Ангел Боев — уникальный специалист, умеет находить людей. Даже если они против. А еще он спец по проблемам. Умеет их создавать, умеет их улаживать. Вот только психологические проблемы он так и не научился решать.
Не врубаюсь я в гештальт. Совсем. Просто не понимаю, что все в этом находят.
Сколько раз пробовал подключаться — с транслятором и без, даже напрямую на брэйн-коннектор — ничего. Ноль эмоций. Только скука и сожаление по поводу напрасно потраченных денег. Ну, картинки там, мелькает что-то, мелодийки несложные, навязчивые такие. Хуже телевизора. Терпеть не могу телевизор.
Я даже думал, может у меня с головой чего не так. К специалистам обратился. К докторам. Один — доктор медицинских наук, другой — технических. Просканировали мне мозг, протестировали черепные имплантанты. Сказали, что все в норме. А насчет гештальта, сказали, не переживай, ты не один такой. Есть и другие люди, что не врубаются. Процента два таких. Или даже два с половиной. Утешили, в общем.
Да и черт бы с ним, с гештальтом. Тоже мне, новое искусство.
Достали и в оффлайне…
Во вторник утром стал просматривать мэйло, обнаружил эдмундовы мессаги. Висят, целых три штуки. Содержание у всех одно: быстро в офис, дело есть.
Эдмунд мой агент, находит мне работу и обеспечивает страховку. Хороший агент, хорошие контракты. У Эдмунда нюх на выгодные дела. Еще у него есть диплом менеджера. И, разумеется, офис.
У меня офиса нет, мне он на хрен не нужен. В офисе надо сидеть, а я сидеть не люблю. Мне нравится двигаться. И достигать цели.
Офис Эдмунда находится в центре, в безопасной зоне. Три комнаты на втором этаже какого-то древнего дома. Арендная плата чудовищная; за те же деньги в свободной зоне можно снять целый этаж в здании с гаражом, лифтом и современной системой климатизации. Но Эдмунд, черт побери, менеджер. Он знает, где держать офис, знает, как вести бизнес. А главное — с кем.
— Вот и Ангел прилетел, — сказал Эдмунд, улыбаясь своей натренированной улыбкой. Старался он не ради меня — ради клиентки. — Я вам о нем говорил.
Повернувшись ко мне, Эдмунд улыбался по инерции.
— Ангел, это Инна Чой, вице-директор компании «Апекс».
— Очень приятно. — Я изобразил то, что у меня считалось любезной улыбкой и сел в одно из свободных кресел.
Инна Чой сдержанно кивнула.
— Здравствуйте.
В ее внешности не было ни одной восточной черты. Типичная бизнес-леди, евростандарт. Функционально-изящная, как лэптоп Эдмунда. Стального цвета костюм, стального цвета глаза.
И очки.
Она смотрела на меня ровно секунду. Сделала снимок, и стекла очков словно затуманились изнутри, — леди стала просматривать данные из сети.
Основательный подход.
— Как дела? Как жена, как дети? — осведомился Эдмунд. Снова он за свое.
— Все хорошо. Дети в тюрьме, жена в дурдоме.
Инна Чой посмотрела на меня еще раз, сквозь прояснившиеся стекла. От замечаний воздержалась.
Эдмунд тяжко вздохнул, сказал извиняющимся тоном:
— У Ангела немного странный юмор…
Кто бы говорил. Знает ведь, что жены у меня нет. И детей как будто бы тоже. Знает и продолжает задавать эти идиотские вопросы. А я в ответ изощряюсь как могу…
Теперь Эдмунд строго нахмурился.
— Почему ты такой недоступный, абонент?
— Телефон сломался. Пополам.
— Что, проверял на прочность?
— Нет. Это меня проверяли на прочность.
— И что же?
— Я проверку выдержал. А телефон — нет.
Эдмунд хмыкнул. Инна Чой посмотрела на него. Потом посмотрела на меня.
— Стараетесь произвести впечатление? — Она покачала головой. — Не стоит.
Это, может, Эдмунд старался, не я. Вон он отчего-то смутился, язык проглотил. А я никогда не стараюсь произвести впечатление. Если мне нужно — я впечатление произвожу. Без лишних разговоров.
