваррской, снова не побоявшись отправиться в неблизкий путь за невестой. А дальше – многолетнее заточение. Как только умер Генрих II, взошедший на престол Ричард I ее освободил. Она вернулась нисколько не усталой, не сломленной и сразу окунулась в жизнь активную – политическую и личную.

Позже, в кино, литературе, театре ее представляют совсем не такой. Вот пьеса Джеймса Голдмена «Лев зимой». Генрих Плантагенет показан на склоне лет, ему около пятидесяти – для Средневековья старик. Ей шестьдесят три. Но она – молодая женщина и выглядит лучше его и чувствует себя бодрее, чем его очень огорчает. У нее, видимо, было железное здоровье – это отмечали очевидцы ее участия в Крестовом походе. Но в пьесе показана лишь одна грань ее характера, поведения и всего два дня жизни – Рождество 1183 года. Голдмен, который очень старается следовать исторической правде, смотрит на нее глазами главного персонажа – Генриха. Не того молодого, который страстно любил ее, а престарелого, измученного жизнью, уже пережившего свое чувство и ненавидящего супругу. В жизни она оказалась сильнее его. Оптимистичнее, смелее и значительнее. Это простить мужчина вряд ли может. Генрих ненавидит ее открыто, зло называя Медузой Горгоной. К ней плохо относятся и сыновья, которые ссорятся из-за престола, не зная, кому из них она станет помогать. Но это – совсем маленький кусочек жизни, взятой вне всего жизненного контекста. А такой взгляд – всегда нарушение правды. Нет ни трубадуров, ни Крестового похода. И в этой стареющей и не желающей стареть женщине совершенно не проглядывает та, молодая Алиенора. В жизни – все не так. Лучшая книга о ней написана француженкой Режин Перну, но это не вполне художественное произведение. Книга вышла на русском языке в 2001 году, и я очень советую ее прочесть.

Кроме официальной литературы и науки, которые ею занимаются, есть еще и молва об Алиеноре Аквитанской. Эти народные толкования иногда даже более интересны, ведь «нет дыма без огня». Мифы и легенды о ней начали слагать еще при ее жизни. Все они ее осуждают и в целом рисуют образ негативный. Во время Крестового похода она, мол, время от времени скакала впереди крестоносного войска, окруженная своими фрейлинами, в костюме амазонки. А это значит, что одна грудь должна была быть обнаженной. Для Средневековья это безнравственно. И мало того – сидела на лошади не боком, как подобает женщине, а верхом, и не в дамском седле… Нехорошо, некрасиво. Рассказывали, что у нее было несколько романов. Например, с бароном Жоффруа де Ранконом – знатным, видным, красивым, но оснований для того, чтобы поверить этому – а Режин Перну очень тщательно изучала множество самых разных материалов – нет. Молва, и все. А уж коннетабль Аквитании Сель де Брейль – это вообще вряд ли. Перну совершенно справедливо пишет, что он ниже ее рангом, для нее это было важно, она же носительница трех корон!

Наиболее подходящей по статусу фигурой мог быть ее молодой дядя Раймунд де Пуатье. Он красив и отважен, а это нравится женщинам. Встретившись во время Крестового похода, они много времени провели вместе. Но это могло значить совсем не то, что приписывала молва. Дело в том, что в детстве дядя часто бывал в их доме, она прыгала у него на коленях, а он играл с ней, маленьким ребенком. С тех пор они долго не виделись. Встреча с человеком, которого помнишь с детства, вызывает особые, очень теплые, почти родственные чувства. И доказать, что тут непременно разврат, – невозможно, да и нет таких доказательств.

Само ее появление в Париже, возможно, возмутило парижан – она уже пришла с некой молвой. На роскошном бракосочетании в Бордо они увидели очаровательную пятнадцатилетнюю девочку в пурпурном платье, красивую, яркую, совсем не забитую, не смирную и не стеснительную. Они-то представляли ее бледной, печальной, со слезами на глазах из-за разлуки с родиной… Ничего подобного! Она приезжает из мира солнца, вина, куртуазии, где, кажется, нет места унынию и печали, в Париж, который по сравнению с ее родиной – край северный, строгий, холодный. Юг и север Франции – Лангедок и Лангедойль – очень отличались друг от друга по культуре вплоть до XIII века. По существу это были две цивилизации. Юг испытал гораздо большее влияние римлян, чем север. И кроме того Париж вовсе не был затронут арабским влиянием. Северу был чужд Восток с его поэзией, гортанными языками, с его музыкой, тяготением к роскоши, шелкам, мехам, духам… И вот юная особа, выросшая в этой атмосфере, приезжает в Париж. Молва вполне естественно не одобряет ее, Алиенора со своими куртуазными привычками должна была показаться в Париже развратницей. Такой и показалась.

А потом – еще дальше на север, в Лондон, куда она прибывает королевой английской. Здесь традиция еще более строгая, чем в Париже, в ней сплелось англосаксонское наследие с норманнским, а Нормандия и ее жители – все-таки потомки суровых и бесстрашных викингов. Она прибывает в другой, суровый мир, довольно мрачный и холодный, а главное – совсем непохожий на ее родину.

Людовик VII и Алиенора молят Господа о даровании сына. Средневековая миниатюра

Уместно будет вспомнить, что Аквитания, эта прекрасная земля, долго была независимой. Ее жители мужественно и самоотверженно боролись, стараясь сохранить свои самостоятельность и самобытность. Лишь в результате Альбигойских войн XIII века Север, наконец, расправится с этой цивилизацией. Алиенора, ушедшая из жизни в самом начале XIII столетия, оставалась аквитанкой – она впитала все соки этого края и никогда в своей жизни не изменяла особенностям, там приобретенным.

И вот народная молва творит образ Алиеноры. Какой? Она меняет любовников, отравила Розамунду, возлюбленную своего мужа Генриха Английского… Отравила ли? Никаких доказательств нет, но слухи упорно ходят. А как же?! Розамунда своя, из Уэльса. А эта – чужая, иноземка, разведенная жена французского короля. Молва враждебна к ней изначально. За то, что она из южной Франции, за то, что манеры не те, за то, что во время Крестового похода скакала не так, как положено, за то, что в походе у нее было очень много повозок с плащами, меховыми воротниками, платьями, и она их меняла, несмотря на усталость и невероятные трудности… Но она Алиенора Аквитанская, и у нее свой собственный стиль. Ну, как могла она в Константинополе не появиться в роскошном наряде? Ведь это византийский двор, император принимает их торжественно и пышно. Она, воспитанная в Аквитании, считает, что надо пышностью ответить и посостязаться с ней. А традиция севера Франции и Англии – другая, здесь царит дух умеренности и непритязательности. Здесь мужчины одеты в кольчуги, в дорожные грубые плащи, они неделями не слезают с седла, рубятся тяжелыми грубыми мечами, а на их лицах – выражение суровое и непреклонное. А она не похожа на людей севера ни внешностью своей, ни выражением лица, ни улыбкой. Остается только изумляться, как можно было в совершенно ином, чуждом мире оставаться самой собой! И в этом ее уникальность.

И тут, надо признать, – аквитанская закваска оказалась очень мощной. Не зря именно в этом крае куртуазии и рыцарства была сложена знаменитая «Песнь о Роланде», великий рыцарский эпос. Не зря именно там прижилась «альбигойская ересь». Этот край тяготел к большему вольнолюбию, открытости, взаимодействию культур. Именно туда с востока через Пиренейский полуостров прибывают знаменитые врачи, например Авиценна. Там роза ветров европейских культур.

И снова вернусь к Алиеноре. Конечно, это личность неоднозначная. Сильный характер, воля, одаренность натуры делали ее человеком не простым, экстраординарным. И потому отношения ее даже с самыми близкими людьми складывались трудно. Когда сыновья были детьми, она их любила, одного больше, другого меньше. Когда они выросли, все изменилось. Оказалось, что перед ней – люди с характером, не желающие становиться пешками в чужой игре. Все, включая бездарного Иоанна, были способны действовать самостоятельною. Сыновья дрались за власть. А уж если кто их и стравливал, так точно не Алиенора, а французский король Филипп II по прозвищу Август, сын от третьего брака того самого Людовика VII, который много лет назад развелся с Алиенорой.

Он мог бы быть сыном Алиеноры! Удивительный французский король, прозвище Август тоже случайно не получают. Начав править в 1180 году, он получил очень урезанную за счет английских владений Францию, а завершил свое правление в 1223-м, имея территорию в два раза большую, отвоевав английские эти самые владения во Франции. Каким образом это удалось? Хитростью и подначиванием сыновей Генриха II и Алиеноры Аквитанской. Вот кто виртуозно владел придворными интригами, был редкостным лицемером и выдающимся для своего времени дипломатом! Он по очереди дружил с каждым сыном Алиеноры и предавал их в самую решающую минуту. Все Плантагенеты – старший сын Генрих, второй – Жоффруа, а также Ричард Львиное Сердце и Иоанн Безземельный – в какой-то момент своей жизни понимали, что обмануты Филиппом. Оказалось, дети Алиеноры люди довольно простодушные и доверчивые. Например, с Ричардом Львиное Сердце, истово и искренне стремившимся на Восток, Филипп II играл роль верного крестоносца. И вдруг этот ближайший и любимый Ричардом человек тайком убегает из-под стен Аккры, оставляя его одного. Ужас! Я представляю себе лицо Ричарда – он понимает, что надо мчаться в Европу, потому что Филипп отнимет принадлежащие английской короне французские земли. А как убежать, тут войско?! Что скажут о нем, великом рыцаре, его воины!

Так же предательски поступил Филипп и с Иоанном Безземельным. Иоанн никому не верит, особенно матери, которая хочет открыть ему глаза на французского короля. Он уверен, что Филипп – его главный заступник. Дело кончается, как всегда, предательством. Филипп вызывает Иоанна Безземельного в суд по обвинению в убийстве своего племянника, Артура Бретонского. Обвинение состряпано по слухам, никаких доказательств нет. Хотя Шекспир полностью принимает эту версию, считая ее доказанным фактом. «Ты причастен к убийству, явись на суд» – вот требование, предъявленное Иоанну. Совершенно потрясенный, он отказывается явиться, и тогда Филипп II Август снимает маску окончательно. Он начинает военные действия и отвоевывает значительные земли у англичан. Известие о падении в 1204 году замка Шато Гайяр, столь любимого Алиенорой, стало для нее смертельным ударом. По ее просьбе Ричард Львиное Сердце был впоследствии похоронен рядом с ней.

Вообще, надо сказать, что прозвания правителей прошлого, сохранившиеся в веках, достаточно показательны и в каком-то смысле могут рассматриваться как исторический источник. Достаточно вспомнить эволюцию этих прозвищ во Франции. От Ленивого, Простоватого, Заики до Великого, Благочестивого, Красивого и Августа. Но Святой среди них лишь один – Людовик IX.

Во времена абсолютного господства в исторической науке прямолинейного материализма это прозвище связывали с крайней и непонятной людям XX века приверженностью Людовика идее Крестовых походов, которую индустриальная эпоха непременно стремилась объяснить сугубо материальными мотивами. Это приводило к парадоксальным результатам: получался странно противоречивый образ монарха, который был прагматиком и реалистом в управлении Францией и мечтателем-идеалистом в своих устремлениях на Восток.

Между тем более пристальное изучение биографии короля, знакомство с его личными качествами, на мой взгляд, избавляет от этого противоречия. Прежде всего, надо отметить его искреннюю веру, которая сочеталась с горячим желанием добра своему королевству. Он видел высшее благо для жителей своей страны в том, что так близко человеку любой эпохи – в мире и справедливости. Взглянув на эту фигуру под таким углом зрения, понимаешь, чем были продиктованы так называемые «реформы Людовика IX», которые обычно объясняют исключительно стремлением короля укрепить центральную власть во Франции.

Желая прекратить бесконечные феодальные междоусобицы, Людовик сделал очень смелый и рискованный шаг: он запретил феодалам немедленно решать любой спорный вопрос, любую ссору привычным «Иду на Вы», как говорили по такому случаю на Руси. Между поводом к войне и ее началом должно было, согласно королевскому постановлению, пройти не меньше сорока дней, в течение которых король пытался уладить дело миром, что могло обернуться особенно удачно, если к нему обращалась за справедливостью более слабая сторона.

Тема справедливости была так значима для Людовика IX, что он стремился преподать личный пример жителям своего королевства. Современники и очевидцы поведали нам о том, что время от времени король принимался сам вершить правосудие, расположившись в окружении опытных правоведов под большим дубом в Венсенском лесу.

Для многих критически настроенных потомков это стало свидетельством его наивности или позерства. Но разве не так подчас выглядит человек, носящий в себе даже малые крупицы того, что называют таким труднообъяснимым и малораспространенным понятием, как святость? При этом современники Людовика IX замечали за собой, что к слову «король» они все чаще прикладывают эпитет «справедливый».

Итак, Людовик IX провел значительную часть времени своего правления за пределами Франции в далеких Крестовых походах. В 1248 году он возглавил Седьмой крестовый поход в Египет, в 1270 году – Восьмой в Тунис.

Несмотря на длительные отлучки короля, его замыслы неуклонно воплощались в жизнь. Ведь его замещала в качестве регента мать, королева Бланка Кастильская, очень мудрая женщина. Крестовые походы по-своему содействовали внутреннему миру в стране, так как король уводил за собой наиболее воинственную часть французского рыцарства.

Интересно, что, отдавая много сил и времени подготовке военных кампаний, Людовик успевал заботиться о мире и порядке во Франции и на ее границах. Так, он вступил в сложные переговоры с английским королем Генрихом III по поводу давних территориальных разногласий. И хотя в Англии в это время было очень неспокойно, часть королевского окружения находилась в оппозиции к Генриху III, Людовик IX не оказал давление на соперника. Скорее наоборот: он привел дело к мирному договору, добровольно уступив английскому королю часть спорных владений во Франции. Кое-кто из окружения Людовика решился высказать сомнения в разумности такого решения. «Блаженны миротворцы», – отвечал им король.

Однако сам он абсолютным миротворцем не был. Вся воинственная энергия короля, присущая его натуре, была направлена на борьбу против «неверных» на Востоке, на укрепление позиций христианства в мире. Правда, сохранились любопытные данные о том, что и здесь Людовик IX, возможно, предпочел бы решить дело миром. Его порой охватывали наивные мечтания о том, что было бы славно уговорить нехристианские народы добровольно принять истинную веру. Так, когда кто-то рассказал ему о монголах, пребывающих в плену ложных верований, Людовик IX тут же отправил к ним в немыслимую и туманную для средневекового европейца даль большую депутацию во главе со священнослужителями. Они везли с собой священные книги, богослужебную утварь и… королевское поручение попытаться убедить монголов принять христианство. Конечно, из этого ничего не получилось, остался лишь повод для очередных разговоров о наивности французского короля.

Людовик IX плывет в крестовый поход. Средневековая миниатюра

Наверное, неизбежно выглядит наивным тот, чья вера даже в высокорелигиозном средневековом обществе имела столь страстный и последовательный характер. Людовик IX возглавил Седьмой крестовый поход 1248–1254 годов на том историческом этапе, когда их идея была по существу исчерпана и обесценена. Движение, начавшееся более полувека назад, в 1196 году, знало и взлеты, такие как взятие Иерусалима, создание христианских государств на Ближнем Востоке, и страшные поражения в сочетании с еще более страшным отступлением от сущности и духовного смысла движения, как это произошло при захвате христианского Константинополя в 1204 году. Иерусалим, который был главной целью крестоносцев, шедших на Восток под лозунгом освобождения его святынь от мусульман, несколько раз отвоевывали и снова теряли. С 1244 года город находился под властью египетского султана.

Именно против Египта и решил направить силы французского войска Людовик IX. Он был к этому моменту зрелым, для Средневековья даже немолодым мужчиной. Ему – тридцать один год. Однако идея Крестовых походов не охватила его «вдруг», он жил ею с самой юности.

Итак, оставив королевство на попечение своей матери, Людовик IX отплыл со своим войском на Восток. Именно в этом предприятии, в целом неудачном, особенно ярко раскрылась натура французского короля, что дало основание современникам и потомкам называть его Святым.

Совершив традиционную остановку на Кипре, который около полувека назад был завоеван английским королем Ричардом I Львиное Сердце и с тех пор был базой крестоносцев, Людовик отправился на борьбу с египетским султаном.

Людовик IX Святой

Поначалу войску французского короля удалось достичь некоторого успеха: был захвачен город Дамьетта (1249) и одержана победа при Мансуре (1250). Последняя в описании очевидцев была блестящим примером рыцарской доблести французов. Заметим, что «золотой век» рыцарства был уже позади, и Людовик IX ощущал дыхание Нового времени, о чем свидетельствуют его деяния во внутренней политике, будь то усиление позиций правоведов, или ограничение произвола феодальных сеньоров, или попытка ввести единую монетную систему. Однако на Востоке в Крестовом походе Людовик IX превратился в рыцаря, персонажа древних баллад, бьющегося «без страха и упрека» за христианское дело.

В сражении при Мансуре французские рыцари почти не использовали лучников и арбалетчиков, положась на традиционную отвагу рыцарской конницы. Сам Людовик под громкие звуки труб и литавр, в золоченом шлеме, сверкающем на его голове, взмахом меча направил рыцарей в атаку. Его старший брат Роберт Артуа очертя голову бросился на мусульман, попал в западню и погиб под ударами их мечей.

Таково было начало, дальше для крестоносцев наступили суровые испытания. Военная тактика войска египетского султана была мало известна французам, и потому они часто терпели поражение. Особенно страдали европейские рыцари от «греческого огня», зажигательной смеси, которая применялась при осаде крепостей. К тому же в войске начались эпидемии, столь характерные для местного жаркого климата. Французское войско оказалось обессиленным и окруженным врагами. Советники короля настаивали на возвращении в неприступную для врагов Дамьетту. Однако Людовик, конечно же, не мог согласиться на это. В результате он вместе с многими французами оказался в плену у султана.

Все источники отмечают его выдержку, спокойствие и мужество во время пребывания в заточении в суровых условиях (это не был почетный европейский королевский плен). Как сказал известнейший французский историк Жак Ле Гофф, «нет большего несчастья для христианского короля, чем попасть в плен к неверным». Людовик, по свидетельствам очевидцев, поддерживал дух других пленников и дожидался выкупа, который собирала его жена королева Маргарита, сопровождавшая короля-крестоносца на Восток.

Сохранились интересные рассказы о поведении Людовика IX в этом злополучном Крестовом походе. Говорили, что из-за ран и эпидемий тела погибших французских рыцарей были столь устрашающими, что даже служители церкви боялись участвовать в их погребении. Однако король заявил, что будет лично присутствовать на похоронах каждого, тогда все погибшие были преданы земле.

Очень любопытна подробно описанная очевидцами история о том, что некий приближенный Людовика IX попытался при выдаче выкупа за короля обсчитать противников на 20 000 ливров. Это вызвало страшный гнев короля, так как он считал, что даже с «неверными» надо поступать честно и быть верным своему слову.

Во время пребывания Людовика IX в плену при дворе султана произошел переворот. Мамелюки-заговорщики убили египетского правителя. Один из убийц якобы показал пленному французскому королю вырванное из груди владыки сердце и спросил, рад ли он. Рассказывают, что Людовик молча, с отвращением, отвернулся.

Одно из замечательных качеств Людовика IX, выделяющее его из ряда других правителей, – способность в самых разных обстоятельствах оставаться верным себе и своим идеям.

В 1254 году, возвратившись во Францию, Людовик продолжил свои реформы. Он усиливает контроль за соблюдением королевских указов, вершит правосудие, ищет поддержки у городов, а также выступает по поручению папы римского миротворцем в международных делах. Так продолжается до 1270 года. И все это время Людовик IX живет мечтой о новом Крестовом походе. Когда, наконец, удачный момент наступил, король уже не молод. Ему было 53 года, для той эпохи возраст старика. Тем не менее, он бросил все свои силы на сборы войска. Военная экспедиция вновь направилась к берегам Северной Африки, к Тунису, представлявшему большую угрозу для христианских государств на Средиземном море.

Там, в Тунисе, по существу так и не начав военных действий, предводитель крестоносного войска Людовик IX, уже прозванный к тому времени Святым, стал жертвой эпидемии, поразившей его войско, и скончался. Есть соблазн с высокомерием потомков презрительно назвать этого французского короля неудачником. Но Время, История, да и его современники уже давно вынесли свой вердикт: «Святой».

В 1265 году, в возрасте 21 года, он посвящен в члены духовного рыцарского Ордена тамплиеров в присутствии двух высокопоставленных представителей этой организации – Эмбера Де Пейро, генерального визитатора Ордена в Англии и Франции, и Амори де Ла Роше, магистра Франции. Европейский масштаб.

В те годы Бургундия фактически представляла собой самостоятельное государство. Был у нее шанс остаться таковым в истории. Но этого не произошло. В XIV–XV веках герцоги Бургундские были европейскими государями. И только ближе к концу XV века, в 1477 году, в битве при Нанси эта страница была перевернута: швейцарско-лотарингские войска при поддержке Франции разбили бургундское войско Карла Смелого. Герцогство Бургундское навсегда вошло в состав Французского королевства.

В середине XIII века у бургундского рыцарства были глубокие традиции в области морали, политики, военного дела. Важную роль в их становлении сыграли Крестовые походы, в которых бургундцы активно участвовали.

Западноевропейское рыцарство присвоило себе особый статус защитников христианских святынь на Ближнем Востоке. В 1096 году начался Первый крестовый поход: европейцы пошли отвоевывать Святую землю у турок-сельджуков и в 1099-м взяли штурмом Иерусалим.

Казалось бы, миссия выполнена – крестоносцы вернули католической церкви величайшие святыни, связанные с жизнью, смертью и вознесением Иисуса Христа.

Однако они не знали, что это лишь начало огромной драмы.

В результате крестовых походов на Ближнем Востоке возникло несколько рыцарских государств: Иерусалимское королевство и вассально зависимые от него графства и герцогства – Антиохия, Триполи и Эдесса. На гребне этого успеха появились и духовно-рыцарские Ордена. Они объединяли рыцарей, воюющих за святое дело.

Создатели Ордена тамплиеров, оформившегося в 1118 или в 1119 году, примерно через 20 лет после успеха Первого крестового похода, не были монахами. Согласно преданию, это были девять отважных французских рыцарей во главе с Гуго Де Пайеном. Они образовали братство для защиты паломников на дорогах Палестины.

Нужно сказать, что для Средневековья очень важна магия чисел. Особая значимость числа 3 связана с образом Святой Троицы. А 9 – это 3 раза по 3. В течение 9 лет 9 доблестных рыцарей позволяли паломникам спокойно следовать в Иерусалим и никого не принимали в свое братство.

Рыцарские Ордена были в определенной степени национальными. Если Орден тамплиеров объединил французов, то в возникшем одновременно с ним Ордене госпитальеров преобладали итальянцы.

Разные рыцарские Ордена были заняты, по сути, одним делом. И это должно было рано или поздно породить между ними какую-нибудь форму соперничества. Так и произошло.

Каждое братство получило от Иерусалимского короля место для своего размещения. Тамплиерам досталось некое сооружение, которое, по преданию, стояло на месте древнего иудейского храма царя Соломона. Христиане превратили это здание в церковь. Отсюда другое название тамплиеров – рыцари храма.

Что известно о ранних тамплиерах? Они были бедны. Это подчеркивает их первоначальный символ – два всадника, сидящие верхом на одном коне. В литературе сохранился их романтический образ. Французский писатель Жюль Руа в пьесе «Благородная кровь» говорит о них: «С непокрытыми головами, стриженые и бородатые, в белых плащах с алым крестом. Плащи развевались у них за плечами, подобно крыльям ангелов. Они стремительно носились на низкорослых арабских скакунах от битвы к битве, погибали один за другим, истекая кровью, и все это ради единственной цели, отвергнутой обществом, – ради вечного спасения и чести христианства». Ах, если бы так и было!

Параллельно складывался другой, народный облик тамплиеров. Дело в том, что Орден стремительно богател, используя разнообразные способы накопления богатства. Тамплиеры фактически изобрели аккредитив: люди вкладывали деньги или сокровища в один монастырь в одной стране, получали бумагу и с нею отправлялись в другую страну, где в другом монастыре могли получить наличные. Если же «вкладчик» погибал, что случалось даже очень часто, деньги оставались у тамплиеров.

Талантливые финансисты, тамплиеры ввели очень строгие правила. К их уставу приложил руку Бернар Клервоский, один из самых суровых законодателей церкви. В соответствии с уставом Орден получал от братьев особенно много имущества. С бедных паломников денег не брали: это уронило бы рыцарей в глазах религиозной общественности, однако богатых людей они принимали в свое братство с условием пожертвований в пользу Ордена земель – основного богатства в эпоху Средневековья.

Но, конечно, правила касались не только пожертвований. Тамплиер, например, не имел права отступить в сражении, если против него выступало не больше чем три человека. Трудно сказать, как рыцарь мог вести такие подсчеты во время боя, но «на всякий случай» тамплиеры никогда не отступали. По крайней мере, так гласит молва. И они действительно многократно демонстрировали это, проявляя отчаянное мужество в сражениях. Известно было, что тамплиер не дрогнет, даже истекая кровью перед лицом смерти. Захваченные в плен тамплиеры не отрекались от веры, когда мусульманские правители предлагали им за это жизнь. Предпочитали мучительную казнь.

В 1187 году тамплиеры во главе с Великим магистром героически сражались в битве при Хаттине. Рыцари потерпели поражение, что в итоге привело к потере Иерусалима, но их воинская доблесть стала широко известна.

Сам Великий магистр Ордена, предшественник Жака де Моле, раненый, сражался у стен Акры, пока не упал мертвым.

Дела на Востоке шли все хуже и хуже. Несколько раз Иерусалим переходил из рук в руки. В очередной раз Вечный город был утрачен крестоносцами в 1244 году, в год рождения Жака де Моле.

В это время происходило угасание крестоносного движения. После победоносного Первого похода подобных успехов достичь больше не удавалось. В Четвертом походе 1202–1204 годов были хотя бы финансовые приобретения – за счет ограбления христианской Византии. Пятый поход против Египта в 1217–1221 годах вообще не дал никаких результатов. По итогам Шестого похода 1228–1229 годов Иерусалим в очередной раз временно перешел к христианам – и вновь был захвачен мусульманами.

Последние Крестовые походы – Седьмой и Восьмой – возглавил яркий политический деятель, французский король Людовик IX Святой. Он истово веровал в крестоносную идею, но и его усилия оказались безрезультатными, а сами походы – мучительными. Людовик Святой скончался во время подготовки Восьмого крестового похода в 1270 году. Со времени очередной утраты Иерусалима прошло меньше тридцати лет. Многие помнили, как город и прежде переходил из рук в руки, и считали, что он потерян не окончательно.

Допрос Жака де Моле. Гравюра. XIX в.

Во второй половине XIII века тамплиеры располагали значительными военными силами: около 15 тысяч рыцарей и 45 тысяч пехоты. Для Средневековья это серьезная армия. Кроме того, у них были корабли и значительные денежные средства.

Жаку де Моле было к этому времени уже около 30 лет. Он наверняка глубоко верил в дело крестоносцев. Об этом свидетельствует его участие в военных кампаниях на Святой Земле: в морских налетах на Александрию (город в Египетском султанате), походах в Акру, попытках отбить остров Тартос близ Кипра. Именно Жак де Моле захватил остров Руад, полагая, что там можно разместить главную базу. Большого военного успеха бог ему не послал, да и, наверное, в это время уже не приходилось ждать успехов от крестоносцев на Ближнем Востоке.

Зато Жак де Моле сделал карьеру внутри Ордена – дорос до Великого прецептора Англии. А в 1293 году, в возрасте 49 лет, он стал после смерти предшественника Великим магистром Ордена. После этого он в течение нескольких лет в Италии, Франции, Англии пытался собрать деньги на Крестовый поход. Великий магистр был уверен, что христиане вернутся в Палестину. В этом его поддерживал Папа Римский Бонифаций VIII.

У Жака де Моле было великое множество проектов – от договора с Малой Арменией до обращения в христианство монголов и привлечения их к войне против турок. Безусловно, нам сегодня все это кажется абсурдом. Но ведь люди XIII века не могли знать, что живут в период зенита Средневековья, за которым последует неминуемый закат.

