Редактор Антон Никольский

Научный редактор Валерия Косякова

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Казакова

Корректоры И. Астапкина, Е. Чудинова

Компьютерная верстка А. Фоминов

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Рис. 1. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Madrid. Museo Nacional del Prado. № P002048

В самом конце XV в. богатые бюргеры из Антверпена – Петер Схейве, который одно время был старшиной местной корпорации ткачей, и его жена Агнес де Грамме заказали триптих с изображением трех волхвов, принесших дары младенцу Иисусу (рис. 1)[1]. По бокам от центральной сцены художник, как тогда было принято, изобразил самих заказчиков. Опустившись на колени и сложив ладони в жесте молитвы, они смотрят на новорожденного Спасителя и становятся «свидетелями» одного из важнейших моментов в истории Церкви. За Петером стоит его святой патрон – апостол Петр, а за его женой – мученица Агнесса[2].

По форме этот триптих похож на алтарные образы, какие тогда стояли во многих нидерландских церквях, домашних часовнях аристократов или состоятельных горожан. Однако использовался ли он когда-либо для богослужения, мы не знаем. Возможно, он был предназначен для погребальной часовни семейства Схейве[3].

Мастера, который создал это «Поклонение волхвов», звали Йерун ван Акен. Он был родом из брабантского города Хертогенбоса, а работы подписывал «Иероним Босх»[4].

Поклонение волхвов – один из главных сюжетов христианской иконографии. От Средних веков до нас дошли тысячи его версий – от рельефов на слоновой кости и книжных миниатюр до витражей и фресок (рис. 2). Что в нем может быть неожиданного? Три волхва – или, как тогда чаще всего говорили, «короля» – с Востока вслед за чудесной звездой прибыли c дарами к новорожденному мессии (Мф. 2:9–11). Богословы видели в этом событии реализацию пророчества Исайи «и придут народы к свету твоему, и цари – к восходящему над тобою сиянию» (Ис. 60:3). Считалось, что в лице волхвов, представлявших три известные в Средние века части света (Европу, Азию и Африку), все народы склонились перед Царем небесным.

Рис. 2. Слева: Оттобойренский коллектар. Южная Германия, последняя четверть XII в.

London. British Library. Ms. Yates Thompson 2. Fol. 62v

Посередине: Бартоло ди Фреди. Поклонение волхвов, ок. 1390 г.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1975.1.16

Справа: Среднерейнский мастер. Поклонение волхвов, ок. 1400 г.

Frankfurt am Main. Das Städel Museum. № SG 1002

В напоминание об этом событии был установлен праздник Богоявления (греч. – Эпифания, Επιφάνια), который отмечается 6 января[5]. Вот как около 1260 г. разъяснял его смысл итальянский доминиканец Иаков Ворагинский – автор «Золотой легенды», популярнейшего свода житий святых: «Когда Иисусу исполнилось 13 дней, к Нему пришли волхвы, которых вела звезда. Потому Эпифания происходит от epi, что значит сверх, и phanos – явление, ибо в тот день в высях появилась звезда, или же Сам Христос через звезду, которая воссияла над Ним, был явлен волхвам как Истинный Бог»[6]. В следующем столетии немецкий доминиканец, а потом картузианец Лудольф Саксонский (ок. 1295–1378) в «Житии Христа» говорил о том, что в день рождества богочеловек был явлен еврейским пастухам. Однако из их народа почти никто не принял Слово Божье. В лице волхвов Спаситель предстал перед язычниками, и они, в отличие от иудеев, наполнили Церковь[7].

В христианской традиции поклонение волхвов – радостное торжество, триумф божественного младенца, который пришел спасти человечество. Однако у Босха рядом с тремя королями появляется загадочный и, вероятно, зловещий персонаж – бородатый мужчина в длинном красном плаще (рис. 3). За его спиной во тьме хижины толпятся какие-то люди. Судя по их темным лицам с крючковатыми или, напротив, вздернутыми носами, они тоже принадлежат к миру зла и выступают как враги новорожденного богочеловека. Столь же необычно выглядят одеяния третьего, чернокожего, волхва и юного слуги, который стоит у него за спиной и держит в руках его шапку-корону[8]. Да и сокровища, принесенные королями, тоже совсем не похожи на те, что изображали другие художники того времени.

Рис. 3. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Этот странный триптих давно интригует историков. Американский искусствовед Джозеф Кёрнер в книге, посвященной Босху и Брейгелю, сформулировал свое впечатление так: «В „Эпифании“ [к Христу] из своих дохристианских культур приходят волхвы с таинственными идолопоклонническими дарами, которые как-то связаны с секретным заговором (его суть до сих пор неизвестна и, возможно, необъяснима) с участием еще одного короля»[9]. Другие исследователи: от Лотты Бранд Филип в 1950-х гг. до Дебры Стриклэнд в 2010-х гг. – предполагали, что в этой сцене Босх не только славил божественного младенца и его явление миру, но и обличал врагов Церкви – иудеев и (или) магометан, что радостное торжество у него омрачено ощущением смутной угрозы и волхвы тоже, возможно, враждебны младенцу[10].

В 1953 г. немецкий, а затем американский искусствовед Эрвин Панофский опубликовал плод своих многолетних исследований – труд об искусстве Нидерландов XIV–XV вв. В одной из глав он писал: «Ни один обзор ранней нидерландской живописи не будет полон без обсуждения Иеронима Босха. Однако подобное обсуждение лежит не только за рамками этого труда, но, боюсь, за пределами возможностей его автора. Одинокие и недоступные, творения Босха – это остров в потоке традиции, происхождение и природу которой я попытался охарактеризовать. Техника его письма столь же неповторима, что и строй его мысли, а связи, которые обнаруживают между его работами и работами Флемальского мастера, Яна ван Эйка, Рогира ван дер Вейдена и Дирка Баутса, оказываются в лучшем случае призрачными и малозначительными. Его корни скорее уходят в глубину народного и полународного искусства: к гравюре на дереве и на меди, деревянной или каменной резьбе и, что важнее всего, книжной миниатюре. Его архаизирующий стиль… напоминает об эксцентричных костюмах, характерных для международной готики, фантастическом и часто раблезианском юморе маргиналий, украшавших английские и континентальные рукописи XIV в. и начала XV в., и физиогномических преувеличениях – доведенных у него до абсурда удивительным правдоподобием…»[11]

Со времен Панофского вышли тысячи книг и статей, посвященные Босху. Однако значение многих его работ до сих пор вызывает споры. В первую очередь это касается самого странного из его творений – триптиха, известного как «Сад земных наслаждений» (рис. 4). Историки не сходятся в том, изобразил ли он на центральной панели царство безгрешности – земной рай, где нет ни голода, ни стыда; идеальный мир, в котором люди могли бы жить, если бы не ослушались Божьего запрета и не отведали плод с Древа познания добра и зла; или – что все же более вероятно – царство страстей и пороков, которые овладели человеком после грехопадения и ведут его в ад, изображенный на правой створке триптиха[12].

Однако и в работах на традиционные церковные сюжеты у Босха встречается множество иконографических «аномалий». И часто вовсе не очевидно, вкладывал ли он в привычные для средневековой иконографии образы тот же смысл, что его предшественники и современники.

Эта небольшая книга продолжает мои исследования, посвященные средневековым знакам инаковости и приемам демонизации еретиков и иноверцев. В ее фокусе всего один образ – «Поклонение волхвов», написанное Иеронимом Босхом. Оно интересно тем, что в нем маркеры принадлежности к миру зла, которые применяли многие поколения фламандских, немецких или французских мастеров, были переработаны на новый и ни на кого не похожий лад. Правы ли Лотта Бранд Филип и Дебра Стриклэнд в том, что Босх превратил торжество Богоявления в сцену, где новорожденному Христу угрожают силы зла? Да и мог ли художник на рубеже XV–XVI вв. «вывернуть наизнанку» столь важный церковный сюжет?

Я предлагаю рассмотреть «Поклонение волхвов» в деталях и разобраться в том, что в его иконографии было типично, а что уникально. Однако важно помнить о нескольких простых принципах, которые учат нас осторожности и удерживают от слишком категоричных выводов. Визуальное послание не сводится к сумме его частей; смысл, заложенный художником и (или) его заказчиком, необязательно совпадает с тем, что в изображении видят зрители – его современники; визуальное высказывание по своей природе открыто к большему числу толкований, чем слово – изреченное или записанное. В иконографии многое строится не на простом символизме (лилия = чистота и девство; пеликан = самопожертвование и искупление и т. д.), а на перекличках между персонажами и предметами, на игре знакомого и незнакомого, на амбивалентности многих деталей[13].

Рис. 4. На левой створке изображен райский сад, в котором Господь представляет проснувшемуся Адаму его жену Еву, а на правой – преисподняя, где демоны истязают грешников. Ад – антоним Эдема. Слева в центре – розовый фонтан, источник жизни (fons vitae). На том же уровне справа – демоническая конструкция, соединяющая человеческое лицо и яйцо-таверну (или бордель), которая высится на стволах-ногах. Слева внизу стоит Бог-Творец, справа на том же уровне восседает Сатана, пожирающий и извергающий нечестивцев. Загадочнее всего выглядит центральная панель. Изображенный на ней пейзаж, заполненный нагими мужчинами и женщинами, продолжает райский. Однако странные действа, которым они предаются (любовные игры и хороводы верхом на зверях), вероятнее всего, воплощают все лики чувственности – путь в преисподнюю.

Иероним Босх. Сад земных наслаждений, ок. 1495–1505 гг.

Madrid. Museo Nacional del Prado. № 2823

Например, пытаясь «расшифровать» значение реальных и фантастических животных, которые изобиловали в декоре романских и готических храмов, на полях рукописей и на множестве других предметов, медиевисты обычно обращаются к бестиариям. Эти энциклопедические тексты описывали облик и повадки зверей, рыб, птиц, «гадов» и насекомых, а затем предлагали им богословское или нравственное толкование. Скажем, в длинных рогах горного козла (его иногда отождествляли с антилопой) видели указание на Ветхий и Новый заветы, которые помогают человеку сражаться с грехами. Трудолюбие муравья, запасающего зернышки на зиму, напоминало христианину о том, что ему в этой жизни требуется «запасти» добрых дел и праведности, чтобы спасти свою душу в мире ином. Слон, который, как утверждали, не имеет в ногах суставов, а потому спит стоя, олицетворял гордецов, отказывающихся преклонить колена перед Господом[14].

Однако подобные толкования, в которых мир природы превращается в словарь богословия и морали, не означают, что во всех изображениях животных, которые дошли до нас от Средневековья, было заложено какое-то символическое послание. Как напоминает французский медиевист Пьер-Оливье Диттмар, многих существ, которые можно встретить на стенах храмов, расписных потолках, полях рукописей, оружии, мебели и других предметах, не найти в бестиариях. Их трудно отнести к конкретным видам и наречь каким-то именем, известным из энциклопедий или литературных текстов. Не стоит воспринимать все средневековые изображения как символы-«буквы», которые складываются в ясные высказывания о Боге, человеке, добродетелях и грехах.

Многие фигуры функционировали в совершенно другом регистре. Переплетающиеся звериные тела, хищники, пожирающие добычу, псы, преследующие хищников, или скалящиеся морды придавали зданиям и предметам, на которых их вырезали или писали красками, декоративное изобилие, услаждали взор, демонстрировали высокое положение их владельцев или защищали от нечистой силы. Они славили любимые занятия рыцарского сословия – войну и охоту, а также качества, которые оно больше всего ценило: отвагу и силу[15].

Не все зооморфные образы, которые в средневековой иконографии ассоциировались с дьяволом и царством тьмы, можно «прочесть», облечь их послание в слова. В них не обязательно искать указание на конкретный порок: алчность или распутство, гордыню или двуличие. Достаточно того, что они напоминали о силах зла, осаждающих человека, и создавали ощущение угрозы.

Завороженно вглядываясь в фигуры демонов и других гибридных созданий, собранных Босхом из всех мыслимых материалов, в его зверолюдей, древорыб и птицекораблей, размывающих границы между живой и неживой природой, животными, растениями и человеком, историки часто их интерпретируют по принципу конструктора. Если фигура собрана из множества элементов, надо узнать, как они использовались и как толковались в средневековой иконографии. Потом, чтобы выяснить смысл целого – предполагают они, – предстоит сложить значения частей. Логика в целом здравая, но порой заводит слишком далеко.

Возьмем один случай. В глубине «Искушения св. Антония» рыбина, одетая в красный «футляр», напоминающий заднюю часть кузнечика, саранчи или скорпиона, пожирает другую рыбку, помельче (рис. 5). Дирк Бакс, один из самых авторитетных толкователей Босха, давно показал, что многие его образы строятся как буквальные иллюстрации к фламандским пословицам или идиоматическим выражениям, своего рода визуальные ребусы или материализованная игра слов – его первым зрителям она, вероятно, была ясна, а от нас чаще всего ускользает[16]. Так что прожорливая рыба, вероятно, отсылает к известной пословице «Большая рыба ест маленькую», т. е. сильный пожирает слабого, а слабый – слабейшего. Вспомним рисунок Питера Брейгеля Старшего (1556 г.), где из вспоротого брюха мертвой рыбины вываливаются десятки съеденных ею рыбешек, у каждой во рту – более мелкая рыба, а у той – совсем крошечная[17]. Мир жесток. Так что, возможно, и у Босха рыбина напоминает об алчности и ненасытности.

Рис. 5. Иероним Босх. Искушение св. Антония, ок. 1500–1510 гг.