— И в мыслях не было. Просто я так живу.
— Интересная у вас жизнь.
— Не то слово.
Вице-директор, видимо, получила достаточно информации. Решила наконец поговорить о деле.
— Вы хорошо знаете свою территорию?
— Неплохо.
— Необходимо срочно разыскать одного человека. Ни телефона, ни кредитных карт, ни документов у него с собой нет. Только некоторое количество наличных денег. Ему захотелось приключений…
В свободной зоне? Ха! Конечно, желание его исполнилось. Он уже об этом пожалел, наверное.
— Как его зовут?
Инна Чой немного помедлила, прежде чем назвать имя.
— Петер Зильбер.
А имя-то известное. Даже мне. Эдмунду — тем более. Но он все-таки уточнил:
— Тот самый Петер Зильбер? Ваш маэстро?
— Тот самый.
Эдмунду этого уточнения показалось недостаточно.
— Не далее как позавчера я видел интервью маэстро. Он сказал, что работает над новым гештальтом и даже назвал дату релиза.
Видимо, это был больной вопрос для вице-директора компании «Апекс». В ее голосе проскользнули нотки раздражения.
— В том-то и дело. Дата назначена, а маэстро над гештальтом не работает. Кажется, у него случился небольшой творческий кризис, маэстро все бросил и отправился в вашу свободную зону за новыми впечатлениями.
За кокаином что ли? Или у маэстро другой источник вдохновения?
— Торчок или гомик?
Инна Чой нахмурилась, взглянула на меня поверх очков.
— Что, простите?
А Эдмунд сразу сообразил, о чем я. Погрозил мне пальцем.
— Ангел, фильтруй лексику.
— Хорошо. Сформулирую более корректно. Есть ли у Петера Зильбера зависимость от наркотических веществ? Или маэстро испытывает влечение к персонам своего же пола?
Формулировка, вероятно, оказалась недостаточно корректна. Вице-директор не спешила отвечать. Задала встречный вопрос:
— Это что, какая-то особая классификация?
— Ага. Специально для так называемых творческих личностей. Все эти гении — или гомосексуалисты, или наркоманы. Ну, может, как вариант, — алкоголики.
— Каким образом сведения о гендерных предпочтениях человека либо о его аддиктивности помогут в поисках?
Ух ты! Сильно она завернула. Я даже не все слова понял. Но виду не показал.
— Гей или джанки? Мне нужно определиться с местами, в которых стоит поискать в первую очередь.
— А что, в здешних гей-барах не продают наркотики?
— Продают, конечно. Но натуралы не ходят в гей-бары за наркотиками. Разве что в крайних случаях.
— Тогда оставьте гей-бары на крайний случай.
Намек я понял.
— Добавите еще что-нибудь?
Инна Чой снова помедлила с ответом.
— Нет, пожалуй.
— Раз так… — Я вопросительно посмотрел на Эдмунда, он едва заметно кивнул. — Тогда я пошел.
— Телефон новый возьми, — сказал Эдмунд.
— Уже.
Я поднялся, а Эдмунд снова обратился к клиентке.
— Будьте уверены, Ангел найдет вашего маэстро в самом скором времени.
— Очень на это рассчитываю, — сказала Инна Чой.
Новые точки в свободной зоне появляются каждую неделю. И существуют по большей части неделю-другую максимум, до очередного полицейского рейда. Многие из тех заведений даже в стандарты свободной зоны не вписываются.
Но есть клубы, что существуют годами. Едва ли не с момента зарождения свободной зоны.
Вика обожала бывать в клубах, где собиралась местная богема. И меня постоянно звала с собой. Ей всегда нравилось эпатировать публику. Разными способами. В том числе мной. Художнику для успеха необходим скандал, это мне сама Вика говорила не раз. А я не раз отвечал ей, что это довольно пошлая мысль. Теперь Виктория Гордэ с успехом эпатирует публику своими работами, что выставляются в галереях Токио, Лондона и Нью-Йорка. А я, благодаря нашим с ней выходам в свет, в курсе предпочтений творческой элиты по части развлечений.