Казнь Жака де Моле. Гравюра. XIX в.

Де Моле организовал отправку на Кипр, куда перебралась резиденция Ордена тамплиеров, кораблей с зерном, оружием, одеждой. Но Ордену было тесно в кипрском Лимассоле. Вообще рыцарские Ордена переживали в этот период большую драму. Ведь они были созданы для защиты тех земель, которые теперь оказались утрачены.

Одни Ордена, и среди них Тевтонский, сумели перестроиться, поставить перед собой новые задачи. В Европе тоже были объекты для христианизации и длительных завоеваний, например народы Прибалтики. Положение других было безысходным. На Кипре и на ближайших к нему землях жили только христиане. Правда, еще шла Реконкиста – борьба за освобождение народов Пиренейского полуострова от арабов, но и она уже вступила в решающую фазу и не требовала вмешательства.

Тамплиеры искали себе применения и нового места дислокации. В 1306-м или начале 1307 года Жак де Моле по приглашению французского короля приехал во Францию. Там у Ордена уже была резиденция в Париже – замок Тампль. Великий магистр встретился в Пуатье с Папой Климентом V, всецело зависевшим от французского короля.

Жака де Моле очень ласково принял и сам король – Филипп IV по прозвищу Красивый. Это был крупный, сильный, воинственный человек. Морис Дрюон называет его Железным королем.

Филипп окружил себя правоведами – они назывались легистами, такими как Гийом де Ногарэ и Ангерран де Мариньи. Король добился огромных успехов в централизации Франции. Он присоединил к королевскому домену путем династического брака корону Наварры, графства Шампань, Ангумуа, город Лион с округой. Правда, он же потерпел страшное, не сразу понятое им самим поражение во Фландрии, которую не смог поглотить. В 1302 году организованные фландрские горожане вырезали французские гарнизоны (это событие получило название Брюггская заутреня). Потом произошла битва при Куртрэ, или «битва шпор», в которой фландрское ополчение разбило французских рыцарей. И все-таки в целом Филипп укрепил центральную власть.

Прославился король и тем, что проводил внезапные массовые и очень успешные конфискации имущества евреев. Тех евреев, которые подолгу жили в его королевстве, занимались финансовыми операциями, многим давали в долг, в том числе и самому королю… а он вдруг изгонял их, отбирая у них богатства. Несколько выселений евреев и страшных еврейских погромов давали французской короне кое-какой доход, однако не избавляли от проблем: Филипп IV продолжал испытывать постоянные финансовые затруднения. И он надумал обложить налогами духовенство. В сущности, дело было не только в денежных средствах. На пути к абсолютной власти церковь была единственным серьезным конкурентом монарха.

Филипп вступил в конфликт с Папой Бонифацием VIII. Подобного не знала средневековая Европа. Гийом Ногарэ отправился к Папе в город Ананьи, где тот в это время находился, и нанес ему какое-то оскорбление. В источниках отражены разные варианты: ударил по лицу, открыл ногой дверь в резиденцию, безобразно разговаривал… Как говорится в одном наивном исследовании, «не вынеся унижений, гордый старик вскоре скончался».

Сведя в могилу Бонифация VIII, Филипп посадил на его место Климента V, не напрасно рассчитывая, что тот будет ему покорен. Папская резиденция была перенесена во Францию, в город Авиньон. Очевидная дикость! Апостол престола Святого Петра, с рождения христианства находившийся в Риме, перебрался во Францию почти на 70 лет.

Интересно, что Филипп собирался и сам вступить в Орден тамплиеров – но его не приняли. Он, однако, горячо приветствовал Великого магистра и даже просил его стать крестным отцом одного из королевских детей. Правда, несмотря на такую демонстративную близость, де Моле проявил неуступчивость в одном вопросе. Ему предложили обдумать будущее объединение тамплиеров и госпитальеров на основании того, что их цели очень близки. Такая перспектива не могла не привлекать Филиппа IV, так как давала ему шанс овладеть обоими Орденами. Скорее всего, он рассчитывал сделать новым Великим магистром одного из трех своих сыновей.

Де Моле возражал по многим пунктам. Его возражения документально зафиксированы. Казалось бы, он цеплялся за мелочи, но приближающейся настоящей беды не чувствовал.

12 октября 1307 года, накануне того страшного дня, когда по всей Франции были арестованы тамплиеры – около трех тысяч человек, он присутствовал на похоронах родственницы короля, принцессы Екатерины Де Куртене, супруги Карла де Валуа, внучки императора Византии. Де Моле стоял рядом с королем и в соответствии с обрядом держал в руке кусок шнура, которым был окантован гроб. Невозможно быть ближе к королевской персоне!

Поэтому случившиеся наутро внезапные аресты были восприняты как чудовищное недоразумение, ужасная ошибка. А ведь и в XX веке такая иллюзия возникала у многих жертв незаконных репрессий.

Поводом для массовых арестов стал донос некоего Экьо де Флуарана, на всяческие безобразия, которые якобы творятся в Ордене. Нужно сказать, что незадолго до этого он был исключен из Ордена. Такие случаи бывали. Из Ордена тамплиеров действительно исключали за некоторые проступки, в том числе за пьянство. (Была, правда, поговорка «Пьет, как тамплиер», но так говорили только от зависти к богатству.) До этого Экьо де Флуаран пытался изложить то же самое королю Арагона Хайме II и предложил ему разобраться с тамплиерами, которых было немало на Пиренейском полуострове. Король Хайме не откликнулся, хотя на всякий случай дал Флуарану денег. Доносчики, как правило, не остаются внакладе.

Упорный Флуаран добрался до Филиппа IV – и тот, вероятно, с восторгом принял его донос. Приказывая арестовать тамплиеров, французский король лицемерно писал, что это «дело горестное, прискорбное, которое воистину подвергает в ужас, о котором страшно слышать, отвратительное преступление, гнусное деяние». И ссылался на «донесения многих людей, достойных доверия». Не было, конечно, этих «многих людей».

Когда тысячи тамплиеров были арестованы, началось следствие. В роли свидетелей выступали исключенные члены Ордена. Некоторые руководствовались обидой. Других запугали или подкупили. Но те и другие согласились дать чудовищные показания. Процесс длился долгих семь лет.

Выяснилось, что у тамплиеров есть тайные обряды, которые они скрывают от всех людей. При посвящении в члены Ордена принимаемый должен был якобы плюнуть на крест или на изображение Христа! Назывались и другие непристойные действия. Некоторые свидетельствовали, что тамплиеры поклоняются Бофамету – это какая-то загадочная голова, некий идол. Мало того – оказалось, что на собраниях тамплиеров якобы бывает сам Сатана. Лжесвидетели описывали его внешность и утверждали, что от него пахнет серой. Средневековые люди очень хорошо знали, как выглядит Дьявол: они видели его изображения на стенах церквей.

Очень скоро под пытками (жестокость которых превзошла все пределы) Жак де Моле дрогнул и подписал все, чего от него требовали. Правда, он все-таки подчеркнул, что при посвящении плюнул не на крест, а на пол.

По уставу судить тамплиеров мог только Папа Римский. Ведь до 1312 года Орден не был упразднен, а Жак де Моле оставался Великим магистром. Климент V начал следствие, но оно шло вяло. Папа предлагал наказать тамплиеров не слишком сурово.

Но Филиппа Красивого это никак не устраивало. Слухи о несметных сокровищах тамплиеров сделали свое дело. Когда де Моле в свое время въехал в Париж, за ним несли сундуки, наполненные сокровищами. Это было грандиозным искушением для французского короля. И Филипп IV тоже плюнул – если не на распятие, то на свою совесть. Ведь всего за год до этого он нашел убежище у тамплиеров во время бунта против его налоговой политики, против порчи монеты. Тамплиеры спасли ему жизнь. А выйдя из укрытия, он сказал: «Вы, наверное, сами бунт и организовали». Он отрешился от всего, что связывало его с тамплиерами.

Он добился, чтобы процесс пошел более интенсивно. Видимо, главным мотивом для французского короля было то, что финансово независимые тамплиеры фактически строили во Франции «государство в государстве». Это решительно не совпадало с очевидным укреплением центральной власти в стране. Не менее 150 тамплиеров во главе с Великим магистром подписали признание. Почему дрогнул Жак де Моле? Кроме чудовищных физических страданий была еще одна причина – надежда на личную встречу с папой. Он надеялся продемонстрировать Клименту V всю нелепость предъявленных обвинений. Но надежда оказалась напрасной.

Некоторые члены Ордена, сначала признавшие свою вину, позже отказались от этих показаний. И тогда начались казни. Это должно было устрашить и тех, кто намеревался заступиться за тамплиеров.

Казнь Жака де Моле состоялась в Париже. На ней присутствовали Филипп IV, Климент V, Ногарэ и многие другие. Все происходило на маленьком островке близ острова Сите (сейчас это центральный район Парижа). Тамплиеры, которых вели на казнь, были искалечены пытками, изуродованы, физически сломлены. Но в последние мгновения жизни они будто поднялись над всем земным. И Жак де Моле произнес свои пророческие проклятья.

Поскольку он сначала признался, а потом отрекся, его, вторично впавшего в ересь, было приказано казнить на медленном огне. Но таким образом его не только покарали – ему дали время высказаться. По легенде, сначала он проклял себя – за слабость. Но сказал, что верит во всепрощение Господне. А потом произнес: «Назначаю тебе, Филипп, тебе, Папа Климент, тебе Гийом де Ногарэ, встречу – не позже чем через год».

И все сбылось. Папа Климент V умер через месяц, скоропостижно и таинственно. Гийом де Ногарэ – через месяц после папы, в возрасте 43 лет, тоже необъяснимо почему. Филипп IV – через семь месяцев, в возрасте 46 лет. Он упал с лошади, получил травму – и уже не выздоровел. Затем правили его сыновья, и все неизменно умирали, не оставляя мужского потомства. А через 20 с небольшим лет началась Столетняя война. Причем связь ее с этими событиями очевидна. Со смертью сыновей Филиппа IV пресеклась линия династии Капетингов, что стало одним из важных поводов к началу военных действий.

Тайна сокровищ тамплиеров осталась загадкой на все времена. Некие бесценные клады то ли не существовали вовсе, то ли до сих пор сокрыты в тайнике, так и не раскрытом Жаком де Моле. И хотя люди нашего времени прекрасно понимают, что тамплиеры поддались вечному искушению богатством, стали ростовщиками и банкирами, их мученический конец оставляет в памяти романтический облик, например, такой, который представил французский писатель Жюль Руа в XX веке.

Мать Карла VII – Изабелла Баварская была чужестранкой. Это был вполне типичный для Средневековья династический брак. Часто в историографии встречаются утверждения, что королева Изабо была легкомысленной развратницей. И эта точка зрения имеет под собой некоторые основания. Юный Карл с детства слышал, что его мать распутна. Многие даже сомневались в том, что он рожден от короля.

Надо заметить, что в историографии, особенно во французской научной литературе второй половины XX века, представлена и другая версия. Некоторые авторы утверждают, что слухи о безнравственности королевы – это просто плод недоброй фантазии придворной толпы, которую раздражала чужеземка на троне. А на самом деле Изабелла была прекрасной, преданной женой, которая любила мужа в минуты его просветления. Так или иначе, детство Карла не назовешь веселым и беззаботным.

Образ Карла сохранили многочисленные портреты. Судя по ним, у него были основания для недовольства своей внешностью, очень характерной для представителей династии Валуа, но проявившейся в каких-то крайних формах.

Он рос очень замкнутым. Нет источника, в котором, когда речь идет о Карле, не употреблялось бы слово «скрытность». Со временем это свойство его характера переросло в политическую недоверчивость.

Карл был младенцем, когда началась война, которую тогда никто, конечно, не называл Столетней. Этот термин появился в европейской историографии только в XIX веке. Современники же просто жили в эпоху непрерывных столкновений между королевскими домами Франции и Англии. Истоки этих противоречий надо искать в истории XI–XII веков. У английской короны были немалые владения на территории Франции. Французские же короли из дома Капетингов, а затем Валуа не были еще по-настоящему сильными правителями. Рядом были герцоги и графы, которые нередко оказывались богаче и влиятельнее их.

В конце XIV века в войне наступило затишье – после того как французы потерпели несколько страшных поражений: они были разгромлены в битве при Слейсе в 1340-м году, при Креси в 1346-м и в битве при Пуатье в 1356 году. Зыбкое перемирие не позволяло надеяться на то, что войне пришел конец: земли, из-за которых она началась, не были отвоеваны.

В 70-х годах XIV века, при Карле V Мудром, благодаря знаменитому полководцу Дюгеклену часть этих владений возвратилась под власть французской короны. Но в начале XV столетия страну расколола гражданская война.

Когда на троне оказывается безумец или ребенок, неизбежно начинается борьба за влияние на слабого монарха.

При Карле VI на власть претендовали два герцога – брат безумца Людовик Орлеанский (с ним в первую очередь связывали дурную репутацию королевы Изабеллы) и герцог Бургундский, по прозвищу Жан Бесстрашный. В его владении находились Бургундия, Шампань, Артуа и Фландрия – самые богатые торговые области современной Франции и Бельгии. И на деле оказалось, что герцог Жан был намного богаче и влиятельнее короля.

В 1407 году, когда будущему Карлу VII было четыре года, герцог Жан быстро и эффективно устранил конкурента. Людовик Орлеанский был убит. Всем было понятно, что за гибелью брата короля стоит герцог Бургундский. Но он был прощен королем и стал самым влиятельным человеком во Франции. Вряд ли король сознавал, кого и за что он прощает. Пошли разговоры о том, что всеми делами управляет королева Изабо.

Вскоре после убийства герцога Орлеанского в стране началась гражданская война. Сторонников герцога Бургундского называли бургиньоны. Им противостояли последователи убиенного Людовика Орлеанского. Их партия получила название арманьяки: один из их лидеров имел титул графа Арманьяка. Силы были приблизительно равны. Обе партии сознавали, что необходим некий «камешек», который перетянет чашу весов на их сторону. Эту роль могли сыграть англичане.

Слово «Франция» появляется в источниках начиная с Х века. И французы со времени поражений при Креси и Пуатье начали чувствовать себя именно французами.

Они испытывали к англичанам неприязнь. Поэтому то, что политики начали искать союзников в лице англичан, стало для Франции настоящей трагедией.

Обе партии вели переговоры, торговались – и каждая стремилась побольше уступить главным врагам своего королевства. Страшная штука – борьба за власть!

Англичане почувствовали, что пришло время для возобновления войны. Тем более что на престоле был Генрих V, представитель новой династии Ланкастеров, пришедшей к власти не совсем законным путем. В таких случаях всегда требуется, как сейчас говорят, «маленькая победоносная война».

В готовности французской верхушки идти на союз с ними Ланкастеры увидели реальный шанс объединить Францию и Англию под властью одной короны.

В 1415 году Карл Безумный получил от английского короля письмо, в котором говорилось: «Благородному принцу Карлу, нашему кузену и противнику во Франции. Генрих, Божьей милостью король Англии и Франции». Это означало, что Генрих, опираясь на давние притязания англичан, объявляет себя главой обоих королевств и возобновляет войну.

После долгих переговоров и своего рода политического «перетягивания каната» союзниками англичан стали бургиньоны. И это был мощный союз. В то время герцогство Бургундское реально претендовало на то, чтобы быть самостоятельным королевством, и практически стало таковым. Бургундский двор, богатый, сохранявший дух рыцарства, был очень силен. Почему такой вариант европейской истории все-таки не воплотился в жизнь? Наверное, главная причина состоит в том, что в герцогстве Бургундском отсутствовало этническое единство, оно было очень пестрым по составу населения. Но вероятность возникновения отдельного государства, несомненно, существовала.

Будущий Карл VII по-прежнему оставался в тени. Ему было 12 лет, когда умер один его старший брат, 14 – когда скончался второй. Так Карл стал дофином (наследником престола). У него появилась надежда получить французскую корону.

Тогда же, в 1415 году, французские войска были разбиты в сражении при Азенкуре. В последующие три года англичане и их союзники победоносно прошествовали от северного побережья Нормандии до Парижа. Было ясно, что Франция гибнет.

Захватив в 1418 году Париж, бургундцы повели себя хуже, чем любые иноземные завоеватели: они несколько дней грабили, жгли и убивали. Пятнадцатилетний дофин Карл чудом выбрался из Лувра в сопровождении старого коннетабля, преданного дому Валуа. Наследника престола спасло лишь то, что его слуга знал потайные ходы в этом громадном лабиринте. Пережив подобное потрясение, Карл сделался еще более мрачным, унылым, подавленным.

Ему удалось прорваться на юго-запад Франции. Там, в Пуатье, он объявил себя регентом, так как его безумный отец остался в руках бургундцев.

Укрывшись в Пуатье, дофин созвал парламент и создал счетную палату в Бурже, из-за чего позже, когда он объявил себя королем Франции, враги стали презрительно называть его «Буржский король».

Случилось так, что первый крупный поступок, совершенный Карлом, объективно сделал его знаменем сопротивления англичанам. Вот почему вскоре именно к нему отправилась Жанна д’Арк.

Но сначала Карл пытался договориться с бургундцами и убедить сражаться против англичан. Для этого в 1419 году была устроена встреча на мосту в Монтеро. Но во время переговоров один из придворных Карла убил Жана Бесстрашного. Многие и сейчас считают, что это был бессмысленный поступок, совершенный себе во зло. Но нет, это был поступок потаенно-решительный!

Пока был жив Жан Бесстрашный, сильный лидер, союзник англичан, Карл вряд ли мог победить. В одном из источников говорится: Карл велел объявить, что совершившееся убийство – кара Жану Бесстрашному, который «обещал, но не вел войны против англичан».

Битва при Форминьи

Сын убитого, Филипп Добрый, поклялся посвятить всю свою жизнь мести за отца. Характерный для эпохи жест! Он долго был верен клятве и оставался союзником англичан даже тогда, когда это стало очевидно невыгодно для Бургундии.

Но сначала победы англичан были несомненны: они покорили половину Франции. В 1420 году в городе Труа Карл VI и Генрих V английский подписали договор, который французские авторы и сегодня называют позорным. Конечно, безумный король не понимал, что он творит, – считается, что его рукой водила Изабелла Баварская. В соответствии с договором Генрих V становился регентом вплоть до смерти Карла VI. В дальнейшем же он должен был жениться на дочери французского короля Екатерине и их наследники должны были окончательно объединить короны. Что же касается дофина, то он приговаривался к изгнанию из Франции. Причем Изабелла Баварская (считается, что за немалую плату) публично заявила, что Карл вообще не сын короля.

Ситуация была безнадежной. Но вмешалось провидение. В 1422 году молодой и цветущий английский король Генрих V умер от болезни. А всего через шесть недель после него скончался и Карл VI Безумный. Идея двуединой монархии рассыпалась. И вот тогда дофин Карл провозгласил себя королем. Его сторонники – приверженцы партии арманьяков – устроили ему коронацию в Пуатье. Это было не вполне законно: французские короли с незапамятных времен должны были короноваться только в Реймсе. Франция обрела сомнительного короля, но с несомненным девизом войны против англичан и их союзников бургундцев.

А в феврале 1429 года, на следующий день после того как Карлу исполнилось 26 лет, к нему в замок Шинон пришла Жанна д'Арк. Об этой легендарной встрече написано бесконечно много. Пришедшая издалека деревенская девушка утверждала, что голоса святых Маргариты, Екатерины и Михаила сказали ей: «Иди к дофину». Когда ее спросили, почему она называет короля милым дофином, она объяснила: «Пока он не коронован в Реймсе, он дофин для меня». По словам Жанны, она пришла от имени Бога сказать Карлу, что он победит и что он – законный король.

Карл VII не торопился встречаться с этой сомнительной божьей посланницей. Его уговорила теща, Иоланда Арагонская, женщина яркая и властная. Она очень любила прорицателей, пророков, колдунов, что весьма типично для позднего Средневековья.

Есть разные описания первой встречи Карла и Жанны. Точно известно, что она пришла в мужском костюме, с волосами, постриженными в кружок.

Все это было совершенно поразительно. К тому же она сразу узнала, кто из присутствующих – король, хотя он и пытался спрятаться за спинами придворных. Жанна решительно обратилась к нему, опустившись на колени, и сказала, что послана Богом, чтобы помочь дофину добиться справедливости – победить англичан и короноваться в Реймсе.

Карл повел себя в этой необычной ситуации очень разумно. Внутренне сомневаясь, он сдержанно ответил, что это должна подтвердить коллегия знатоков права и богословия. Расследование состоялось. Сама королевская теща Иоланда принимала участие в работе комиссии, которая должна была среди прочего уточнить, действительно ли Жанна – Дева. Богословы сказали Карлу, что девушка благочинна, умна и заслуживает доверия. И тогда он сделал то, о чем Жанна просила, – отослал ее к войску. И состоялся знаменитый триумф Девы в Орлеане.

Карл остался в Пуатье. Осада с Орлеана была снята без его участия. Жанне удалось добиться успеха благодаря сильным военачальникам и, конечно, вере в чудо, которую она породила у солдат. Освободив Орлеан от осады, она остановила англичан на пути к Буржскому королю, то есть спасла его. Но на торжества по поводу снятия осады Карл не приехал. Его ждали, даже город украсили особенно торжественно, но он без объяснений не появился.

С Жанной он встретился вскоре после торжеств в аббатстве близ Орлеана. Главное, что он ей сказал: «Отдохни, Жанна. Ты так устала! Ты столько дней сражалась!» Это была правда. Жанна провела много времени в доспехах, участвовала в битве, была ранена. Но в ответ на предложение короля она разрыдалась. Он довел ее до слез, сказав вместо слов истинной благодарности это страшное «отдохни». Карл хотел немедленно отослать ее, но она в слезах умоляла позволить ей провести его через земли, оккупированные англичанами, в Реймс для коронации.

Жанна говорила: «Клянусь, я надежно поведу благородного дофина Карла и его войско, и он будет коронован в Реймсе». Эту миссию она выполнила. На пути к Реймсу важнейшие города сдались без боя, потому что могучая слава Жанны следовала впереди ее. И сама Дева была впереди со своим белым знаменем. И вот наконец 17 июля 1429 года состоялась коронация в Реймсе. После этого Карл VII – король в полном юридическом смысле слова. Это стало событием для всей Западной Европы. Характерно, что на коронации присутствовала делегация герцога Бургундского. Он почувствовал, что оставаться совсем в стороне не стоит, раз во Франции появился законный король.

В торжествах по поводу собственной коронации Карл не мог не участвовать, и ему пришлось быть рядом с Жанной. В соборе она стояла со знаменем. Позже, на суде инквизиции, ее спросили: «Почему ты позволила себе держать знамя в соборе?» Она сказала: «Оно столько трудилось, что оно это заслужило». Но чувствовал ли это Карл, было ли знамя победителей и ему так необходимо?

Карл слышал, что «Да здравствует Дева!» на улицах кричали не меньше, чем «Да здравствует король!». И это не могло ему нравиться. Вся его дальнейшая линия поведения в отношении Жанны – это медленное, как вообще свойственно ему, потаенное, скрытное движение к тому, чтобы убрать ее с исторической арены.

В его документах она практически не упоминается. Один или два раза, и очень бегло. Рядом с Карлом – его советник, его главный временщик де ла Тремуйль, который ненавидит Жанну и боится соперничества. Враждебное Жанне окружение короля при его молчаливом согласии сделало все возможное, чтобы провалилась ее попытка взять штурмом Париж. И вот дело сделано – Жанна покинула королевский двор, отправилась биться за французские крепости в долине реки Луары. Блеск ее славы больше не угрожает Карлу VII.

Как известно, Жанна попала в плен к бургундцам. Нам никогда уже не узнать, кто именно и как осуществил это практически и, главное, кто был, выражаясь современным языком, «заказчиком» этого захвата. Бургундцы продали пленницу англичанам, которые организовали над ней судебный процесс.

Он длится целый год, страшный последний год ее жизни. За все это время – ни звука в ее защиту. Карл VII, который стал легитимным королем только благодаря Жанне, молчит и ничего не предпринимает. Его поведение иногда оправдывают тем, что Жанну судили не за военные действия, а за ересь. А во времена абсолютной духовной монополии католической церкви, если король вступается за еретичку, это делает его трон очень шатким. Так или иначе, лишенная королевской поддержки, Жанна сражается одна, и это свое последнее сражение она морально выигрывает, но страшной ценой. В 1430 году она казнена. И даже после ее смерти Карл VII о ней будто не вспоминает.

В эти годы он становится действующим политиком и военачальником. Он лично, причем успешно, руководит военными действиями в конце Столетней войны. Став во главе армии, он не терпит ни одного поражения. В 1436 году его войска вступают в Париж. За этим следует громадный дипломатический успех – договор в 1435 году в Аррасе с герцогом Бургундским, который отказался от союза с английским королем. В 1448–1450 годах французы освобождают Нормандию и занимают Руан – город, где судили Жанну.

Во время этих событий Карл кажется совершенно преображается. Он ведет самостоятельную политику. В ходе освобождения Нормандии он создает постоянное конное и пешее войско, которое приходит на смену феодальным отрядам. Он вводит постоянные налоги. В 1438 году он решается подписать Прагматическую санкцию – документ об ограничении прав Папы Римского на территории Франции. Он идет почти на открытый конфликт с папством. Это смело. Теперь уже никто не может сказать, что он номинальный король.

А сильных людей рядом с собой он не терпел, как и прежде. Один из его советников – Жак Кер, который проводил налоговую реформу и даже ссужал короля деньгами, был арестован и тихо, без каких-либо открытых обвинений заключен в тюрьму.

И только через годы после казни Жанны д’Арк Карл VII тайно инициировал ее реабилитацию. После освобождения Руана он писал своему советнику, доктору теологии Гийому Буйе: «В этом городе был проведен некий процесс, организованный нашими старинными врагами и противниками англичанами». Король лишь намекнул на то, что результаты процесса надо пересмотреть.

Процесс реабилитации был проведен очень тщательно в 1455–1456 годах. В результате опроса многочисленных свидетелей, было принято решение «аннулировать осуждение» Жанны д’Арк. Спустя четверть века после расправы над героиней ее доброе имя было восстановлено. Однако цель Карла VII, вероятно, была и в том, чтобы никто не смел связывать его коронацию с «еретичкой».

Последние годы жизни Карла VII были омрачены конфликтом с сыном, будущим Людовиком XI. Изгнанный отцом из-за подозрений в том, что слишком откровенно ждал его смерти, сын бежал не к кому-либо, а к герцогу Бургундскому. После этого Карл не видел сына 12 лет – до самой своей кончины.

К старости у Карла стали все ярче проступать черты безумия, унаследованные от отца. Он панически боялся быть отравленным по приказу Людовика. Из-за этого король фактически перестал принимать пищу – и умер от истощения.

Через столетия оказалось, что Карл VII больше всего интересен истории как «милый дофин» Жанны д'Арк. Конечно, он стал со временем заметным политиком и провел важные реформы, – но это, в сущности, могли сделать и другие. А история Жанны и дофина абсолютно уникальна.

Жанна д’Арк. Миниатюра. Вторая половина XV в.

Она изумляла. Хотя совершенно неправильно создаваемое иногда школьными учебниками впечатление, будто она победила англичан. Нет, не только она, но и Франция в целом в те годы англичан в Столетней войне не победила. Это произошло позже. Неверно и то, что Жанна д’Арк была народной героиней, возглавила народное движение. Нет, ничего подобного. И этого она не делала. Она была полководцем короля.

Жанна родилась предположительно 6 января 1412 года. Как всегда в Средние века, дата рождения неточна. Зато трагически бесспорно, что эту совсем еще юную девушку сожгли 30 мая 1431 года на площади в Руане.

Неизвестный художник. Дофин Карл. XVI в.

После ее смерти не раз возникали скандальные слухи, появлялись самозванки, называвшие себя ее именем. Это закономерно. Жанна – слишком чистый, слишком светлый образ, кажущийся идеальным. А у людей, видимо, есть в природе нехорошая потребность – бросить в эту чистоту ком грязи.

Как ни печально, первым начал бросать грязь великий Вольтер. Ему это казалось нелепостью – девушка (девственница в более точном переводе с латыни), символ чистоты, в окружении солдат. Но если вглядеться внимательно в ее жизнь, всему находится объяснение.