Lisboa. Museu Nacional de Arte Antiga. № 1498

Но что значат оставшиеся детали: ножки и хвост насекомого, синий вогнутый щит, на котором это сооружение может катиться, стоящая у него наверху готическая часовня и, наконец, демон (а может быть, человек), который с помощью веревки заталкивает мелкую рыбину в пасть большой? Важно ли, что хвост этого фантастического создания похож на скорпионий? Ведь в средневековых текстах скорпионы часто олицетворяли дьявола и иноверие, а в житии св. Антония говорилось, что демоны осаждали аскета в образах разных зверей и гадов: львов, леопардов, змей, ехидн и скорпионов. На спине монстра стоит часовенка. Потому некоторые исследователи предполагают, что вся эта дьявольская конструкция изобличала алчность духовенства… Подобные толкования могут звучать убедительно или совершенно фантастично. Но они всегда подразумевают, что у Босха каждая деталь наделена смыслом, а каждый образ устроен как визуальный ребус. А это абсолютно не очевидно. Многие детали явно требовались для того, чтобы вызвать у зрителя изумление или страх, напомнить ему о хитрости дьявола и изменчивой многоликости зла, но сами по себе ничего не значили.

Кроме того, важно помнить о том, что Босх не только конструировал новые формы, но и охотно переносил свои находки из работы в работу. Красные разлагающиеся плоды колоссальных размеров; птицы, клюющие зерна из небольших круглых фруктов; тела, вырастающие из сухих стволов, и конечности, заканчивающиеся сухими ветвями; здания, соединяющие архитектурные формы с органическими, встречаются у него вновь и вновь. Можем ли быть уверены, что Босх вкладывал в них какой-то конкретный смысл, а не просто использовал для создания демонического антуража? Сказать трудно.

Йерун ван Акен был необычайно изобретателен в изображении дьявола, грешников и всего мира зла. В его сценах Страстей, не говоря уже об инфернальных пейзажах, собраны почти все приемы и знаки, с помощью которых североевропейские мастера его времени и предшествующих столетий демонизировали врагов Христа и христианства (рис. 6). Мы видим и зловеще-темные лица, и крючковатые носы, и зверские гримасы, и восточные одежды, и фантастические гербы с жабами или скорпионами, которые соотносили иноверцев и грешников с их «отцом» – дьяволом. При этом, обличая зло в его бесконечных формах, Босх создал собственный визуальный «диалект», который для нас далеко не всегда понятен.

Рис. 6. Иероним Босх. Лица демонов и грешников – фрагменты панелей «Несение креста» (Эскориал), «Се человек» (Франкфурт), «Страшный суд» (Вена), «Искушение св. Антония» (Лиссабон).

Почти все знаки и приемы, с помощью которых средневековые мастера демонизировали иноверцев и грешников, были устроены сравнительно просто. Мы можем наверняка сказать, что, представляя мучителей Христа с черной кожей, крючковатыми носами, скалящимися ртами, высунутыми языками или странными крыльями, растущими на голове (рис. 7), художники или скульпторы XII–XVI вв. подчеркивали их внутреннюю порочность, звериную агрессивность и соотносили с демонами[18].

Приведу только один пример. Около 1525 г. немецкий мастер Йорг Ратгеб на одной из панелей церковного алтаря написал сцену «Се человек» (Ин. 19:4–8). Мы видим римского прокуратора Понтия Пилата и связанного Иисуса, которого он вывел к иерусалимской толпе. «Когда же увидели Его первосвященники и служители, то закричали: распни, распни Его!» Ратгеб в духе своего времени изобразил иудейских старейшин с гротескно уродливыми лицами и зверским оскалом. Но этого было мало. Их кожа неестественно желта, у кого-то сера, а у кого-то – ярко-красна[19].

Некоторые из деталей таких изображений приобретали негативное значение лишь в определенных контекстах. Так, хорошо известно, что с XIII в. Иуду Искариота и иудеев часто изображали в желтых одеждах, поскольку желтый цвет ассоциировался с иноверием, предательством и безумием. Однако злодеев, конечно же, одевали не только в желтый, а желтая туника или желтый плащ необязательно указывали на то, что их обладатель – злодей. В тот же цвет могли быть выкрашены одеяния ангелов или св. Петра – первого из апостолов. Для того чтобы разобраться в символике цвета, важно смотреть не на одного персонажа, а на всю гамму, которую использует тот или иной мастер при изображении позитивных, негативных и нейтральных фигур, а также присматриваться к оттенкам (скажем, негативным знаком мог быть не любой желтый, а только «грязный», отдающий в красный или зеленый)[20].

Однако Босх нередко ставит перед зрителями вопросы иного уровня сложности. Конструируя невообразимых монстров, соединяя элементы растительного и минерального, природного и рукотворного, изображая пространства, где иллюзия неразличимо переплеталась с реальностью, он, казалось, испытывал сами пределы фантазии. Созданные им устрашающие миры вызывали изумление уже у современников. Поэтому в XVI в. Босха так часто копировали или пытались писать в его стиле.

Рис. 7. Слева сверху: Арест Христа в Гефсиманском саду. Псалтирь. Англия, первая четверть XIII в.

London. British Library. Ms. Royal 1 D X. Fol. 5v

Слева снизу: Мученичество св. Агаты. Книга образов мадам Марии. Брабант или Геннегау, ок. 1285 г. Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAF 16251. Fol. 38

Справа: Ганс Гольбейн Старший. Арест Христа в Гефсиманском саду, 1501 г. Frankfurt am Main. Das Städel Museum. № HM 10

Флорентиец Лодовико Гвиччардини в «Описании Нидерландов» (1567 г.) назвал его «удивительным создателем фантастических фигур и странных вещей»[21]. Потому историки поколениями продолжают спорить о значении многих его работ, выдвигая конкурирующие, а то и противоположные толкования. Для любого исследователя интерпретация произведений Босха – это тест не только на эрудицию, но и на самодисциплину. Без нее трудно удержаться от слишком вольных ассоциаций и перегрузки изображения смыслами, чуждыми тому времени.

За последние сто лет появилось множество интерпретаций Босха. Ультрацерковный Босх, католик-фанатик, одержимый страхом греха, спорит с Босхом-еретиком, адептом эзотерического учения, прославлявшего утехи плоти[22], и Босхом-антиклерикалом, протопротестантом, который терпеть не мог распутное, алчное и лицемерное духовенство. Босх-моралист, сатирически изобличавший пороки, присущие человеку, и неискоренимую греховность мира, конкурирует с Босхом-скептиком, который скорее насмехался над глупостью и легковерием человечества. Где-то рядом стоит алхимический Босх – если не практик, то знаток алхимических символов и переводчик на визуальный язык алхимических концептов. Не забудем о «психоаналитическом» Босхе, который поставляет неисчерпаемый материал для рассуждений об архетипах коллективного бессознательного. Хотя многие историки стремились представить его как вольнодумца и даже еретика, скорее в нем следует видеть едкого моралиста, обличавшего безумие этого мира и грехи, которыми поражено человечество[23].

О Босхе известно так мало, а написано так много, что я не буду пересказывать его биографию. Достаточно нескольких вех[24]. Почти все, что мы о нем знаем, касается внешней канвы его жизни (на ком женился, чем владел, от кого получал заказы), но не его индивидуальности. Что он был за человек, где бывал и учился, какой у него был характер, во что он верил, как смотрел на мир? Об этом мы можем судить (чаще всего – догадываться) только по его работам. Впрочем, для того времени в этом нет ничего необычного. О многих из северных художников нам известно и того меньше: от некоторых дошли только имена, а от других даже имен не осталось (отсюда условные обозначения по конкретным работам или городам – Мастер легенды о св. Урсуле, Мастер легенды о св. Георгии, Кемптенский мастер и т. д.).

Человек, которого мы знаем как Иеронима Босха, появился на свет около 1450 г., а умер в 1516 г. При рождении его звали Йерун (Jeroen или Joen) ван Акен. Это семейное имя указывало на то, что его предки были родом из Аахена. Позже они перебрались в город Хертогенбос, расположенный в Брабантском герцогстве (да и само слово «Хертогенбос» переводится как «герцогский лес»). Сегодня это территория Нидерландов. А во времена Босха Брабант входил в обширные владения герцогов Бургундии из рода Валуа. После 1477 г., когда последний из них – Карл Смелый погиб, не оставив наследников мужского пола, большая часть «нижних земель», включая Брабант с Хертогенбосом, отошла под контроль австрийского дома Габсбургов.

Йерун – фламандский вариант имени Иероним. Скорее всего, его так назвали в честь св. Иеронима Стридонского (ок. 347–420) – аскета-отшельника, богослова и переводчика Ветхого Завета с древнееврейского и греческого на латынь. Изображения св. Иеронима, молящегося в пустыне или корпящего над рукописями в тиши кабинета, были очень популярны в Северной Европе XV–XVI вв.

Дед, отец, дядья и братья Йеруна ван Акена были художниками, но их работы не сохранились или просто не идентифицированы[25]. Он тоже занялся семейным ремеслом. Благодаря женитьбе на Алейд ван дер Меервене из преуспевающего купеческого семейства Йерун обеспечил себе прочное финансовое положение, укрепил связи с элитой города и переехал в большой каменный дом, стоявший на рыночной площади Хертогенбоса (рис. 8)[26]. В какой-то момент он стал подписывать свои работы «Иероним Босх» – по названию родного города.

Босха вряд ли стоит представлять как непонятого гения или одинокого вольнодумца. Сколь бы ни были удивительны созданные им миры, он был признан и востребован. Иероним получал заказы от церковных властей, членов правящих домов, нидерландской знати и богатых бюргеров. Например, триптих «Сад земных наслаждений», самое масштабное и загадочное из его творений, видимо, был создан для Энгельберта II или Генриха III – графов Нассау-Бреды, а «Страшный суд», который сейчас хранится в Вене, – для Филиппа Красивого, герцога Бургундии, который в 1504 г. первым из Габсбургов взошел на престол Кастилии[27].

Рис. 8. На правой стороне рыночной площади виден пятиэтажный дом (Inden Salvatoer), в котором жил Босх. На этом изображении он седьмой справа.

Рынок в Хертогенбосе, ок. 1530 г.

's-Hertogenbosch. Noordbrabants Museum. № 01596

Был ли Босх истовым прихожанином, не пропускавшим ни одной службы, или беспокойным искателем истины с собственным взглядом на божественное и дьявольское? Мы этого тоже не знаем. В Нидерландах того времени было чрезвычайно сильно религиозное движение, известное как «Новое благочестие» (Devotio moderna). Оно возникло под влиянием проповеди Герта Гроте (1340–1384) – клирика и богослова из города Девентер. Его последователи – монахи и миряне – стремились к обновлению церковной жизни, критиковали обмирщение клира и внешнее благочестие. Среди них были регулярные каноники, жившие по уставу св. Августина Гиппонского (354–430), а также клирики и миряне разного происхождения (дворяне, купцы, ремесленники), которые, не принося формальных обетов, объединялись в общины – братьев или сестер «общей жизни». Они отказывались от личного имущества и стяжания, посвящали себя молитве, духовному чтению и переписке книг.

Их религиозный идеал был сформулирован в известном трактате «О подражании Христу», написанном около 1420 г. Фомой Кемпийским: «Нужно, чтобы научился ты во многом переломить себя, если хочешь удержать мир и согласие с другими людьми. Не малое дело – живя в монастырях или в общинах, обходиться без жалобы и до самой смерти пребывать в верности. […] Надобно тебе сделаться безумным Христа ради, когда хочешь вести жизнь монашескую. […] Наружный обычай и пострижение немного значит; но изменение нравов и внутреннее умерщвление страстей – вот что совершает истинного монаха. Кто еще иного ищет, кроме одного Бога и спасения души своей, ничего не найдет, кроме смущения и печали»[28]. В 1425 г., примерно за четверть века до рождения Йеруна ван Акена, братья «общей жизни» создали свою общину (Fraterhuis) и в его родном Хертогенбосе. Кроме того, там был их сестринский дом[29]. В пунктирной биографии Босха, которую удалось проследить историкам, нет прямых указаний на его связь с братьями «общей жизни». Однако многие исследователи видят в его работах следы их влияния.

Зато нам точно известно, что Босх, как и его отец, в 1486–1487 гг. стал членом Братства Богоматери (Illustre Lieve Vrouwe Broederschap). Эта конгрегация клириков и мирян была основана в 1318 г. для прославления Девы Марии и играла важную роль в жизни Хертогенбоса. Престиж братства был столь высок, что в него стремились войти не только местные, но и иноземцы – например, испанцы из свиты Филиппа Красивого. В братстве было два уровня членства. Внешний круг составляли простые братья, во внутренний входили «присяжные». Изначально этот статус был доступен только для клириков. Однако позже в ядро братства стали допускать и мирян – знатных господ, судейских, архитекторов и т. д.

В 1487–1488 гг. Босх – благодаря своей славе художника и финансовым ресурсам, которые ему принесла женитьба, – был избран присяжным членом. Братья периодически собирались на банкетах, которые проводили и оплачивали их товарищи. На некоторых из таких пиршеств подавали лебедей. А присяжных братьев, которые оплачивали это лакомство, именовали «лебедиными». В 1488 г., как записано в документах братства, такой обед состоялся в доме «Иеронима живописца» (Jheronim [us] die scilder).

Многочисленные церковные заказы, членство в Братстве Богоматери и популярность среди сильных мира сего, конечно, не доказывают, что Йерун ван Акен был примерным сыном Церкви. Однако они подсказывают, что его клиенты и возможные покровители не видели в причудливых образах, которые он создавал, религиозной крамолы. Тем не менее в эпоху Реформации, которая началась уже после смерти Босха, некоторые из порождений его фантазии оказались востребованы в протестантской полемике против Римской церкви. Во второй половине XVI в. отношение к Босху со стороны ревнителей католической ортодоксии было неоднозначно. С одной стороны, сам испанский король Филипп II, фанатичный католик и враг протестантов, с увлечением собирал его творения. С другой – существуют свидетельства о том, что инквизиторы в Нидерландах смотрели на его работы – в частности «Сад земных наслаждений» – с подозрением, поскольку видели в них имморализм и критику духовенства. Во время религиозных войн с лютеранами и кальвинистами Католическая церковь стала более нетерпима к любой насмешке по отношению к нравам клириков, чем на исходе Средневековья[30].