Названия у этих заведений пафосные, как на подбор. «Забриски Пойнт», «Башня из слоновой кости», «Лестница на небеса», «Японский летчик Такидзиро» — и прочее в том же духе, все как одно с претензией на какой-то потаенный смысл. Явные придумки сторчавшихся талантов.
Я убил остаток дня, последовательно обходя намеченные точки. В каждом заведении среди контингента непременно находились знакомые лица. Я демонстрировал им фрагмент недавнего интервью Петера Зильбера, того самого, про которое упоминал Эдмунд. Безрезультатно, никто не мог сказать ничего определенного. Вроде бы, видели. Но не здесь. И не сегодня. А может, это и вовсе не он был. Но похож…
У телефона садилась батарея; я тоже устал.
«Заветный погребок Ауэрбаха» располагался, само собой, в подвале. А наверху была многоуровневая автостоянка, крупнейшая в свободной зоне. Эту точку я оставил напоследок, не знаю почему. Хотя — нет, вру. Знаю, конечно. Вика любила здесь бывать, и меня сюда часто притаскивала. Но с тех пор, как мы расстались, я сюда не заглядывал.
Именно там я его и нашел. И даже совсем не удивился. Это же правило такое, что нужное находишь в самую последнюю очередь. Эдмунд называл мне фамилию того мужика, что сформулировал этот закон, любит он держать в памяти такую чепуху. По его словам, эрудиция помогает вести переговоры с клиентами. Как будто изречение вековых банальностей, что считаются зернами мудрости, способно заменить хороший аргумент. Сильно сомневаюсь, что вице-директор «Апекса» подписала нас ради эрудиции Эдмунда. Инна Чой выбирает людей, которые приносят результат. Таких, как я. Таких, как Петер Зильбер.
Впрочем, в данный момент маэстро совсем не был похож на человека, нацеленного на результат. Он выглядел как человек, вздумавший сыграть в русскую рулетку. Видал я уже такой взгляд…
— Ну что вы нависаете надо мной, словно дамоклов меч, — сказал Петер Зильбер. — Садитесь уж, раз пришли. Хотя здесь полно свободных мест…
Он был прав, зал был наполовину пуст. Ну так — вторник же, не суббота.
Я выдвинул стул, сел. Странное было чувство: тот же самый стул, тот же самый стол — у стены, возле небольшой эстрады, где часто выступали местные стенд-ап комики. И я практически тот же самый. А Вики здесь нет. Только ее знаменитый шедевр на стене, бета-версия. Помню, Вика просила найти для нее древнюю пятидюймовую дискету. Я нашел целую пачку, ведь я профи по розыску. Потом Вика попросила приклеить дискету к загрунтованному холсту, ей самой не хотелось пачкаться. Я взял эпоксидный клей и приклеил, раз плюнуть. Правда, я малость перестарался с клеем, эпоксидка кое-где выступила из-под краев дискеты и застыла янтарными бусинками. Я хотел их аккуратно счистить, но Вика не разрешила. Сказала, что так даже круче. Она оказалась права. Это художество сразу же купил Марат, владелец «Погребка» и, по совместительству, галерист. Он же посоветовал Вике взять холст размером побольше, чтобы инсталляция выгоднее смотрелась на выставке. Она так и сделала, уже собственноручно, без меня. То полотно принесло ей долгожданную известность. Забавно, всего-то надо было правильное название придумать. «Черный квадрат. Версия 2.0».
Человек, выступавший на эстраде, что-то сбивчиво говорил и энергично жестикулировал. Вроде не комик. Да никто из присутствующих в зале и не смеялся, все были серьезные и задумчивые, словно в церкви. Зильбер рассеянно крутил в руках хайбол с напитком сомнительного вида. Не виски, явно. Не бывает виски зеленого цвета. На столе стоял флакон из темного стекла, похожий на миниатюрное надгробие без надписи. Из закуски только тарелочка бурого сахара и нарезанный кружочками лимон. На сцену маэстро не смотрел, предпочитал разглядывать меня. Да пожалуйста, мне не привыкать.
— Вам тут не скучно? Концерт, по-моему, совсем не смешной.
— Это не концерт, — резко ответил Зильбер. — Это поэтический вечер.