Родом Жанна из деревни Домреми. По происхождению она крестьянка, пастушка. Ее фамилия – Дарк; написание д’Арк, свидетельствующее о дворянстве, появилось гораздо позже. Некоторым из тех, кто так яростно нападает сегодня на Жанну, просто не хочется признавать историческую роль человека из народа. Вот почему не раз подвергали сомнению ее крестьянское происхождение. Возникают версии о том, что она побочная дочь развратной королевы Изабеллы, отправленная в деревню младенцем.

Между тем, на процессе реабилитации Жанны д’Арк была собрана масса свидетельств. Очевидцы рассказали о ее детстве, юности, о том, как она принимала участие во всех деревенских праздниках, когда девушки водили хороводы.

Жанна родилась во время Столетней войны, за три года до возобновления этого великого противостояния двух ведущих западноевропейских королевств. Официально война шла с 1337 года. Было несколько крупнейших сражений – и все неудачные для французов. В 1340-м – разгром французского флота при Слейсе, в 1346-м – разгром французской армии в пешем сражении при Креси, в 1356 году – победа меньшего по численности английского отряда под командованием Черного принца Эдуарда над войском французского короля при Пуатье. Французская армия позорно бежала, король оказался в плену. В стране крепло ощущение национального позора.

Сразу после битвы при Пуатье в народе появилась идея человека из простой среды, который принесет спасение. В одной хронике есть рассказ о некоем крестьянине, который пересек всю Францию. Дело в том, что ему во сне явился ангел и велел идти к королю, передать, чтобы тот не принимал боя у Пуатье. Как ни поразительно, крестьянин действительно добрался до короля, попал в его шатер. Король выслушал и сказал: «Нет, я рыцарь! Сражение отменить не могу».

В 1360 году был заключен тяжелейший для Франции мир в Бретиньи: по нему примерно половина французских земель находилась под властью Англии. Возникла угроза самому существованию французского королевства и династии Валуа – побочной ветви Капетингов, правивших страной с IX века. Это древнее, стабильное, сильное, некогда прочное королевство могло просто исчезнуть!

В 1369 году война возобновляется. Замечательный французский король Карл V Мудрый и его полководец Бертран Дюгеклен одерживают победы. Территория Франции практически освобождена, но в руках англичан остались важнейшие французские порты на побережье Бискайского залива и Ла-Манша (Бордо, Байонна, Шербур, Брест и Кале). Перелом в войне кажется окончательным.

Но в Англии в 1399 году свергнут и убит Ричард II. К власти приходит новая династия Ланкастеров, которые стремятся доказать, что они не узурпаторы (в действительности они именно узурпаторы).

Генрих IV Английский только и живет этой мыслью – как бы отделаться от образа узурпатора. Его сын, Генрих V, человек храбрый, воинственный, совершенно разумно решает возобновить войну с Францией. Кто вернет эти владения, уже побывавшие в руках англичан, тот будет таким великим героем, что тень узурпатора растает. В 1415 году он высаживает английское войско на севере Франции и наносит при Азенкуре противнику очередное поражение, такое страшное, что чувствуется: Франции почти нет. А 21 мая 1420 года в городе Труа подписан договор, согласно которому после смерти правящего французского короля Карла VI королем объединенной Англии и Франции станет Генрих V Английский.

Наследник же французской короны – дофин Карл VII – приговаривается к изгнанию. В тексте договора не указано, но все знают почему. Потому, что сама его мать Изабелла Баварская распускает слухи (или, по крайней мере, не отвергает их), что это не законный сын короля Карла VI. А значит, он не имеет прав на престол. Идея законной передачи власти по крови уже очень прочна в Западной Европе.

Карл VI был психически болен. Он чувствовал себя стеклянным сосудом, а временами впадал в полное безумие. Начиная с 1401 года он уже редко приходил в себя – правила фактически Изабелла Баварская. Вряд ли король понимал, какой договор он подписывает.

Итак, Франции уже практически нет. Причем многие крупные феодалы признали Генриха V будущим французским королем. Некоторые стали его союзниками, как, например, герцог Бургундский.

Жан Огюст Доминик Энгр. Жанна д’Арк на коронации Карла VII. 1854 г.

А тем временем девочка Жанна подрастала в своей деревушке. Ей было 13 лет, когда она впервые услышала голоса святой Екатерины, святой Маргариты и святого Михаила, которые стали передавать ей волю Божью, связанную со спасением страны. То, что она услышала голоса, совсем не уникально. Есть такое явление – средневековое визионерство. Видения, вещие сны, голоса свыше вполне реальны для человека Средневековья, с его неспособностью и нежеланием разделять непроходимыми границами жизнь небесную, потустороннюю, и здешнюю, земную. Для него все это цельно, едино. Например, при дворе дофина Карла, который не отправился в изгнание, а засел на юго-западе Франции, охотно принимали и любили всяких колдунов и пророков. Это вообще фигура не такая уж необычная для эпохи.

Так что представителей иного мира люди действительно видели, особенно в состоянии сильного возбуждения. А Жанну, как и многих других, тревожило, что идет бесконечная война. Бургундцы (по соседству с той областью, где она живет) вступили в союз с англичанами. Молва говорит, что англичане захватили всю Северную Францию, у них практически вся Нормандия, Париж, они подошли к Орлеану. Если они возьмут Орлеан – ворота в Южную Францию будут открыты, а там дофин, который объявил себя французским королем.

Когда заключался договор в Труа, предполагалось, что старый, с точки зрения той эпохи (ему за 50), и совершенно больной Карл VI должен скоро умереть, а молодой Генрих V – жить, объединить короны и править. Но в 1422 году они умерли оба, один за другим.

Юридически английский король уже властвовал во Франции. Но французы не подчинились! Дофин Карл объявил, что он законный наследник, а его сторонники короновали его в Пуатье. Это была не та традиционная коронация, которая, согласно многовековой традиции, должна проводиться в Реймском соборе, где хранится священный елей для помазания королей. И все-таки к Карлу устремились надежды тех, кому было бесконечно дорого уже родившееся понятие Франция. Не вполне законный король стал центром патриотических сил.

И вот шестнадцатилетняя девочка Жанна в мае 1428 года в сопровождении дальнего родственника приходит к коменданту ближайшей крепости Вокулер Бодрикуру и говорит, что ей необходимо отправиться к дофину Карлу, потому что у нее поручение от Бога. Во-первых, она должна встретиться с дофином и получить право снять осаду с Орлеана. Во-вторых, добиться коронации наследника в Реймсе. Божья воля – признать законность его происхождения. Большей моральной поддержки ему в тот момент оказать было нельзя. Ведь для него главный вопрос – чей он сын, короля или нет.

Сначала Бодрикур отказался, сочтя все это полным бредом. Но девочка так и стояла у него под окнами в красном платье (кажется, оно было у нее единственным).

Потом комендант крепости выслушал ее еще раз. Говорила она просто, но что-то гениальное было в ясности ее ответов, в ее убежденности.

А Бодрикур, может быть, слышал, что при дворе дофина любят пророков. Это давало ему шанс: а вдруг и его заметят, если он поможет этой девушке. Хотя не исключено, что он ей правда поверил. От нее исходило что-то необычайное – вскоре в этом убедились тысячи людей.

Жанне дали сопровождающих, и она отправилась к Карлу, у которого получила аудиенцию. В зале, куда ее привели, было много людей.

Карл хотел, чтобы она сама поняла, кто здесь дофин.

И она его узнала. Как это удалось простой крестьянке? С психологической точки зрения даются различные объяснения. Например, у Карла должны были быть самые испуганные, тревожные глаза.

Так или иначе, между дофином и Жанной состоялся короткий разговор с глазу на глаз. И после этого он согласился, чтобы ее проверила специальная комиссия, которая удостоверится, что она не является посланницей сатаны.

В Пуатье собралась комиссия богословов и беседовала с Жанной. Проверили и то, что она дева. Это было особенно важно. В массовом сознании существовала такая идея: женщина губит Францию, а девушка спасет.

Откуда такое представление? Страна монархическая, двигается к абсолютизму, растет роль королевского окружения. Несколько сюжетов времен Столетней войны народ связал с дурным влиянием женщин на королей. Например, в 1347 году Филипп VI Валуа неожиданно появился под стенами осажденного англичанами Кале, но не помог, а шесть граждан Кале вышли с веревками на шее и их хотел казнить английский король Эдуард III. По мнению народа, только дурные советы королевы Жанны могли к этому привести.

Супруга Карла VI – Изабелла Баварская. Иностранка, что уже нехорошо. Муж безумен. Идеальное поведение жены при этом вряд ли возможно. Трудно сказать, была ли она такой уж развратной или просто политически выбрала себе в сторонники герцога Орлеанского. Договор в Труа тоже вдохновляла Изабелла. Она уговорила мужа подписать этот страшный документ. И молва твердила: женщины губят Францию. А спасет девушка. У этих представлений библейские истоки: Богоматерь – символ чистоты, непорочности.

Поль Деларош. Допрос Жанны кардиналом Винчестера. 1824 г.

В самые трудные минуты жизни христиане обращаются к ее образу. К моменту появления Жанны при дворе дофина Карла в хрониках была уже масса записей о Деве. Люди ждали ее появления. Это случай массового эмоционального верования – проявление «коллективного бессознательного», как называли это представители французской исторической Школы Анналов.

Жанна возглавила снятие осады с Орлеана. Она сражалась мужественно и ничего не боялась. Маленькая фигурка в светлых доспехах, которые изготовили специально для нее, первой шла на штурм небольших крепостей вокруг Орлеана. В этих крепостях (их называли бастидами) засели осаждавшие город англичане. Жанна была идеальной мишенью для них. При взятии бастиды Турели она была ранена, стрела попала в правое плечо. Жанна упала, к восторгу своих врагов.

Но она сейчас же потребовала, чтобы стрелу извлекли, и снова ринулась в бой. И все-таки ее смелость – не главное. Ее противники англичане тоже средневековые люди. Они верят, что Дева способна творить чудеса. Записей о таких «чудесах» сохранилось немало. Так, когда Жанна с небольшой охраной направлялась ко двору дофина, надо было переправляться через реку, но поднялся сильный ветер. Жанна сказала: подождем, ветер переменится. И ветер изменил свое направление. Могло такое быть? Конечно! Но люди все объясняют чудом, в которое им хочется верить. Присутствие Жанны породило невиданное воодушевление французского войска. Солдаты и их командиры (например, свято веривший в миссию Девы герцог Алансонский) буквально переродились. Они выбивали англичан из бастид, разрушая кольцо осады. Все знали, что сказала Жанна о пути, который ведет к освобождению Франции: «Солдаты должны сражаться, а Бог дарует им победу».

Совсем противоположные перемены происходили в английском войске. Англичане были потрясены внезапной переменой военного счастья, начали верить в божественную волю, выступающую на стороне французов. Возник слух, что еще в начале осады Бог указал англичанам на необходимость уйти из-под стен города тем, что допустил нелепую гибель главнокомандующего, знаменитого полководца графа Солсбери. Овеянный славой популярный военачальник погиб не в сражении. Он был убит ядром во время перестрелки у стен Орлеана.

Сменивший Солсбери гораздо менее авторитарный командующий граф Саффолк принял решение увести английское войско.

8 мая 1429 года осада с Орлеана снята, город освобожден. Первый пункт поручения, полученного Жанной свыше, выполнен.

С этого времени Жанна – официальный полководец короля. Она в своих светлых доспехах, с мечом, который чудесным образом найден в алтаре, с белым знаменем – символом чистоты. Правда, во Франции белый цвет еще и символ траура.

Остался второй пункт. И Жанна ведет короля Карла VII к Реймсу. Ей открывают ворота занятых англичанами городов, выносят ключи, толпы людей выбегают навстречу. Если же этого не случается, ее войско принимает бой. Жанну окружили полководцы, которые поверили в нее, – прекрасные воины, имевшие большой опыт. И соединились две эти силы – духовная и чисто военная.

В Реймсе состоялась коронация. Сколько картин написано на эту тему! Каждая эпоха изображает это событие по-своему. Но, видимо, можно не сомневаться, что Жанна стояла рядом с королем, теперь законным Карлом VII. Она ехала вместе с ним по улицам Реймса, и в криках толпы «Да здравствует Дева!» звучало чаще, чем «Да здравствует король!». Не всякий человек это выдержит, особенно такой, как Карл, жаждущий самоутверждения после долгих лет унижений.

Наверное, в этот момент победы и славы Жанне и надо было вернуться домой. Но она не хотела. Известно ее высказывание: «Я должна биться до конца. Это благородно». Она искренне в это верила. И затеяла взятие Парижа.

Вот начало трагедии. Не потому, что это было невозможно в военном отношении. Просто к тому времени король стал уже ей враждебен: он не желал, чтобы Париж был освобожден руками какой-то крестьянки.

Показательно, что Жанна ничего не попросила у короля для себя лично, – лишь освобождения от налогов для жителей ее родной деревни. И даже эта привилегия была дана не навсегда: потом было изменено районирование, уточнились границы – и все, крестьяне из Домреми все преимущества потеряли.

Для себя же Жанне ничего не было надо – только биться дальше. Хотя вообще-то в этот момент она перешла к той части своей деятельности, которая ей свыше не предписывалась.

Карл VII и Жанна. Миниатюра. XV в.

Состоялась битва за Париж. Англичане отчаянно сопротивлялись. По одной из версий, до них дошли слухи, что Жанна утратила девственность и теперь им не страшна. Но главное – в разгар штурма король приказал трубить сигнал отбоя. Полководцы, даже те, кто любил Жанну, не могли не подчиниться приказу короля. Штурм не удался, а Жанна была ранена в бедро. Враги злорадствовали: она не является неуязвимой! Но она никогда себя неуязвимой и не объявляла.

После этой неудачи Жанна почувствовала, что все изменилось, ее вытесняют: не слушают, не приглашают на военный совет. И в апреле 1430 года она покидает двор. Она присоединяется к войску, которое отбивает у англичан замки и крепости в долине реки Луары.

23 мая 1430 года под городом Компьен она захвачена в плен. Перед ней опустилась решетка ворот, когда она возвращалась в город после вылазки. Она попала в руки бургундцев. В декабре они перепродали ее англичанам. Неизвестно точно, была ли Жанна предана под Компьеном. Зато не вызывает сомнений, что ее предали раньше – под Парижем, как предали и позже, когда не попытались отбить или выкупить у англичан.

Англичане решили судить Жанну, обвинив ее в том, что она служила дьяволу. Карл VII побоялся предложить за нее выкуп. Судя по всему, он допускал, что она дрогнет, отречется, признает, что она от дьявола. Тогда из чьих же рук он получил корону?

Тяжелейший процесс продолжался с января по май 1431 года. Расследование возглавлял французский эпископ Кошон, в переводе с французского – свинья. С тех пор слово «кошон» связывают во Франции с темой национального предательства. Неправедный церковный суд признал ее виновной в ереси.

30 мая 1431 года ее казнили.

Ей удалось сохранить свои убеждения, веру в то, что она посланница Бога, хотя был момент, когда она дрогнула. Она готова была признать, что грешила, потому что носила мужской костюм. На суде она очень умно отвечала, «находясь постоянно среди мужчин, где гораздо приличнее быть в мужском костюме».

Через двадцать с лишним лет, в 1456 году, Карл VII, который продолжал воевать с англичанами и вошел в историю как Победитель (к 50-м годам XV века англичане были вытеснены из Франции), организовал процесс реабилитации Жанны д’Арк. Теперь ему надо было закрепить в памяти поколений светлый образ Девы. Были вызваны многочисленные свидетели, которые рассказали о ее жизни, ее чистоте. Вынесен приговор – аннулировать осуждение Жанны д’Арк как необоснованное. А в 1920 году католическая церковь причислила ее к лику святых.

Сегодня мы понимаем, что именно во время короткой жизни Жанны Д’Арк сложилась и встала на ноги французская нация. А также французская монархия. И Вольтер не любил Жанну именно потому, что видел в ней отчаянную поборницу монархии, не понимая, что в Средние века король и нация, король и Франция – это одно и то же. А Жанна навсегда подарила нам прекрасную светящуюся точку своей жизни, неповторимой, как шедевр искусства.

Мать – Луиза Савойская. Савойя – небольшое герцогство, зажатое между Францией, Бургундией и Священной Римской империей. Только в 1860 г. Савойя окончательно вошла в состав Франции. В XVI в. мелкие графства и герцогства – обломки пышного феодализма, который еще не отцвел окончательно.

Ангулемская ветвь дома Валуа будет править во Франции до 1589 г., когда после кровавых религиозных войн придет к власти Генрих IV Наваррский, основав династию Бурбонов.

У Франциска была очень заметная сестра, старше его на два года, Маргарита Наваррская. Многие путают ее с воспетой Александром Дюма королевой Марго, но это другая эпохи и совершенно другая Маргарита. Наварра вечно была спорной территорией между Испанией и Францией. Когда область в очередной раз оказалась под эгидой Франции, король Франциск дал сестре титул королевы Наварры. Но она знаменита не этим. Маргарита Наваррская – женщина-писатель, что вовсе не типично для Раннего Нового времени. Она покровительствовала художникам, в том числе вольнодумным, и сама была очень яркой личностью. Ее влияние на Франциска нельзя недооценивать.

Детство и юность будущего короля описаны в источниках не очень подробно. Франциску не исполнилось и двух лет, когда умер его отец, и воспитание мальчика было женским. К Луизе Савойской плохо относилась Анна Бретонская, жена короля Карла VIII, а после его смерти – следующего монарха, Людовика XII. Поэтому Луиза очень недолго побыла с детьми при дворе и отправилась в королевский замок Амбуаз, где оставалась до 1504 г.

Франциск рос прелестным ребенком, вокруг щебетали многочисленные няньки. Мать была занята своими любовниками. Позже, при дворе Франциска, тоже будет множество фавориток.

Сведений об образовании Франциска совсем мало. Но можно не сомневаться, что он был образован, иначе не сумел бы в зрелые годы оценить возрожденческую итальянскую науку, архитектуру, живопись, литературу. Он пришел в Италию завоевателем, но сам был завоеван итальянской культурой.

В 1504 г. прелестный мальчик Франциск был призван ко двору Людовика XII. У короля не было сыновей – только единственная дочь Клод Французская. Думая о будущем династии, Людовик обратил внимание на своего двоюродного племянника.

Монарх должен нравиться народу, это принцип монархической власти. Именно поэтому на коронации принять бросать в толпу золотые монеты. А Франциск как раз обладал необходимыми качествами: он с детства был необычайно обаятелен. Понравился мальчик и Людовику XII – уже через два года, в 1506-м, Франциск был официально обручен с семилетней дочерью короля Клод. Это – его будущая корона, до которой еще девять лет.

Следующие годы Франциск провел в основном в Париже. В 14-летнем возрасте он переселился туда насовсем. А в 20 лет женился на 15-летней Клод Французской. Типичный возраст невесты для того времени.

В 1515 г. скончался Людовик XII, и Франциска немедленно объявили королем Франции и короновали. Ему был 21 год – хорошее время для начала правления.

Думается, Франциск очень хотел доказать всем, что он не просто сын графа и муж принцессы, а настоящий король. Первое, что он сделал, – объявил, что продолжит войны в Италии. Возникнут, конечно, не случайно даже разговоры о том, что он хочет восстановить империю Карла Великого (рубеж VIII–IX вв.). У французской короны были династические притязания как в Милане, так и на Юге Италии, в Неаполитанском королевстве, где в XIII–XV вв. правила французская Анжуйская династия.

У итальянских войн были и глубокие экономические причины. Север Италии давно стал центром мировой торговли, что необыкновенно обогатило североитальянские города.

Немаловажно было и то, что воинственное французское дворянство претендовало на роль европейского лидера и, чувствуя конкуренцию со стороны англичан и испанцев, стремилось доказать свою непобедимость. Итальянские войны были для французской короны способом занять этих претенциозных дворян, позволить им получить богатую добычу, большие новые земли, чтобы они не раздирали уже относительно единую Францию.

Предшественники Франциска I сначала воевали в Италии успешно, потом все растеряли. В 1494-м, в год рождения Франциска, Карл VIII, правивший тогда Францией, совершил поход на Неаполь и временно занял город. Однако потом его пришлось оставить.

Людовик XII в 1499 г., когда Франциску было 5 лет, захватил Милан. И на какое-то время почти весь Север Италии оказался под французской властью. Однако в 1511 г. возникла так называемая Священная лига. Объединились Римский Папа Юлий II, испанская монархия, Венеция, Швейцария, позднее Англия, Священная Римская империя. Под девизом «Освободим Италию от варваров». Это значило – от французов. Начался новый этап европейской политики, когда лидер не был очевиден, когда за лидерство потребовалось бороться. И претендентов оказалось много.

17-летний Франциск еще не был королем, когда Священная лига освободила Северную Италию от французов. В Милан вернулись Сфорца, во Флоренцию – Медичи. Казалось, Франция потеряла все.

После воцарения Франциск решил вернуть Франции Милан – один из величайших центров европейской культуры. При дворе правителей Милана герцогов Сфорца уже побывал Леонардо да Винчи. Милан был и лидером в расцветавшем в ту эпоху мануфактурном производстве. Город претендовал на роль столицы итальянского Севера. Вернуть Милан означало вызвать во Франции всеобщее восхищение.

Франциск нашел временных союзников – Англию и Венецию (они много раз меняли свои позиции на протяжении итальянских войн) и отправился в невиданный поход через Альпы, через Аргентийское ущелье, считавшееся труднопроходимым. Французы преодолели ущелье, во многих местах таща орудия на руках.

У Франциска было 3 тысячи кавалерии, 20 тысяч пехоты, 72 тяжелых орудия. Против него выступили швейцарцы – особый контингент в постоянно воевавшей Европе.

13–14 сентября 1515 г. произошла битва при Мариньяно (деревня к юго-востоку от Милана). Современники назвали это сражение битвой исполинов. Франциск победил.

Это было блестящее начало правления. Короля стали называть «Цезарь, победитель швейцарцев». От таких восторгов у него начала кружиться голова.

15 декабря 1515 г. состоялась встреча Франциска с Папой Львом Х в Болонье. При ней присутствовал Леонардо да Винчи. Король попросил великого мастера изготовить механического льва, который мог бы ходить. А из груди льва должен был в нужный момент появляться букет лилий. Точно неизвестно, был ли выполнен этот заказ. Но в огромном и далеко не полностью уцелевшем наследии Леонардо он вроде бы сохранился. А на следующий год Франциск пригласил художника к своему двору.

Два года Леонардо провел при французском дворе, называясь первым королевским художником и получая хорошее жалованье – 1000 экю в год. Потом он заболел, лежал в постели и, по легенде, умер на руках у рыдающего Франциска. Этот миф вполне соответствует прекрасному образу молодого короля, которому в это время было 25 лет.

В 1517 г. Франциск решил основать высшую школу древних языков. Ведать ею он пригласил Эразма Роттердамского. Но тот отказался, поскольку не считал возможным состоять в каких-либо партиях, занимать должности и так далее. В свое время он отказался даже ответить на вопрос о том, кто прав – католики или протестанты. Его обвиняли в том, что он «сел между двух стульев». А ведь он всего лишь полагал, что философ не может выбирать между двумя вариантами фанатизма.

Дивная пора начала царствования Франциска закончилась к 1521 г. Войны разгорелись с новой силой. Против Франции выступил такой страшный противник, как император Священной Римской империи Карл V (король Испании Карл I). Само избрание императором было победой над Франциском, который тоже претендовал на эту корону. Он говорил о том, что не пожалеет денег на подкуп курфюрстов. Но у Карла V получилось лучше. Он вообще был удачлив. Династическим путем ему достались Испания, Нидерланды, императорская корона и земли в Новом Свете.

Франциск заметался в поисках союзников. Но он не был талантливым дипломатом. В июне 1520 г. состоялась его встреча с английским королем Генрихом VIII. Англия и Франция, когда-то великие соперники (вспомним Столетнюю войну XIV–XV вв.), объединившись, могли бы стать огромной силой.

Короли встретились близ Кале. Место, куда прибыли монархи, современники назвали «Поле золотой парчи». Там все было роскошно. Генрих VIII погостил, оценил эту роскошь – и вступил в соглашение с Карлом V. То же самое сделал Римский Папа Лев Х. Дипломатическое поражение означало для Франциска надвигающуюся военную опасность.

В его правление произошло четыре итальянские войны. Во время первой состоялась тяжелейшая битва при Павии в 1525 г. Англичане напали на Пикардию, испанцы – на Гиень. Франциск вторгся в Ломбардию и осадил Павию. Французы были окружены войсками испанцев и германских правителей, к тому же Франциску изменил коннетабль Бурбон.

Слабость тактики Франциска была связана с его рыцарственностью. Он по-прежнему рассчитывал в первую очередь на конницу, недооценивая артиллерию. Его войско попало под огонь его собственных орудий.

Король был лично отважен, шел в атаку в первых рядах – и был взят в плен. Испанский солдат приставил ему к груди шпагу да еще прижал его коленом к земле.

Оказавшись в плену у Карла V, Франциск написал матери: «Потеряно все, кроме жизни и чести». Он провел год в заключении в Мадриде. В Средние века королевское заточение чаще всего не бывало суровым. Считалось, что главная трагедия для монарха – оказаться лишенным власти. Но Франциска поместили в не очень хорошие условия. И он невероятно тосковал.

В конце концов Карл V убедился, что пленник глубоко потрясен, и навязал ему в 1526 г. Мадридский мирный договор, по которому Франциск вернул все, что завоевал в Италии и Нидерландах. Кроме того, он, к тому времени овдовевший (Клод Французская скончалась в 25-летнем возрасте, родив семерых детей), согласился вступить в брак с сестрой Карла V Элеонорой Португальской.

Еще одним условием договора стало то, что два сына Франциска, Франциск и Генрих, отправятся в Мадрид в качестве заложников. Мальчики провели в заложниках почти четыре года. Детей-заложников не мучили, но в отрыве от семьи, от дома, от привычной жизни они сильно тосковали. Почему их отец на это согласился? Многое объясняет его фраза, произнесенная при возвращении во Францию и записанная современниками: «Я король, я все еще король!». Ради этого он был готов на все.

Итальянские войны продолжились в 1526–1530, 1535–1538 и 1541–1544 гг. Франциск сталкивался с Карлом V и его вечно менявшимися союзниками. Итогом этой многолетней борьбы стало то, что у каждого из монархов остались те владения, которые были до начала конфликта.

Что делал Франциск I между войнами? Он пролагал дорогу французскому абсолютизму, который подготовил еще Людовик XI и который потом расцвел при Людовике XIII и Людовике XIV. За 35 лет правления Франциск только один раз созвал Генеральные Штаты, показав всей Франции, что это более не имеет значения. Он явно пренебрегал этой важнейшей инстанцией, где мог состояться диалог короля и сословий. Со временем, уже после Франциска, такое пренебрежение ускорило начало Великой французской революции.

Франциск I сформулировал принцип: «Чего требует король – требует закон». Значит, закон определяется волей короля. Впереди был знаменитый лозунг Людовика XIV «Государство – это я».

Вполне разумным ходом Франциска было выдвижение финансистов из среднего сословия. А аристократию, склонную к горделивым выходкам против короля, он превратил, в общем-то, в покорных придворных.

Жесткой была и его налоговая политика. В четыре раза вырос главный прямой налог – талья, в два раза – габель, налог на соль. Это самый ненавистный народу налог, который не раз вызывал бунты, причем не только во Франции, но и, например, на Руси.

Двор Франциска I был шумный, веселый, блестящий. Королю приписывают фразу: «Королевский двор без красивой женщины все равно что год без весны и весна без роз». Его всюду сопровождали юные красавицы, которых он называл «мои маленькие разбойницы». Были и основательные фаворитки, влиявшие на политику. Супруга короля Элеонора Португальская особого внимания на все это не обращала.

Интересно, что при дворе провалы в итальянских войнах воспринимали не совсем как поражения Франции. Во-первых, все происходило далеко, на территории Италии. Во-вторых, война – нормальный образ жизни дворянства. А военная удача переменчива…

Европа вздрагивала, когда грубо нарушались нормативы традиционной войны. Франциск этого никогда не делал. А вот наемники Карла V в 1527 г. под командованием французского изменника коннетабля Бурбона совершили такой погром Рима (Sacco di Roma), который потряс современников. Наемникам долго не платили, и они решили все возместить. Был даже якобы вскрыт гроб Папы Юлия II, а с его руки снято драгоценное кольцо. Карлу V пришлось долго извиняться за зверства своих наемников перед королевскими дворами.