Представим, что мы стоим в мадридском музее Прадо перед «Поклонением волхвов». Триптих открыт. И наш взор, скользя по центральной панели, останавливается чуть левее от центра. На пороге хижины стоит человек в красном плаще, который смотрит на младенца Иисуса, сидящего на коленях у матери[31]. Лицо, плечи и грудь этого незнакомца загорелые, а тело необычайно бледно, словно его никогда не касались солнечные лучи (см. рис. 3)[32]. Примерно за 20 лет до этого триптиха Босх написал другое «Поклонение волхвов», которое сейчас хранится в нью-йоркском Метрополитен-музее[33]. Но там никого похожего на четвертого короля еще нет (рис. 9).

Во многих исследованиях, посвященных Босху, можно прочесть, что ни до, ни после него в сценах Богоявления этого странного персонажа не встретить. Он появляется только на копиях или вариациях мадридского триптиха, созданных его учениками и подражателями. И это действительно так. Однако Босх, сколь бы ни были необычны его миры, все равно складывал их из материалов, почерпнутых у предшественников и современников. А у них на «Поклонениях волхвов» встречались фигуры, которые могли быть прообразами загадочного господина в красном или играли похожую на него роль (рис. 10, 11)[34].

Рис. 9. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1470–1480 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1913, 13.26

Рис. 10. Трое волхвов перед младенцем Христом, сидящим на коленях у Девы Марии. Старший из них стоит на коленях, сложив руки в жесте молитвы. Он уже передал свой дар седовласому Иосифу. Как и у Босха, чернокожего волхва с серьгой в ухе сопровождает чернокожий слуга.

Рыжеволосый персонаж в желтом, который смотрит не на младенца, а на волхвов, и выглядывает из руин, судя по его облику, принадлежит к миру зла. В нидерландском и немецком искусстве того времени желтый устойчиво ассоциировался с иноверием и в первую очередь с иудаизмом. Да и рыжий цвет волос пользовался самой дурной репутацией. Рыжих подозревали в особой склонности к обману, лицемерию и предательству. Потому Иуду Искариота очень часто представляли в желтой одежде, с рыжими волосами и красным, под стать прическе, лицом. Здесь, в сцене Богоявления, странный персонаж в желтом, возможно, олицетворял ветхий еврейский мир, не признавший Иисуса мессией.

Мастерская Герарда Давида. Поклонение волхвов, ок. 1514 г.

Princeton. University Art Museum. № y1932–34

Рис. 11. Справа на заднем плане из дверей выходит бородатый человек с саблей на поясе. Предполагают, что это владелец постоялого двора, который прогоняет Иосифа, мужа Марии. Ведь Святому семейству «не было места… в гостинице» (Лк. 2:7). В любом случае эта композиция близка тому, что изобразил Босх. В дверях стоит бородач, а у него за спиной вершится какой-то (зловещий) совет.

Якоб Корнелис ван Остзанен. Поклонение волхвов, ок. 1510–1515 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-3324

Особая роль тут принадлежит Рогиру ван дер Вейдену – одному из самых влиятельных художников XV в. Около 1455 г. он написал триптих с изображением Благовещения, Поклонения волхвов и Принесения во храм, который был установлен в кёльнской церкви св. Колумбы. Этот образ быстро стал известен и превратился в модель для других живописцев, граверов и витражных дел мастеров[35].

В дверях хлева, в котором родился Иисус, стоит бородатый мужчина в тюрбане, с золотой серьгой в ухе и в длинном желтом одеянии. Его можно было бы принять за кого-то из свиты трех королей. Однако он держится очень величаво и скорее напоминает еврейского (вспомним о символике желтого) вельможу. Только не ясно, признал ли он в новорожденном, на которого ему показывает старик, мессию или, наоборот, олицетворяет неверие. Из-за его спины, как у Босха, выглядывают какие-то люди – его собственные придворные или советники? (рис. 12)[36].

Рис. 12. Слева: Рогир ван дер Вейден. Поклонение волхвов (центральная панель алтарного образа из церкви св. Колумбы), ок. 1455 г.

München. Alte Pinakothek. № WAF 1189

Справа: Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

У ван дер Вейдена на голове человека в желтом тюрбан, а в руках он держит шапку с меховой оторочкой; так и у Босха на голове бородача в красном фантастический тюрбан с терновыми ветвями, а в руке он держит тяжелую корону еще более странной формы. К господину в желтом у ван дер Вейдена обращается седовласый старик; у Босха рядом с мужчиной в красном плаще тоже старик с темным лицом, красным носом и седыми клочковатыми волосами. У ван дер Вейдена из-за спины господина в тюрбане выглядывает человек со вздернутым носом и слегка приоткрытым ртом. Такой же типаж появляется у Босха. Очевидно, что мастер из Хертогенбоса перенес к себе эту группу, но придал всем персонажам более экзотичный и угрожающий вид.

В краснолицем бородаче, который у Босха стоит в дверях хижины, видели первого человека Адама; некоего безымянного еретика; иудея, не признавшего Христа мессией, а потому воплощающего неверие; Сатурна из астрологической символики; персонификацию низшего из металлов, свинца, из символики алхимической; самого Мессию как «мужа скорбей», о котором говорил пророк Исайя: «Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей и изведавший болезни, и мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его. Но Он взял на Себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом» (Ис. 53:3-4).

По еще одной версии, это языческий прорицатель Валаам из города Пефор на Верхнем Евфрате[37]. В его предсказании «Вижу Его, но ныне еще нет; зрю Его, но не близко. Восходит звезда от Иакова, и восстает жезл от Израиля, и разит князей Моава и сокрушает всех сынов Сифовых» (Числ. 24:17) – христианские богословы нашли указание на Вифлеемскую звезду и рождение Христа. На исходе Средневековья подробнее всего о волхвах, чудесной звезде, которая привела их в Иерусалим и Вифлеем, и о том, что случилось с ними после возвращения в далекие царства, можно было узнать из «Истории трех царей» немецкого кармелита Иоанна Хильдесхаймского (между 1310 и 1320–1375 гг.)[38]. Он начинает рассказ как раз с пророчества Валаама. По его словам, иудеи называют его не пророком, а вещуном, и утверждают, что он предрекал будущее с помощью дьявольского колдовства. Христиане же видят в нем первого из пророков-язычников, который обращался к язычникам (propheta gencium ex gentibus) и возвестил им о грядущем рождении Спасителя. Тем самым он проложил дорогу волхвам – язычникам, признавшим Иисуса мессией[39].

В других текстах – например, в «Общепринятой глоссе» (Glossa ordinaria), официальном своде комментариев к Библии, который был составлен в XII в., – Валаама оценивали не столь позитивно. Там он был представлен как идолопоклонник и колдун, специалист по проклятиям, якшавшийся с демонами. Однако Господь избрал его одним из своих пророков и через него возвестил о грядущем боговоплощении[40].

По гипотезе, которой, в частности, придерживается историк Вальтер Бозинг, Босх изобразил в дверях хижины именно Валаама. «Но Валаам в "Поклонении волхвов" выступает не только предтечей волхвов – у него здесь еще одна, и более незавидная, роль. Хотя он отказался выполнить просьбу Валака и проклясть израильтян, впоследствии он все же вступил в сговор с моавитянами, чтобы склонить "сынов Израилевых к отступлению от Господа", т. е. к идолопоклонству. В Средние века его воспринимали не только как пророка, но и как ересиарха, основателя ложного вероучения. Потому-то художник и поместил его в полуразрушенный хлев […] Образом этого "растлителя умов" и лжепророка Босх еще раз напоминает нам о противопоставлении христианской Церкви и иудейской Синагоги»[41]. Даже если в библейской традиции и христианской экзегезе язычник Валаам балансировал на грани избранности и отверженности, остается неясным, зачем Босх стал бы его изображать в столь зловещем и странном обличье. Ведь в сцене Поклонения волхвов он выступает как пророк, возвестивший о рождении мессии в роде Иакова, а не как языческий колдун и тем более не как враг Христа.

Британский историк искусства Эрнст Гомбрих в 1969 г. предположил, что человек в красном плаще – царь Ирод Великий, который, узнав о рождении соперника – царя иудейского, приказал истребить всех младенцев в городе Вифлееме, где тот появился на свет (Мф. 2:16) (рис. 13). Хотя в соответствии с евангельской историей Ирод остался в Иерусалиме, по одной из средневековых легенд, он тайно последовал за волхвами. Потому Босх, по версии Гомбриха, изобразил его в дверях хижины, а стоящие за ним мрачные персонажи – это его жестокие слуги и иудеи, которые, в отличие от язычников-волхвов, не признали в младенце мессию[42].

По другой, самой правдоподобной, гипотезе, которую в 1953 г. выдвинула немецкая исследовательница Лотта Бранд Филип, а потом скорректировали другие историки, перед нами еврейский мессия – т. е., с точки зрения христиан, лжемессия, сам Антихрист. А зловещие персонажи, которые прячутся внутри хижины, – это не свита волхвов и не шпионы Ирода, а слуги Сына погибели. Кроме того, все они, вероятно, олицетворяют Синагогу – еврейский мир, который отказался признать в Иисусе мессию и обрек его на смерть[43]. Дебра Стриклэнд, следуя той же логике, писала, что современники Босха могли видеть в этой фигуре одновременно Ирода и Антихриста. К примеру, калабрийский аббат-визионер Иоахим Флорский (ок. 1135–1202), чьи пророчества повлияли на всю средневековую апокалиптику, называл Ирода первым предтечей Антихриста[44].

Рис. 13. Царь Ирод встречает волхвов. За его спиной злой советник или, скорее, демон, который им верховодит.

Житие Христа. Англия, ок. 1190–1200 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 101. Fol. 36

Если человек, стоящий в дверях хижины, – Антихрист, это значит, что Босх перебросил мост от первого пришествия Христа к последним временам, когда, как учили многие поколения богословов, случится финальное столкновение между Церковью и силами тьмы. Художник ввел в радостно-триумфальное действо (ведь поклонение волхвов – это первое явление Спасителя) сумрачного антипода Христа. По версии Филип, эта фигура воплощает силы зла, которые с самого начала угрожают богочеловеку, а через него – всем христианам.

В средневековой картине истории первое и второе пришествие Христа действительно были связаны. К примеру, английский монах Мэтью Пэрис (ок. 1200–1259) на полях своей «Большой хроники» изобразил Деву Марию на ложе, за ее спиной – ясли, в которых лежит новорожденный Иисус, а за ними – вола и осла. Под этим рисунком он сделал подпись: когда пройдет дважды по 600 и еще 50 лет после рождения сына Девы, родится Антихрист, «исполненный дьявола» (Tunc Antichristus nascetur daemone plenus)[45].

Такие подсчеты опирались на предсказания Иоахима Флорского. Он учил, что около 1260 г. от Рождества Христова, эпоха Сына, при которой родилась Церковь, должна смениться эпохой Святого Духа. Она принесет более полное понимание Библии и обновление Церкви. А незадолго (вероятнее всего, за 3,5 года) до ее наступления явится Антихрист. Иоахим видел в нем не одного человека, а череду врагов веры. В его представлении, зло могло воплотиться как в императоре-тиране, подобном Нерону, так и в еретическом псевдопапе, подобном Симону Магу – отцу всех ересей[46]. Иаков Ворагинский в первой главе «Золотой легенды», посвященной пришествию Христа в этот мир, поместил и пространное рассуждение о знамениях последних времен, царстве Антихриста и Страшном суде. «Вторым видом предшествующих Суду событий будет ложь Антихриста. Ибо он попытается обмануть всех четырьмя способами. Во-первых, лукавым убеждением или ложным толкованием Писания. Ибо он постарается доказать и подтвердить Писанием, что он и есть обещанный в Законе Мессия. […] Во-вторых, Антихрист будет обманывать чудесами, как написано в Послании к Фессалоникийцам: „Того, которого пришествие, по действию сатаны, будет со всякою силою, и знамениями, и чудесами ложными“. […] В-третьих, Антихрист будет обманывать дарами, как сказано у Даниила: „И даст власть над многими, и землю раздаст в награду“ (Дан. 11:39). […] В-четвертых, Антихрист подвергнет мучениям, как написано у Даниила: „И он будет производить удивительные опустошения, и успевать, и действовать“ (Дан. 8:24)»[47].

Рис. 14. В XV в. Антихриста-тирана по моде того времени обычно представляли безбородым (см. рис. 20, 98, 111). Однако на некоторых изображениях предшествующих столетий он, как у Босха, был бородат. На этой миниатюре из Библии, созданной для наваррского короля Санчо VII Сильного (1194–1234), палач, под взором Антихриста, обезглавливает пророков Илию и Еноха.

Библия. Памплона, ок. 1200 г.

Augsburg. Universitätsbibliothek. Cod.I.2.4.15. Fol. 269v

Рис. 15. Звероподобный Антихрист сам убивает Илию и Еноха, которые поднялись против его пагубной власти. Он изображен с темной (в данном случае – синей) кожей, крючковатым носом и рыжими волосами. В иконографии XIII–XV вв. с такими приметами часто представляли демонов, а также архигрешников – прежде всего Иуду Искариота и истязателей Христа.

Апокалипсис (Dyson Perrins Apocalypse). Англия, ок. 1255–1260 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig III. Fol. 17

В отличие от дьявола, которого можно сразу узнать почти на любом средневековом изображении, иконография Антихриста была чрезвычайно изменчива. В разных сюжетах он представал в разных обличьях и «масках», призванных обманом привести народы к повиновению. Мы видим его полностью зооморфным: как зверя, поднимающегося из бездны (Откр. 11:7), или семиглавого зверя, вышедшего из моря (Откр. 13:1–8). Часто он предстает в облике человека: как лжепророк, лжемонах или лжеепископ, стремящийся совратить людей своей мнимой праведностью и пагубными речами; как тиран, восседающий на престоле (рис. 14); как рыжеволосый гигант, убивающий пророков Илию и Еноха, восставших против его сатанинской власти (рис. 15). Наконец его нередко представляли в облике монстра: гибрида человека и зверя или человека с тремя сросшимися лицами[48]. Однако фигура, которую Босх написал в дверях хлева, не похожа на изображения Сына погибели, которые бытовали в его эпоху и в предшествующие столетия. А потому мы можем предполагать, что это именно он, но доказать это, увы, крайне сложно.