А, понятно теперь, отчего публики недобор. Просто одна половина местных ценителей прекрасного предпочла стрип-клубы, а другая — гей-бары. А здесь — только сами поэты и их близкие знакомые. Те, что женского пола, очевидно.
Оказалось, тут я немного ошибся.
Человечек на сцене иссяк, его проводили вялыми аплодисментами. Конферансье вызвал из зала некую Жанну Лохматову. Поэтессу, надо полагать. Вышла страшная, как вампир, тетка. Вся в черном, помада красная. Картинным жестом сплела пальцы, завела глаза к потолку. И заговорила низким заунывным голосом:
— У меня был ништяк. А иначе никак. Но теперь над столом. Нависает облом. Я хотела прилечь. Только крыша даст течь. И я иду на беду. Покупать лабуду.
Я не удержался, хмыкнул. Петер Зильбер досадливо поморщился.
— Зачем вы пришли?
— Да ладно. Уверен, вы сразу догадались.
Он вздохнул.
— Она вас прислала.
Странная у него была интонация. Сотрудник про босса так не сказал бы. Сдается мне, взаимоотношения между вице-директором и маэстро весьма непросты.
— Да. Знаете, люди за вас беспокоятся.
Зильбер снова скривился.
— Знаю я, отчего они там беспокоятся. Не я им нужен, на меня они плевать хотели. Им просто нужен новый гештальт маэстро Петера Зильбера. Новый, черт его дери, бестселлер!
Он со стуком отставил бокал, часть гадкого зеленого пойла выплеснулась на стол. Пришлось форсированно отодвинуться вместе со стулом, чтобы брызги не попали. Сидевшие поблизости рифмоплеты посмотрели на нас с любопытством. Зильбера, похоже, чужое внимание не волновало вовсе.
— Прошу прощения, — сказал он равнодушно.
— Что за дрянь вы пьете?
— Абсент.
Запомню на всякий случай. Угощу Эдмунда как-нибудь, когда его шутки вконец надоедят.
Я вернулся на место, достал из вазочки пару салфеток, бросил на забрызганный стол. Петер Зильбер наблюдал за мной, словно он тут был совсем ни при чем.
— Хорошая у вас реакция.
Я промолчал, только пожал плечами. Ну а что тут скажешь?
— Можно задать вам вопрос личного характера? — внезапно спросил маэстро.
Не о гендерных предпочтениях, надеюсь.
— Попробуйте.
— Ангел — ваше настоящее имя?
Мало кому удается застать меня врасплох. У Зильбера — получилось. Откуда он может знать мое имя? Мы раньше не пересекались, это совершенно точно.
— Так меня зовут.
— Это болгарское имя, если я не ошибаюсь. Вы болгарин?
Какой любознательный гражданин. Если бы какой-нибудь военный стал такие вопросы задавать, я бы напрягся. Но Зильбер — не военный, я уверен. Военных я всегда отличу.
— С какой целью интересуетесь?
— Видите ли, я хотел сделать вас героем одного своего гештальта, — сообщил маэстро.
Надо же, какой сюжетный поворот.
— Меня?
— Ну да, в общем. — Зильбер бледно улыбнулся. — Мне однажды заказали кампф-гештальт. Я хотел использовать вас как прототип главного действующего лица… — Он запнулся. Как будто смутился отчего-то. — Простите. Наверное, лучше было сказать — прообраз главного персонажа.
Сказал бы я ему. И про прототипы, и про гештальты. Но сдержался. Только посмотрел хмуро. Зильбер съежился, отвел взгляд.
— Я читал про вас, — пробормотал он. — Про то, что с вами произошло. Тот военный проект…
А, вот оно что. Еще один эрудит-всезнайка на мою голову.
— Это было давно.
— У меня ничего не вышло, — признался он. — Оказалось, что экшен — не мой жанр. Не тот эмоциональный спектр.
Оно и к лучшему. Всеобщая популярность мне совсем ни к чему. Я годы потратил на то, чтобы в открытом доступе обо мне был лишь необходимый минимум информации. Только тщательно подобранные факты. И я до сих пор старательно отслеживаю, чтобы в сети не появилось лишнего. Хорошо, что источников крайне мало.
Поэтесса по имени Жанна продолжала демонстрировать публике грани своего таланта. Слушатели покорно терпели. А я совсем перестал понимать, что она говорит. Слова были вроде как знакомые, но в осмысленные фразы не складывались.