Франциск производил совершенно иное впечатление. Он много общался с людьми искусства, в том числе из окружения своей сестры Маргариты Наваррской. Среди них были, в частности, писатели Франсуа Рабле и Этьен Доле. Вольнодумец Доле издавал книги Рабле без смягчающих авторских поправок.

Когда Доле был арестован за издание запрещенных книг, его сначала спас от костра приближенный Франциска I епископ Тульский. Но в 1544 г. последовали новый арест и обвинение в богохульстве. Франциск был уже болен и слаб. В 1546 г. Этьена Доле казнили.

В годы правления Франциска в городке Мо возникла группа, которую организовал философ Жак Лефевр д’Этапль. Участники говорили о свободе, о допустимости реформы Церкви. Они выступали за мягкие, постепенные изменения. Кружок был разогнан. Но за руководителя, видимо, заступилась Маргарита Наваррская.

В последние годы жизни Франциск сделал выбор в пользу строгого католицизма, который исповедовали Карл V и Филипп II Испанский. Уже в 1530–1534 гг. он допустил казнь еретиков и на время запретил книгопечатание во Франции. Правда, в 1535-м подписал эдикт об амнистии. Но после 1538 г. окончательно перешел на сторону непримиримого католицизма. Он принял участие в шествиях в защиту чистоты веры и назначил инквизитором фанатичного монаха Матье Ори, который зажег по всей Франции костры. В один из дней в Париже полыхали сразу 14 костров инквизиции. На одном из них за год до смерти Франциска был сожжен друг Маргариты Наваррской Этьен Доле, а вместе с ним – целая группа еретиков.

Так действовал очаровательный король-рыцарь, поклонник итальянского Ренессанса. К такому поведению его подталкивала жесткая прокатолическая позиция Сорбонны – главного французского университета. Но есть предположение, что короля к этому подтолкнула и болезнь, о которой мало что известно. Безнадежно больные нередко начинают фанатично верить в Бога. А на историческом горизонте уже маячила Варфоломеевская ночь, в которой была во многом повинна Екатерина Медичи, выбранная Франциском в качестве невесты для его сына Генриха.

У этого небогатого служащего было шестеро детей – четыре сына и две дочери. Денег на такую большую семью не хватало. Выручало то, что Жерар был человеком общительным и обзавелся нужными связями. В частности – с богатым и знатным семейством Момор. В их доме охотно принимали талантливого мальчика Жана. Позже он говорил, что время, проведенное у Моморов, – это лучшие воспоминания его детства и юности. Учился он вместе с младшими Моморами.

В 1521 г., когда Жану было двенадцать лет, отец добыл для него пребенду – нечто вроде небольшой средневековой стипендии, содержание для духовного в счет его будущей службы. Два года Жан существовал на пребенду, а в 1523 г. отец под предлогом того, что Нуайону грозит чума, отправил сына в столицу для продолжения образования.

В Париже Жан учился вместе с Моморами в коллегии Ламарше, затем его за успехи перевели в одну из лучших школ – коллегию Монтегю. Он всюду продвигался благодаря талантам и необыкновенному усердию. Кальвин блистал в учебе, но в коллегии его не любили. Он казался однокашникам слишком фанатичным. Ему дали кличку Аккузатив, то есть «Винительный падеж».

Ирония истории состоит в том, что через несколько лет в той же коллегии Монтегю предстояло учиться Игнацию Лойоле. Кальвин и Лойола – два великих харизматика времен Реформации, носители противоположных идейных зарядов. Если Кальвину предстояло стать знаменем Реформации, то Лойоле – одним из ее главных врагов.

Казалось очевидным, что Жана ожидает духовное поприще, но отец приказал ему заняться юриспруденцией. Этот путь давал надежду на хороший заработок. На заре капитализма составлялось много документов, и адвокаты были востребованы.

Жан был покорен воле отца, хотя из его позднейших писем следует, что он не хотел становиться юристом. Впрочем, со временем юридическая грамотность очень ему пригодилась. А тогда, в юности, он отправился сначала в Орлеан, к известному юристу Петру Стелла, а затем в Бурж, к еще более знаменитому юристу Альциати, приглашенному во Францию самим Франциском I. Этот монарх как будто пытался перенести во Францию итальянское Возрождение.

Лекции в Бурже Альциати иногда читал в стихах. Это был важный пример для Кальвина, который со временем стал пламенным проповедником. Слушал он и лекции известного немецкого гуманиста Мельхиора Вольмара, отличавшегося любовью к древнегреческому языку, античной культуре, но при этом сочувствовавшего Реформации, идеи которой уже носились по Европе. После занятий Вольмар не раз брал Кальвина под руку и на зависть другим ученикам прогуливался с ним в саду. Заметив интерес талантливого юноши к античности, учитель посоветовал ему тем не менее идти в теологи. Знание выученного в Бурже греческого языка понадобилось Кальвину, чтобы с легкостью читать Новый Завет. Для него это было особенно важно, поскольку он, как и все протестанты, призывал вернуться к истокам христианства.

Джон Гарретт. Свеча зажжена, мы не можем прорваться (Кальвин справа от Лютера, сидящего в центре). После 1673 г.

Но перед тем как стать богословом, Кальвин отдал дань и собственной любви к античности, и интеллектуальным настроениям завершавшегося правления Франциска I. Первое сочинение, которое Кальвин опубликовал в 1531 г., – это комментарии к трактату Сенеки «О кротости». Философ I века новой эры, придворный, воспитатель императора Нерона, Сенека не был чужд только зарождавшихся тогда раннехристианских идей. Он одновременно готов был поколотить своего провинившегося раба – и признавал, что тот тоже человек.

Авторство приписывается Гансу Гольбейну Младшему. Портрет мужчины (считается, что изображен Жан Кальвин). Около 1550 г.

В трактате «О кротости» Сенека размышлял не только о христианском смирении, но и о недостатках абсолютной власти. Он осторожно намекал на то, что правителю надо избегать крайней жестокости, бороться со злоупотреблениями и добиваться любви подданных. Кальвину оказалась очень близка мысль Сенеки о том, что республика и коллегиальность лучше, чем тираническая власть. Это, правда, не помешало ему со временем превратиться в страшного тирана.

Уже в эти годы, только собираясь обратиться к теологии, Кальвин пришел к мысли, что Бог возложил на него миссию учительства. И хотя в дальнейшем он резко критиковал представление католической церкви о том, что папа действует от имени Бога, он подобным же образом толковал собственную роль.

В 1532 г. Кальвин получил в Орлеане докторскую степень и тогда же открыто перешел к протестантизму. Он продолжил критику католической церкви, которая велась со времен Яна Гуса: осуждал систему индульгенций, пышную обрядовость, претензии на посредничество между Богом и людьми. По мнению Кальвина, человек должен общаться с Господом непосредственно. Обратись с молитвой и искренней верой – и тебя услышат.

Неизвестный художник. Молодой Жан Кальвин. XV или XVI в.

Во Франции начала 30-х гг. XVI века сделаться протестантом еще не было опасно. Родная сестра короля Маргарита Наваррская, страстная поклонница культуры Возрождения, относительно широко мыслила и покровительствовала мыслителям, выдвигавшим смелые религиозные идеи.

Кальвин стал заметен, когда написал текст речи для нового ректора Сорбонны, своего друга Николя Копа. В ней содержалась критика университетских теологов. После того как Копа выступил с этой речью, ему пришлось немедленно спасаться бегством от инквизиции. Друзья предупредили Кальвина, что за ним тоже придут. Так и произошло. Но пока представители инквизиции рылись в его бумагах, он бежал из дома через окно. Так началась новая полоса его жизни – долгие и тяжелые странствия.

Сначала он отправился на юг Франции, где жил под чужим именем. Возвращение в Париж стало невозможно: с 1535 г. там начались преследования протестантов. Был сожжен друг Кальвина Этьен Делафорж, в чьей лавке он проповедовал. Маргарита Наваррская постепенно перестала им покровительствовать. В 1546 г. был обвинен в богохульстве и казнен один из ее ближайших друзей Этьен Доле, талантливый человек, издатель книг Франсуа Рабле. «Гаргантюа и Пантагрюэля» он печатал без смягчающих поправок, которые внес сам автор, боясь инквизиции. Тучи сгущались и над другими членами кружка Маргариты Наваррской.

Понимая, что во Франции оставаться нельзя, Кальвин уехал в Швейцарский союз. Кантоны враждовали между собой, особенно Берн и Женева, но у них был общий враг: швейцарцы не желали покоряться герцогам Савойским. Женева даже изгнала католического епископа. В этом бурлящем кусочке Европы, где никогда не было сильной центральной власти, можно было сохранять некоторую личную независимость.

В швейцарском Базеле Кальвин написал и издал в 1536 г. свое главное произведение – «Наставление в христианской вере». Многое из того, что он проповедовал, отвечало устремлениям зарождавшейся в Европе буржуазии. Кальвин утверждал, что человек должен быть трудолюбив и экономен, жить в строгости – и обязательно процветать. Материальное благополучие – это очень хорошо, потому что оно доказывает: Бог избрал тебя для спасения.

Тициан. Портрет Жана Кальвина. XVI в.

Книга была посвящена Франциску I. Кальвин, безусловно, старался сохранить себе жизнь и даже обрести шанс вернуться во Францию. Он сформулировал посвящение так: «Христианнейшему Франциску, первому из носящих это имя, своему государю и верховному господину, Жан Кальвин, с пожеланием мира и спасения в Господе нашем Иисусе Христе». А в самом тексте, составляющем двадцать страниц, есть такое утверждение: «Наши враги, если бы они оказались перед необходимостью запечатлеть их собственное учение кровью и жизнью, тогда мы увидели бы, высоко ли они ценят свое учение. Но наша вера другая, она не боится ни смерти, ни Божьего суда». Это ключевые слова. Таким оставался пламенный Кальвин до последней минуты своей жизни.

В том же 1536 г. он перебрался из Базеля в итальянскую Феррару и недолгое время жил при дворе герцогини Феррарской Рене, дочери французского короля Людовика XII. Это была одна из тех редких женщин, что приняли Реформацию. Находиться в Италии, относительно недалеко от Рима, от центра инквизиции, было опасно. И Кальвин вернулся в Швейцарию. Он жил в Женеве, затем вновь в Базеле, наконец в 1539 г. поселился в Страсбурге, где принял гражданство, записавшись в цех портных. Принадлежность к цеху была обязательным условием страсбургского гражданства.

Неизвестный художник. Реформация. Около 1683 г.

В Страсбурге Кальвин пришел к мысли о необходимости завести семью. Он писал другу: «Ищу невесту. Мне может понравиться только женщина кроткая, скромная, бережливая, хорошая хозяйка, заботящаяся о здоровье своего мужа». Ему предлагали в невесты красивую состоятельную девушку. Его смутили ее красота и богатство. Но он нашел деликатную форму отказа: заявил, что женится только тогда, когда она выучит французский язык. Девушка обиделась, и брак не состоялся.

Но подходящая кандидатура все-таки нашлась. Это была Иделетта Штордер – бедная вдова с тремя детьми. Она точно соответствовала программе Кальвина: была заботлива, скромна, трудолюбива, никто слова худого о ней сказать не мог.

Иделетта родила мужу трех детей, но все они умерли в младенчестве, что не могло не озадачить современников и самого Кальвина. Ведь он, разоблачая ошибки Католической церкви, говорил от имени Бога. Почему же Бог не спасал его детей? Кальвин нашел всему разумное объяснение: «Бог дал, Бог взял. Пускай мои враги видят в этом наказание Божие. Разве у меня нет тысяч детей в христианском мире?» Ничто не могло его остановить – ни бедность, в которой жила семья, ни смерть жены, скончавшейся в 1549 г. Он был уверен, что стал провозвестником истинного учения.

Жан Кальвин. Наставление в христианской вере (главная работа Кальвина). 1559 г.

Изгнанный однажды из Женевы, Кальвин вернулся туда вместе с новым соратником Фарелем и стал членом Малого совета – консистории, управлявшей городом. Современники говорили, что Женева начала превращаться в протестантский Рим. В 1559 г. Кальвин даже основал протестантскую академию.

В теории Кальвин был против абсолютизма и любой жесткой власти, но его безусловный авторитет сделал его тираном. Это доказывает самый печальный эпизод его жизни – прямое участие в 1553 г. в расправе с Мигелем Серветом. Это был испанский мыслитель, врач, математик, правовед, географ, издатель и комментатор «Географии» Птолемея – истинный человек Возрождения. Сервет не выступал ни за католицизм, ни за Реформацию. Он был пантеистом и утверждал, что Бог и природа тождественны, Христос – человек, а учение о Троице ложно. За эти греховные мысли его преследовали и католики, и протестанты.

Между Серветом и Кальвином начались горячие письменные дебаты. Видимо, Кальвина не только возмущало отступничество Сервета – задевала сама его личность, во всем ему противоположная. Сухой, аскетичный, мрачный Кальвин, который осуждал пышные прически и требовал разбивать зеркала, чтобы они не вводили в грех, не мог выносить своего красивого, обаятельного, доброго, веселого оппонента.

Доменикино. Святой Игнаций Лойола. 1622 г.

Сервет был приговорен в Вене судом инквизиции к казни, но ему удалось спастись. Почему по пути в Италию он приехал в Женеву? Видимо, потому, что в это время против Кальвина объединились так называемые либертины – оппозиция, добивавшаяся освобождения от духовных оков. Далеко не всем женевцам нравилось, что им запретили петь, танцевать, устраивать пирушки, посещать театры, нарядно одеваться. Члены консистории обязаны были надзирать за жизнью каждого члена общины. Они могли явиться в любой дом и проконтролировать, чем там занимаются. Начались судебные расправы. Применялись пытки.

И в такой обстановке появился жизнерадостный и независимый Сервет. Его узнали, и секретарь Кальвина доложил начальнику о его появлении. Сервет был схвачен. Его содержали в адских условиях и страшно мучили. Кальвин принимал активное участие в суде, который приговорил Сервета к сожжению на костре. Либертины просили как о милости, чтобы ему отсекли голову.

Но его все же сожгли на медленном огне, связав мокрыми веревками и положив в костер мокрые дрова. А еще туда добавили его собственные книги. А Сервет даже в последние минуты не терял иронического взгляда на мир. Он сказал: «Вы отобрали у меня столько денег, что могли бы купить сухие дрова».

Расправа с Серветом – страшное пятно на биографии Кальвина. У него была колоссальная духовная, да и политическая власть. В Женеву приезжало очень много эмигрантов-протестантов, бежавших от преследования со стороны католиков, и все шли к нему на поклон. Он превратился в их глазах в некое протестантское божество. В выигрыше было и женевское купечество: с ростом числа приезжих оживилась торговля. При всей строгости бытового поведения финансово город процветал. Но жить там делалось все страшнее: при Кальвине было вынесено 58 смертных приговоров, принято 76 решений об изгнании тех, кто себя неправильно вел.

Жан Бафье. Сервет. 1908 г.

Иногда доходило до смешного. Специально нанятые люди, которые следили по поручению консистории за тем, кто чем занимается, подглядели за какими-то плотниками, которые во время обеда позволили себе съесть слишком много сладких булочек. Им вынесли порицание за неумеренность.

Всякий фанатизм страшен. Но фанатизм Кальвина был еще и в некотором смысле самосожжением. Перечисление болезней этого человека просто пугает. Он с детства страдал мигренями. Может быть, это стало результатом постоянного умственного перенапряжения. Его мучила лихорадка (так в те времена называли чуть ли не любую болезнь). Была у него и подагра. С годами появилась одышка. Есть подозрение, что он был болен туберкулезом.

6 февраля 1564 г. Кальвин не смог завершить проповедь: у него пошла горлом кровь. Его унесли домой. Господь не послал ему легкой смерти – до 27 мая он мучительно умирал и наконец отошел, заранее приняв все христианские обряды в той форме, которую считал правильной.

Похороны, по его завещанию, были скромными. Наследство, оказавшееся мизерным (в основном это были книги), досталось племянникам.

Кальвин ушел, но остались тысячи общин, которые он основал. Под знаменем его идей в Нидерландах велась борьба за свободу от испанского владычества, а в следующем столетии армия Оливера Кромвеля в Англии шла в бой, распевая протестантские псалмы. Кальвинистами были и многие из первых американских колонистов. Протестантские лозунги сыграли важную роль и в выступлениях французских мыслителей XVIII века против крайностей абсолютизма. Трудно сказать, каким все-таки был Жан Кальвин – «хорошим» или «плохим», но его роль в мировой истории нельзя недооценивать.

Мишель Монтень родился в богатой дворянской семье. Дворянство было приобретенным, что уже практиковалось, а более дальние предки Монтеня были очень успешными торговцами. Родился он в Бордо, на Юго-Западе Франции. Его родина – Аквитания, богатейший, цветущий, красивейший край! Край поэтов, трубадуров, философов. Исторически сложилось так, что именно там был перекресток цивилизаций, и потому влияние арабской культуры и культуры великого Рима ощущалось во всем. Он родился в месте, которое само по себе располагало к его будущей биографии.

Прежде фамилия семьи была Эйкем. Но после того, как прадед купил замок со звучным, аристократическим названием – Монтень, отец нашего героя отказался от своей фамилии, став Монтенем. Блестяще образованный, он отлично знал и любил древние языки. Человек далеко не ординарный, он совершенно сознательно и целенаправленно стремился вырастить из Мишеля человека, который был бы так же тонок в восприятии мира и так же аристократичен, как и он сам. Рыцари ушли – кончился век меча. Потомки голубых кровей утрачивали свое привилегированное положение, потому что дворянство можно было купить. И Возрождение, начиная с XIV века внесло другой тип аристократичности – аристократичность духа. Отец мечтал вырастить Мишеля аристократом духа.

Что же он для этого сделал? Создал новую, совершенно замечательную педагогическую систему – не больше – не меньше! И применил ее. Многие исследователи отзываются о ней презрительно, дескать, «тепличное воспитание». А мне она очень нравится. Зная или догадываясь, что ранние детские ощущения и впечатления не покидают нас всю жизнь и становятся основой в сотворении личности, отец распорядился, чтобы Мишель просыпался только под звуки прекрасной музыки. Я вполне с этим согласна и вообще запретила бы будильники, которые, безусловно, травмируют психику человека внезапностью и резкостью звука. Почему бы людям не просыпаться под музыку? Когда мальчик немного подрос, он был отдан на некоторое время в крестьянскую семью. Зачем? Затем чтобы знать, как живут простые люди. Отец запретил сыну разговаривать по-французски. Приказ был очень строгий: родители и учителя говорят с ним только на латыни. А что делать этим бедным крестьянам? Потом в окрестных деревнях наблюдалось занятное явление: некоторые предметы крестьяне называли по-латыни, сами не ведая того. Главной целью воспитания было не нарушать равновесие души ребенка. Душа должна быть спокойна. А для этого всегда в его комнате – цветы, красивые вещи, тихая музыка.

С 7 до 13 лет – интенсивное изучение древних языков. Затем Мишель заканчивает университет в Тулузе, приобретает профессию юриста и в течение 10 лет исполняет должность члена парламента в Бордо. Он честно, как учили родители, выполнял свою работу, но не чувствовал к ней никакого интереса и влечения. Монтень не переносил смертной казни и потому не мог зачитывать смертные приговоры даже уголовным преступникам. Это было противно его природе. В эпоху религиозных войн он оставался католиком, но избегал расправ над гугенотами, всячески от этого уходил, устранялся – спокойно, но твердо и непреклонно. «Не могу, не хочу, мои глаза этого не увидят, мой голос не произнесет смертный приговор, мои руки не коснутся того, что считаю нечестным», – так можно было понять его настроение. О законах он говорил так: «Эти созданные людьми паутины таковы, что в них может запутаться любой, самый невинный человек». Говорил, зная юриспруденцию по-настоящему, изнутри, не понаслышке – ведь в университете он был отличником. И вот, не принимая свою профессию, считая законы паутиной, а юридическую практику пагубной, он все-таки член парламента Бордо.

Два слова о Бордо. На протяжении 300 лет Средневековья – с XII до середины XV века – этот центр английских владений во Франции жил особенной жизнью, его нисколько не затрагивало английское влияние. Поскольку король, имевший сюзеренные права на Бордо, бывшую Аквитанию, жил далеко – в Лондоне, здесь витал дух некоей свободы, большей независимости. Поэтому член парламента в Бордо это было, конечно, совсем не то, что член парламента в Париже.

Монтень работал честно, но примерно с 1570 года, за два года до Варфоломеевской ночи, коллеги начали выказывать ему свое раздражение. Они были страшно недовольны тем, что он не участвует в гонениях на еретиков-гугенотов. Уже было замечено, что у него прекрасное перо – почему бы ему не написать хлесткий, острый, смертоносный памфлет против тех, кто неправильно верует в Господа? Но он не пишет, ссылаясь на все, что угодно, и каким-то образом умудряется жить миролюбиво в ставшем враждебным для него лагере. Монтень уходит в отставку сразу после смерти отца. Ранее он не отважился на такой шаг из-за боязни огорчить человека, которому был многим обязан.

Однако поводов для огорчений у отца было более чем достаточно. Вложив все силы в воспитание сына, он вправе был ожидать от него большой карьеры. И все шансы были. Мишель был замечен королем Генрихом III, который неоднократно через разных людей осведомлялся о его мнении относительно тех или иных вопросов. Очевидно, что молодой человек мог быть призван ко двору. Но сразу после смерти отца Мишель де Монтень уходит в отставку и всецело предается тому, что сам называет «умственной деятельностью». Некоторые говорят о его сибаритстве. Но разве он виноват, что богат, что в наследство ему достался прекрасный замок?! Уйдя со службы, Монтень приказал пристроить к замку высокую башню, в которой ничто не отвлекало его от интеллектуальных занятий. Поднимаясь по винтовой лестнице, он исписывал стены башни латинскими выражениями, которые буквально рвались из его души.

Мы хорошо знаем на опыте собственной истории, что одно из самых страшных явлений в истории человечества – гражданская война. Во Франции она тоже была трагична и ужасна. И в это самое время, в разгар войны, незадолго до Варфоломеевской ночи Монтень удаляется в башню, специально пристроенную к родовому замку!

В публикациях и работах о Монтене, выходивших в советское время, проскальзывает наивная и мелкая неприязнь к нему. Почему? Потому что этот демонстративный отказ участвовать во взаимном истреблении был расценен как уход от классовой борьбы. А марксистско-ленинская теория этого не допускала. Наоборот, вражду следовало разжигать. Но это, к счастью, – в прошлом, в нашем прошлом. А тогда Монтень приказал пристроить к дому, где мирно и спокойно жили его жена и дети, башню для уединенных занятий. Он был счастлив в браке с женщиной, которую выбрали ему его родители. У него рождались дети, которые, правда, умирали во младенчестве.

Итак, внизу шла обыденная жизнь, а над ней – он, всегда сосредоточенный, недоступный. На сводах своей библиотеки он приказал начертать по-латыни следующий текст: «В год от Рождества Христова 1571 на 38 году жизни, в день своего рождения, накануне мартовских календ, в последний день февраля Мишель Монтень, давно утомленный рабским пребыванием при дворе и общественными обязанностями и находясь в расцвете сил, решил скрыться в объятиях муз, покровительниц мудрости. Здесь, в спокойствии и безопасности, он решил провести остаток жизни, большая часть которой уже прошла. И если судьбе будет угодно, он достроит это обиталище, это угодное сердцу убежище предков, которое он посвятил свободе, покою и досугу». Через 10 лет он добровольно вышел из своего заточения.

Вышел потому, что захотел опубликовать написанное за это время. Монтень еще не знал, что его назовут одним из виднейших французских писателей. Он еще не был уверен в своих писательских силах и возможностях, но предполагал, что его образованность, утонченность и знание античности пригодятся людям в их исканиях истины. Но, главное, думаю, даже не в этом – его переполняли знания. Они, словно мощная река, схваченная плотиной, жаждали вырваться на волю. В его многотомных произведениях – он их назвал «Опыты» – более тысячи цитат из античных авторов. Он собирал мудрость, примеряя ее сначала на себя.

В 1580 году первая книга «Опытов», под названием «Эссе», была опубликована в Париже и сразу вызвала интерес. Нельзя сказать, что успех был огромный, но книгу заметили, она вошла в интеллектуальную жизнь элиты. И Монтень, словно освободившись от внутреннего груза, отправился посмотреть мир. Башня осталась в прошлой жизни. Он предпринял большое путешествие: побывал в Германии, Швейцарии, надолго задержался в Испании и, конечно же, Риме. Там Монтеня охватило суетное желание, совсем не характерное для его философического настроя, но очень объяснимое. Ему страшно захотелось получить статус гражданина этого Вечного города. Захотелось страстно, непреодолимо перенестись в тот, Древний Рим, так хорошо ему известный, так сильно любимый и ощущаемый как свое место в жизни, стать частью романского мира – populus romanum, в котором он мысленно жил. Желание было так сильно, что Монтеня не пугала даже бюрократическая процедура. Может быть, единственный раз в жизни он трудился для себя, а не для других. И добился своего: его назвали гражданином Рима.

Людей, чья жизнь заполнена приключениями духа, не так много. Эразм Роттердамский, Томас Мор… Для сообщества гуманистов характерно стремление строить иную, внутреннюю, многогранную реальность и жить в ней. Обыденность их тяготила. Монтень мечтал вернуться в оставленную башню. Но не вышло. Находясь в Италии, он получил известие, что граждане города Бордо почти единодушно и с большим энтузиазмом избрали его своим мэром вместо известного герцога Бирона. На два года – таков был положенный срок. Первый его порыв был – отказаться, о чем он сам и написал. Но как выяснилось, король Генрих III уже утвердил его избрание. После этого отказаться было невозможно.

Известно, что Монтень правил гуманно, отвергая смертные приговоры, и поэтому был избран еще на два года. А религиозные войны тем временем разгораются, на юге Франции особенно. Жить становится все хуже и страшнее. И в этих условиях оставаться у руля для такого человека, как Мишель Монтень – слишком большая тягость. Но он был человеком долга, настоящим аристократом духа. Тем временем в Бордо случилась чума. На протяжении всего Средневековья эта эпидемия косила население, как траву. Лишь в середине XIV века она унесла жизни почти половины жителей Западной Европы. Никакими указами победить ее было нельзя, можно было только спасаться бегством. И кто мог, покидал свой город. Покинул его и Монтень с семьей. Когда гражданские войны пошли на спад, Генрих IV пригласил его ко двору.

Отношение к Монтеню и при его жизни, и сегодня неоднозначно. Как можно уйти от реальности во время тяжких потрясений, которые переживает твоя страна? Как можно сидеть в своей башне и не участвовать в жизни семьи, не знать, сколько у тебя детей, не заниматься их воспитанием? Вопросов – множество. Я хочу только, чтобы читатели поняли – эпохи и времена меняют акценты, меняют этику поведения. Трансформируются не только наши представления о самых разных проявлениях жизни, но и отношение к ним. Чтобы понять характер его эмоций, реакций на какие-то вещи, надо учитывать контекст эпохи и, прежде всего, традицию антично-гуманистического мышления. А она, эта традиция, во многом опирается на философическое отношение к жизни. К тому же, как человек истинно верующий, он был фаталистом. И потому смерть своих детей воспринял как неизбежное – такова Божья воля. Представления другой эпохи трудно объяснить. Лучше прочту строчки из Монтеня: «Размышлять о смерти – значит, размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения, во всем прочем возможна личина. Наши превосходные философские рассуждения сплошь и рядом не более как заученный урок, а всякие житейские неприятности очень часто, не задевая нас за живое, оставляют нам возможность сохранять на лице – подчеркиваю, – на лице – полнейшее спокойствие». Возможно, кто-то подумает, что невозмутимое выражение лица свидетельствуют о спокойствии души, но это будет ошибкой. Может быть, вернее сказать о нем – стоик, скептик.