В церковной традиции волхвы, пришедшие с дарами к новорожденному богочеловеку, олицетворяли языческий мир, который принял Христа и признал его Спасителем. Но были и те, кто его отверг, – иудеи. Хотя еврейские пастухи, которые пасли стада в окрестностях Вифлеема, по призыву ангела, тоже поспешили к младенцу и возвестили о явленном им откровении (Лк. 2:8–20), их соплеменники не уверовали, а спустя 33 года обрекли Христа на смерть. Как было сказано в «Золотой легенде» Иакова Ворагинского, «в те времена Иосиф; происходивший из колена Давидова; отправился из Назарета в Вифлеем. […] И вот, когда они приближались к Вифлеему… Блаженная Дева увидела, что часть людей радуется, другая же скорбит. Тогда предстал перед Нею ангел и открыл Ей, что люди, охваченные радостью, – это язычники, которые в семени Авраама получат вечное благословение. Те же, что сетуют и скорбят, – это иудеи, которых Бог лишит заслуг по делам их и поступкам»[49].

По крайней мере со времен отцов церкви, во многих текстах, посвященных Богоявлению, был заложен явный антиеврейский посыл. Например, Иоанн Златоуст (ок. 347–407), архиепископ константинопольский и один из трех «вселенских учителей», почитаемых Православной церковью, писал, что иудеи осудили и распяли того, кому иноземцы-волхвы пришли поклониться. А папа Лев I Великий (440–461) объяснял, что звезда, за которой они устремились в Вифлеем, означала просвещение язычников, но иудеи остались слепы к ее свету[50].

В разных «биографиях» Антихриста, которые бытовали на исходе Средневековья, он почти всегда так или иначе был связан с иудеями[51]. По самой распространенной версии, Сын погибели появится на свет в еврейском колене Дановом. Еще в утробе или после рождения в него вселится дьявол. Начав свою пагубную проповедь, он заставит иудеев поверить в то, что он и есть мессия, обещанный им ветхозаветными пророками. Как писал Рабан Мавр (ок. 780–856), богослов и поэт, аббат Фульды и архиепископ Майнца, «евреи мечтают о приходе своего Христа, который, как мы знаем, будет Антихристом». Затем он явится в Иерусалим, где примет обрезание и восстановит иудейский храм. Поэтому евреи вместе с другими иноверцами под его властью развернут гонения против христиан[52].

Парижский богослов Петр Едок (ок. 1100–1179), опираясь на древнюю традицию, отождествил Гога и Магога – апокалиптические народы, которые должны обрушиться на христианский мир в последние времена, с десятью еврейскими коленами, «потерянными» после того, как ассирийцы в VIII в. до н. э. сокрушили Израильское царство[53]. В германских землях на основе этих представлений возник миф о так называемых красных евреях (Roten Juden). Считалось, что это свирепый и воинственный народ, который Александр Македонский некогда заточил за Каспийскими горами. Когда явится Антихрист, они вырвутся на свободу и пойдут войной на Церковь Христову[54].

Конечно, далеко не все средневековые тексты представляли евреев исключительно как верных союзников Антихриста. Древняя традиция, восходившая, в частности, к Августину, гласила, что в конце времен они будут совращены Сыном погибели, но потом массово обратятся в христианство. Тем не менее перспектива обращения не отменяла того, что с XII по XVI в. в апокалиптических пророчествах, проповедях или мистериях иудеев все чаще выставляли как главную опору Антихриста, а роль, которую им приписывали в антихристианских гонениях, становилась все более зловещей. Как писал историк Эндрю Гау, подробно исследовавший миф о «красных евреях», «апокалиптизм и антисемитизм были неразрывно переплетены». Хотя многие ученые богословы склонялись к идее о том, что Антихрист – не конкретный человек, а коллективная сущность, череда врагов Церкви, проходящих сквозь века, «чаще встречалось представление об Антихристе как об одном человеке – еврее, окруженном приспешниками-евреями»[55].

В середине – второй половине XV в. история Антихриста и его союзников-иудеев получила еще большее распространение благодаря новым технологиям. Речь идет о гравюре на дереве (она позволяла издавать «блокбухи» – небольшие книги, где текст и изображение печатались с доски) и о появившемся позже печатном станке (когда текст уже набирался с помощью отдельных литер). Многочисленные «жития» Антихриста, выходившие в германских землях, рассказывали о том, как Сын погибели отправит своих «апостолов» во все концы земли, в частности к амазонкам и «красным евреям». И они во всеоружии выступят в Иерусалим. В самом начале XV в. Ульрих фон Поттенштейн (ум. ок. 1417 г.), капеллан австрийского эрцгерцога Альбрехта IV, в своем «Катехизисе» упоминал о том, что некоторые евреи верят, что их мессия родился во времена, когда римский император Веспасиан разрушил Иерусалимский храм, т. е. через 70 лет после Христа. Сейчас он, по их представлению, пребывает с ангелами или по ту сторону Каспийских гор (вместе с «красными евреями» – десятью потерянными коленами). И останется там, покуда Господь не отправит его освободить остальных евреев, ныне находящихся во власти иноверцев[56].

Одним из самых юдофобских текстов позднего Средневековья был «Щит веры», написанный в 1460-х гг. испанским монахом-францисканцем Альфонсо де Эспиной[57]. Этот полемический трактат благодаря печатному станку стал известен и на севере Европы. Он был направлен против тех, кого автор считал главными врагами христианства: еретиков, иудеев (и иудействующих конверсо, которые лишь делают вид, что исповедуют веру Христову), мавров и демонов. Описывая последние времена, Эспина воспроизводил миф о том, как Антихрист явится к «сынам Израилевым», которые некогда были заключены Александром Македонским за Каспийскими горами. Они пребывают на границах империи великого хана, между крепостями Гут и Магут (эти названия, конечно, восходят к Гогу и Магогу). До прихода Антихриста этих нагих дикарей, которые питаются сырым мясом и плодами с деревьев, будут удерживать непроходимые горы, а также воинства великого хана и амазонок, которые живут неподалеку. Однако в конце времен евреи, изолированные Александром, вместе с Антихристом отправятся в Иерусалим, где Сын погибели воцарится. Затем туда устремятся и остальные евреи со всего мира, которые будут поклоняться ему как богу. Однако против него поднимутся пророки Илия и Енох. Они разоблачат его перед иудеями как обманщика и лжемессию, так что многие из сынов Израиля обратятся к Христу[58].

Поскольку в позднесредневековом представлении иудеи были неразрывно связаны с Сыном погибели, а Сын погибели – с иудеями, Дебра Стриклэнд в недавней книге, посвященной «Поклонению волхвов» Босха, предположила, что фигура Антихриста придает этой сцене не только эсхатологический, но и явный антииудейский посыл. Зловещий бородач и его клевреты, выглядывающие из хижины, напоминают о том, что, в отличие от волхвов-язычников, иудеи не признали младенца своим спасителем. В качестве доказательства Стриклэнд ссылается на другие работы Босха, где евреи предстают со зловещими и демоническими атрибутами.

Она напоминает об агрессивной иерусалимской толпе, которая требует распять Христа, на панели «Се человек» (Франкфурт), или о «Несении креста» (Вена). Там перед согбенным Христом идет персонаж в белой одежде и в белом тюрбане. На его спине щит с распластанной толстой жабой. А в руках веревка, за которую он тянет Христа вперед, на Голгофу – к месту распятия (рис. 16)[59]. Конечно, жабы, наряду со свиньями, козлами, ослами и совами, часто использовались на различных антииудейских образах. Эти существа считались нечистыми, а потому могли олицетворять любую нечистоту, например презренные доходы от ростовщичества[60]. Однако и средневековые мастера, и сам Босх активно использовали негативный потенциал жаб в сюжетах, которые не были направлены именно против иудеев.

Рис. 16. Иероним Босх. Несение креста, ок. 1490–1510 гг.

Wien. Kunsthistorisches Museum, Gemäldegalerie. № GG-6429

В иконографии того времени жабы служили одним из главных символов зла и одной из масок дьявола. Потому их нетрудно встретить на гербах и флагах, которые приписывали любым иноверцам (от древних карфагенян и римлян до мусульман и монголов) или самому Сатане[61]. Человек в белом не обязательно означал кого-то из евреев – это мог быть и воин-язычник, римлянин. Ни в его облике, ни в облике других персонажей, обступивших Христа, нет знаков, которые явно отделяли бы римлян от иудеев. Зная сюжет, мы (как и зрители – современники Босха) понимаем, что он окружен римскими воинами и евреями: книжниками, фарисеями и другими врагами. Однако, кто из них кто, сказать сложно – в этом Босх, как и многие мастера того времени, не стремился к определенности[62]. Точно так же и на мадридском «Поклонении волхвов» в чертах и одежде Антихриста и его клевретов нет атрибутов, которые в североевропейском искусстве того времени однозначно указывали на иудейство, – ни желтых одежд, ни желтых же нашивок, ни остроконечных шапок – «юденхутов». Антиеврейский посыл в этой сцене вполне вероятен, но не лежит на поверхности.

Присмотримся внимательнее к облику бородача, стоящего в дверях хижины. Он одет лишь в красный плащ на голое тело. Эта деталь, вероятнее всего, отсылает к изображениям полунагого Христа, которого во время издевательств в претории у Пилата раздели и обрядили в «багряницу» – плащ, выкрашенный в какой-то оттенок красного. «Надели на Него багряницу и, сплетши венец из терна, возложили Ему на голову и дали в правую руку трость; и, становясь пред Ним на колени, насмехались над Ним, говоря: радуйся, Царь Иудейский! и плевали на Него и, взяв трость, били Его по голове. И когда насмеялись над Ним, сняли с Него багряницу, и одели Его в одежды Его, и повели на распятие» (Мф. 27:28–31)[63]. Смысл этого издевательства становится понятен, если вспомнить о том, что в Риме одним из знаков высокого статуса и императорской власти был пурпур. Этот краситель получали из желез моллюсков, обитающих у берегов Восточного Средиземноморья. Его цвет варьировался от алого до темно-красного и фиолетового. Он был чрезвычайно труден в добыче и дорог, а потому в покрашенные им ткани одевали военачальников, жрецов и статуи богов. В поздней Римской империи выражение «надеть пурпур» означало занять очень высокую должность, а одежды, полностью сшитые из пурпурных тканей, мог носить только император[64]. Потому воины Пилата, издеваясь над Царем иудейским, по формулировке Петра Едока, «возложили на него алый плащ, напоминавший пурпурный, какие носили цари»[65].

Во времена Босха израненного Христа регулярно изображали в красном плаще, надетом на голое тело. Он был в него облачен на бесчисленных сценах, где Понтий Пилат выводил его на суд иерусалимской толпы, требовавшей предать его смерти (Ин. 19:2-5) (рис. 17). Цвет плаща напоминал не только о царственности Иисуса (для язычников – мнимой, а для христиан – истинной), но и о цвете крови.

Рис. 17. Часослов (Poncher Hours). Париж, ок. 1500 г.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 109. Fol. 194

На исходе Средневековья в католическом мире были очень популярны образы Христа, который демонстрировал свои отверстые раны. Этот иконографический тип, известный как «Муж скорбей» (vir dolorum) или «Образ сострадания» (imago pietatis), напоминал о страданиях, которые богочеловек претерпел во имя спасения рода людского. Такие образы в XIV в. пришли на Запад из Византии: сначала они приобрели популярность в Италии, а потом – и в Северной Европе. На них Христос представал по пояс, восстающим из саркофага, в котором был погребен, либо в полный рост, стоящим на алтаре. На некоторых из них он был одет в «багряницу»[66].

Красный плащ напоминал о крови, пролитой Христом, а значит, о его роли заступника за страдающее человечество. На многих изображениях, которые создавали в эпоху чумных эпидемий XIV–XV вв., кровоточащий Христос, одетый в «багряницу», вместе с Девой Марией стоял на коленях перед гневным Богом-Отцом, который карал человечество мором. Сын молил его о пощаде и (или) укрывал людей под полами своего плаща[67].

Наконец, в «багрянице» представляли воскресшего Христа, восстающего из гробницы, а также Христа-Судию. На изображениях Страшного суда он обычно восседает высоко в небесах на радуге и демонстрирует свои раны – отверстия от гвоздей на ладонях и овальную рану на боку, оставленную копьем Лонгина. Эта рана вела к сердцу Спасителя, а кровь, которая из нее текла, напоминала об искупительной силе евхаристии – главного христианского таинства, без которого, как учила Церковь, спасения быть не может.

На множестве разных изображений кровоточащие раны Христа одновременно говорили о страданиях, на которые его обрекли грешники, о силе искупления и о победе над смертью; о Божьем гневе против тех, кто недостоин войти в Царствие небесное, и о Божьей любви, к которой можно приобщиться через со-страдание богочеловеку, пролившему столько крови ради каждого из людей[68]. Алый, багряный или пурпурный плащ на голое тело был постоянным атрибутом страдающего Спасителя в позднесредневековой иконографии. Видимо, поэтому Босх одел в него и Антихриста – его дьявольскую пародию, Сына погибели.

На голове Антихриста вместо тернового венца одет похожий на чалму шлем, вокруг которого обернуты тернии (рис. 18, слева)[69]. Если на голову Христу колючки были водружены как орудие пытки, у Антихриста они безопасно обернуты вокруг тюрбана. Одна из сухих ветвей, пройдя сквозь стеклянную трубку, оживает, и на ее конце распускается синий цветок[70]. Такие же – синие, белые и лиловые – цветы украшают ткань, свисающую с его головного убора.