Телефон у меня в кармане пискнул и выключился. Батарея разрядилась в ноль. А я так и не связался с Эдмундом, чтобы донести до него радостную весть.
— Может, пойдем уже? Вас люди ждут.
— Подождут, — сказал Петер Зильбер, по-прежнему не глядя на меня. — Я еще здесь не закончил.
— Что, тоже будете стихи читать?
Он все-таки осмелился посмотреть мне в глаза. Как будто даже с вызовом.
— Буду. Или вы что имеете против поэзии?
— Нет.
И это правда: против собственно поэзии я ничего не имею. Как, впрочем, и за. А ради дела я даже целую поэму Жанны Лохматовой способен вытерпеть. Поэтесса, к слову, уже закончила свою унылую декламацию. Какой-то преданный поклонник преподнес ей букет красных роз. Ну, я даже не знаю… Хотя, может там вовсе не в поэзии дело.
— Вот и хорошо, — сказал Зильбер. — Может быть, я даже сумею вас удивить. Не одними же гештальтами мне публику потчевать.
Конферансье объявил выход Петра Серебрякова. Маэстро схватил свой бокал и разом выплеснул в рот остатки абсента. Судорожно передернулся, словно от тычка шокером. Порывисто поднялся из-за стола и зашагал на сцену.
Петр Серебряков, значит. Этим, что ли, он хотел меня удивить?..
Маэстро пару мгновений постоял, заложив руки за спину и глядя в пол. Затем вскинул голову, коротко посмотрел в мою сторону, окинул взглядом зал и уставился куда-то вдаль.
Потом заговорил:
Это было похоже на признание. Или на исповедь. Но, похоже, говорил он не для нас. Он обращался к персоне, которой здесь не было. А я и прочие присутствующие в зале просто оказались свидетелями этого признания.
А он говорил словно бы на одном вздохе, и темп речи все ускорялся, как будто он спешил высказать все нужные слова, прежде чем кончится дыхание.
Маэстро замолчал. Я чувствовал спазм в горле, легким не хватало воздуха. В зале повисла напряженная тишина; все ждали заключительный аккорд, последнюю ударную фразу.
А он так ничего и не сказал.
Упал — и все.
Марат меня сильно выручил. Удачно, что он в тот вечер как раз оказался в клубе. А то ведь мог бы и в галерее картины по гвоздикам развешивать.
Дружбу с Маратом я никогда не водил, слишком разные у нас были сферы интересов. Но я его знал. И он меня — тоже. Еще лучше он знал мою репутацию. И ссориться со мной не хотел.
Впрочем, Марат и Петера Зильбера тоже знал. Но, очевидно, с лучшей стороны.
В общем, благодаря неоценимой помощи владельца «Заветного погребка», менее чем через десять минут я и передознувшийся маэстро оказались в больнице. Марат самолично нас довез, на своем «гелендвагене». Надо будет потом разузнать, где галерист раздобыл «мигалку»…
Зильбер, с разбитым в кровь лицом, не подавал явных признаков жизни, но был жив. Пока. Однако время его было на исходе.
Я больницы с давних пор не люблю, наверное поэтому был с врачами немного резок, когда старался поскорее пристроить Зильбера в реанимацию. Ну, может даже чересчур резок. Иначе никто бы не стал вызывать полицию. Но это ничего, главное, что врачи Зильбером немедленно занялись. Полицейские, что приехали на вызов, лишь перемолвились со мной парой слов и поехали дальше порядок блюсти. А я вернулся в реанимационное отделение и спросил у дежурной медсестры, где можно зарядить телефон. Потом, наконец, позвонил Эдмунду.
Эдмунд меня внимательно выслушал, вздохнул и флегматично заметил, что, в принципе, могло быть и хуже. Подразумевалось, что могло быть и лучше. Ну, не знаю. Кто мог предвидеть, что так все обернется?.. В конце концов, меня наняли найти Петера Зильбера, и я его нашел. Мне никто не говорил, что с ним еще нянчиться придется. Еще Эдмунд сказал, что немедленно все сообщит Инне Чой. Мне же велел оставаться в больнице и ждать. Чего именно ждать — не уточнил. Дальнейших указаний, вероятно.