Принимать жизнь надо философски. И наверное, не случайно многие серьезные исследователи связали имя Монтеня с Шекспиром. Шекспир, как считается, мог читать Монтеня в английском переводе, сделанном Джоном Фолио в 1603 году. На страницах этого перевода, находящегося в библиотеке Британского музея, сохранился автограф Шекспира, достоверность которого некоторые исследователи подвергают сомнению – вокруг Шекспира всегда много домыслов! Однако тщательные текстологические и серьезные филологические исследования его произведений свидетельствуют: некоторые мысли, вложенные им в уста своих персонажей, были навеяны Монтенем. Особенно в «Гамлете». Вспомним самый знаменитый монолог «Быть или не быть?». И сравним с высказыванием Монтеня: «Мы стремимся вперед вместе с течением. Но повернуть назад, к себе самим, – действие болезненное. Так и море волнуется, бушует и тревожится, когда преграды заставляют его повернуть обратно. Смириться, плыть дальше или…?» Переклички обнаружены и в других драмах Шекспира. Упомянем в этой связи исследование В. П. Комаровой «Шекспир и Монтень», в котором высказывается интересное соображение: гениальные мысли, может быть, когда-то в виде маленького зернышка, были обронены еще до нашей эры, а потом время от времени бесконечно возникали в разных умах. Вспомним толстовское: «Все по-настоящему великие мысли чрезвычайно просты».

Монтень очень часто опережал свое время. Например, он много писал о животных. И высказывал порой замечательные и парадоксальные суждения: «Когда я играю со своей кошкой, кто знает, не забавляется ли скорее она мною, нежели я ею?» Этология, наука о поведении животных, появилась сравнительно недавно, и вопрос, который задает себе Монтень, теперь интересует серьезных ученых.

Он не видит прогресса, не чувствует его, не восхищается им, за что многие его осуждают, в частности Д. С. Мережковский. А чем восхищаться? Если в далекой древности была высокоинтеллектуальная элита – философы, мыслители, поэты, скульпторы, если в эпоху Возрождения природа вновь явила миру гениев, то в промежутке между этими двумя яркими периодами истории человечества были Средние века, когда героями становились те, кто с мечом в руках отправлялись на завоевания. Что несет этот прогресс? Только кровь, которую они проливают. Уже знатность можно купить, так что же дальше? Приближается эпоха денежного мешка? Теперь-то мы знаем, что так оно и есть, но ему было мучительно принять это открытие. И в этом смысле прогресс он принять никак не мог.

И к науке Монтень относился не по-дилетантски. Ведь что такое наука? Он верил, что для благородной души она может быть очень полезным обретением. Но для всех прочих – явлением вредоносным и пагубным. Уместно вспомнить недавние споры о том, в чьих руках атомная бомба смертельно опасна, а в чьих – жизненно необходима. В «Опытах» Монтеня трудные вопросы находят простой и ясный ответ. Вспомним его изречение: «Если хочешь излечиться от невежества, надо в нем сначала признаться». Здесь он перекликается с Сократом, который говорил: «Я знаю, что я ничего не знаю». Думаю, что молодым людям полезно заглянуть в книгу Монтеня, людям зрелым – обязательно прочитать и перечитывать, а склонным к серьезным размышлениям – глубоко знать ее. Каждый человек может пить из этого чистого источника разума!

Вспомнила полусказочную историю о нашем современнике, человеке из породы Монтеня. В 1955 году – естественно, после смерти Сталина – советским историкам впервые позволили принять участие во Всемирном конгрессе исторических наук, который проходил в Риме. Возглавить делегацию поручили академику Сергею Даниловичу Сказкину, который заведовал кафедрой на истфаке в МГУ, где я училась. Образование у него было дореволюционное, он закончил пажеский корпус и совершенно свободно говорил на нескольких европейских языках. Потому его и послали в Рим, дескать, знай наших. И там с ним произошел курьез. Всем делегатам настоятельно рекомендовали не отбиваться от группы, ходить всем вместе, иначе могли заподозрить в шпионской деятельности. Сергей Данилович неукоснительно старался соблюдать это правило, но где-то залюбовался узенькой римской улочкой и заблудился. Испуганный до полусмерти, он бросился к первому прохожему и от страха заговорил с ним по-латыни. Для него это был родной язык, как и для Монтеня. Но чудо состояло в том, что он напал на учителя гимназии, который преподавал латынь. Тот был изумлен, ибо никто в Риме не говорил на латыни. Узнав, что перед ним человек из Советского Союза, он изумился еще больше.

На самом деле, античная склонность к раздумью, размышлению, которую демонстрирует автор «Эссе», свидетельствует отнюдь не о праздности, а о серьезнейшем, мучительном интеллектуальном труде. И только эта напряженная интеллектуальная работа дала Монтеню мужество оставаться самим собой во время гражданской войны, проявить толерантность к враждующим сторонам.

В энциклопедии о нем написано так: «Мишель Эйкем де Монтень, 1533 год, замок Монтень – рождение; смерть – замок Монтень близ Перигора, 13 сентября 1592 года». Вся жизнь уместилась в этом замке, а родиной духа был весь мир.

Иногда Маргариту путают с тезкой и двоюродной бабушкой – сестрой короля-рыцаря Франциска I писательницей Маргаритой Наваррской, чьи годы жизни – 1492–1549. Маргарита Валуа родилась в 1553 г., через четыре года после ее смерти. Маргарита Наваррская создала знаменитый кружок интеллектуалов, в который входил сам великий Рабле, а ее роман «Гептамерон» – подражание «Декамерону» Боккаччо. В честь родственницы девочка и получила имя Маргарита. С греческого оно переводится как «жемчужина».

Неизвестный автор. Миниатюра из молитвенника Катерины Медичи, изображающая Генриха III Наваррского и Маргариту Валуа. 1572 г.

Кто только не писал о Маргарите Валуа как о жемчужине Франции! Вот, например, слова одного из иностранных послов: «Побывать при дворе, не повидав Маргариту Валуа – значит не видеть ни Франции, ни французского двора».

Портреты не передают красоты этой женщины. Ее внешность дополнялась остроумием, образованностью, музыкальностью, изяществом движений, яркой речью. Когда польская делегация во главе с епископом краковским приехала во Францию приглашать на престол ее брата Генриха III, Маргарита произнесла речь на латыни. Поляки были потрясены и назвали ее Минервой – римской богиней мудрости и красноречия.

Маргарита была седьмым по счету ребенком французского короля Генриха II и его супруги Екатерины Медичи, которая в течение двенадцати лет произвела на свет десять детей. Поскольку родившиеся последними мальчик Эркюль и девочки-близнецы умерли в младенчестве, Маргарита оказалась младшей дочерью в королевском семействе. При этом она была самой умной и самой талантливой из детей Екатерины Медичи.

Братья ее совершенно не тяготели к наукам. Их интересовали охота, балы, пиры, война, но только не учеба. Генрих III был к тому же поглощен собственной красотой и очень заботился о блеске двора. А Маргарита изучила латынь, древнегреческий, итальянский и испанский. Ее занимали философия и литература. В Лувре была большая библиотека, и Маргарита постоянно читала.

С детства она была предана также католической вере. Живя в то смутное время, когда во Францию проник протестантизм, она нисколько не поддалась этим веяниям. В отличие от своего супруга, она всегда твердо стояла на позициях официальной католической церкви.

Вообще Маргарита демонстрировала не вполне типичную для женщины ее времени самостоятельность. Ходило много слухов вокруг ее рано развившейся чувственности. Поговаривали даже о ее подозрительных отношениях с братьями. Правда это или нет, неизвестно, но к любовным приключениям она явно была склонна. Когда Генрих Наваррский давал согласие на брак с Маргаритой, он остроумно заметил: поскольку все важные придворные должности – первого министра, первого финансиста и даже главного шута – уже заняты, остается только пост главного рогоносца. В эпоху Возрождения нравы при дворе были относительно свободными. Супружеской верности большого значения не придавали. Таков дух Ренессанса, с его культом материальной, физической стороны жизни.

Как и все европейские принцессы, Маргарита с детства представляла собой династический товар. Заниматься поиском варианта замужества, выгодного для государства и престола, начинали очень рано. По легенде, когда и Маргарите, и ее будущему мужу Генриху было по четыре года, мальчика привезли в Париж из Наварры – крошечного государства на границе Испании и Франции. Король Наварры Антуан Бурбон был чем-то вроде бедного родственника при французском дворе. Бывший тогда королем рыцарственный Генрих II спросил у четырехлетнего тезки: «Ты хотел бы, чтобы я был твоим отцом?» Мальчик ответил, что у него уже есть отец. Тогда король поинтересовался: «А зятем моим ты быть хочешь?» И ребенок сказал: «Да». Получилась некая преамбула к будущему династическому браку.

Но сначала Маргариту попробовали продать дороже. Екатерина Медичи умела торговаться. Она была не очень умна, и ей казалось, что все раздирающие страну конфликты можно погасить, если устроить удачные браки своих детей с соседними принцами и принцессами. От будущих родственников она ждала помощи во внутренних делах. Однажды она даже написала испанскому королю: «Думайте о браках детей – и войны не будет».

Маргариту планировали предложить дону Карлосу, сыну Филиппа II Испанского от первого брака. Но отправили в Испанию ее старшую сестру Елизавету. Филипп не отдал ее сыну – забрал себе, а дон Карлос от горя сошел с ума и рано умер.

Вторым предполагаемым женихом был португальский король Себастьян I. Породниться с португальским двором было выгодно, чтобы получить союзника, граничащего с главным соперником – Испанией. Но Себастьян был под огромным влиянием иезуитов. Они внушили ему, что женитьба отвлекает от борьбы за христианскую веру, и направили все его силы на борьбу с неверными. Он воевал в Марокко и погиб, когда Маргарите было пятнадцать лет.

Еще один проект – Рудольф Габсбург, сын императора Максимилиана II. Союз должен был поддержать Филипп II – испанский представитель династии Габсбургов. Екатерина Медичи совершила ради этого большое путешествие. Она приехала на испанскую границу, в город Байонна, где с ней обещал встретиться Филипп. Но вместо себя он прислал герцога Альбу и свою жену Елизавету. Они заняли непримиримую позицию: никакого разговора о браке Рудольфа Габсбурга с домом Валуа! Известно, что Екатерина Медичи сказала Елизавете: «Какой же испанкой вы стали, дочь моя!»

В конце концов в 1572 г. в поисках жениха для девятнадцатилетней Маргариты вернулись к не самому блестящему варианту – Генриху Наваррскому. К этому времени младшая дочь французского короля была уже известна тягой к любовным приключениям. У нее случился бурный роман с герцогом Генрихом де Гизом – главой одной из противоборствующих придворных партий. Де Гиз, крупный политический лидер, яркий и умный человек, возглавлял Католическую лигу. До конца своей жизни – а он был убит в 1588 году – он сохранял какие-то чувства к Маргарите. Она к нему, видимо, тоже.

Екатерина Медичи вновь задумалась о кандидатуре Генриха Бурбона, когда после смерти отца он стал королем Наварры: все-таки брак с королевской особой – это неплохо. Генрих Наваррский был в то время лидером протестантов – гугенотов. Екатерине казалось, что его брак с Маргаритой способен примирить враждующие стороны и остановить религиозные войны.

Во время бракосочетания 18 августа 1572 г. Маргарита стояла пред алтарем одна: жених не мог войти в католический Собор Парижской Богоматери. Место жениха занимал брат невесты Генрих Анжуйский, будущий Генрих III. Странное начало семейной жизни!

Официально было объявлено, что есть разрешение папы на этот беспрецедентный брак гугенота и католички. Это был обман, столь типичный для большой политики.

Неизвестный автор. Генрих, король Наварры. Около 1575 г.

Спустя годы Маргарита писала («Мемуары Маргариты де Валуа» изданы на русском языке): «Наша свадьба совершалась с таким триумфом и великолепием, как никакая другая. Король Наварры и его свита были в богатых и красивых одеяниях, а я – по-королевски в бриллиантовой короне и горностаевой пелерине. Трен моего голубого платья несли три принцессы». Она помнила это через двадцать лет!

Свадьба Маргариты и Генриха вошла в историю как «кровавая». Через несколько дней после венчания – 23–24 августа 1572 г. – случилась Варфоломеевская ночь. Это было спровоцированное массовое убийство гугенотов католиками. В покоях Маргариты и Генриха собрались человек сорок дворян. Говорили о совершившемся накануне покушении на лидера гугенотов адмирала Гаспара Колиньи. Этот немолодой человек, заслуженный воин, сумел произвести большое впечатление на Карла IX, и тот собирался идти вместе с ним в поход в Нидерланды. Мать Карла, Екатерина Медичи, страшно ревновала. Возможно, ее рука направляла незадачливого убийцу, который смог только ранить адмирала Колиньи в руку. Соратники Генриха Наваррского всю ночь бурно обсуждали, как они наутро пойдут к королю за справедливостью.

Франсуа Дюбуа. Варфоломеевская ночь (деталь). Около 1572–1584 гг.

Часа в три утра Генрих сообщил Маргарите, что идет играть в мяч. По дороге его и принца Конде вызвал к себе король Карл IX. Этим он спас Генриха, чьи товарищи, оставшиеся у дверей покоев короля, вскоре были убиты.

Маргарита уснула, но ее разбудили стук в дверь и крики: «Наварра! Наварра!» Служанка решила, что это вернулся супруг ее госпожи, и открыла дверь. Ворвались потенциальные убийцы – офицеры-католики. Первым вперед шагнул некий окровавленный дворянин. Он падал, и Маргарита его подхватила. Остальным показалось, что он в ее объятиях. Офицер, который возглавлял эту команду, сказал: «Господа, это неделикатно». Хмыкнули и ушли. Так Маргарита спасла жизнь раненому дворянину. Дюма предложил свою версию: в его романе в покоях королевы Марго оказался молодой гугенот граф де Ла Моль, с которым у нее вспыхнул страстный роман. Реальный де Ла Моль действительно был любовником Маргариты Валуа и его казнили за участие в заговоре, но герой Дюма мало похож на свой исторический прототип.

В Варфоломеевскую ночь были пролиты моря крови. Кровью были залиты полы в Лувре. Карл IX, как говорят, стрелял по гугенотам из окна своей спальни. Так что свадьба Маргариты и Генриха точно не стала символом религиозного примирения.

В течение следующих четырех лет Маргарита и Генрих Наваррский оставались при французском дворе и были условными супругами. У каждого была своя личная жизнь. При этом оба они находились при дворе, Генрих – фактически в положении заложника. Он перешел в католицизм, но ему не очень верили. Маргарита в мемуарах утверждает, что пыталась быть посредницей, помочь примирению мужа с католическим французским двором, хотя после Варфоломеевской ночи мать советовала ей затеять развод. Всеуже догадывались, что брак не осуществляется. Но Маргарита ответила: «Вы отдали меня ему – и я останусь с ним». Не совсем понятно, почему она приняла такое решение, ведь Генриха Наваррского она никогда не любила. В мемуарах она вскользь упомянула о том, что он был ей физически неприятен. При этом Генрих нравился многим другим женщинам. А у Маргариты с 1574 г. был роман с Луи де Клермоном Бюсси де Амбуазом – поэтом, дуэлянтом и, видимо, злодеем.

В 1576 г. Генрих Наваррский бежал из Парижа. Маргариту заподозрили в том, что она знала о планах мужа, но не донесла брату – королю Генриху III. Некоторое время она была изолирована в каких-то из покоев Лувра. Сама она писала об этом: «Я пребывала взаперти несколько месяцев, и никто, даже самые близкие мои друзья, не осмеливались навещать меня, боясь впасть в немилость». Вот какие мысли пришли тогда ей в голову: «При дворе в своем несчастье вы всегда одиноки, а в благоденствии окружены толпой. И опала – это котел испытаний для настоящих и верных друзей». Интересно, что она говорит об испытании не для гонимого, а для тех, кто поддержит его или предаст.

В 1578 г. Маргариту выпустили на волю. Вероятно, она обещала брату-королю, что, если получит важную информацию о Генрихе, непременно ему передаст. Она отправилась в Наварру, ко двору супруга. Несмотря на то что по сравнению с Парижем это было захолустье, Маргарите сумела организовать там веселую придворную жизнь, тем более что в религиозных войнах было временное перемирие.

Хотя у Маргариты не было никаких чувств к мужу, его фаворитки ее раздражали. К тому же Генрих начал настаивать, чтобы она с ними дружила. Ему даже написала оскорбленное письмо Екатерина Медичи. По настоянию матери Маргарита вернулась в Париж. Там у нее начался роман с маркизом де Шанваллоном. Генриху III не нравилось, что сестра перестала быть его «связной». Родственники никак не могли понять, на чьей она все-таки стороне.

В 1585 г. Маргарита почувствовала, что становится не нужна брату: он и сам пошел на политическое сближение с Генрихом Наваррским. Объяснялось это просто: после смерти младшего брата, Франсуа Алансонского, бездетный Генрих III увидел в зяте реального наследника французского престола. Не была Маргарита интересна и мужу, у которого развивался очередной роман – с «прекрасной Коризандой», графиней Дианой де Грамон. Генрих Наваррский начал задумываться о наследнике. Было понятно, что детей у них с Маргаритой не будет. Значит, пришло время затевать развод.

В тот момент Маргарита решила доказать, что она важная фигура в политической жизни. Это был наивный бунт. Она бежала в свои родовые владения в центре Франции, в город Ажан, и объявила, что присоединяется в Католической лиге, которую возглавлял Генрих де Гиз. До этого она ни к кому не присоединялась. Кроме того, Маргарита решила просить помощи у Испании. Несколько месяцев она ожидала, что ей пришлют военные отряды из Испании и она докажет свою самостоятельность, будет политической фигурой, проявит свое недовольство мужем. Но вместо этого взбунтовались горожане, которые не захотели быть на стороне Католической лиги. Они сдали город королевскому войску. По приказу короля Генриха III Маргарита была арестована и заточена в замок Юссон в области Овернь.

Джон Эверетт Милле. Гугенот в день святого Варфоломея, отказывающийся надеть римско-католический знак, который защитит его от опасности. 1852 г.

Все быстро обернулось романтической трагикомедией. Узница соблазнила своего тюремщика – маркиза Канийяка. Правда, французские специалисты подчеркивают, что, вероятно, маркиз получил материальную поддержку от Генриха де Гиза. Заточение превратилось во вполне сносную, почти светскую жизнь, Маргарита могла даже выезжать с визитами. Тем не менее ей не было позволено вернуться в Париж, и она провела в Оверни восемнадцать лет.

Литератору Пьеру Брантому, работавшему над ее жизнеописанием, Маргарита объясняла, что ей не понравилось: «Я еще больше восхваляла бы ваш труд, если бы не была в нем столь прославлена. Не желая, чтобы похвалу эту воспринимали как стремление удовлетворить мое самолюбие, а также думали, что я, подобно Фемистоклу, предпочитаю говорить комплименты только тому, кто более всех меня превозносит» (у греческого полководца действительно была такая слабость). «Главный недостаток всех дам, – продолжает Маргарита, – благосклонно внимать лести, даже незаслуженной. Я не одобряю их за это и не хотела бы следовать по такому пути». Недовольная результатом работы Брантома, Маргарита собиралась сначала «кое-что подправить», но вместо этого погрузилась в написание мемуаров. Текст оказался стилистически ярким и весьма информативным. Специалисты говорят, что Маргарита создала новый литературный жанр – аристократические мемуары.

Джон Эверетт Милле. Милосердие: день святого Варфоломея. 1886 г.

После смерти Генриха III (он был коварно убит) супруг Маргариты отчаянно воевал за французский престол. На эту борьбу ушли годы, потому что французскую аристократию еретик Генрих Бурбон совершенно не устраивал. Но в 1589 г. он все-таки, не в первый раз переменив веру, стал королем – и должен был думать о наследнике. И Генрих IV твердо решил развестись с Маргаритой и жениться на своей очередной возлюбленной, Габриэль д’Эстре, от которой у него уже ожидался ребенок.

Сознавая, видимо, что никому более в политике не интересна, Маргарита заняла своеобразную позицию в отношении развода. Она не стала бурно протестовать, но выдвинула некоторые условия и высказалась за брак Генриха с Марией Медичи. Сама же Маргарита сохранила титул королевы и была возвращена ко двору.

В 1601 г. у Генриха и Марии Медичи родился мальчик – будущий Людовик XIII. А в 1610 г. Генрих IV был убит. Маргарита же продолжала жить в Париже, где построила себе красивый дворец на берегу Сены. Она пригласила туда лучших писателей и ученых эпохи и стала наконец жить так, как ей хотелось. Несмотря на годы и внешние признаки старения, она была окружена поклонниками, подчас юными. Ходили слухи о том, что один из них, восемнадцатилетний, убил другого, девятнадцатилетнего, когда ей было за пятьдесят. Потом она приказала казнить убийцу и сама при этом присутствовала.

Как ни удивительно, Маргарита полюбила как родного Людовика – сына своего бывшего мужа и Марии Медичи. Она завещала ему все свое состояние.

Скончалась Маргарита Валуа от воспаления легких в 1615 г. Она была похоронена в часовне августинского монастыря (в это время во Франции опять была смута), потом прах перенесли в Сен-Дени, в королевскую усыпальницу.

Такой была удивительная жизнь Маргариты Валуа – Жемчужины Франции.

Арман Жан дю Плесси не стремился стать епископом. Этот сан был предназначен его старшему брату, но тот категорически отказался от него. Это угрожало финансовому положению семьи, так как были бы утрачены доходы от владения, полученного при Генрихе III в местечке Плюсси в трехстах километрах от Парижа. Его родители были не особенно богаты. Мать стала умолять: «Арман, семье угрожает утрата этих денег». И он как человек долга не только в отношении государства, но и в отношении своих родных ушел из военного училища и стал епископом. А ведь мечтал стать маршалом, и нет никаких сомнений в том, что он мог бы им стать! Ришелье не раз командовал французскими войсками во время Тридцатилетней войны. И командовал успешно.

Вообще у него были многочисленные таланты. Он оказался прирожденным придворным, мастером политической интриги, готовым как к компромиссам, так и к жестокости, когда это было необходимо. Он был всесторонне одарен, но меньше всего рвался к церковной стезе. Вернее, он даже не помышлял о ней, но долг перед семьей вынудил его принять церковный сан, и свалившемуся на него нежданному выбору он следовал неукоснительно. Но все это вовсе не значит, что ему не могла понравиться Анна Австрийская. Ей было 24 года, и она была первой красавицей в Европе. Почему он должен был оставаться к ней равнодушным? Как раз в это время из Англии с дипломатической миссией посватать сестру короля Людовика XIII приезжает блистательный герцог Бэкингем, и он тоже сражен Анной Австрийской.

Итак, действие начинается. Великий Ришелье родился 9 сентября 1585 года. Его отец – не последняя фигура во Франции, но и не особенно важная – занимал пост главного прево Франции. Это служба порядка. У матери – полученное, жалованное дворянство. В это время дворяне имели разные статусы. Отец – из потомственных, родовитых дворян Пуату. Скажем прямо, местечко не самое престижное. Не так плохо, как Гасконь, но тоже Юго-Запад Франции. Наследственное владение небольшое, от Парижа достаточно далеко, это провинция. Отец возвысился при Генрихе III, последнем Валуа. Но вскоре начинаются распри, религиозные войны, и Генриха убивают при штурме взбунтовавшегося Парижа. Рядом с ним был отец нашего кардинала.

После смерти отца семья остается плохо обеспеченной. Тем не менее, Арман был принят в Наваррский колледж, самый престижный в стране, где учились короли – Генрих III и Генрих IV. Здесь говорили только по-латыни, изучали испанский и итальянский языки. Он во всем этом преуспел. И преуспел настолько, что, решив под давлением родных принять церковный сан, он, двадцатилетний юноша, замахнулся сразу на высокое церковное звание кардинала. Для этого нужно было официальное согласие римского папы. Но Арман был слишком молод, на это звание он мог претендовать лишь после 23-х лет. Однако юноша проявил упорство – отправился через Альпы в Рим и произнес перед папой на латыни такую речь, что тот сказал: «Коль человек так возвышен своими талантами, надо сделать для него исключение». Арман был блестящим юношей, со многими дарованиями, и в Риме заметили и оценили это.

Арман принимает имя Ришелье и становится епископом города Люсона, епископом люсонским. Не сразу и не вдруг складывается его карьера, хотя он рвался ко двору. Очевидно, впервые он обратил на себя внимание во время созыва Генеральных штатов в 1614 году. Какие лозунги он выдвинул? «Франция для французов» – это был верный девиз и по разным причинам затрагивал сердца многих патриотов. Второй призыв Ришелье был абсолютно беспроигрышным во все времена и идеальным для борющихся за власть: «война коррупции». Вот с этими лозунгами он и обратил на себя внимание.

Еще более привлекательной была его личность. У него было все то, что отличает человека выдающегося от ординарного – уверенность в себе, безукоризненный язык, темперамент, эмоциональность. Не могу удержаться, чтобы не прочитать маленький отрывок из сочинения, который он написал, еще не будучи заметным придворным. Текст называется «Наставления и правила, которыми я намерен руководствоваться, когда буду состоять при дворе». Это было время царствования Генриха IV. Что же пишет Ришелье? Это своего рода инструкция, интересная во все времена. Ибо всякая власть стремится к абсолюту. А Ришелье служил монархии, формировал абсолютную власть во Франции и делал это умело. Он пишет: «Надлежит почаще повторять королю, что только обстоятельства вынуждают меня ограничиваться оказанием маловажных услуг и что для верноподданного нет ничего трудного или невозможного на службе у такого доброго государя и такого великого монарха». Заметьте, монарха при этом могут звать как угодно, ты только говори ему, что он велик. «Важнее всего – наблюдать, откуда именно дует ветер. И не мозолить глаза королю, когда он в дурном расположении духа. Особенно важно заручиться расположением таких служащих, которые в чем-либо могут пригодиться. Письма, которые опасно сохранить, следует немедленно сжечь». Вот таких жизненных правил придерживался Ришелье. Он сам их для себя открыл, сам убедился в их безотказном действии и стал применять в жизни.

Анна Австрийская и герцог Бэкингем. Рисунок XIX в.

В фильмах Ришелье упрощают, представляя примитивным злодеем. Это далеко не так. Он идеолог, апологет нескольких основополагающих идей начала Нового времени. «Власть должна быть сильной», – это одна из них. А к народу он относился, как это не покажется странным, абсолютно искренне, а вовсе не цинично, как принято считать. В средневековом обществе искренне верили, что народ – это мул, которого надо нагружать, но до разумного предела. Тут важно не переусердствовать, но, с другой стороны, если мул находится в бездействии, у него решительно портится характер и поведение. В своем знаменитом политическом завещании Ришелье воспроизводит этот взгляд на народ. Думаю, лучше, чем французский средневековый поэт Бертран де Борн, никто не сказал об отношении господствующего класса к простому народу: крестьяне – это навозные жуки. «И мне любо видеть его грязным, забитым – это его доля». Примерно эту идею продолжает Ришелье: возвышен над всеми лишь государь, власть его должна быть реальной, истинной и сильной. Дворянство – очень важная часть общества, создающая культуру, формулирующая законы, хранящая традиции. У дворянства опасная, подчас очень трудная и ответственная роль. А народ создает материальные ценности, тем и служит отечеству. Навозный жук, одним словом! Соблюсти баланс между всеми этими частями сложнейшего организма – вот в чем видел Ришелье свою задачу.

А задача его была очень непростой: кто грешен, того на эшафот. Рубил он головы известным дворянам за заговоры. Но самое поразительное, он запретил дуэли и вознамерился рубить головы дуэлянтам. Поначалу никто не воспринял этот запрет всерьез. В 1619 году погиб старший брат Ришелье, тот самый, который отказался идти в священнослужители, но который очень помог Арману продвинуться при дворе. К нему, как, впрочем, ко всем в своей семье, Ришелье был очень привязан. Брат погиб на дуэли. Кардинал этого не забыл.

Несмотря на недовольство дворян запретом, ведь дуэли – это их привилегия, Ришелье добился первых казней. 22 июня 1627 года были казнены знаменитый дуэлянт граф Бутевиль и его секундант, тоже граф – де Шапель. Это произвело на дворянское общество сильнейшее впечатление. Возникают заговоры, воцаряется атмосфера ненависти и страха. Ришелье отвечал казнями заговорщиков, а заговоры возникали постоянно, и казни не прекращались. Но удивительно: враги в своих документах, мемуарах, письмах, пересказах современников, при всем при этом отдавали ему должное. Они оценили его политическую смелость и твердость.