Рис. 18. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

В левой руке Антихрист держит второй – судя по виду, очень тяжелый – шлем (рис. 18, справа). Он украшен странными сценами: человечек в остроконечной шапке, напоминающей юденхут, сжимает обеими руками драгоценный камень, а его соседи ловят за шеи белых птиц, похожих на цапель. Хотя этих персонажей часто, не рассмотрев, принимают за жаб, это, скорее, человеческие фигуры.

По своему стилю и цвету «многоэтажный» шлем очень напоминает плечевое украшение второго волхва, стоящего перед хижиной (рис. 19)[71]. Тем не менее этот странный убор, видимо, принадлежит самому Антихристу. Дело в том, что у него наверху есть отверстие, подходящее для стеклянной трубки с цветком, закрепленной на шлеме-тюрбане с терниями. Возможно, Босх специально изобразил шлем Антихриста столь похожим на одеяние второго волхва, чтобы соотнести их друг с другом.

Рис. 19. На тяжелом наплечнике второго волхва Босх изобразил царицу Савскую, пришедшую с дарами к царю Соломону (3 Цар. 10:1–13). Этот сюжет считался одним из ветхозаветных типов, т. е. прообразов, поклонения волхвов. Как писал в «Житии Христа» Лудольф Саксонский, «трон Соломона – это святая Дева Мария, и на нем восседает Иисус Христос, истинная мудрость». Например, на триптихе, созданном Артом ван ден Босхе в Брюсселе в 1490-х гг., в центре изображены волхвы перед Иисусом, на левой створке – Авенир перед царем Давидом, а на правой – царица Савская перед царем Соломоном. У Босха под этой сценой помещен сюжет, который был чрезвычайно редок в искусстве до середины XVI в. Это жертвоприношение, которое совершили Маной и его жена, когда ангел им возвестил, что у них родится долгожданный сын – Самсон. Им было обещано, что он спасет Израиль от филистимлян (Суд. 13). В этом эпизоде христианские богословы видели один из типов грядущего Рождества Христова.

Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Рис. 20. Гравюра из цельногравированной книги «Антихрист и пятнадцать знамений Страшного суда», изданной в Нюрнберге (?), вскоре после 1450 г.

Процветшая терновая ветвь могла напомнить об одном из пагубных лжечудес, которые в средневековых текстах, посвященных концу времен, приписывали Антихристу. Чтобы доказать свою божественность, он обещал четырем королям, что заставит деревья расти кроной вниз, что на их корнях вырастут плоды или что мертвое дерево зацветет. Изображения этого «чуда» можно найти в иллюстрированных «житиях» Антихриста, которые неоднократно печатали во второй половине XV в.[72] (рис. 20).

Терновый венец, которым короновали Христа, почитали как одну из величайших христианских святынь. В Средние века полагали, что он долго хранился в Константинополе, а после его разграбления крестоносцами в 1204 г. оказался в руках «латинян». В 1238 г. его за астрономическую сумму в 135 000 турских ливров приобрел французский король Людовик IX. Для хранения венца и других реликвий Страстей он пристроил к своему дворцу на острове Сите часовню-сокровищницу – Сент-Шапель.

Рис. 21. Праведники в живых венках внутри церкви и грешники в мертвых терниях вне ее.

Часослов Рогана. Анже, 1430–1435 гг. Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 9471. Fol. 9

При этом тернии ассоциировались с чем-то сухим и бесплодным, а по аналогии – ложным и пагубным. Лудольф Саксонский в «Житии Христа» объяснял, что колючки, которые возложили на голову Иисуса, напоминают о грехах каждого из тех, за кого он умер на кресте[73]. Голые ветви с острыми шипами могли, например, олицетворять еретиков, пребывающих вне Церкви. Потому на одной из миниатюр во французском Часослове Рогана праведники, одетые в живые венки с райскими цветами, противопоставляются понурым грешникам и еретикам в венках из мертвых колючек (рис. 21)[74].

В мире Босха головной убор с колючими ветками появляется не только у Антихриста из «Поклонения волхвов», но и у других зловещих персонажей. На центральной панели триптиха «Искушение св. Антония» Босх изобразил стол, вокруг которого собралась демоническая компания (рис. 22)[75]. Историки видят в этом странном действе антимессу, какой-то колдовской ритуал, сложную астрологическую аллегорию или дьявольскую пародию на целительные ритуалы, которые в Средние века практиковали братья из ордена антонитов[76]. Среди его участников есть женщина с белой кожей и в белых одеждах, напоминающих облачение третьего волхва с мадридского триптиха. Ее шапка тоже обвита сухими ветвями. Историк Джеймс Каттлер видел в белоликой даме олицетворение Луны. Средневековые астрологи полагали, что у всех планет есть «дети» – типы людей, которые особо подвержены их влиянию. Во власти Луны, в частности, были мошенники и игроки. Потому на гравюрах, представлявших «детей» этой планеты, тоже можно увидеть стол, вокруг которого толпится разный сомнительный люд. Правда, на их столе обычно разложены карты, кости и прочие суетности, а у Босха он почти пуст – на нем раскиданы цветочки и стоит металлический кувшин[77].

Рис. 22. Иероним Босх. Искушение св. Антония, ок. 1500–1510 гг.

На рентгеновском снимке мадридского «Поклонения волхвов» видно, что изначально Босх планировал написать шлем-корону Антихриста иначе. Ее должна была венчать фигурка человека, который держит над головой некий круглый предмет[78]. Очень похожий мотив повторяется на зеленоватой ленте с колокольчиком на конце, которая свисает из-под красного плаща Антихриста[79]. На ней изображена вереница «атлантов», которые руками и ногами держат шары. И нарисованы так, что очень похожи на жаб. На левой створке триптиха, над воротами двора, где одиноко сидит Иосиф, приемный отец Иисуса, в той же позе с раздвинутыми передними и задними лапами изображена жаба. Человек или жаба, держащие над головой какой-то округлый предмет, вновь возвращают нас к «Искушению св. Антония». Там к столу, вокруг которого собралась демоническая компания, подходит чернокожий слуга или служанка[80]. Он(а) держит в руках поднос, а на нем стоит жаба, которая на вытянутых лапах поднимает яйцо (рис. 23).

Пытаясь выяснить смысл этой странной детали, историк Джеффри Хэмбургер напомнил об одном из важнейших моментов католической мессы, который известен как «возношение» (elevatio). Тихо произнеся слова «Сие есть Тело Мое» (Hoc est corpus meum), священник поднимает гостию, уже ставшую телом Христовым, для поклонения верующими (рис. 24)[81].

Этот жест был введен в ритуал мессы где-то во второй половине XII в., чтобы привлечь взоры паствы к гостии[82]. Изначально священник поднимал ее еще до освящения. Однако это означало, что верующие поклоняются пресному хлебцу, т. е., строго говоря, впадают в грех идолопоклонства. Потому парижский епископ Эд де Сюлли (1197–1208) первым предписал перенести «возношение» на тот момент мессы, когда гостия уже точно станет телом Христовым: «На „Тот, Кто прежде“: взяв гостию в руки, священники не должны сразу поднимать ее высоко, показывая всем собравшимся, но пусть как бы держат на груди до слов Сие есть Тело Мое (Мф. 26). Тогда пусть поднимают ее, чтобы все могли увидеть»[83].

Вскоре на IV Латеранском соборе (1215 г.) был принят догмат о реальном присутствии тела и крови Христовых в Святых дарах. Он подвел итог спорам вокруг таинства евхаристии, которые продолжались с XI в. Английский философ и богослов Роберт Гроссетест (ум. в 1253 г.), который в 1235 г. стал епископом Линкольнским, так разъяснял значение догмата монахам аббатства Питерборо: «В ваших монастырях… благодаря… евхаристии Царь небесный пребывает не только в своей божественности, но и в истинной телесной субстанции, приданной Ему Девой Марией»[84]. Формулировка, утвержденная в 1215 г., в частности, предполагала, что в момент «возношения» паства сможет узреть Бога, незримо присутствующего в круглом хлебце.

По решению IV Латеранского собора миряне должны были причащаться не менее раза в год – на Пасху, предварительно исповедовавшись и получив отпущение грехов. Причащение требовало подготовки и было редким опытом. В отличие от него, созерцание гостии было доступно каждому – и в любой момент. Оно, как многие верили, давало возможность прикоснуться к телу Христову взором и тем самым приобщало к главному источнику сакрального. Существуют свидетельства о том, что некоторые верующие приходили на мессу только к моменту «возношения» и уходили сразу после него, а само созерцание гостии заменяло им причащение[85]. Около 1220 г. философ-схоласт Александр Гэльский противопоставлял два рода вкушения тела Христова: вкушение устами (manducatio per gustum), которое обладает силой таинства, и вкушение взором (manducatio per visum), которое таинством не является[86].

Рис. 23. Слева: фрагмент «Поклонения волхвов» (Мадрид); справа: фрагмент «Искушения св. Антония» (Лиссабон).

Рис. 24. Липпо Ванни. Инициал на одной из страниц Миссала, 1342–1364 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-T-1948–713

Белое яйцо, которое на «Искушении св. Антония», высоко подняв лапы, держит жаба – воплощение нечистоты и одна из «масок» дьявола, видимо, было пародией на гостию или своего рода антигостией. У этого изображения есть параллели в средневековых текстах. Один из них – житие немецкой визионерки Кристины фон Штоммельн (ок. 1287–1312). Там упоминается о череде искушений, которыми ее одолевал дьявол. В частности, ей везде мерещились пауки, змеи и жабы, так что она не могла нормально есть и пить, поскольку все время видела что-то нечистое и отвратительное. Когда священник во время мессы поднял гостию, она тоже вместо нее увидела жабу и из-за этого побоялась подойти к причастию[87].

Одна из самых загадочных деталей в облике Антихриста, которого Босх ввел в сцену Богоявления, – это, конечно, круглая рана (или круг, из-под которого сочится кровь) на его правой голени. Она заключена в стеклянную трубку, с двух сторон обрамленную в золото. Кровь стекает на ступню, а там разделяется на две небольшие струйки (рис. 25)[88].

Рис. 25. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Исследователи, в том числе историки медицины, часто пытались соотнести эту рану с какой-то реальной болезнью. Чаще всего в ней видели указание на проказу – ведь по древнему еврейскому преданию, мессия, пока не явится в мир, «…сидит среди бедных прокаженных…»[89] Уже в Античности евреев считали особо уязвимыми перед проказой, а в позднее Средневековье обвиняли в том, что они в сговоре с прокаженными отравляли колодцы и распространяли чуму[90].

Конечно, историки вспоминали и о самой чуме. Эта рана совсем не похожа на бубон, но святого Роха, одного из главных позднесредневековых заступников от этой грозной болезни, часто изображали с кровоточащим или гноящимся нарывом на бедре. В соответствии с другими объяснениями, рана Антихриста связана с (воображаемыми) недугами, которые в средневековой Европе христиане приписывали мужчинам-иудеям. Так, считалось, что они в наказание за богоубийство или из-за свойственного им меланхолического темперамента страдают регулярными кровотечениями. А потому нуждаются в христианской крови[91].

Перебирая недуги, от которых мог страдать Антихрист, историки рассматривают даже сифилис. По господствующей версии, он был занесен в Старый Свет в середине 1490-х гг. из Америки. И как раз в те годы, когда Босх писал «Поклонение волхвов», начал распространяться в Центральной и Северной Европе[92]. Поскольку сифилис – или, как его тогда называли, «французская», «испанская» или «неаполитанская» болезнь – передавался половым путем, в нем увидели Божье наказание за сексуальную распущенность. Новый мор был вписан в ту же провиденциальную рамку, в какую ранее поместили чуму и другие эпидемии.

Проказа, чума, сифилис… Все эти «диагнозы», поставленные Антихристу, если их понимать буквально, выглядят в разной степени неправдоподобно. Кровоточащий круг на его ноге совсем не похож ни на реальные проявления этих болезней, ни на то, как их изображали в медицинских трактатах или в религиозной иконографии позднего Средневековья (рис. 26–28).

Рискну предположить, что конкретный недуг, который мог подразумевать Босх, вообще не имеет значения. Важно представление о нарывах и язвах как Божьей каре, способной поразить конкретного человека, либо в случае эпидемии – город или королевство – весь социум. В разложении плоти видели указание на разложение души. А грех, пожирающий душу, уподобляли зловонным язвам или проказе. Скажем, в богословских текстах падшего человека, унаследовавшего первородный грех, совершенный Адамом и Евой, могли называть leprosus spiritualiter, т. е. прокаженным, – но не в буквальном, а в иносказательном, «духовном» смысле[93].

Рис. 26. Христос исцеляет прокаженных. Нидерланды, ок. 1485–1491 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-1961–734

Рис. 27. «Я бедный дьявол». Демон в облике прокаженного калеки. Нидерланды, XVI в.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-3080

Рис. 28. Священник, врач и астролог Йозеф Грюнпек, автор одного из первых трактатов о сифилисе, утверждал, что непосредственной причиной эпидемии стала встреча Юпитера и Сатурна в созвездии Скорпиона, случившаяся в 1484 г. На фронтисписе одного из изданий его сочинения перед младенцем Христом, сидящим на коленях у Девы Марии, склонились мужчина и женщина. Их лица, шеи и руки равномерно покрыты сыпью. А от рук младенца исходят лучи, символизирующие не саму болезнь, посылаемую гневным Господом, а исцеление, на которое уповают страждущие. Такая же сыпь покрывает все тело мертвеца, лежащего на земле перед ними.

Йозеф Грюнпек. О моровом поветрии, или О французской болезни (De pestilentiali scorra, sive mala de Franzos). Нюрнберг, 1496 г.