Время было уже совсем позднее. Я справился у той же дежурной медсестры, где тут можно было добыть кофе. Оказалось, что на первом этаже есть круглосуточный кафетерий.
Пошел туда, купил себе стаканчик капучино. Кофе был паршивый, из пакетика. А стоил как настоящий.
И снова я поплелся в отделение реанимации. А там, в холле, наткнулся на одного из медиков. Из тех, которым доверил спасение жизни Петера Зильбера. Врач сильно удивился.
— Вы? Что вы здесь делаете? Где полиция?
По-моему, он намеревался от меня сбежать. Но я схватил его за пуговицу на халате и никуда не пустил.
— Я полицейским пообещал, что буду себя хорошо вести. Они меня отпустили и уехали бандитов ловить. Я-то ведь никакой не бандит, доктор. Честное слово.
— Хотелось бы в это верить, — пробормотал медик. — Может отпустите мой халат?
Я отпустил.
— Скажите, доктор, как там наш пациент?
— Стабилен. Только что перевели в палату. Сделали вашему другу промывание желудка, наложили швы на рассечение на лбу. Теперь проводим медикаментозную детоксикацию. Это продлится несколько часов, до самого утра.
Друг? Какой Зильбер мне друг. Впрочем, пускай врач думает что угодно.
— Какая палата?
— Двести девятая. Но вам не стоит его беспокоить. Да и зачем? Все равно сейчас он находится под действием лекарств.
— Я не буду его беспокоить. Просто в коридоре посижу.
Врач посмотрел на меня с явным сомнением.
— У вас есть при себе запрещенные препараты?
Я едва сдержался, чтобы не ляпнуть что-нибудь неподобающее. Человек и так на нервах, еще, чего доброго, снова побежит в полицию звонить. А мне это совсем ни к чему.
— Нет.
Вряд ли он поверил. Но поделать со мной все равно ничего не мог.
— Ладно, можете подождать в коридоре. Только я вам настоятельно рекомендую придерживаться правил. Имейте в виду, что в больнице ведется видеонаблюдение.
— Да-да, я понял.
Врач, посчитал видимо, что в сложившейся ситуации сделал все, что от него зависело. Вызвал себе лифт и уехал куда-то наверх. А я отправился на повторные поиски Петера Зильбера.
Стойкий больничный запах, микс из ароматов лекарств и антисептиков, пробуждал в памяти последовательность тяжелых воспоминаний. Боль, беспомощность, отчаяние… И снова боль.
Перед дверью в двести девятую, у стены, стояла кушетка. Неказистая на вид, но достаточно широкая и длинная. Я бы даже мог прилечь. Не стал. Мне нужно было удостовериться лично, что Петер Зильбер здесь, что он жив.
Я вошел в палату.
Маэстро лежал на кровати, опутанный проводами и трубками. Монитор размеренно попискивал, индикаторы светились зеленым. Глаза Зильбера были закрыты, я подумал, что он спит. Однако губы его шевелились. Он шептал — едва слышно, практически без голоса. Но я расслышал.
Опять он говорил не со мной. Наверное, ему что-то привиделось в абстинентной горячке. И он так бредил — стихами.
Его лихорадочный шепот пробирал до дрожи. Словно жалобный стон одинокого призрака.
Призрачный голос умолк. Я вышел в коридор, сел на кушетку, привалился к стене. В голове было пусто. Вообще ни одной мысли, только беспросветная мгла. И тоскливый отзвук монотонного сигнала медицинского монитора в ушах.
Потом зазвонил телефон.
Эдмунд.
— Как там твой подопечный?
— Стабилен.
— Хорошо. Это хорошо, — обрадовался Эдмунд. — Слушай, я дозвонился до Инны Чой. Она уже выехала в больницу. Ты ее встреть там, ладно?
— Ладно.
— Сам-то как? — поинтересовался Эдмунд. — Голос у тебя странный.
— Устал.
— Завтра отдохнешь, я тебе отгул дам, — пообещал Эдмунд. Великодушный такой, куда деваться…
— Ага.
Скорей бы уж оно наступило, это дивное новое завтра.