Королеве Анне Австрийской, прелестной молодой красавице, жене Людовика XIII, которую кардинал, вероятно, любил, он вредил и сильно досаждал. Досаждал, потому что ревновал ее к Бэкингему. Но дело не только в этом. Она, испанка, представительница всесильного дома Габсбургов, попыталась вмешаться в политику Франции в пользу своих соотечественников. Этого Ришелье допустить никак не мог. В этом случае его личные чувства отступали, и ничто не могло остановить его. А ее так дома научили: «Никогда не забывай, – говорили ей родители, – что ты испанка». Для Ришелье же существовал один бог – Франция. Он идеолог абсолютизма, убежденный сторонник величия французского государства, которому беззаветно служил и преуспел в своем служении. В основном именно его усилиями, а потом уже и Мазарини, механизмы абсолютистского правления во Франции достигли почти совершенства и стали образцом.

Отличной «почвой» для заговоров и недовольства были феодальные бароны, принцы крови, многочисленные родственники королей, в том числе незаконнорожденные королевские дети. Напомню, что отец Людовика XIII, Генрих IV, оставил множество узаконенных бастардов, признанных герцогами. Признанные и не признанные, все они были королевской крови, и потому могли оказаться наследниками престола. Их называли «дети Франции». И это была гремучая, взрывная масса в переходную эпоху. Потому что они все хотели жить по-старому, как в Средние века: воевать, сражаться (отсюда и страсть к дуэлям), получать средства существования от мула-народа, не участвуя, естественно, ни в какой производительной деятельности. А Новое время уже вступило в свои права, и Ришелье понимает, что надо поддерживать мануфактуры, покровительствовать отечественному производству. И совсем не знатные люди нужны будущему, нужны стране. Старое дворянство мешает, его и теснит Ришелье.

А при дворе своя жизнь. Бэкингем, прибывший из Лондона, производит на Анну Австрийскую ошеломляющее впечатление. Ларошфуко описывает их бурные, пылкие встречи, о которых Дюма говорит более аристократично и сдержанно, без пикантных подробностей. Вспыхнувший роман мгновенно становится «секретом Полишинеля». Ришелье был прекрасно осведомлен о нем, и сам несколько раз мог видеть их встречи. Однажды не сдержался, ворвался в спальню, пал на колени, молил ее оставить Бэкингема. История была действительно бурная. Правда и то, что у Ришелье в Англии была возлюбленная, графиня Карлейль, прообраз Миледи в романе Дюма. И Ришелье просил ее следить за Бэкингемом, поскольку это – враг, противник, соперник Французского королевства, тут дело не только в Анне Австрийской. Вот она и подметила, что Бэкингем стал носить новые, очень эффектные алмазные подвески. На балу, как пишут мемуаристы, они были, видимо, ею срезаны. Обнаружив пропажу, Бэкингем закрыл все английские гавани для выезда. Как разворачивались действия дальше – известно по книге. Кроме совсем уж незначительных деталей, вся канва главного сюжета, главной коллизии «Трех мушкетеров», построена на документах.

Откуда же взялся Мазарини, сменивший всесильного кардинала? Ришелье уникален: он нашел себе продолжателя, преемника, политического наследника и успел вывести его на историческую сцену, уже будучи очень больным и хорошо понимая, что скоро уйдет из жизни. Он познакомил Мазарини с Анной Австрийской – а ведь она станет регентшей на несколько лет при малолетнем Людовике XIV. По словам современников, он сказал примерно следующее: «Познакомьтесь, Ваше Величество, Вы его полюбите. Он чем-то похож на Бэкингема». Не забыл, не смог промолчать! А затем, как считается, у Анны Австрийской был тайный брак с Мазарини, и они жили достаточно открыто вместе.

Вернемся к противникам Ришелье. Поступая с ними жестоко, он не раз говорил: «У меня нет врагов, мои враги – это враги государства». Двусмысленная, кстати, фраза, особенно если вспомнить нашу историю. Для Ришелье врагами государства были знатные и близкие ко двору люди. Такие, как герцоги Монморанси, Шале, Орлеанский и последний, самый знаменитый фаворит короля, двадцатилетний неотразимый красавец Сен-Мар. Все они будут казнены по наущению великого кардинала.

В чем же дело? Дело вполне понятное: если Франция не расстанется со своими средневековыми традициями, то придворная знать будет вертеть королями, как это не раз бывало в прошлом. Вот почему на первое место он ставил то, что формулировал как государственный интерес. И в этом смысле представители старой знати были не просто его личными соперниками, он их воспринимал как врагов единой сильной власти. Любая власть стремится к абсолюту. Таково свойство этой философской и социальной категории. В любом масштабе – в маленьком и, конечно, в большом, в размере государства.

Король Людовик XIII и Ришелье умерли с разницей в несколько месяцев. Я хорошо помню замечательную, историческую фразу Ришелье перед смертью (она приведена у Дюма, а также в чьих-то мемуарах): «Я иду, чтобы указать Вам дорогу, Ваше Величество». Через полгода и Людовик XIII умирает.

Итак, вернемся к Сен-Мару. Уже в конце жизни Ришелье сам приближает ко двору этого юношу. Но те, кто ненавидел Ришелье всерьез, его соперники в придворной жизни, вовлекли Сен-Мара в очередной заговор против кардинала. Было решено убить Ришелье в тот момент, когда рядом с ним не будет стражи. Расчет был простой – врагов у кардинала при дворе столько, что король не посмеет всех наказать.

Но, по сообщениям источников, происходит нечто поразительное. Взглянув в глаза кардиналу, Сен-Мар оцепенел и не смог отдать команды расправиться с ним. Такое уже случалось. Гипнотическую силу взгляда кардинала испытал на себе другой известный заговорщик – герцог Орлеанский. В обоих случаях убийство, которое казалось делом весьма вероятным, удалось предотвратить.

Каким предстает Ришелье в воспоминаниях и в художественной литературе? Тонкие черты лица, красивые жесты, аристократическая бледность, афористическая речь, политическая мудрость – все это так. Это находит подтверждение и в иконографии, то есть в прижизненных портретах, и в описаниях – в документах, мемуарах, рассказах. Относительно гипнотического взгляда не говорится ничего. Но факт остается фактом: Сен-Мар и герцог Орлеанский казнены, а Ришелье остается жив.

Да, конечно, казни были, но государственный интерес всегда стоял для него выше личного, даже в случае с Бэкингемом. Как известно, английского премьер-министра убивает католический фанатик накануне того дня, когда тот должен был возглавить флот, направляющийся на помощь протестантской Ла-Рошели. Уж больно своевременно убивает! Под угрозой – интересы Франции. А если была крайняя необходимость, погнушался бы Ришелье тайным убийством? Думаю, нет. Потому что Ла-Рошель была для кардинала символом религиозно-дворянской смуты, и эту занозу надо было выдернуть окончательно. Так считал Ришелье.

Он сам был родом из Пуату, он хорошо знал эти места и особенности местных дворян. Он знал их сепаратистские традиции, древние и глубокие. И, думаю, дело в том, что очень давно, в юности, он дал самому себе раз и навсегда индульгенцию, называемую «государственный интерес». Он сам с собой твердо договорился и был убежден, что ради Франции можно все. Бог не осудит. А человек он был глубоко верующий, много молился, однако расправу с врагами грехом не считал. Такая крупная личность не может быть однозначной.

При его идеализации авторы, включая современных, выдвигают интересные сравнения. Чаще всего его сравнивают с Бисмарком. Ришелье создал великую и могучую Францию, Бисмарк «железом и кровью» – методы сходны – объединил Германию, заложил основу для ее могущества. Сравнивают его с Петром I, хотя контекст, конечно, другой, характер и судьбы очень разные. Но сходны результаты их политики и та главная краеугольная идея, которая лежала в основе всех действий и поступков – величие государства превыше всего.

В нашем сознании с подачи подобных личностей понятия государства и общества были сильно спутаны. Государство – и им, и нам, особенно в советское время – казалось чем-то, что важнее человека и самого общества. На его благо нужно было трудиться не покладая рук и даже отдавать жизнь, в случае если оно этого потребует. Эта абсолютистская, в корне ложная идея, ни к чему хорошему никогда не приводила, но адепты ее рождаются до сих пор.

Но как удалось Ришелье стать первым человеком в государстве? Мало ли было епископов вокруг? Будущему Людовику XIII было девять лет, когда его отец, Генрих IV, был злодейски убит фанатиком во время торжественной процессии. Регентом при малолетнем короле стала его мать, Мария Медичи. В стране религиозные войны, одним словом – смута. Такие, как Мария Медичи, нуждались в сильной опоре. Ришелье прилагает усилия, ему помогает старший брат, который уже при дворе. И в результате он завоевал доверие правительницы. Ничего удивительного: если уж он на папу римского произвел такое впечатление, что раньше срока стал епископом, то воздействовать на женщину эмоциональную и, как дружно говорят современники, не самую умную и явно нуждающуюся в умных советах, было намного легче. Да, Ришелье умел нравиться и нравился не только ей. Он становится духовником Анны Австрийской. А дальше – Генеральные штаты 1614 года – важный момент его биографии. Ришелье заметили, к нему стали прислушиваться. Талантлив был человек, это бесспорно! Он учится в военном колледже всего два года – а потом в ряде сражений Тридцатилетней войны сыграл очень заметную роль. Да и взятие Ла-Рошели – это его заслуга, страница его военной биографии. Когда не было возможности победить силой, он умел договариваться. Тридцатилетняя война 1618–1648 годов завершится уже после Ришелье, лавры победителя достанутся Мазарини и Людовику XIV, «Королю-Солнце», но Ришелье заложит основу для будущих успехов, и его роль в этом трудно переоценить.

Посмертная судьба Ришелье была чудовищной. В ходе Французской революции его останки были вытащены из гробницы, брошены на мостовую, и толпы парижан с хохотом пинали их и гоняли ногами его череп, словно футбольный мяч. Откуда такая ненависть?

Франсуа Жирардон. Гробница кардинала Ришелье в капелле Сорбонны, Париж. 1694.

Толпа – это явление страшное, особенно в первые годы Великой французской революции. Бастилию срыли до основания! Спрашивается, для чего уничтожать прекрасный замок? Ответ простой – это был символ, ненавистный символ власти, силы и несправедливости. Вот и уничтожили. Ненависть толпы была обращена не персонально к Арману дю Плюсси, а к кардиналу Ришелье, олицетворявшему абсолютизм. Ришелье прожил такую жизнь, что остался в памяти потомков апологетом абсолютной королевской власти. Он не просто монархист. Он супермонархист. Все говорили о нем: «Всесилен, всесилен». А он в соответствии со своей инструкцией только и делал, что воспевал величие короля. Он никогда не был временщиком. Он был первым министром. А король для него – это идея. С этой идеей восставшие в 1789 году французы насмерть бьются, не зная, что это будет названо Великой французской революцией. Они бьются с абсолютизмом, который сделал атмосферу во Франции к концу XVIII века столь удушающей, что отдать в этот момент должное апологету абсолютизма было невозможно.

Сегодня во Франции к нему относятся с уважением, почти как к Наполеону. И это понятно. Французами очень долго владела идея сильной власти. И я не могу сказать, что она полностью исчезла и сегодня. Де Голля ведь тоже подозревали во властолюбии. Во Франции демократии трудно, и иногда начинает казаться, что с идеей всесилия монарха жить проще, однако же это далеко не так. И история демонстрирует это всякий раз, когда власть начинает превышать свои полномочия.

Все исследователи отмечают, что многое в биографии д’Артаньяна остается не вполне точным. Год его рождения варьируется от 1613 до 1624-го. Значительное расхождение! Существуют его мемуары, но он их не писал. «Мемуары господина д’Артаньяна, капитана роты мушкетеров» – толстая книга, впервые вышедшая в Кёльне в 1700 г. Писатель Александр Дюма нашел в королевской библиотеке Франции издание 1704 г., выпущенное в Амстердаме.

Автор этих «мемуаров» – Гасьен де Куртиль де Сандра. В XVIII в. в Западной Европе была такая мода – сочинять чужие «записки». В псевдомемуарах, появившихся примерно через 30 лет после смерти д’Артаньяна, Куртиль приписал ему множество поступков разных других людей, в том числе совершенно непривлекательных – разбойников, шпионов и так далее. Для остроты он наполнял текст слухами, сплетнями, касавшимися дворцовых скандалов. Порой это звучало как критика королевской власти. Поэтому сочинение Куртиля нельзя было издавать во Франции, где при «Короле-Солнце» Людовике XIV действовала строгая цензура. Книга выходила в Голландии и в Германии. Куртиль был неоднократно арестован и провел в Бастилии несколько лет, из них шесть лет – непрерывно. Через некоторое время после освобождения он вновь попал в заключение. Умер в 1712 г. в возрасте около 70 лет. Сочиненные им «мемуары» не выдерживают никакого сравнения с творением Александра Дюма.

Исторический д’Артаньян – военный, служивший в основном при Анне Австрийской и Мазарини. С кардиналом Ришелье он встретиться не мог. Но труднее всего принять сердцем, что настоящий д’Артаньян был значительно менее ярок, чем его литературный образ.

Будем считать, что д’Артаньян, он же Шарль Кастельмор, родился в 1613 г. (это средняя дата) в центре исторической области Гаскони. Это юго-запад Франции, граница с Испанией. Мальчик рос на берегах Дордони – красивой реки, по которой, начиная со Средневековья, велась очень интенсивная торговля. Прадед Шарля, Арно Бац, был торговцем и никакого «де» при своей фамилии не имел. Впрочем, в этом винном краю торговлей традиционно занималось даже дворянство. Все королевские дворы Европы старались приобрести гасконские вина.

Прадед купил у разорившейся дворянской семьи так называемый замок, точнее – относительно большой дом, очень скромный для этих мест, и присвоил себе дворянский титул.

Сохранилась опись имущества реального д’Артаньяна, и она говорит о не слишком высоком достатке этой семьи. Никаких богатств д’Артаньян потомкам не оставил. Надо сказать, короли умели быть крайне неблагодарными, как большинство сильных мира сего. Дюма в этом достаточно точен. Его д’Артаньян получил в награду перстень с прекрасной руки Анны Австрийской. А ему на самое главное – на вино не хватает!

Отец Шарля – Бертран де Бац Кастельмор – окончательно утвердился как дворянин, потому что женился на знатной женщине, Франсуазе де Монтескье д’Артаньян. Считалось, что ее дед оказал некие услуги королевскому двору, о чем помнил Людовик XIII.

У Шарля было три брата и три сестры. Старший брат, Поль, недолго побыл мушкетером, а потом замкнуто жил в родовом поместье. Жан тоже недолго служил в гвардии, больше сведений о нем нет. Или погиб на дуэли, или был убит в бою. Третий брат, Арно – аббат. Те, кто занимается реальным д’Артаньяном, обращают внимание на то, что в романе Дюма отражены некоторые качества и особенности судеб членов этой семьи.

В списках королевских мушкетеров есть имена Портос, Атос, Арамис. Но Дюма не рассказывал именно об этих людях. Для него было важно ощущение братства.

Около 1633 г. д’Артаньян, которому было, как и в романе, 18–20 лет, появился в Париже. Его имя упомянуто в списке мушкетеров – участников военного смотра. Роту мушкетеров, созданную в 1600 г. для охраны короля, действительно возглавлял гасконец де Тревиль. Под его началом служило много гасконцев. Нет ничего удивительного в том, что он стремился набирать на службу «своих». Мушкетеры носили красные мундиры и ярко-синие плащи.

С 1633 по 1646 г. почти нет реальных сведений о службе д’Артаньяна. Известно только, что он участвовал в осаде Арраса в 1640-м. Это было еще при Людовике XIII и Ришелье.

Когда Людовик XIII умер, его наследнику – Людовику XIV – было 10 лет. Реальная власть сосредоточилась в руках кардинала Мазарини.

При нем, в 1642 г., мушкетерская рота была временно упразднена. Причина понятна: Мазарини был невероятно скуп. Да и казна действительно разорена участием Франции в Тридцатилетней войне и войной гражданской.

В 1646 г. д’Артаньян с трудом добился аудиенции у Мазарини и стал королевским курьером. Это была не самая почетная должность, но она гарантировала близость к королевским особам и тайнам двора.

Будучи кем-то вроде фельдъегеря, д’Артаньян ездил по всей Франции, как пишет один из его биографов, «не вынимая ногу из стремени», а иногда выполнял и дипломатические поручения.

В конце 1640-х гг. во Франции возникла так называемая Фронда (буквально – «праща») – широкое общественное движение, объединенное недовольством властью. Затянувшаяся Тридцатилетняя война, уход хитрого и ловкого Ришелье, растущие налоги – все это вызывало возмущение. В августе 1648 г. Париж восстал. Горожане требовали от вдовствующей королевы Анны Австрийской – регента при 10-летнем короле – упразднения власти Мазарини. Ситуация была очень опасной. И тогда в Лувр прорвался д’Артаньян и вывез в своей карете Мазарини, Анну Австрийскую и юного Людовика. И даже после этого они его не озолотили!

Д’Артаньян и в дальнейшем оставался верен Мазарини. И час триумфального возвращения кардинала в Париж в 1653 г. стал для него звездным.

Не так давно народ хотел повесить Мазарини, а теперь тот, отсидевшись в Кельне, проявил политическую мудрость – и его встретили с восторгом. Горожане уже осознали, что некоторый порядок все-таки лучше, чем непрерывный беспорядок на улицах Парижа.

Мазарини даже после возвращения в столицу продолжал вести переговоры с лидерами Фронды, торговался с ними, позволил убежать их лидерам, в том числе – принцу Конде.

Д’Артаньян поступил в королевскую гвардию, затем вернулся в ряды мушкетеров. Он отличился в 1653 г. при капитуляции Бордо, означавшей конец Фронды. Согласно легенде, он в одежде нищего проник в осажденный город. Там он встретился с лидерами и убедил их капитулировать, объяснив, что так им будет выгоднее.

В 1658 г. д’Артаньян уже заместитель капитана воссозданной роты мушкетеров. Это была очень высокая должность, ведь возглавлял мушкетеров сам король.

В следующем году д’Артаньян женился на богатой вдове Шарлотте де Шанлеси, не очень молодой и не очень красивой. Это несколько напоминает поворот в судьбе Портоса в романе Дюма. В семье реального д’Артаньяна было два сына. Интересно, что они носили одинаковое имя – Людовик, в честь короля. Оба стали офицерами.

Д’Артаньяна никогда не было дома, и он не уделял жене много внимания. У него всегда имелись возлюбленные, что было принято при дворе Людовика XIV. Историки и сейчас делят правление этого короля на периоды «по фавориткам». Через шесть лет брака условная семейная жизнь надоела жене д’Артаньяна и она удалилась в деревню к родственникам. Более супруги не общались.

Новый звездный час д’Артаньяна пришелся, судя по большей части источников, на 1661 г. Это было его участие в аресте суперинтенданта Николя Фуке. Молодой король Людовик XIV приказал мушкетерам арестовать министра финансов, который пытался стать вторым Ришелье или вторым Мазарини. Людовик XIV окончательно невзлюбил Фуке после знаменитого приема в замке Во, во время которого стало ясно, насколько министр богаче короля. Видимо, взбесил Людовика и девиз на гербе Фуке, где была изображена белка на серебряном поле: «Куда я только не допрыгну!».

Для военного приказ произвести арест не вполне привычен – это дело полиции. Мушкетеры всегда претендовали на дворянско-рыцарское поведение. И д’Артаньян решился на неслыханную дерзость: он верноподданнически попросил отдать ему письменный приказ. И Людовик такой приказ подписал.

Арест производился в Нанте, то есть в Бретани, где у Фуке были очень прочные позиции. Там он жил, купив себе остров Бель-Иль неподалеку от побережья. На острове у него была, по сути, собственная армия. К берегу моря вел подземный ход, чтобы можно было отплыть в любое время.

Но Фуке оказался непредусмотрительным политиком. Д’Артаньян не без труда, но задержал его на улицах Нанта и в закрытой карете повез к королю. По пути Фуке осознал, что жизнь его загублена. Он заявил, что дарит свой остров королю, но это не помогло. Над Францией уже взошло абсолютистское солнце.

И хотя известна приписываемая д’Артаньяну фраза: «Предпочитаю быть последним солдатом Франции, а не ее первым тюремщиком», тем не менее около пяти лет, пока шел суд над Фуке, именно д’Артаньян руководил его охраной в неприступной крепости Пиньероль. По слухам, в эти годы рыцарственный д’Артаньян и впавший в отчаяние и религиозность Фуке даже сблизились.

Бывшему министру финансов был вынесен смертный приговор. Король оказал милость и заменил казнь пожизненным заточением. Фуке умер в тюрьме.

С 1665 г. д’Артаньян был, во что совсем уже трудно поверить читателям Дюма, заведующим королевским птичьим двором! «Д’Артаньян-птичник» звучит несколько комично. Но должность хранителя королевских птиц приносила неплохой и стабильный доход. И именно с этого времени он начал называть себя графом.

Надо сказать, что документ о присвоении ему графского титула найден не был. Детям д’Артаньяна пришлось судиться, отстаивая свое право именоваться графами. И старый уже Людовик XIV оказал им такую милость.

В 1667 г. д’Артаньян снова на военной службе. Ему было уже 54 года, когда он отличился при взятии города Лилля на северо-востоке Франции, на границе современной Бельгии. В благодарность король назначил его губернатором Лилля. На этой должности он пробыл около шести лет – до последнего года жизни. Губернатором он оказался довольно милостивым (не ограбил всех полностью), но крестьянские бунты подавлял беспощадно.

Занялся ли стареющий д’Артаньян написанием мемуаров? Вряд ли. Как бы ни настаивал Куртиль на подлинности его записок, литературные труды были совсем не в духе этого офицера. Он всегда рвался к шпаге, к бою, к войне.

В 1673 г., в 60 лет, он вступил в войска маршала Тюренна – одного из великих полководцев Франции, человека, которого Бонапарт считал отцом в полководческих талантах. Франция в тот период вела много войн – то против союза протестантских стран (Швеции, Голландии, части германских княжеств), то против католической Испании за Фландрию. В войсках Тюренна присутствовал лично король Людовик XIV. Мог ли д’Артаньян там не оказаться? Он получил звание полевого маршала. И гибель его оказалась достойна королевского солдата: он был убит при осаде Маастрихта 24 июня 1673 г. Это, кстати, позволило Дюма сделать именно его прекрасным романтическим героем.

Итак, исторический д’Артаньян не только мушкетер, но и курьер, и тюремщик, и птичник – все это несовместимо с его литературным образом. Что же вдохновило автора знаменитого романа? Можно предположить, что Дюма черпал вдохновение не только в биографии офицера д’Артаньяна, но и в истории собственной семьи. Его отец, тоже Александр Дюма, – сын рабыни с острова Гаити и французского дворянина. Генерал революции, затем генерал Бонапарта. Современники о нем пишут восторженно. Геркулес по телосложению и физической силе. Однажды во время атаки его солдаты не могли перелезть через изгородь – и он, хватая их за одежду, просто через нее перебросил. Не напоминает ли он одновременно и литературного д’Артаньяна, и его друга Портоса? Бонапарт был так же неблагодарен в отношении генерала Дюма, как Бурбоны рубежа XVII–XVIII вв. в отношении реального д’Артаньяна. Будущему писателю было всего четыре года, когда его отец умер, но семейные предания, безусловно, воплотились в ткани романа «Три мушкетера». Образ д’Артаньяна отразил прекрасные мечты Александра Дюма о том, чтобы люди были благородны, верны чести, долгу и дружбе.

Мазарини родился 14 июля 1602 г. Через 187 лет именно в этот день французы будут штурмовать Бастилию. Он появился на свет в местечке Пешине в итальянской провинция Абруцци. Дом принадлежал семье его матери Гортензии, урожденной Буффалини. Это была хорошая, но небогатая фамилия.

Отец Джулио – Пьетро Мазарини (по-итальянски Маццарино), бедный дворянин из Палермо. Палермо находится в Сицилии, которая по представлениям XVII века была глухой провинцией. Пьетро приехал в Рим, где у него была поддержка: там уже некоторое время жил его брат Джулио, который помог ему устроиться мажордомом к влиятельным аристократам Колонна. Пьетро должен был управлять поместьями и собирать налоги. Поскольку кристально чистых управляющих не бывает, сын мажордома, видимо, многому обучился еще в детстве. По крайней мере, он стал высоко ценить деньги.

Мать Мазарини отличалась легкостью и веселостью нрава. Поговаривали, что она родила своего первенца Джулио от господина Филиппо Колонна. Тот был женат, и беременную Гортензию отправили прочь из Рима, в дом ее родителей, под предлогом того, что в Риме ей было бы слишком жарко. Потом у Джулио появились братья и сестры – всего в семье было пять детей, причем сестры вышли замуж за аристократов, а старший брат обеспечил их приданым.

Детство Джулио прошло в Риме. Он получил хорошее образование в Римском колледже, где обучался вместе с Джироламо Колонна – одним из сыновей патрона своего отца. Вообще Филиппо Колонна очень заботился о сыне мажордома, что, конечно, наводит на некоторые размышления.

В юности Мазарини был хорош собой, приветлив, весел и вовсе лишен религиозного фанатизма. Вряд ли он мечтал о церковной карьере. Будучи другом Джироламо Колонна, Джулио участвовал во всех увеселениях, которые бывали в господском доме. Он охотно играл в карты и, по легенде, однажды проиграл свои шелковые штаны.

Поскольку поведение молодежи стало вызывать беспокойство, сеньор Филиппо Колонна принял решение отправить обоих – Джироламо и Джулио – изучать право в строгой католической Испании. Причем им предстояло поехать не в столицу, где шла веселая студенческая жизнь, а в провинциальный университет Алькала-де-Энарес.

Юноши вернулись оттуда в 1622 г. В это время в Риме шли торжества по поводу канонизации основателя Ордена иезуитов Игнацио Лойолы. Готовилось театральное представление в Римском колледже. Один из актеров внезапно заболел, и Джулио попросили выступить, причем в роли самого Игнацио Лойолы. Двадцатилетний Мазарини произнес со сцены трогательнейшую речь. Ведь у Лойолы, несмотря на неоднозначность его деяний, нельзя отнять искренности веры. Джулио передал эту пламенную веру так убедительно, что публика рыдала, как в античном театре.

Однако отцы церкви не были в восторге от выступления Мазарини. Дело в том, что он в своей речи мягко намекнул на грехи Лойолы, славившегося религиозным фанатизмом. Казалось, молодой человек лишил себя шанса сделать церковную карьеру. А ведь это был прекрасный путь для небогатого дворянина! Надо сказать, что Мазарини не был особенно расстроен. Но он сделал для себя важные выводы: в дальнейшем он никогда больше не высказывался неосторожно.

В 1624 г. Мазарини начал службу солдатом папской армии. Сегодня эти войска – просто символ, но когда-то они были весьма сильны. Все понимали, что та сторона, на которой выступает папская армия, пользуется поддержкой католической церкви.

Мазарини довольно быстро стал капитаном. Предполагается, что он однажды случайно встретился со знаменитым пармским астрологом. Несмотря на то что уже наступало Новое время, от Средневековья осталась традиция веры в магию, во все сверхъестественное, в том числе – в астрологию. Даже серьезные аналитики этой переломной эпохи верили в гороскопы и прочие предсказания. Так вот астролог будто бы предсказал Джулио карьеру во Франции и мантию кардинала в сорок лет. Это было совершенно неправдоподобно: Мазарини даже не был священником.

Филипп де Шампань. Тройной портрет кардинала Ришелье (деталь). 1642 г.

Примерно через три года он перешел на дипломатическую службу, получив должность секретаря римского посольства (папского нунция) в Милане. Здесь и проявились его незаурядные способности.

Милан находился тогда под властью Испании. Габсбурги старались заполучить как можно больше итальянских земель. В 1630 г. Мазарини пришлось участвовать в переговорах между Испанией и Францией о том, кому достанется город Мантуя, где не оказалось прямого наследника. Это был конфликт в рамках Тридцатилетней войны.