Важно, что в Средние века с проказой и гниющими язвами также сравнивали ересь, пожирающую христианский социум. Рабан Мавр в энциклопедии «О природе вещей» вслед за античными медиками писал о том, что к болезням приводит дисбаланс гуморов в организме. Однако его недуги тела соотносятся с различными грехами, которые разлагают душу человека. Например, страдающий водянкой (hydropicus) означает скупца, поскольку чем больше он пьет, тем сильнее его жажда; так и скупец – чем больше у него денег, тем сильнее он их жаждет. Аналогично «проказа – это ложная и многоликая доктрина еретиков, либо неверие иудеев, либо заражение грехами. Ведь „сказал Господь Моисею и Аарону, говоря: когда у кого появится на коже тела его опухоль, или лишаи, или пятно, и на коже тела его сделается как бы язва проказы, то должно привести его к Аарону священнику, или к одному из сынов его, священников; священник осмотрит язву на коже тела, и если волосы на язве изменились в белые, и язва оказывается углубленною в кожу тела его, то это язва проказы; священник, осмотрев его, объявит его нечистым“ (Лев. 13:1–3). Прокаженные – это еретики, которые богохульствуют против Господа Бога Иисуса Христа»[94].

Английский каноник и хронист Уильям Ньюбургский (1136–1198), рассказывая о том, как в 1163 г. в королевстве появились «публикане» (павликане), радостно отмечал, что ядовитые язвы их ереси (pestis haereticae virus) не смогли укорениться в королевстве. А Экберт, аббат Шёнау (ум. в 1184 г.), сравнивал ересь катаров с проказой (lepra volatilis), стремительно поражающей члены Христа – души христиан[95]. В следующие столетия, когда на Западе началось масштабное преследование ересей, против катаров из Лангедока был объявлен крестовый поход и была создана инквизиция, медицинские метафоры, само собой, никуда не исчезли. Ересь уподобляли «смертоносному мору» (letiferam pestem), а катарский юг Франции именовали «зараженной землей» (terram infectam). Заразе, поразившей христианский социум, требовалось лечение. Описывая борьбу с ересью, многие богословы и проповедники уподобляли Церковь врачу, который призван исцелить гниющие члены, извести яд и очистить тело от скверны[96]. Потому рана на ноге Антихриста, которого Босх изобразил в дверях хижины, могла обличать скрытое в нем разложение. Однако почему она расположена именно на ноге?

В поиске ответа исследователи Босха часто обращаются к позднесредневековой астрологической теории и символике. В них темы старости и увечий пересекаются с эсхатологическими страхами и обличением иудаизма. Астрологи утверждали, что многие процессы в организме человека, в жизни социума и в природном универсуме определяются влиянием небесных светил. И у каждого из них, как уже было сказано, есть свои «дети» – психологические или социальные типажи, а также народы, которые особо подвержены власти конкретной планеты.

Наиболее зловещей из них традиционно считался Сатурн – самая далекая и холодная из известных тогда семи планет. Она медленнее всего совершает оборот вокруг Земли – центра сотворенной Вселенной. Олицетворением Сатурна, который оказывает мертвящее воздействие на все живое, обычно служил дряхлый старик[97]. В XV–XVI вв. его нередко изображали как хромца с перевязанной или ампутированной ногой, который опирался на костыль или ковылял на деревяшке (рис. 29).

Рис. 29. Сатурн как старик-калека.

Гравюра Ханса Зебальда Бехама, 1539 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-10.827

Хотя в средневековой астрологии Сатурн был, конечно, не богом, а олицетворением планеты с ее системой влияний, его «портрет» унаследовал многие черты одноименного древнеримского божества. А Сатурн, которого почитали римляне, был аналогом греческого бога / титана Кроноса – сына Урана (неба) и Геи (земли). В соответствии с древним мифом, Кронос, боясь, что кто-то из детей, рожденных его женой Реей, лишит его власти, их всех пожирал сразу после рождения. Единственным, кто благодаря матери сумел спастись, был младший сын – Зевс. Возмужав, он начал войну с отцом, сверг его и сбросил в Тартар. В силу этого мифа планетарного Сатурна на астрологических иллюстрациях XV–XVI вв. нередко представляли как детоубийцу и каннибала.

Каков Сатурн, таковы и его астрологические «дети». Считалось, что самая холодная из планет вызывает у людей меланхолию и «покровительствует» старикам, нищим, калекам, преступникам и иудеям[98]. У представления о связи евреев с Сатурном была давняя история, которую можно возвести еще к Античности. Римский историк Тацит (ум. в 117 г. н. э.) писал о том, что евреи, как говорят, питают особое почтение к богу Сатурну. Потому они избрали своим святым днем субботу (Saturni dies), которая была посвящена этому божеству[99].

Такие мифы продолжили жить и в христианском Средневековье. Так, Исидор Севильский (ум. в 636 г.), влиятельный богослов и автор «Этимологий» – важнейшей раннесредневековой энциклопедии, утверждал, что римский Сатурн – это тот же бог, что древний Ваал. Иудеи усвоили его культ в эпоху Вавилонского пленения[100]. На средневековом Западе главным источником познаний о влиянии светил долго служили переводы арабских ученых, которые, в свою очередь, во многом опирались на сочинения греков. Одним из самых влиятельных авторов был Абу аль-Сакр Абд ал-Азиз ибн Усман ибн Али ал-Кабиси (ум. в 967 г.) из Алеппо, известный на Западе как Alcabitius. Его главный труд «Введение в искусство рассуждений о звездах» был впервые переведен на латынь в XII в. в Толедо. Он объяснял, что Сатурн – планета отцов, стариков, людей низкого рождения, мертвецов, магов и демонов. С ее влиянием он связывал ненависть, строптивость, скорбь, подозрительность, дурные мысли, нищету и алчность. Ее религия – иудаизм, а день – суббота[101].

К XV в. представление о евреях как о «детях» зловещего Сатурна стало на Западе общим местом. Об этом можно было прочесть не только в ученых трактатах звездочетов, но и в популярных альманахах или сборниках пророчеств, каких в ту эпоху, проникнутую страхом перед близким концом времен, выходило немало. Например, Иоганн Лихтенберг (ум. в 1503 г.), называвший себя придворным астрологом императора Фридриха III, в своем «Предсказании» (Prognosticatio), впервые опубликованном в 1488 г., утверждал, что высокое положение Сатурна на небесах предвещает, что с появлением лжепророков евреи добьются огромной власти, но в итоге будут повержены. Потому он призывал немецких князей немедленно искоренить эти «ядовитые корни»[102]. Аналогично в «Предсказании» (Prognosticon, 1521 г.) Иоганна Вирдунга (ум. в 1538 / 1539 г.), который служил астрологом при дворе курфюрстов Пфальца в Гейдельберге, можно было прочесть, что соединение планет вскоре приведет к карам, которые обрушатся на иудеев, но что Сатурн защитит их от полного уничтожения[103].

Рис. 30. Сатурн, пожирающий своего отпрыска, и его астрологические «дети»: нищий с ранами на ноге, одноногий калека (паломник?) на деревяшке, колодник и иудей с круглой нашивкой на одежде.

Немецкая гравюра середины XVI в.

London. British Museum. Prints & Drawings. № E-9–139

Изображения астрологических «детей» Сатурна известны с XIV в. На них рядом с калеками и колодниками легко найти и евреев (рис. 30). Их можно узнать по пришитым к одежде (желтым) кругам, овалам или кольцам, какие их действительно с XIII в. принуждали носить в разных концах Европы[104]. В свете юдофобских ассоциаций особое значение приобретает еще одна деталь – на многих из таких сюжетов мы видим пасущуюся свинью или сцену ее заклания. На одной немецкой гравюре середины XV в. Сатурн (хромой старик, опирающийся на костыль) держит в правой руке серп, а в левой – флаг с изображением свиньи. Свинья была одним из атрибутов меланхолического темперамента, за который «отвечала» эта холодная планета[105]. Одновременно свиньи, которых иудеи считали и считают нечистыми животными, в германских землях фигурировали во множестве антииудейских образов. Самый зловещий из них известен как Judensau («еврейская свиноматка»). На рельефах, вмурованных в стены церквей, или на гравюрах можно было увидеть, как несколько иудеев, собравшись вокруг огромной свиньи, сосут ее молоко и целуют ее в зад[106].

На рубеже XV–XVI вв. и самого Сатурна, планетарного «бога» евреев, и прочих отверженных стали все чаще изображать с иудейскими атрибутами: длинным носом, козлиной бородой, с нашивкой в форме круга или кольца, в юденхуте или с флагом, на котором был изображен скорпион (часто похожий на дракона) (рис. 31). Так астрологическая символика переплелась с религиозной. Ведь скорпион был одновременно одним из зодиакальных знаков Сатурна и древним символом дьявола. С XIII в. это членистоногое постоянно помещали на воображаемые гербы и флаги, которые приписывали иудеям как богоубийцам и врагам истинной веры[107]. На иллюстрации к Альманаху, изданному в 1492 г. нюрнбергским печатником Петером Вагнером, Сатурн, пожирающий одного из своих отпрысков, одет в юденхут, а на его длинном плаще видна «еврейская» нашивка в форме кольца (рис. 32). Древний миф о детоубийстве, которое практиковал бог Кронос / Сатурн, превратился в очередной инструмент обличения иудеев: как Сатурн пожирал своих сыновей, так иудаизм пытался уничтожить порожденное им христианство, но проиграл и был повержен. Однако иудеи продолжают убивать христианских детей и угрожают всему христианскому социуму[108].

Рис. 31. Сатурн в шапке или шлеме, похожем на юденхут, и его астрологические «дети» – бедные, немощные и старые. Среди них: преступник в колодках и еще один, которого ведут на казнь, старуха, которая еле передвигается с костылем и палкой, землепашцы, а на первом плане – человек, срезающий мясо с уже павшей заморенной лошади.

Домовая книга замка Вольфегг, ок. 1475–1485 гг.

Коллекция князей Вальдбург-Вольфегг

Рис. 32. Сатурн-людоед в юденхуте и с еврейским знаком на груди.

Альманах на 1492 г. Нюрнберг, 1491–1492 гг.

Erlangen-Nürnberg. Universitätsbibliothek. № H62 Einblattdruck B14

В астрологической иконографии Сатурн нередко опирался на костыль или ковылял на одной ноге, к которой была прибинтована деревяшка. Среди его «детей» тоже встречалось немало одноногих калек и нищих с какими-то ранами или нарывами на конечностях[109]. Важно понимать, что их увечья, видимо, должны были вызывать у зрителя не сочувствие и жалость, а отвращение, страх и презрение. В XV–XVI вв. европейские города заполонили крестьяне, согнанные с земли или неспособные с нее прокормиться из-за перенаселения, люди, бежавшие от эпидемий, беженцы, спасавшиеся от мародеров, (лже)паломники и профессиональные бродяги всех сортов. По сравнению с предшествующими столетиями отношение к ним стало намного более жестким и нетерпимым. Власти стремились изгнать нежелательных нищих из своих пределов, отделить своих бедняков от пришлых, а настоящих калек – от мошенников. Одним из инструментов регламентации и контроля стали жетоны или нашивки – своего рода лицензия на сбор милостыни. Эта практика, известная с XIV в., приобрела особый размах в XVI в. Такие знаки выдавали местным беднякам (часто при условии достойного поведения) и объявляли вне закона всех остальных бродяг и побирушек[110].

Нищих, заполонивших города, обвиняли в том, что большинство из них просит милостыню лишь из нежелания трудиться; что их болезни и увечья – кара, посланная за пороки, либо просто обман: раны нарисованы, ампутированные конечности – хитро подвернуты и забинтованы, кожа желта, потому что они натерли ее водой с конским навозом, и т. д. На исходе Средневековья были очень популярны разнообразные перечни типов нищих, бродяг и их трюков. Самый известный из них, «Книга бродяг» (Liber vagatorum), с конца XV в. бытовал в германских землях в рукописной форме, в 1509 г. был напечатан, а потом неоднократно переиздавался и переводился на другие языки[111]. В таких каталогах фигурировали и нищие (Spanvelder), которые специально уродовали себе ноги, чтобы изобразить раны[112].

Побирушек-мошенников изобличали Себастьян Брандт, Эразм Роттердамский и Мартин Лютер. Так, Эразм в «Разговорах запросто» (Colloquia familiaria, 1524 г.) вывел двух попрошаек с говорящими именами: Ирид (т. е. потомок Ира – наглого нищего из «Одиссеи» Гомера) и Мисопон (по-гречески – «ненавидящий труд»). Еще несколько недель назад Мисопон был одет в обноски и покрыт язвами, а теперь Ирид увидел его с гладкой кожей и в прекрасных одеждах. Как же он так быстро преобразился? Мисопон объяснил, что всю «красу», т. е. раны и струпья, он «навел на себя сам – смолою, серою, клеем, тряпицами, кровью, разными красками». Но теперь нашел новое, более прибыльное занятие – искусство алхимии[113].

Поскольку в культуре позднего Средневековья нищета и увечья все чаще ассоциировались не с праведной бедностью и смирением, а с мошенничеством и пороком, калек нередко изображали среди детей дьявола и клевретов Антихриста. В немецком Апокалипсисе, созданном около 1420 г., человек с собакой на поводке, а за ним калека на деревяшке замыкают вереницу грешников, выстроившихся, чтобы принять на чело «знак зверя» (рис. 33)[114]. Это иллюстрация к строкам «Откровения» (13:16–18): «И он [двурогий зверь – Лжепророк] сделает то, что всем, малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам, положено будет начертание на правую руку их или на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя зверя [Антихриста], или число имени его». На миниатюре мы видим череду «малых и великих, богатых и нищих, свободных и рабов». Часть из них, судя по головным уборам, иудеи. У второго и четвертого персонажей – шапки похожие на разные варианты юденхута, а у третьего, который держит в руках кошель (традиционный атрибут алчности и ростовщичества), на одежде виден желтый кружок – то ли застежка, то ли еврейский знак. По версии Дебры Стриклэнд, человек с собакой и идущий за ним калека с костылем и на деревяшке символизируют лжепаломников, которые на самом деле просто бродяги и побирушки[115].