Закончив разговор с Эдмундом, я посидел еще минуту. Потом поднялся и пошел встречать Инну Чой.
Вице-директор «Апекса» прибыла в сопровождении двух невероятно рослых китайцев. Оба в черных костюмах, при галстуках. Лица им как будто с одного и того же будды лепили. А взгляд такой, словно в прицел смотрят. Референты-телохранители.
В обстановке провинциальной больницы Инна Чой и ее сиамские близнецы смотрелись совершенно чужеродными персонажами. Пришельцами какими-то.
— Добрый вечер, — сказала Инна Чой.
У меня не было никакого желания вести с ней церемонную беседу.
— Кому как.
Она посмотрела на меня очень пристально, выражение лица неуловимо переменилось. И тон разговора переменился.
— Про текущее состояние Петера Зильбера я уже в курсе. Мне нужно поговорить с его лечащим врачом. Знаете его?
— Встречались.
— Можете его сюда пригласить?
— А может вас сперва к Зильберу отвести?
— Нет. — Инна Чой была категорична. — Не сейчас. С Зильбером я поговорю завтра, когда у него голова прояснится.
Вот так, значит.
— Все-таки он был прав.
— В чем он был прав? Чего он вам наговорил?
— Он сказал, что вам не он нужен. Не тот человек, которого зовут Петр Серебряков. Вам требуется маэстро по имени Петер Зильбер. Точнее его гештальты.
— Ах вот оно что…
Я заметил вспышку за стеклами ее очков. Отблеск эмоций, тщательно скрываемых под маской эталонной бизнес-леди.
— Вы меня удивили, Ангел, правда. Не ожидала, что вы окажетесь настолько эмоционально восприимчивы. Впрочем, как раз в этом и заключается главный талант нашего маэстро — он умеет задевать людей за живое. Тем или иным способом. — Она улыбнулась — еле заметно, лишь уголками губ. И вроде как с грустью. — Только видите ли в чем дело: маэстро — творческий человек, он живет в мире собственных фантазий, что с реальным миром соотносятся лишь отчасти. И этот диссонанс заставляет его страдать — по-настоящему. Думаю, поэтому он так хорош в своем ремесле.
Инна Чой сделала паузу, предоставляя мне возможность что-то добавить. Но что я мог ей сказать? Воспроизвести дословно то стихотворное признание Зильбера, что я подслушал в его палате?
Я заглянул ей в глаза и понял — она знает. Она все это знает.
Черт, как все у них запутано…
— Поверьте, Ангел, мы справимся с этими осложнениями. Всегда справлялись, — сказала Инна Чой. — А теперь, пожалуйста, приведите ко мне того врача…
Новый гештальт Петера Зильбера, «Грезы Фауста», вышел точно в назначенный день. Маэстро лично присутствовал на премьерной презентации. Отвечал на вопросы репортеров, много улыбался. Будто совсем другой человек. Хотя у него только прическа немного изменилась: волосы были зачесаны на правую сторону лба — чтобы скрыть шрам, очевидно.
Презентацию я видел в трансляции. Инну Чой ни разу в кадре не заметил.
Говорят, «Грезы Фауста» — сильная штука. Временами даже жесткая. Кардинально отличается от тех сентиментально-романтических творений, что маэстро делал раньше. Бестселлер, понятное дело.
Нам прислали пару экземпляров из «Апекса» на адрес офиса Эдмунда. Делюкс-версию, специальное издание ограниченного тиража в деревянном ящичке с дополнительной макулатурой внутри. И с автографом маэстро, разумеется.
Эдмунд — он не то что я, он в гештальт врубается. И «Грезы Фауста» немедленно опробовал. Потом целый день ходил задумчивый.
А я к той коробке даже не притронулся. Незачем — я свою порцию впечатлений от общения с маэстро и так получил. Сполна.
Вместо этого я разыскал в букинистике сборник стихов Петра Серебрякова. Настоящая книжка, твердая копия. Тонкая такая, меньше ста страниц, в мягкой обложке. Последнего стихотворения там не было. Я его сам дописал, по памяти.
Хочу отправить книжку Вике. Я-то ведь со своими словами так не умею. Надеюсь, она поймет, что я хотел сказать.