Испания и Франция за мантуанское наследство готовы были перейти к военным действиям. Французский маршал де Ла Форс готовился штурмовать город Казале, который оборонял испанский гарнизон во главе с генералом Туаром. Между сторонами началась перестрелка. И вдруг все увидели всадника, скакавшего между рядами противников. Он размахивал неким свитком и кричал: «Мир! Мир! Мир!» Это был нунций папы Урбана VIII, 28-летний Джулио Мазарини.

Герард Терборх. Заключение мира в Мюнстере. 1648 г.

Картинка с изображением этого молодого всадника облетела всю Европу. Мазарини пережил нечто подобное тому, что произошло с Бонапартом при взятии Тулона: повсюду заговорили о молодом герое. Позже его не раз обвиняли в трусости – потому что он предпочитал не войну, а переговоры. Но в этот раз он всем продемонстрировал, что он вовсе не трус.

В том же 1630 г. состоялась важнейшая для Мазарини встреча. Он был представлен в Лионе французскому королю Людовику XIII и первому министру Франции кардиналу Ришелье. В ходе этой встречи Ришелье проговорил с молодым нунцием два часа. Это было поразительно. Через двенадцать лет, в декабре 1642 г., за два дня до смерти, Ришелье назовет Мазарини своим преемником. Он скажет Людовику XIII: «Ваше Величество, у Вашего Величества есть кардинал Мазарини. Я верю в его способности на службе королю».

За мантуанское дело папа Урбан VIII щедро наградил Мазарини: ему были даны земельные владения, которые приносили хороший доход, такой, какого никогда не было у его семьи. С этого момента Мазарини постоянно стремился накопить как можно больше, но не только для себя. Он поддерживал свою семью.

Еще восемь лет продолжалась его служба в Ватикане, и все заметнее делались его профранцузские настроения. Может быть, это было связано с надеждой на стремительную карьеру во Франции. В 1638 г. Мазарини принял французское подданство и перешел на службу при дворе Людовика XIII. В 1641 г. Ришелье добился для него кардинальской шапки – несмотря на то, что Мазарини никогда не вел церковную службу. Правда, в 1632 г. он тихо принял духовный сан, побыл каноником и прелатом, но прихода он не имел. Влияние Ришелье было столь велико, что это не помешало Мазарини сделаться кардиналом, то есть занять положение, выше которого только папа римский.

Сразу же после смерти Ришелье в 1642 г. Мазарини был назначен главой Королевского совета. Меньше чем через год умер Людовик XIII. Регентом стала его супруга Анна Австрийская. Согласно воле короля, она должна была править вместе с советом, состоявшим из нескольких человек, но презрела это указание. Ее сыну Людовику исполнилось тогда всего пять лет: он был поздним ребенком.

Когда Джулио Мазарини стал первым министром, произошло его сближение с Анной Австрийской – первой красавицей Европы. Есть версия, что позже они вступили в тайный брак.

Время было тревожное. Еще продолжалась Тридцатилетняя война, ставшая страшным бедствием для многих европейских стран. В ней участвовали Испания, Германия, папство, Франция, Швеция, Голландия, Дания, Речь Посполитая, Россия. На периферии событий оставалась Англия. В результате мучительной Тридцатилетней войны совершился окончательный переход от Средневековья к Новому времени, изменилась расстановка сил на международной арене.

Неизвестный автор (после Клода Лефевре). Портрет Людовика XIV. Около 1670 г.

В отсутствие реального короля именно Мазарини оказался в такой момент у руля международной политики Франции. Это была колоссальная ответственность. И ему многое удалось благодаря его дипломатическому дару. Он постоянно вел переговоры, искал новых союзников, и в итоге условия Вестфальского мира 1648 г. оказались выгодными для Франции. Она получила спорные земли в Эльзасе и юридическое подтверждение прав на города Мец, Туль и Верден.

Но несмотря на такой триумф, во Франции возникла Фронда – движение протеста разных социальных слоев, причем в качестве лидеров выступали аристократы. Это была реакция как на тяготы войны, так и на крепнущий абсолютизм. Едва выйдя из Тридцатилетней войны, Франция оказалась ввергнута в 1648–1653 гг. в войну гражданскую.

Как только исчезла железная рука Ришелье, французский парламент потребовал реформ. Не получив на них согласия, дворянская оппозиция во главе с влиятельным принцем Конде двинула войска на Париж. А 26 августа 1648 г. там вспыхнуло восстание горожан, вошедшее в историю под названием День баррикад. Дело было настолько плохо, что вскоре двор покинул Париж: уехали сначала в Сен-Жермен, затем дальше – на юг Франции.

В этот период именно Джулио Мазарини стал фокусом протестных настроений: все понимали, что правит он, а не малолетний Людовик. Для Франции это было третье итальянское правление. Сначала в течение многих лет своими сыновьями-монархами управляла флорентийка Екатерина Медичи. Это закончилось с приходом к власти Бурбонов в 1589 г. Но и вторая (после Маргариты де Валуа) супруга Генриха IV была из семейства Медичи. После того как ее муж был убит в 1610 г., она стала регентом при малолетнем Людовике XIII, а когда он повзрослел, долго не отдавала ему власть. Ни Екатерину, ни Марию Медичи во Франции не любили. Так что Фронда не только требовала реформ и снижения налогов, но и культивировала антиитальянские настроения.

Петер Пауль Рубенс. Анна Австрийская. Около 1622 г.

В 1651 г. Мазарини пришлось под давлением общественного недовольства покинуть Францию и укрыться в Кельне. Но судя по его письмам к Анне Австрийской, он и оттуда твердо управлял Францией.

По Франции ходили многочисленные мазаринады – злые, порой неприличные эпиграммы на первого министра. В одной из них говорилось: «Злой гений нашей Франции, завладевший ее судьбой, с утра до вечера жадной рукой вы отбираете у нее хлеб». В другой: «Знаете ли вы, какая разница существует между Его Преосвященством и покойным господином кардиналом? (Речь идет о Ришелье.) Один вел в поводу свое животное, а другой сидит на нем верхом». Этим животным, на которое уселся Мазарини, был французский народ.

Робер Нантёйль. Кардинал Джулио Мазарини, сидящий в галерее своего дворца. 1659 г.

Но даже в этой атмосфере у Мазарини хватило выдержки и ловкости, чтобы после нескольких месяцев изгнания возвратиться во Францию и пышно отметить совершеннолетие короля Людовика XIV. В декабре того же 1651 г. он вновь был изгнан, а затем по призыву Анны Австрийской пришел с армией наемников. И только в октябре 1652 года уже совершеннолетний, но не управляющий страной Людовик XIV окончательно вернул Мазарини из изгнания.

Большой талант политика и дипломата позволил Мазарини победить Фронду. Особенно действенным был его любимый метод – стравить оппозиционеров друг с другом. Перессорившись между собой, они начали переходить на сторону власти. А Мазарини щедро раздавал обещания, которые, кстати, старался выполнять. И если Ришелье в свое время предпочитал врагов казнить, то Мазарини чаще заточал в Бастилию. Он никогда не был кровожаден. Его отличала необыкновенная ловкость, не зря Ришелье говорил о нем: «Джулио, если бы нужно было обмануть дьявола, я прибегнул бы к вашим талантам».

К 1653 г. страна в целом умиротворилась. Все главные оппозиционеры, кроме принца Конде, перешли на сторону Мазарини, сохранив значительную часть своих привилегий и имущества. Тогда начался расцвет Франции, продолжившийся в блистательный век Людовика XIV.

Мазарини провел немало полезных реформ. Он урезал штат двора и содержание высшей аристократии. Было принято решение более равномерно распределять налоги. Были введены многочисленные льготы для купечества. Общество сочло этот порядок справедливым, и по стране перестали ходить оскорбительные мазаринады.

Мазарини вел откровенную и очень актуальную для своей эпохи политику протекционизма – ограничивал ввоз иностранных товаров. В результате многое из того, что импортировалось из Англии и Нидерландов, стали производить во Франции. Разбогатевшие французские финансисты становились опорой трона.

Жан Варен. Медаль с портретом Джулио Мазарини. Серебро. 1660 г.

Наконец, Мазарини был недурным наставником для Людовика XIV, который, будучи отодвинут от власти, не испытывал к первому министру никакой враждебности. Заметив, что юноша любит искусство, особенно театр, Мазарини предоставил ему все возможности предаваться этим занятиям. Людовик пожелал учиться игре на гитаре, которая считалась простонародным инструментом, – и для него была доставлена из Испании лучшая гитара и приглашен для занятий лучший гитарист. Ко двору была приглашена итальянская опера, устраивались придворные спектакли. И Людовик выступал в придворном балете, прославившись красотой своих ног.

Мазарини собрал огромную коллекцию книг – более 30 тысяч томов. Она существует и сейчас. Он основал Колледж четырех наций – учебное заведение для избранных, где обучались 60 дворянских сыновей, причем из тех областей, которые были недавно присоединены к Франции. Это давало шанс воспитать новую элиту, не настроенную против французской власти.

Робер Нантёйль. Портрет Людовика II Бурбона, принца Конде (1621–1686)

Не забывал Мазарини и себя лично. В его коллекции картин были полотна Джорджоне, Рафаэля, Леонардо да Винчи, Тициана. Он сумел приобрести картины из коллекции казненного английского короля Карла I Стюарта; среди них были работы Эль Греко, Ван Дейка и, возможно, Брейгеля.

Земли Мазарини приобретал у разорившихся дворян целыми герцогствами или графствами. Владениями распоряжался разумно, собирая с них максимальные подати. После него остались запасы драгоценных металлов, прежде всего серебра, измеряемые тоннами. Говорили, что с годами первый министр стал почти болезненно, по-гобсековски жаден.

Луи Лерамбер. Бюст Мазарини. XVII в.

Он умер в ночь с 8 на 9 марта 1661 г. Его последние слова были: «Вся моя надежда на Иисуса Христа». Анна Австрийская прожила еще пять лет, но была сразу же отодвинута от власти сыном, Людовиком XIV. А Мазарини, как и Ришелье, остался в истории великим каменщиком, строившим здание французского абсолютизма.

В семье Фуке было шестнадцать детей. Из них выжили двенадцать – шесть девочек и шесть мальчиков. Отец умел зарабатывать деньги: он был судовладельцем и торговал с заморскими колониями. Кроме того, он достиг довольно высокого положения, став интендантом парламента Бретани. Надо сказать, это самая ненавидимая в народе должность перед Французской революцией. Ведь интендант, отвечавший за сбор налогов, получал от короля колоссальные полномочия. До революции 1789 г. интендант совмещал функции финансовые и судебно-полицейские и осуществлял надзор за всеми должностными лицами провинции. Мы не знаем, всегда ли честно пользовался старший Фуке своим исключительным положением. Но вполне может быть, что его сын Николя с детства видел примеры того, на что можно пойти ради больших денег.

Сам Николя с молодых лет тянул лямку чиновничьей службы. Сначала он был советником парламента Меца (это Лотарингия – другая часть Франции). Потом стал простым армейским интендантом во французских частях в Каталонии и Фландрии. Это тяжелый труд, но уже приносящий определенные материальные выгоды.

Робер Нантейль. Николя Фуке. 1661 г.

Служил Фуке старательно и был замечен уже старым, но все еще всевластным кардиналом Ришелье – главным министром короля с 1624 по 1642 г. При нем Николя стал интендантом провинции Дофине. Это очень важная область: не зря французский наследник престола называется дофином, то есть владеющим Дофине.

По-настоящему же Фуке выдвинулся, когда ему было тридцать три года. В 1648 г. он стал интендантом Парижа. Первым министром Франции в это время был кардинал Джулио Мазарини – итальянец, которого недолюбливал французский народ, зато очень любила Анна Австрийская.

Взлет карьеры Фуке пришелся на время Фронды – антиправительственных бунтов, последовавших за разорившей страну Тридцатилетней войной. Обнищание было таково, что королевское семейство, нуждаясь в деньгах, отдало в переплавку замечательный золотой сервиз. Кстати, Фуке свой золотой сервиз сохранил и даже не скрывал этого, навлекая на себя высочайший гнев.

Фронда отразила также реакцию высших слоев французского общества на окрепший абсолютизм. Королевская власть укреплялась начиная с мрачного и свирепого Людовика XI. Впереди был зенит абсолютизма при Людовике XIV. А пока аристократия пыталась после смерти несгибаемого Ришелье взять реванш и вернуть себе все права и привилегии. Ведь некогда королевская власть была значительно слабее и не могла не считаться с мнением принцев и герцогов! Они не желали, чтобы с ними обращались так же, как с другими подданными. Вероятно, на ситуацию во Франции косвенно влияли и события Английской революции: там историю вершили не только низшие, но и высшие слои общества, там тоже было недовольство неограниченной властью короля.

В январе-феврале 1649 г. в Париже произошло восстание, в котором участвовали и бедняки, и члены городского парламента. Было страшно, и кардинал Мазарини не без труда вывез из бунтующего Парижа малолетнего Людовика XIV, а потом с наемниками штурмовал город. Фактически в стране шла гражданская война.

Центром Фронды был город Бордо на юго-западе Франции. На протяжении трехсот лет он находился под влиянием английского королевского дома. Там располагались последние британские владения на континенте (так называемая английская Гасконь) и всегда царили сепаратистские настроения. Местной знати выгоднее было числиться во владениях английского короля, который был далеко, а не французского, находившегося относительно близко. В Бордо Фронда доходила даже до идеи республики, что особенно пугало королевскую власть.

Когда Мазарини вернул Париж, начался завершающий этап Фронды, с 1651 по 1653 г. Это так называемая Фронда принцев. Некоторое время было непонятно, кто победит в этой борьбе. Фуке на должности интенданта Парижа решительно поддержал Мазарини и спас его имущество, когда тому пришлось отправиться в изгнание. С согласия кардинала Анна Австрийская временно назначила Фуке первым министром.

В 1650 г. он официально купил себе должность прокурора при парижском парламенте. Это было очень умное решение: Фронда привела к укреплению позиций парламента; прокурорская служба там была гарантией личной безопасности. Никто не мог принять решение об аресте Фуке или об обыске у него дома – без санкции самого Фуке.

Фамильный герб Фуке выглядел так: серебряное поле, а на нем красная белка (слово «фуке» на бретонском языке означает «белка») с девизом: «Куда я только не взберусь». Иногда переводят и по-другому: «Мне доступно все». Именно так чувствовал себя Николя Фуке в начале 1650-х гг. У него начала кружиться голова от ощущения собственной несокрушимости. Его личность была неприкосновенна, имущество увеличивалось, причем, обогащаясь, он обогащал и королевское семейство.

В 1653 г. Мазарини назначил двух суперинтендантов финансов – Фуке и Сервьена. Через шесть лет Сервьен умер. Фуке стал единственным «сверхминистром» финансов. Кроме того, он вел успешную дипломатическую деятельность, к которой приступил еще при Ришелье. Он участвовал в переговорах с Англией, Португалией, Польшей, Швецией, Голландией.

Уверенный в своей неуязвимости, Фуке допускал почти открытые злоупотребления. Он отдавал на откуп сбор налогов, и чиновники знали, что должны будут с ним «поделиться». Он требовал денег не только себе лично – часть шла его родственникам и любовницам.

Мазарини к концу жизни уже явно не жаловал Фуке, но тот стоял на страже его личных богатств, а для первого министра это было важно. После его смерти остались огромные деньги – миллионы ливров, а также изделия из драгоценных металлов, живописные полотна и скульптуры. Получилось так, что значительная часть национального богатства Франции перекочевала к Мазарини, а Фуке в этом активно участвовал.

У Фуке, конечно же, было много врагов. Среди них – даже родной брат Базиль, недовольный своими доходами – всего 150 тысяч ливров в год. В озлоблении он донес Мазарини на Николя, обвинив брата в присвоении 30 миллионов ливров и назвав имена женщин, на которых были потрачены эти деньги.

Жиль Русселе. Николя Фуке, окруженный аллегорическими фигурами. Дата неизвестна

Главным из врагов Фуке стал интендант финансов Жан-Батист Кольбер – способный чиновник, хороший финансист, тихий, незаметный человек, который собирал документы, изобличавшие злоупотребления Фуке. Кольбер не раз докладывал об этом и Мазарини, и Анне Австрийской. Но сильные мира сего ценили свой личный капитал, а он был под защитой Фуке. Им казалось, что они пекутся о благе Франции, ведь в их глазах Франция – это они сами. К тому же Фуке пользовался авторитетом у банкиров Европы, его ловкость была оценена во многих странах.

В 1661 г. скончался Мазарини. Наутро после его смерти двор не узнал молодого короля Людовика XIV. Прежде казалось, что его интересует только театр, но тут стало ясно, что в юноше давно накопилось страстное желание править лично. Он не хотел бороться с Мазарини, но уже через несколько лет после его смерти почувствовал себя величайшим королем. Драматург Жан Расин обращался к нему с такими словами: «И я предвижу, что по мере того, как будут созревать мои способности, вы, Ваше Величество, увенчаете себя новыми лаврами. Быть может, став во главе армии, вы позволите нам завершить сравнение между вами и Александром (Македонским) и присоедините славу завоевателя к уже приобретенной вами славе мудрейшего монарха в мире».

Такому Людовику не был нужен всевластный министр. Мазарини вообще советовал королю больше не назначать первого министра. Лучше, чтобы многочисленные чиновники враждовали между собой, такая ситуация только укрепляет позиции короля.

Фуке всего этого не понял. Может быть, ему казалось, что Людовику вскоре наскучит власть и он вернется в театр и светскую жизнь, а сам он, Николя Фуке, станет новым Ришелье или новым Мазарини.

Сначала Людовик несколько раз похвалил Фуке за дипломатические достижения. Тот был очень падок на похвалу, особенно королевскую. Послушав совета монарха, он ушел из парламента, с прокурорской должности, продав ее за миллион 400 тысяч ливров, причем миллион подарил королю. Фуке не сомневался, что покупает его доверие. Его состояние можно условно назвать «слепотой гибнущего высокого чиновника».

Герб Фуке с девизом: «Куда я только не взберусь»

У Фуке были опытные противники, которые знали, что советовать королю. Особенно опасен оказался Кольбер. А Фуке в своей политической слепоте совершал ошибку за ошибкой. Например, он попытался подкупить Луизу де Лавальер, первую официальную фаворитку юного Людовика XIV. Министру и в голову не могло прийти, что она действительно любит короля. А ведь она любила! Причем всю жизнь. И в разлуке с ним угасла потом в монастыре. Так можно ли было предлагать ей 200 тысяч ливров за то, чтобы всегда быть в курсе настроения короля и знать, как ему вовремя польстить!

Фуке добывал информацию, подкупая королевское окружение. Но Луиза рассказала о сделанном ей предложении Людовику XIV. И видимо, в этот момент настороженное отношение короля к министру сменилось ненавистью.

А Фуке был ослеплен титулами, которые получил еще при Мазарини: он был теперь и герцогом, и маркизом. Он выстроил себе недалеко от Парижа богатейшее поместье Во-ле-Виконт. Чтобы возвести его, снесли несколько деревень. Это была резиденция королевского масштаба.

Именно там Фуке невольно подписал себе приговор. 17 августа 1661 г. он устроил пышнейший праздник в честь короля. Это была очередная попытка отвлечь Людовика от управления государством, занять при нем то положение, которое было при дворе сначала у Ришелье, потом у Мазарини.

В садах, где работали 100 фонтанов, среди великолепных статуй были накрыты 80 столов и 30 буфетов. Потребовалось 6000 тарелок и 400 блюд из серебра. Был торжественно выставлен золотой сервиз – такой же, как тот, который королевская фамилия вынужденно переплавила в тяжелые времена. За столами собралось 3000 человек. Подавали истинно королевские блюда. В зеленом театре представили пьесу Мольера «Докучные». Проводилась беспроигрышная лотерея с дорогими призами. Можно было выиграть украшенные драгоценными камнями оружие, шкатулки и табакерки. В конце праздника состоялся роскошный фейерверк, полыхало все небо. Фуке не жалел украденных из казны денег.

Размах празднества в Во-ле-Виконт должен был произвести на короля впечатление… и произвел, но это впечатление было ужасным. Еще находясь там, Людовик XIV сказал матери, что готов арестовать Фуке здесь и сейчас, тем более что честнейший Кольбер уже сообщал о злоупотреблениях. Но умная Анна Австрийская возразила: недостойно великого короля нарушать законы гостеприимства. Праздник завершился благополучно, но королевское решение было принято.

Арест Фуке поручили провести Шарлю де Батцде Кастельмору – офицеру, который выведен в романе Дюма «Три мушкетера» под именем д’Артаньяна. Именно после осуществления этой операции он стал капитаном мушкетеров. Ему зачлось успешное исполнение поручения, которое нисколько не порадовало бы романтичного литературного д’Артаньяна.

Чтобы арестовать, Фуке заманили в город Нант, на сессию штатов Бретани. Поскольку этот регион всегда был склонен к сепаратизму, король объявил, что из уважения к дворянству Бретани прибудет лично. Фуке, который по-прежнему ни о чем не догадывался, убедил местное дворянство в честь этого великого события подарить королю три миллиона ливров. А план ареста был уже готов.

Людовик рассказал, как все произошло, в письме к матери. Он беседовал с Фуке в кабинете, окно которого выходило во двор. Увидев, что мушкетеры готовы произвести арест, король отпустил министра. У того был шанс бежать. Незадолго до этих событий он приобрел остров Бель-Иль у берегов Бретани и начал возводить там крепость. А из здания, где все происходило, подземный ход вел к берегу Луары, где всегда стояло готовое отплыть судно. Но Фуке так ничего и не понял и дал себя арестовать.

Сидя в карете, он написал коменданту Бель-Иля что передает остров королю. Он наверняка надеялся этим заслужить прощение, но Людовик XIV нисколько не умилился и приказал провести над Фуке суд. Он мог этого и не делать: уже были в ходу были lettres de cachet – бумаги, в которые король просто вписывал имя виноватого. Но в этом случае он хотел публичности, чтобы все поняли: при нем никогда больше не будет других властных людей. Недаром самый известный афоризм Людовика XIV: «Государство – это я».

Шарль Лебрен. Людовик XIV. 1661–1662 гг.

После ареста Фуке его жена Мари-Мадлен, оставив детей у бабушки в Париже, бежала в Лимож и пыталась бороться за мужа, но ничего не добилась. Все братья Николя, включая предателя Базиля, были сняты с должностей и отправлены в ссылку.

Подготовка к суду заняла два с половиной года. Фуке все это время перевозили из тюрьмы в тюрьму. Около полугода длился судебный процесс. Обвинителем выступал еще один будущий персонаж Дюма – канцлер Сегье, не отличавшийся безупречной честностью. У Фуке, несомненно, были реальные грехи, но к ним добавилось немало фальсификаций.

Бывший министр умел защищаться. Он ссылался на архивные документы, доказывавшие, что он многое делал по поручению Мазарини. Суд над покойным Мазарини, состоявшим, видимо, в тайном браке с королевой-матерью Анной Австрийской, Людовику не был нужен, поэтому документы изымались и уничтожались. Суд не был праведным.

Конечно, Фуке славился злоупотреблениями, но он был блестящей личностью, склонной к аристократизму. Именно он заложил основы блестящего царствования Людовика XIV. При нем ко двору были приближены литераторы Мольер, Лафонтени Пелиссон, художник Лебрен, архитектор Ленотр и даже повар Ватель. С Фуке начался поистине великолепный Версаль.

Людовик XIV хотел для бывшего министра смертной казни – в назидание верхушке общества. 21 декабря 1664 г. был вынесен приговор, но не такой, на который рассчитывал король. За смертную казнь было подано девять голосов, за ссылку – тринадцать. Молодого монарха это окончательно взбесило. Когда он получил приговор для рассмотрения вопроса о помиловании, ссылка была заменена пожизненным заточением.

Следующие пятнадцать лет знаменитый узник провел в крепости Пиньероль на границе Франции и Италии. Власть настолько боялась даже низвергнутого Фуке, что городок Пиньероль стал закрытым. Меньше чем за год до смерти, в 1679-м, тяжело больному Фуке разрешили свидание с женой и детьми. Ходили слухи о том, что король из милосердия отпустит его на воды для поправки здоровья, но через несколько месяцев Фуке умер.

Эта печальная история ярко свидетельствовала об окончательном утверждении безоглядного французского абсолютизма – власти, ответом на которую стала потрясшая весь мир революция 1789 г.

Отцом Людовика был французский король Людовик XIII, а матерью – Анна Австрийская, хорошо известная читателям романов Дюма. Предпосылки созданной Людовиком XIV системы абсолютизма можно найти и в самом его происхождении, ведь по материнской линии Людовик принадлежал к династии Габсбургов. Среди его предков были известный своей жестокостью Филипп II Испанский и император Карл V, тот, который говорил, что в его владениях никогда не заходит солнце.

Людовик был сравнительно поздним ребенком и долгожданным наследником: Анна родила его в 36 лет. Отсюда и данное ему при рождении прозвище Богоданный.

О детстве короля известно немного. Герцог Сен-Симон писал, что мальчик, прекрасно сложенный и привлекательный внешне, был очень наблюдательным, любил подсматривать, подслушивать, запоминать. У Людовика были несомненные природные данные для будущей придворной жизни.

Учиться он не любил. Ему нравились музыка, танцы, приобрел он и несколько поверхностное знание языков. Позже король заметил в мемуарах: «Я с честью вышел из своей необразованности».

С пятилетнего возраста, после смерти отца, Людовик был королем Франции. По завещанию Людовика XIII, в случае его безвременной кончины должен быть создан регентский совет. Однако вдова, Анна Австрийская, попрала это завещание, никакого совета не создала и взяла власть в свои руки. Руки же эти направлял ее фаворит кардинал Мазарини. Мальчик стал королем без власти.

В 12 лет в Людовике проснулась тяга к искусству – и сразу же проявился его характер. В ту эпоху в высшем обществе все играли на лютне. Владение этим инструментом считалось признаком аристократизма. Людовик обучился игре на лютне, но заявил: «А я хочу играть на гитаре». Гитара в то время считалась простонародным инструментом. Однако кардинал Мазарини немедленно выписал ему из Италии виртуоза-гитариста по имени Корбетта. «Пусть играет и развлекается, только бы не стремился к власти», – думал про себя кардинал.

Обстановка во Франции в тот период была довольно сложной. Тридцатилетняя война 1618–1648 годов тяжелым бременем легла на плечи французов. Велика была и нелюбовь к Мазарини. В отличие от своего предшественника Ришелье первый министр Франции был итальянцем, и французы не желали его принимать. Любимец Анны Австрийской всегда оставался для страны иноземцем.

В конце 1640-х годов во Франции возникла Фронда – широкое общественное движение, в котором слились разные силы, от возглавивших Фронду недовольных аристократов до городских плебеев и крестьян. Верхушка Фронды хотела установления аристократического правления, чего-то вроде позднефеодальной олигархии. В стране фактически началась гражданская война.

В 1648 году, когда Людовику было 10 лет, произошло восстание в Париже. В нем участвовала значительная часть населения города. На улицах появились баррикады. Мазарини был вынужден спешно и тайно вывезти из столицы юного короля и Анну Австрийскую.

А через три года Мазарини даже временно оказался в отставке. Фронда добилась его изгнания, правда ловкий итальянец сумел вскоре вернуться. Вернулся Мазарини с наемниками, которые, наконец, подавили Фронду.

Отношения Людовика XIV с Мазарини можно расценивать по-разному. Любить кардинала юный король, конечно, не мог. Но в то же время испытывал на себе его сильное влияние. По некоторым данным, в беседах с Людовиком Мазарини пытался обучить его искусству управления. Наряду с прочим он советовал Людовику никогда не выдвигать никого из придворных на первые позиции. Юноша слушал очень внимательно. Он вообще умел быть обаятельным и любезным. Но про себя Людовик, вероятно, повторял: «А король все-таки я!» И как сжатая пружина, долгие годы своего безвластия он готовился к тому, чтобы превратиться в абсолютного властителя.

Мазарини подталкивал юного короля к художественной, театральной жизни. В 1654 году Людовик исполнил, меняя костюмы, шесть ролей в итальянской опере на мифологический сюжет «Свадьба Пелея и Фетиды». Он танцевал в зале на три тысячи человек десять вечеров подряд. Интересно, что одной из аллегорических ролей, которую еще годом ранее исполнял Людовик, была фигура восходящего солнца. Выступал он и в роли Аполлона.