Рис. 33. Апокалипсис. Германия, ок. 1420 г.

London. Wellcome Library. Ms. 49. Fol. 17

Рис. 34. Иероним Босх. Искушение св. Антония, ок. 1500–1510 гг.

В любом случае эта пара возвращает нас к «Искушению св. Антония» Босха. Там к столу, за которым происходит антимесса или колдовской ритуал, подходят двое музыкантов (рис. 34)[116]. У первого из них свиная или кабанья морда. Он ведет на веревке собачку, одетую в шутовской колпак, а на голове у него сидит сова – один из главных символов помрачения, иноверия и ереси (см. далее). У второго, старика в белом, нет правой ступни. Он ковыляет на деревяшке, а из его забинтованной культи торчит коготь. Судя по тому, что правой рукой он держится за плащ монструозного товарища, а в левой у него тонкая длинная палка, он вдобавок слеп. Эта парочка (нищие мошенники? демоны в облике странствующих менестрелей?) точно не должна была внушать зрителю сочувствие.

Рис. 35. Иероним Босх. Страшный суд, ок. 1500–1505 гг.

Wien. Akademie der bildenden Künste. № GG-579 – GG-581.

Босх вообще не жаловал калек. На «Страшном суде» (Вена) он изобразил птицеголового демона с одной короткой или ампутированной ногой (из культи в обе стороны растут когти), который вышагивает на двух костылях (рис. 35). За спиной у него огромная корзина, а в ней еще один демон держит перепуганного грешника[117]. Калеки предстают в облике бесов, а бесы – калек. Спустя примерно полвека после смерти Босха их родство – только в целях юдофобской пропаганды – было обыграно на фронтисписе немецкого памфлета «О респектабельности евреев» (Der Jüden Ehrbarkeit, 1571 г.), который обличал ростовщичество. Там изображена чудовищная процессия: впереди шествуют два звероподобных беса с копытами или птичьими лапами, а сзади на свинье или на кабане, который тянется к куче испражнений, едет третий демон, играющий на волынке. Все они одеты в плащи, к которым пришиты еврейские знаки в форме колец. У второго из демонов, как у музыканта с «Искушения св. Антония», ампутирована ступня, и он ковыляет на деревяшке (рис. 36)[118].

Рис. 36. О респектабельности евреев, 1571 г.

München. Bayerische Staatsbibliothek. № 4 P.o.germ. 45 m

Если присмотреться к птицеголовому демону, которого Босх изобразил на «Страшном суде», мы увидим, что у него на ноге – так же как на ноге Антихриста – виден белый круг, из-под которого сочится кровь. И похожие раны, которые то ли покрыты белой коростой, то ли чем-то залеплены, появляются у его персонажей еще не раз. На правой створке «Страшного суда» с внешней стороны изображен богато одетый юноша. По одной версии, это св. Бавон (франкский аристократ, раздавший свое имущество бедным, небесный патрон Гента), по другой – св. Ипполит. У его ног толпятся нищие и калеки, которых он готов одарить монетами из кошелька, висящего у него на поясе. Один из недужных лежит за спиной святого. Перед собой на тряпочке он, чтобы разжалобить прохожих, положил свою ампутированную ступню, возможно «съеденную» гангреной, вызванной эрготизмом, или «огнем св. Антония», как его называли в Средневековье. А на его скрюченной руке виден такой же странный кружок (рис. 37)[119].

Рис. 37. Иероним Босх. Страшный суд, ок. 1500–1505 гг.

Рис. 38. Иероним Босх. Сад земных наслаждений, ок. 1495–1505 гг.

В загадочном «Саде земных наслаждений» белый кровоточащий круг, только прикрытый бинтом, изображен на «ноге» так называемого Человека-дерева, возвышающегося посреди преисподней (рис. 38)[120]. А на «Несении креста», созданном кем-то из подражателей Босха около 1530–1540-х гг., такой же круг появляется на лбу у «безумного» разбойника (Гестаса), которого распяли рядом с Христом (рис. 39)[121]. В отличие от еще одного, «благоразумного», разбойника (Дисмаса), перед смертью признавшего Иисуса Сыном Божьим и попросившего его помянуть в Царствии небесном (Лк. 23:39), Гестас продолжал богохульствовать и после смерти, в соответствии с христианским преданием, отправился в ад.

Во фламандском и немецком искусстве XV–XVI вв. истязателей Христа и тех, кто хулил его на Голгофе, часто представляли утрированно безобразными: с агрессивно осклабленными пастями, хищно загнутыми или вздернутыми носами, тощими или, наоборот, разжиревшими лицами. Но этого было мало. Вдобавок их изображали с разными физическими дефектами, которые должны были подчеркнуть их порочный нрав. У многих из них на коже видны прыщи, нарывы или какие-то пятна, демонстрирующие «проказу», разлагающую их души (рис. 40)[122].

Рис. 39. Аноним. Несение креста, ок. 1530–1540 гг.

Gent. Museum voor Schone Kunsten. № 1902 – h

Рис. 40. В этой рукописи, заказанной Боной, вдовой миланского герцога Галеаццо Сфорца, один из воинов иудейского первосвященника Каиафы протыкает рану на своей почерневшей ноге, чтобы выпустить из нее гной (рана расположена на том же месте, где у святого Роха обычно изображали чумной бубон). Праведное тело Спасителя покрыто кровоточащими порезами, а кожа еврейских стражников, которые над ним издевались, – нечистой сыпью.

Часослов Сфорца, ок. 1490–1494 гг.

London. British Library. Ms. Add. 39294. Vol. 2. Fol. 151v

Очень часто у мучителей и палачей на головах нет ни одного волоса, а на коже видны какие-то порезы или гноящиеся ранки[123]. Мастер Страстей из Карлсруэ около 1450 г. изобразил, как, по приказу Пилата, четверо воинов возлагают на голову Христу терновый венец. Перед ним на коленях стоит человек в одежде, похожей на шутовскую, который глумливо протягивает ему тростинку – скипетр. На его коротко стриженной голове видна рана, а на ней сидит муха[124]. А у Яна Провоста в сцене Распятия воины, решившие разыграть в кости хитон Христа (Ин. 19:23–24), дерутся друг с другом. У одного из них – старика в желтом, которому вонзили в руку кинжал, – на бритом черепе наклеен пластырь (рис. 41 слева)[125].

Рис. 41. Слева: Ян Провост. Распятие, ок. 1501–1505 гг.

Brugge. Groeningemuseum. № 0000. GRO1661. I

Справа: Мастер из Алкмаара. Семь деяний милосердия (одна из панелей полиптиха), 1504 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-2815–2

Полностью бритая голова в Средние века служила знаком позора и отверженности (не забудем, что тонзура, которую выстригали на головах клириков, напоминала об их смирении и отказе от мирских почестей)[126]. Волосы, как известно, сбривали безумцам – это видно по многочисленным изображениям дураков, одержимых и профессиональных шутов (рис. 42)[127]. Медицинские трактаты предписывали брить сумасшедших, чтобы прикладывать к их головам компрессы из охлаждающих трав (призванные погасить пылающий в черепе жар) или пускать из подкожных вен кровь[128]. Потому вероятно, что ранки и пластыри на бритых головах мучителей Христа подчеркивали их безумие и помрачение. На позднесредневековых изображениях так же бывает залеплена голова и у обычных нищих, которым подают милостыню (рис. 41, справа). Однако в иконографии проявления болезни часто перетолковывали на зловещий лад и превращали в знаки отверженности и принадлежности к миру зла.

На «Несении креста», которое мы только что упоминали, неизвестный подражатель Босха, похоже, заменил обычный «пластырь» на кровоточащий круг, какой мог видеть на «Поклонении волхвов», в «Саде земных наслаждений» или на какой-то еще работе. Трудно сказать, какой именно смысл сам Босх вкладывал в этот знак: разложение плоти как разложение души; указание на уловки нищих-мошенников; напоминание о еврейской кровоточивости? Однако на «Поклонении волхвов» белый круг, из-под которого сочится кровь, очень похож на гостию – и это сходство явно не было случайным.

Рис. 42. Безумец. Инициал «D», открывающий текст 52-го псалма.

Псалтирь. Геннегау (?), ок. 1265–1280 гг.

Baltimore. The Walters Art Museum. Ms. W. 117. Fol. 55

Вспомним о том, что «Поклонение волхвов» – это триптих. Он состоит из центральной панели и двух боковых створок. Когда триптих закрыт, зритель видит то, что изображено на их внешней стороне. Там Босх почти отказался от цвета в пользу гризайли, т. е. оттенков серого. И написал самое известное в его время евхаристическое видение (рис. 43). Оно было связано с папой Григорием Великим (590–604). По преданию, которое возникло в раннее Средневековье, однажды он служил в Риме мессу. И некая женщина (в более поздней версии ее место занял мужчина – один из диаконов) стала насмехаться над самой мыслью, что в хлебе может присутствовать Бог. Тогда, по молитве папы, одна из частиц гостии превратилась в кровоточащую плоть, похожую на человеческий палец. В других вариантах этой легенды папе над алтарем явилась фигура Христа в облике Мужа скорбей. После этого понтифик заказал небольшую икону, на которой было запечатлено это видение.

Рис. 43. Иероним Босх. Поклонение волхвов (внешние створки триптиха), ок. 1490–1500 г.

В римской церкви Санта-Кроче-ин-Джерусалемме хранился мозаичный образ, изображавший мертвого Иисуса на фоне креста. Его глаза закрыты, на руках и боку – раны, а кожа сера и бледна. Он кажется мертвым, однако его тело не лежит, а изображено вертикально. Перед нами мертво-живой, умерший и в то же время воскресший Христос. В XIV в. возникло представление о том, что это и есть икона, заказанная Григорием Великим. На самом деле она не имела к папе никакого отношения. Ее привезли из монастыря св. Екатерины на Синайском полуострове, а монастырю ее пожертвовал некий грек из Константинополя. Тем не менее на исходе Средневековья этот образ был вписан в легенду о евхаристическом видении, а его копии, представлявшие Христа как скорбную полуфигуру, стали расходиться по всей католической Европе[129].

На основе этого образа во второй половине XIV в. появилась более сложная композиция, известная как Месса св. Григория. На ней мы видим не только Христа, явленного в видении, но и самого папу, которому прислуживают диаконы (а вокруг порой стоят церковные иерархи и знатные миряне). На одних вариантах этого сюжета Христос предстает как полуфигура, которая восстает из каменного саркофага, стоящего на алтаре; на других – он изображен на алтаре или над алтарем в полный рост. А вокруг часто помещены предметы и фигуры, напоминающие различные эпизоды Страстей (Arma Christi) (рис. 44, 45).

В конце XV в. изображения Мессы св. Григория были чрезвычайно популярны в Северной Европе. Это было связано в первую очередь с тем, что они часто снабжались индульгенциями. Помолившись перед ними, верующий мог рассчитывать на то, что его грядущие страдания (или страдания его близких) в чистилище будут сокращены на дни, годы, десятки, сотни или даже тысячи лет[130].

Босх написал папу Григория, который, молитвенно сложив руки, смотрит вверх – на алтарь. На алтаре стоит саркофаг – из него поднимается фигура Христа в терновом венце и с ранами от гвоздей на ладонях. Это видение было призвано явить верующим то, что обычно скрыто в гостии. Ведь после пресуществления в тело Бога она никак не менялась внешне. Прихожане, пришедшие на мессу, видели тот же круглый хлебец. В то, что он стал плотью Христа, можно было только верить – и верили, как мы знаем, не все. Интересно, что Босх изобразил мертво-живого богочеловека посередине закрытого алтаря, на стыке двух створок, так что его тело по вертикали рассечено щелью. Сверху, на вершине Голгофы, мы видим сцену распятия. И там фигура Христа, пригвожденного ко кресту, тоже помещена ровно по центру – щель проходит по его левой руке (рис. 46). Чтобы увидеть Богоявление – поклонение волхвов младенцу Спасителю, нужно было открыть створки, «разломив» образы Христа, как священник во время мессы преломляет освященную гостию[131].

Рис. 44. Кастильская школа. Месса св. Григория, XV в.

Алтарная панель, выставленная на торги Sotheby's в 2016 г.

Рис. 45. Исраэль ван Мекенем. Месса св. Григория, ок. 1490–1500 гг.

Washington. National Gallery of Art. № 1954.12.91

Рис. 46. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 г.

В Средние века евхаристические отсылки появлялись на многих изображениях, связанных с новорожденным Иисусом. На некоторых сценах Рождества ясли, в которых лежал младенец, выглядели как церковный алтарь. Тем самым фигурка ребенка напоминала верующим о хлебе, который во время мессы становится телом Бога. Явление божественного младенца волхвам тоже соотносилось с таинством евхаристии – ежедневным появлением Христа, «истинного хлеба с небес» (Ин. 6:33), в гостии.

Ближе ко временам Босха у некоторых художников волхвы возлагают свои дары на стол, напоминающий формой алтарь (аналогично в праздник Богоявления клирики, одетые волхвами, приносили дары на главный алтарь церкви, который олицетворял ясли). А на других образах Богоявления рядом с Девой Марией изображали стол с хлебом и вином – очевидными отсылками к евхаристии[132]. В Хертогенбосе, родном городе Босха, в праздник Богоявления устраивали торжественную процессию и выносили реликвию, связанную со Страстями, – колючку из тернового венца, а если праздник приходился на четверг, то освященную гостию[133].

Стеклянная трубка в золотом обрамлении, которая надета на ногу Антихриста, очень напоминает реликварий, в каких освященные гостии выставляли для поклонения на алтарях или носили в процессиях – прежде всего, в праздник Тела Христова. Эти сосуды со стеклянными колбами или оконцами, предназначенными для того, чтобы верующие могли увидеть тело своего Бога не только во время мессы, называли монстранцы (от латинского глагола monstrare – «показывать») или остенсории (от глагола ostendere с тем же значением) (рис. 47, 48)[134]. Так что рана на ноге Антихриста – это, видимо, антигостия, антитело Христово.