Филипп де Шампань. Детский портрет Людовика XIV. XVII в.

Король говорил о себе: «У меня самые красивые ноги в королевстве». Кстати, он был невелик ростом и носил высокие каблуки, чтобы казаться выше. Его самовлюбленность подогревалась демонстративным восхищением придворных льстецов. Ему внушали, что, хотя он король без власти, он прекрасен, он солнечный диск, Аполлон, божество! Это сказалось на всей его дальнейшей жизни.

В 1660 году, когда Людовику было 22 года и он все еще реально не правил, его женили на юной испанской инфанте Марии-Терезии.

Она стала тихой, похожей на мышку спутницей Людовика XIV.

До вступления в брак Людовик был страстно, глубоко влюблен в другую девушку – племянницу Мазарини Марию Манчини. Это была, пожалуй, единственная большая любовь в его жизни. Поскольку Мария происходила не из королевского рода, женитьба на ней исключалась, как бы Мазарини втайне к этому ни стремился. Да он и не осмелился бы выдать племянницу за короля, зная, как сильно ненавидит его французская знать.

Мария Манчини сыграла важную роль в жизни Людовика. Она любила музыку, театр, увлекалась литературой. И именно она усилила уже наметившееся сближение Людовика с людьми искусства. Ко двору были приближены создатель французской оперы Жан-Батист Люлли, великий драматург, актер и режиссер Мольер. И надо признать, что они много лет оставались верны Людовику.

В некоторых исследованиях и художественных произведениях, посвященных Мольеру, его изображают чуть ли не борцом с абсолютизмом. Это неверно. Да, как гениальный художник, он в своих зрелых произведениях вольно или невольно высказался против деспотизма – но не против Людовика XIV. В пьесе Мольера «Блистательные любовники» танец короля сопровождается таким хором: «Сияйте, чертоги! Грядет наш владыка! Черты его лика прекрасны и строги, полны вдохновенья! Найдутся ли боги такого сложенья?» Трудно польстить сильнее.

При этом Мольер, происходивший из семьи мебельщиков и обойщиков (его настоящая фамилия Поклен), унаследовал от своего отца, выдвинувшегося при Людовике XIII, должность королевского постельничего. Один квартал в году он лично стелил Людовику XIV постель. Отправление короля ко сну и его пробуждение были превращены в величайший придворный ритуал, и Мольер, великий критик ханжества, был горд, что исполняет столь важную роль. К тому же Мольеру, безусловно, импонировала истинная страсть Людовика к искусству.

Со временем ко двору были приближены Жан Расин и Шарль Перро. Расин был придворным чтецом: он читал Людовику на ночь или когда у того случалась бессонница. Король любил произведения из жизни Александра Македонского, в котором находил один из своих идеалов.

Шарль Перро стал ближайшим сотрудником, правой рукой главного интенданта финансов Кольбера. Писатель сравнивал времена Людовика XIV с эпохой великого римского императора Августа. Он ввел термин «век Людовика Великого», подхваченный позже Вольтером.

Юный Людовик XIV старательно формировал свой, как принято говорить сегодня, «имидж», опираясь на образы Солнца, Аполлона, божественного Августа.

Юность Людовика закончилась 9 марта 1661 года, когда в 2 часа ночи скончался кардинал Мазарини. Утром следующего дня придворные не узнали короля. Об этом замечательно написала Мадам де Лафайет: «Нельзя было уместить в своем воображении, что человек может быть столь непохож на самого себя». Со смертью Мазарини Людовик наконец-то почувствовал себя королем.

Образ монарха был уже вылеплен. Он включал в себя красоту, изящество, любовь к искусству. Но отныне государь должен быть не только возвышенным и прекрасным, но и сильным. Уже в августе 1661 года произошло событие, показавшее, что у танцующего и музицирующего короля есть и другая ипостась – властная, суровая. Это событие – падение Николя Фуке.

Фуке (виконт де Во, маркиз де Бель-Иль), будучи интендантом в Париже, поддержал Мазарини во время Фронды. Первый министр не забыл этого и выдвинул его: с 1653 года Фуке стал генеральным интендантом финансов Франции. Ловкий финансист, он сделался всевластен в денежной сфере. Любя роскошную придворную жизнь, он незадолго до своего падения приобрел остров Бель-Иль у берегов Бретани и там соорудил крепость. У него появилось что-то вроде собственного небольшого государства.

Фуке избрал своим девизом слова «Разве есть что-либо недоступное для меня?» Неудивительно, что между ним и первым министром со временем возникли противоречия. Фуке готовил даже заговор против Мазарини. А вот опасности со стороны юного «танцующего короля» Фуке не увидел.

Вскоре после смерти Мазарини Фуке пригласил короля на праздник к себе в замок. Когда Людовик с супругой поднимались по лестнице роскошного дворца, а их встречал великолепно одетый Фуке, окруженный солдатами, актерами, мимами, у присутствующих возникал вопрос: да кто же здесь король? И Людовик это заметил.

Было накрыто 80 столов, посуда – из серебра и золота. Людовика, вероятно, особенно оскорбил вид массивного золотого сервиза, потому что золотая посуда королевского дома была переплавлена для нужд армии во время Тридцатилетней войны. Гостям подали немыслимое количество блюд, а затем был фейерверк, из-за которого испуганные лошади чуть не унесли королеву Марию-Терезию. Как пишут современники, «казалось, что небо взорвалось».

Неизвестный художник. Мадам де Ментенон. XVII в.

Людовик стерпел унижение, хотя потом признавался матери, что хотел арестовать Фуке прямо в его доме. Анна Австрийская одобрила поведение сына: «Разумно, мой сын, что вы этого не сделали». Через несколько месяцев Фуке был арестован в Нанте. Его арестовал граф д’Артаньян, лейтенант первой роты мушкетеров по имени Шарль Ожье де Бац де Кастельмор из Гаскони, ставший прототипом знаменитого персонажа Дюма. Этот человек всегда верно служил королевской власти, поддерживая Анну Австрийскую и защищая ее сына от всех опасностей Фронды. И на этот раз по приказу Людовика XIV, сначала устному, а потом и письменному, он вместе с несколькими мушкетерами арестовал всевластного Фуке.

Известие об этом аресте произвело эффект разорвавшейся бомбы. Фуке поплатился за самонадеянность. Он мог, например, бежать на Бель-Иль, который трудно было бы взять штурмом, но он не успел даже побывать в своей новой крепости.

Три года Фуке находился под арестом. А в 1664 году состоялся суд. Людовик хотел напугать всех и навсегда, чтобы около него никогда не выросло фигуры, равной по могуществу Фуке, Мазарини или Ришелье. И этой цели он достиг. Но вторая цель достигнута не была. Людовик откровенно стремился к тому, чтобы Фуке приговорили к смерти. Однако тот защищался очень умно. Его обвиняли в хищениях, злоупотреблениях – он признавал отдельные, мелкие, которые можно было назвать финансовыми ошибками, и ловко отвергал другие. Были найдены документы, подтверждавшие его попытку организовать заговор.

Не в силах их опровергнуть, он сказал: «Это был заговор против Мазарини, но ради вас, Ваше Величество». Нашлись и юристы, которые помогали Фуке защищаться.

Все они потом были сосланы, как и семья их подзащитного.

Смертного приговора суд не вынес. Голоса разделились с небольшим перевесом в пользу сторонников ссылки.

Столь гуманное решение никак не устраивало Людовика XIV. И он, имевший право помилования, личным распоряжением ужесточил приговор, заменив ссылку одиночным пожизненным заключением.

После трех лет под судом Фуке провел еще 15 лет в тюрьме, в замке Пиньероль, в забытом богом уголке на границе Франции и Северной Италии. И лишь незадолго до его кончины, когда ясно было, что он умирает, ему разрешили увидеться с семьей.

Судьба Фуке в соответствии с замыслом Людовика потрясла страну. Лесть, которая давно окружала короля, приобрела истерический характер. Создатель французского классицизма Жан Расин писал в трагедии «Александр»: «И я предвижу, что по мере того, как будут созревать ваши способности, Вы, Ваше Величество, увенчаете себя новыми лаврами. Быть может, став во главе армии, Вы позволите нам завершить сравнение между Вами и Александром Македонским. И присоедините славу завоевателя к уже приобретенной Вами славе мудрейшего монарха в мире». Это говорилось в 1665 году, когда Людовику было только 27 лет.

По-прежнему увлеченный искусством, он затеял перестройку Лувра. Для этого был приглашен итальянский архитектор и скульптор Джованни Лоренцо Бернини, считавшийся одним из величайших мастеров в мире. Бернини прибыл во Францию. Правда, заметного участия в перестройке Лувра он не принял (его проекты были слишком грандиозны), зато создал скульптурный портрет Людовика XIV. Может быть, король больше всего хотел именно этого.

В 1660-х годах Людовик начал строительство дворца в Версале – деревне на окраине Парижа, где находился маленький охотничий домик его отца. Созданный дворцовый ансамбль потрясал своей роскошью. Здесь проводились праздники под названием «карусель», своего рода придворные вакханалии. Устраивались фейерверки, шампанское лилось рекой.

Людовик обязал придворных жить в Версале. Он очень не любил, чтобы кто-то отлучался. Все должны были оставаться у него на глазах. Больше никаких принцев, строящих там, где им нравится, собственные крепости. Больше никакой Фронды.

Траты двора были огромны. Все это осложняло внутреннее положение во Франции. Начались народные бунты, и расправы над их участниками были очень жестоки. Например, во время бунта 1662 года мушкетеры во главе с д’Артаньяном по приказу короля повесили 100 мятежников, а 600 отправили на галеры. Предводителя бунта Дю Руа казнили, тело изрубили на куски и выставили у ворот Парижа – совершенно в духе Средневековья. Король умел быть не только изящным, но и беспощадным.

Но почему Расин, восхищаясь Людовиком, предполагал, что он станет во главе войска? Дело в том, что король жил прилюдно, торжественно. Он был немногословен, но каждое слово, произнесенное в присутствии придворных, запоминалось и повторялось многократно. А он уже несколько раз говорил о том, что великий правитель должен воевать. Были у него и прекрасные полководцы: его старший родственник принц Конде, Леруа, Тюренн.

Первая военная кампания Людовика XIV – деволюционная война – велась против Испании за владения в южной части Нидерландов, нынешней Бельгии. После нидерландской революции южные территории остались под властью Испании. Что давало Людовику основания претендовать на эти земли? В ряде нидерландских провинций, в частности в Брабанте, была такая юридическая норма – в случае повторной женитьбы отца земельное наследство доставалось детям от первого брака. В 1665 году умер Филипп IV Испанский, чьей дочерью от первого брака была жена Людовика Мария-Терезия. Во Франции действовали другие принципы наследования земли. Но Людовик, применив «деволюционное» право, объявил южную часть Нидерландов землями своей супруги. У него появилось прекрасное знамя, по духу несколько средневековое, но еще вполне приемлемое для его эпохи.

Войска Людовика заняли часть Фландрии, Франш-Конте и Эно, или Геннегау, – очень богатые земли. Это была настоящая захватническая война, явно с прицелом на Голландию. Французский король не любил эту страну, о чем говорил прямо. Первая республика в Европе раздражала его самим фактом своего существования. Людовик был убежден, что править может только монарх – наместник Бога на земле. Вильгельм III Оранский – штатгальтер Республики Соединенных Провинций – стал главным критиком и оппонентом Людовика в европейской политике.

Именно он со временем заметил не без яда и очень остроумно: «Какой странный этот французский король! У него молодые министры и старая любовница». Речь шла о последней фаворитке Людовика, которая была несколько старше его.

Голландия раздражала Людовика и как страна кальвинистов. В нем было очень сильно неприятие протестантизма. Хотя его дед Генрих IV подписал Нантский эдикт, предоставивший кальвинистам определенные права, уже отец, Людовик XIII, разрушил все протестантские крепости. И при Людовике XIV притеснения гугенотов возобновились.

В Европе в ответ на захватнические действия Франции была создана коалиция Голландии, Англии и Швеции – тройственный протестантский союз. В новой ситуации Людовик испугался и пошел на переговоры. Весной 1668 года был заключен мир, не столь триумфальный, как рассчитывал французский король. Но все-таки Франция получила 11 городов, среди которых были такие важные центры, как Дуэ и Лилль.

Война оказалась относительно успешной, а придворное окружение сделало из нее триумф. В атмосфере абсолютного восхваления единственной, почти божественной фигуры как триумф можно подать все что угодно.

Через десять лет началась новая война против коалиции протестантских стран во главе с Голландией, продолжавшаяся чуть больше года. Людовика не оставляло стремление воевать с Нидерландами, чтобы, так сказать, поставить штатгальтера на место, доказать, что «правильная» монархия, какой является Франция, всегда сильнее, чем республика. Война была трудной. Франция действительно продемонстрировала, что она сильна. Войско Людовика XIV насчитывало 120 тысяч человек– это крупнейшая армия в тогдашней Европе. Французы заняли ряд городов в Эльзасе, на пограничных землях с Германией – вечном объекте противоречий. Территории между Сааром, Мозелем и Рейном были опустошены. Людовик стремился предстать перед современниками как победоносный полководец.

Абсолютной победоносности, правда, не получилось.

Отобранный у Испании Франш-Конте был закреплен за Францией, удалось сохранить и некоторые города в Эльзасе. Разумеется, Нимвегенский мир 1678 года был подан во Франции как абсолютный триумф. Но договор был заключен в момент, когда Людовик еще хотел продолжать воевать. Ему пришлось остановиться, потому что за коалицию протестантских стран собиралась вступиться Англия. А триумфальность – это работа придворного окружения. Как известно, свита делает короля.

В старости Людовик XIV писал в мемуарах: «Я слишком любил войну». Так или иначе, на определенное время он добился гегемонии Франции в Европе. Он воевал, чтобы утвердить приоритет Франции и показать собственную силу.

Николя де Ларжийер. Портрет Людовика XIV с семьей. XVII в.

Демонстрация силы была обязательна и внутри страны. В 47 лет Людовик совершил страшное деяние – отменил Нантский эдикт 1598 года, Эдикт о веротерпимости. Этот документ представлял собой достижение, которое следовало беречь. Ведь это была попытка после ужасов Варфоломеевской ночи сказать, что надо жить в мире. Конечно, и прежде Эдикт не раз нарушали. И все-таки в 1661 году, придя к реальной власти, Людовик XIV его юридически подтвердил.

А уже в 1662 году его Государственный Совет запретил похороны гугенотов при дневном свете. Причем на похоронах могло присутствовать не более 30 человек, включая ближайших родственников. Это было не просто притеснение, но издевательское преследование.

Браки между католиками и гугенотами были запрещены. Гугенотов отстраняли от государственных должностей. Все шло к отмене Нантского эдикта.

Ведущая идея Людовика XIV: один король – одна вера. Если король единственный, уникальный, прямо с небес спустившийся, значит, и вера должна быть одна. Кроме того, подавление протестантизма – это способ продемонстрировать силу, власть, которую со временем стали называть пределом абсолютизма.

18 октября 1685 года был подписан документ с невинным названием Эдикт Фонтенбло. Он пришел на смену Нантскому эдикту и делал существование гугенотов невыносимым. Им запрещалось покидать страну под угрозой ссылки на галеры. В результате на галеры было отправлено более 2 тысяч человек – тех, кто пытался убежать из новой, страшной для них Франции.

Разрушались протестантские храмы, закрывались школы. Самым же ужасным было усиление того, что возникло в начале 80-х годов и называлось «драгонады». Эта система была введена в 1681 году военным министром Людовика XIV Франсуа-Мишелем де Лувуа. Драгонады – разрешение драгунам становиться на постой в домах гугенотов. Причем семьи гугенотов обязаны были платить 20 су в день каждому остановившемуся у них военному. Драгунам же позволялись… «необходимые бесчинства». Что это означало на практике? Грабежи, пытки, насилие по отношению к женщинам. Драгонады стали символом кошмара, мрака, надвинувшегося на Францию.

Единственное, что гугенотам разрешалось, – это сменить вероисповедание. Тысячи из них отреклись от своей веры и перешли в католичество. И не случайно в эти годы многим французам вспоминались чудовищные события Варфоломеевской ночи.

После отмены Нантского эдикта Людовик начал править Францией как абсолютный тиран. И он стремился к такой же власти на международной арене. Главных соперников он видел в лице Габсбургов, чья власть простиралась от Пиренейского полуострова до внутренних областей Нидерландов и Германии. Империя Габсбургов приближалась к закату. Такие глобальные политические структуры вообще не могут жить долго и стабильно. Символом разрушения стало отсутствие наследника на испанском престоле.

Последний правитель империи – испанский король Карл II – в результате многочисленных близкородственных династических браков был неполноценен как умственно, так и физически. Прямого наследника он не имел, и многие европейские монархи надеялись унаследовать его владения. Жена Людовика XIV Мария-Терезия приходилась Карлу II сводной сестрой (она была дочерью его отца от первого брака). И Людовик вновь применил деволюционное право. Он выдвинул кандидатуру своего внука, герцога Анжуйского Филиппа, будущего испанского короля Филиппа V.

Свои претенденты на испанский престол были и в Германии, и в Нидерландах. Но дипломатия Людовика XIV взяла верх. 7 октября 1700 года несчастный, чуть живой Карл II подписал завещание, передав престол герцогу Анжуйскому Филиппу, а 1 ноября умер.

Считая вопрос решенным, Людовик XIV 16 ноября пригласил к себе испанского посла и сказал: «Вы можете приветствовать герцога Анжуйского как своего короля». Посол пал на колени и произнес речь на испанском языке, которого Филипп не понимал. Но выглядело все торжественно и пышно.

Из мемуаров Людовика XIV известны произнесенные им слова: «Вот король Испании. Рождение предназначало его для этой короны». Внуку же он повелел: «Будьте испанцем. Это теперь Ваша первая обязанность. Но помните, что Вы француз».

Есть и еще одна знаменитая фраза. По легенде, ее произнес или сам Людовик, или испанский посол: «Какая радость! Нет больше Пиренеев! Они разрушены – и мы едины!» Это означало, что Испания объединилась с Францией. Какая радость! Или какое горе?

Дело в том, что правители ряда европейских государств – прежде всего Англии, Голландии (а в это время Вильгельм III был и английским королем, и штатгальтером Нидерландов), протестантских княжеств Германии– не на шутку испугались. Они понимали, что, если объединятся короны Испании и Франции, образуется новая колоссальная империя, страшнее габсбургской.

Неизбежной стала грандиозная война, которая вошла в историю под названием война за испанское наследство. И она знаменовала начало конца Людовика XIV. Блистательно начавшаяся жизнь французского короля стала превращаться в полную свою противоположность.

Франции противостояла созданная 7 сентября 1701 года мощная коалиция, в которую вошли Англия, Голландия, Священная Римская империя, позже – Дания, курфюрст Бранденбургский, Португалия и бывший союзник Франции Савойя. Коалиция выдвинула на испанский престол сына императора Священной Римской империи Леопольда I Габсбурга эрцгерцога Карла, который был женат на сестре Карла II Маргарите-Терезии. Еще одним претендентом был Иосиф Фердинанд, принц Баварский, внук Леопольда I. На стороне Франции выступали Испания, Бавария и правители Кельна. Союзников меньше, и масштаб их не так велик.

Изнурительная война длилась более 12 лет. Бои шли на суше и на море (среди прочего делили и Габсбургские колонии).

Войска коалиции возглавляли прекрасные полководцы – Джон Мальборо и принц Евгений Савойский, человек, которого Людовик XIV недооценил. Принц был воспитан при французском дворе, как вассал французского короля. В возрасте двадцати лет он хотел поступить на французскую службу, но король вдруг заупрямился и отказал принцу. Как он ошибся! Позже этот блестящий полководец нанес французской армии существенный урон.

Война шла плохо. Французы были изгнаны из Нидерландов, вынуждены уйти из Италии, несли огромные потери. Внук короля, объявленный Филиппом V Испанским, был низложен и бежал. На время престол занял ставленник коалиции эрцгерцог Карл. Казалось, все кончено. Но Францию спас его величество случай. Умер император Священной Римской империи Иосиф I, и его брат Карл стал не только испанским королем, но и императором. Объединение Священной Римской империи с Испанией не было выгодно коалиции. И ее представители вступили с Людовиком XIV в переговоры.

Война так и завершилась дипломатическим путем, причем для Франции благом оказалось сохранение довоенных позиций. Так что победоносной она не была. Однако внук Людовика Филипп вернулся на испанский престол. Возвратились на свое место и Пиренеи. Франция и Испания остались по-прежнему двумя разными государствами.

Закат Людовика XIV особенно заметен в его личной жизни. При его дворе официальная фаворитка обладала очень высоким статусом. Например, когда она входила или выходила из комнаты, все придворные должны были встать. Но при этом спать Людовик всегда отправлялся в постель к своей законной жене. Такое вот монаршее лицемерие. У него всегда было множество любовниц, но среди них можно выделить трех.

Первая – Луиза де Лавальер, «нежная фиалка», известная многим по произведениям Дюма. Она родилась в 1644 году в Туре в семье дворян-католиков, с семнадцати лет стала фрейлиной при дворе и была замечена королем. Она была застенчива, вела себя скромно и элегантно. Судя по всему, она любила Людовика и была ему предана. Конечно, она не отказывалась от щедрых подарков. Например, король сделал ее герцогиней. У Людовика и Луизы де Лавальер были дети, двоих из которых, трепеща от страха перед тираном, воспитывал министр Кольбер.

С 1666 года, одновременно с законной женой и первой официальной фавориткой, появилась вторая – мадам де Монтеспан. Почему-то Людовик пожелал заставить своих возлюбленных дружить. Поселил их в соседних комнатах и сделал Луизу крестной матерью его детей от де Монтеспан. Было в этом что-то изуверское, как и в драгонадах.

Луиза стала умолять настоятельницу монастыря кармелиток принять ее в монастырь. Конечно, это противоречило монастырским принципам, ведь она была незаконной сожительницей короля. Но она просила так горячо и упорно, что ее взяли в монастырь, где она провела 36 лет. Король по этому поводу не особенно убивался.

Утешившая его Франсуаза Атенаис де Монтеспан была женщиной совершенно иного типа, чем первая официальная фаворитка. Она происходила из знаменитого аристократического рода Рошешуаров и вела себя в соответствии с этим высоким статусом. Она была замужем, и поначалу маркиз де Монтеспан повел себя как нормальный муж – попытался сохранить жену. Однако Мольер намекнул ему, что протестовать не следует, король – это нечто совершенно особенное. В комедии «Амфитрион» есть такая реплика: «Дележ с Юпитером не заключает в себе ничего позорного».

Когда стало ясно, что союз Людовика и мадам де Монтеспан состоялся, маркиз де Монтеспан устроил у себя в поместье символические похороны своей жены. В часовню внесли пустой гроб. Маркиз же сказал: «Не могу войти в эту дверь: мои рога слишком развесисты». Людовик XIV опасался еще какой-нибудь выходки с его стороны и поэтому разрешил провести бракоразводный процесс, в котором маркиз отстаивал интересы своих детей.

Придворное прозвище мадам де Монтеспан – «султанша». Она требовала, чтобы у нее были свои личные корабли. И король покупал ей корабли, на казенные, конечно, деньги. Она хотела иметь свой зверинец – и получила его. Для нее приобретали экзотических животных, включая медведей. Так она развлекалась. Азартно играла в карты, и король выплачивал ее сумасшедшие долги. Конечно, при дворе ее не любили и боялись.

На смену «султанше» пришла Франсуаза д’Обинье, маркиза де Ментенон – женщина из знаменитой гугенотской семьи. Ее дед – Теодор Агриппа д’Обинье, легендарный поэт, крупная фигура эпохи религиозных войн, соратник Генриха IV. Отец Франсуазы, Констан д’Обинье, в горячности убил за измену свою первую жену, вынужден был бежать, скрывался, а, в конце концов, стал губернатором французской атлантической колонии Мартиники. Дочь успела там побывать.

В шестнадцать лет ее выдали замуж за сорокадвухлетнего поэта Поля Скаррона. Этот знаменитый, но несчастнейший человек был парализован и находился в инвалидном кресле, скрюченный какой-то страшной болезнью. Франсуаза, как считается, была ему предана и провела немало ночей у его постели. В 1660 году Скаррон умер.

Султанша Монтеспан, прослышав о достойном поведении жены больного поэта Скаррона, захотела с ней познакомиться: королевская фаворитка считала, что такая женщина подходит для воспитания ее детей.

Людовик стал получать от нее очаровавшие его письма о проделках детей, в которых он души не чаял. С этих писем и начались его отношения с Франсуазой.

Она была на три года старше Людовика. Уникальная ситуация для тех лет! Любовница должна была быть значительно моложе. Но именно с этой возлюбленной, которую считали старой, Людовик XIV вступил в законный брак.

В июле 1683 года в возрасте 53 лет умерла королева Мария-Терезия. Из шести ее детей в живых оставался один сын. Людовик продемонстрировал горе, но в том же или следующем году тайно венчался с Франсуазой де Ментенон. Она, конечно, надеялась стать королевой. Напрасно. Несмотря на то что при дворе все знали об этом «тайном» союзе, брак не был официально оглашен.

Франсуаза была религиозна, внешне скромна в поведении, но, к несчастью, любила вмешиваться в политические вопросы. Она незаметно и очень ловко влияла на назначение важных чиновников и другие решения монарха. Фанатичная католичка, отрекшаяся от веры своей семьи и желавшая, как все отступники, быть святее Римского Папы, она сыграла определенную роль в усилении преследований гугенотов.

Отношения же с мадам де Монтеспан завершились страшной историей: она оказалась замешана в знаменитом деле о ядах. Ее обвинили в участии в колдовской секте. В те времена все еще сжигали на кострах. И когда в Париже должны были казнить колдунью, снабжавшую людей ядовитыми зельями, опустел даже театр Мольера: все побежали смотреть на публичную казнь. Монтеспан была причастна к этому делу. Ее удалось спасти от наказания, но нельзя исключить, что она действительно пыталась колдовать, замышляя что-то против короля. Тем не менее, он разрешил ей жить в Версале, и она еще много лет незаметно существовала где-то в уголке, а затем ушла в монастырь.

В последние годы правления Людовика XIV Францию будто преследовал злой рок. Например, в разгар страшной испанской войны, в 1708 году, установились необычные морозы и начался голод. Состоялся поход на Версаль голодных женщин, кричавших: «Хлеба и мира!» А по итогам войны Франция потеряла гегемонию в Европе.

Не пощадил злой рок и семью Людовика. На протяжении неполных трех лет, с 1711 по 1714, умерли от болезней его любимый сын – Великий дофин Людовик, затем внук – герцог Бургундский – и правнук, герцог Бретонский. Еще один внук, герцог Беррийский, убился насмерть, упав с лошади. В живых остались только правнук – будущий король Людовик XV и внук Филипп V, сидевший на испанском престоле.

Нараставшая набожность Людовика XIV, которую поддерживала Франсуаза де Ментенон, приобрела болезненную форму. Например, была возрождена древнейшая традиция, по которой каждый год в страстной четверг король мыл ноги двенадцати нищим, обтирал их и целовал.

В конце жизни Людовик XIV много плакал. Это можно понять, учитывая, сколько потерь он перенес. К тому же он был сентиментален, как все тираны. Он плакал даже на заседаниях Совета, когда упоминались его потери. Если же кто-то из придворных переживал личную утрату, король говорил: «Держитесь мужественно! Смотрите, как держусь я».

Людовик XIV скончался в 1715 году. Он правил более 50 лет. Его абсолютизм принимал порой совершенно безумные формы. Это не помешало, однако, в западноевропейском сознании сохраниться основам парламентаризма. Ведь парламентская форма правления возникла в Англии в XIII столетии, а с XIV века Генеральные Штаты действовали во Франции. Это был орган сословного представительства, пусть и при короле. Конечно, монарх мог «забыть» созывать Генеральные Штаты, но они напомнили о себе накануне революции XVIII века. Что же касается Людовика XIV, то он воплотил в себе зенит абсолютизма и стал провозвестником его краха. Его личная деградация ярко свидетельствовала о том, что системе абсолютной власти рано или поздно приходит конец.