Рис. 47. Реликварий. Венгрия, ок. 1500 г.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 58.20

Рис. 48. Монстранцы различных форм.

Книга реликвий (Heiligthumsbuch) Бамбергского собора и нескольких других церквей, 1508–1509 гг.

London. British Library. Ms. Add. 15689. Fol. 5

Но почему из белого сочится кровь? Конечно, он мог быть пародией на раны Христовы, вокруг которых в позднее Средневековье был создан горячий культ. Кровь, пролитая Спасителем, представала как символ и инструмент искупления. На тысячах изображений, написанных во времена Босха, тело Христа, который был подвергнут жестокому бичеванию, превращается в сплошную рану; кровоточат пять главных ран – от гвоздей на ногах и руках и от копья Лонгина на боку (рис. 49). В сценах Распятия кровь богочеловека по ногам стекает с креста, орошая череп Адама, похороненного на Голгофе. И это напоминает о том, что Христос, «новый Адам», искупил первородный грех, совершенный прародителями человечества, освободил их от власти ада и открыл каждому человеку путь к спасению. И этот путь проходит через со-страдание его мукам и таинство евхаристии, в котором вино становится кровью[135].

Рис. 49. Раны Христовы, «отделенные» от его тела: рана, оставленная копьем Лонгина, на плате, и нога с раной от гвоздя.

Часослов (Arenberg Hours). Брюгге, начало 1460-х гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig IX 8. Fol. 139

Кроме того, нельзя забывать о том, что не так далеко от Хертогенбоса, в Брюгге, хранилась почитаемая реликвия – кровь Христова, по преданию, собранная Иосифом Аримафейским, который омыл мертвое тело Спасителя (Мф. 27:57-60; Мк. 15:43-46; Лк. 23:50-53; Ин. 19:38-42). Считалось, что в Брюгге ее привез Тьерри Эльзасский, граф Фландрии (1128–1168). Во время Второго крестового похода он якобы получил святыню от своего родственника, иерусалимского короля Балдуина III (1143–1163). В реальности эта реликвия, первые упоминания о которой датируются серединой XIII в., вероятнее всего, попала на Запад после разорения Константинополя крестоносцами в 1204 г. Базилика, в которой хранилась Святая кровь, превратилась в полюс притяжения для паломников, а саму реликвию каждый год выносили на торжественную процессию. Кровь была заключена в стеклянную ампулу (вероятно, византийской работы XI–XII в.). В 1388 г. эту ампулу поместили в новый реликварий – стеклянную трубку, обрамленную золотом[136]. Так что, возможно, прозрачный сосуд на ноге Антихриста напоминал о святынях, связанных с кровью Христа. Однако важно, что в него заключен белый круг, очень похожий на гостию.

Главным типом чудес, которые в позднее Средневековье связывали с гостиями, как раз было кровотечение – часто в ответ на физическую атаку со стороны еретиков, евреев и других врагов веры. В многочисленных текстах и изображениях они из ненависти к богу христиан кромсают круглый хлебец ножом или каким-то другим орудием, бросают его в огонь, кипящую воду или как-то еще истязают. С XIII в. иудеев, живших в католических землях, стали регулярно обвинять в похищении и осквернении гостий (рис. 50)[137]. Это обвинение встало в один ряд с «кровавым наветом» – убеждением, что иудеи на Пасху убивают христианских детей, чтобы использовать их кровь в ритуальных целях. (Воображаемые) покушения на тела христианских детей и тело христианского бога регулярно приводили к всплескам насилия и уничтожению целых еврейских общин.

Рис. 50. Иудей вонзает нож в гостию, которая чудесным образом начинает кровоточить.

Фрагмент Алтаря тела Христова из церкви Санта-Мария в Вальбоне-де-лес-Монжес, ок. 1335–1345 гг.

Barcelona. Museu Nacional d'Art de Catalunya. № 009-920-000

Например, в 1298 г. во Франконии поднялась волна погромов, которые в течение нескольких лет охватили многие германские земли. Все началось с обвинения в осквернении гостии, которое (якобы) произошло в городке Рёттинген на реке Таубер. Как утверждали, из дома, где жила бездетная еврейская пара, раздался плач ребенка. Дети, игравшие неподалеку, сообщили родителям, и в доме обнаружили гостию, превратившуюся в Христа-ребенка. Священник объявил о чуде, а рыцарь (по другой версии – мясник) по имени Ринтфляйш повел толпу мстить. В итоге 21 иудей был убит. Погромы перекинулись на другие города Франконии, Швабии, Гессена, Тюрингии и т. д. Всего, как считается, за несколько лет были разорены 146 еврейских общин южной и центральной Германии, а число убитых измерялось тысячами. В 1338 г. в Пулькау (Нижняя Австрия) после того, как на пороге одного еврейского дома нашли оскверненную гостию, христианская толпа обрушилась на соседей-евреев (их в тот момент насчитывалось около 150 человек). Большая часть из них была ограблена, подвергнута истязаниям или убита (утоплена, обезглавлена, сожжена). Как подчеркивает историк Мири Рубин, во многих случаях обвинение в осквернении гостии становилось финальной точкой в давнем противостоянии между евреями и христианами, которые десятилетиями требовали очистить город от соседей-«богоубийц»[138].

Несмотря на различия обстоятельств, у многочисленных историй о покушениях на тело Христово был общий сюжетный каркас. Само собой, все они в очередной раз напоминали о злокозненности иудеев как врагов Божьих и демонстрировали сомневающимся истинность евхаристической доктрины. Ведь то, что изувеченная гостия начинала кровоточить или являла какое-то еще чудо, не оставляло сомнений в том, что она действительно пресуществилась в тело Христово. Большинство историй заканчивалось жестоким наказанием святотатцев. Оно восстанавливало попранную честь Бога и Церкви. Однако в некоторых случаях оставалось место и для обращения. Как правило, взрослый мужчина-иудей – виновник преступления, который настолько закоренел в ненависти к христианству, что не способен покаяться, – отправлялся на костер (либо его линчевала разгневанная толпа), а женщины и дети, потрясенные увиденным чудом, принимали крещение. На месте еврейского дома, где случилось святотатство, или на месте синагоги, которую погромщики сносили для того, чтобы освободить город от евреев и продемонстрировать всем триумф Церкви, возводили искупительную часовню (в германских землях их называли Sühnekapelle). Она превращалась в центр нового культа, который поддерживал память о святотатстве, чуде, явленном в ответ на него, и об очистительном насилии, обрушившемся на врагов Христовых[139].

Распространение обвинений в осквернении гостии было связано не только с усилением антииудейских чувств среди католического духовенства и мирян, но и с важными сдвигами в самой евхаристической доктрине. Как уже было сказано, в 1215 г. на IV Латеранском соборе был провозглашен догмат о реальном присутствии Христа в хлебе и вине. То, что во время мессы гостия невидимо, но подлинно и буквально пресуществляется в тело Бога, стало истиной, обязательной для всех католиков. В 1264 г. папа Урбан IV установил новый праздник Тела Господня (Corpus Christi)[140]. В этот день по улицам городов отправлялись торжественные процессии с освященными гостиями, помещенными в роскошные дарохранительницы.

Оборотной стороной столь горячего культа был страх за неприкосновенность святыни – ведь ее могли намеренно осквернить или использовать в магических целях. Кроме того, было важно изгнать у верующих любые сомнения в том, что кусок пресного хлеба действительно пресуществляется в тело Бога. А такие сомнения, насколько мы можем судить по источникам, в Средневековье терзали довольно многих[141].

Евхаристия – ежедневное чудо, которое совершает священник во время мессы, – была ключевым элементом системы таинств и, что важно, одной из главных опор власти Церкви. Ведь клирики проповедовали, что без причащения нет спасения, а единственный, кто способен совершить таинство пресуществления, – это священник. А значит, без посредничества духовенства человек не может обрести жизнь вечную. Потому многие критики Церкви, которых объявляли еретиками, отрицали действенность евхаристии или утверждали, что это таинство в силах совершить любой благочестивый христианин, а не только иерей. Например, катары учили, что материя не может заключать в себе дух, а превращение ее в бесплотного Бога вовсе невозможно. Похожие сомнения возникали и у простых мирян, никак не связанных с ересями. Как может статься, что Бог скрыт в простом хлебе, который печется в печи? Как Бог может быть в хлебе, если он пребывает на небесах? Как хлеб может стать Богом, оставаясь с виду как хлеб?[142]

Одним из главных инструментов, позволявших одновременно доказать истинность догмата о реальном присутствии и посрамить иноверцев, были истории о чудесах, сотворенных гостиями в ответ на покушения. Страх за безопасность тела Христова вел к запретам и ограничениям в адрес евреев. Например, в 1243 г. городские власти Авиньона постановили, что иудеям старше девяти лет нельзя находиться на улице, когда там проходит евхаристическая процессия. А в 1267 г. аналогичный запрет был принят на церковном соборе в Вене. Он гласил, что, когда священник отправляется к больному с последним причастием, евреи, услышав звук колокольчика, возвещавшего о его приближении, должны прятаться по домам, закрыв окна и двери[143].

В своем большинстве обвинения в осквернении гостий были наветами и базировались на слухах, сдобренных ненавистью и убеждением в том, что иудеи-богоубийцы способны на все и только мечтают о том, как бы вновь подвергнуть Христа самым жестоким мукам. Однако у некоторых рассказов об атаках или непочтительных действиях, совершенных иудеями против христианских святынь, могла быть какая-то основа. Конечно, евреи понимали, что осквернение предмета, который христиане считают телом своего Бога, им очень дорого обойдется. Но важно помнить, что для них гостия была не только воплощением идолопоклонства, но и одним из важнейших символов господствующего порядка и притеснений со стороны христианского большинства.

В том, что евреи, раздобыв где-то гостию, порой использовали ее в магических целях (в этом они могли подражать христианам) или смеялись над христианским «богом из хлеба» (как в XVI в. протестанты– иконоборцы), нет ничего невозможного. В 1275 г. епископ Вустерский запретил благочинным Вестбери и Бристоля всякие контакты с бристольскими иудеями, поскольку те, как он утверждал, богохульствовали о теле Христовом и оскорбляли местного капеллана, когда он через еврейский квартал нес освященную гостию к тяжелобольной женщине[144]. Само собой, в ситуации религиозной вражды (а это происшествие случилось за 15 лет до изгнания всех евреев из Англии), подозрительность достигает таких пределов, что любой непочтительный жест может быть легко приравнен к богохульству, а враждебные слухи быстро превращают его в дьявольский ритуал – новые Страсти. Истории о надругательстве над гостиями нам известны только из христианских источников: хроник, сборников чудес или протоколов допросов (а они часто проводились под пыткой или с угрозой ее применения). Однако вероятно, что за некоторыми из этих обвинений стояли какие-то реальные происшествия. Подхваченные и деформированные молвой, которая и так видела в иудеях богоубийц, прирожденных святотатцев и врагов рода людского, слухи легко превращались в навет – матрицу следующих обвинений.

В позднее Средневековье кровоточащая гостия была одной из главных форм манифестации божественного и одним из важнейших объектов народного почитания. По всему Западу – особенно в германских землях – появилось множество новых евхаристических культов. В храмы, которые, как считалось, владели каплями крови Христовой, стекались толпы верующих. Чудеса, (якобы) явленные гостиями, далеко не всегда были связаны с покушениями со стороны иудеев или еретиков. Центром самого популярного «кровавого» паломничества, стала деревня Вильснак под Хавельбергом. В 1383 г. граф Генрих фон Бюлов ее спалил. Однако на руинах приходской церкви нашли три уцелевшие гостии, из которых сочилась кровь. Вскоре в Вильснак устремились паломники со всей Центральной Европы. Этот культ был упразднен протестантскими властями в 1552 г., а сами чудесные гостии сожгли[145].

Изобразив на ноге у Антихриста круглую кровоточащую рану, похожую на гостию в стеклянной дарохранительнице, Босх, вероятно, стремился его противопоставить Христу. В таинстве евхаристии белый хлебец пресуществляется в тело Бога. Это превращение совершается незримо, и человек может в нем убедиться, только когда Господь дарует чудо: в ответ на сомнение над алтарем вместо гостии является скорбный Христос либо в ответ на агрессию со стороны врагов веры гостия начинает кровоточить. У Антихриста тоже есть своя гостия – похожая на нее (нечистая? зловонная?) рана, знак духовной проказы. То, что она кровоточит, – это, вероятно, пародия на евхаристические чудеса или на раны Христа. Ведь во множестве церковных текстов и образов кровь, которую он пролил во время Страстей, тоже напоминала о евхаристии.

Босх оставил явное указание на то, что в созданных им мирах белая рана-диск была связана с евхаристией. Нужно опять взглянуть на правую створку «Сада земных наслаждений», где изображена преисподняя. В центре из двух белых деревьев-«ног» растет округлая форма, напоминающая громадное яйцо. Внутри него – таверна с пирующими грешниками. На одной из «ног», как мы уже говорили, Босх нарисовал почти такой же кровоточащий кружок, как на ноге Антихриста – только тут рана не заключена в стеклянный реликварий, а перевязана бинтом[146]. Чуть выше справа Босх поместил круглую платформу (рис. 51). На ней семь демонических «псов» (по числу смертных грехов?) раздирают лежащего рыцаря. В его левой руке зажата евхаристическая чаша, а рядом с ней лежит гостия – крошечный белый кружок. Правой рукой закованный в латы грешник держит знамя, на котором изображена жаба – дьявольский символ нечистоты[147].

Рис. 51. Иероним Босх. Сад земных наслаждений, ок. 1495–1505 гг.

В Средние века клирики нередко страшили тех, кто причащается, не веря в реальное присутствие тела Христова в гостии или находясь в состоянии смертного греха, что для них гостия обернется жабой, а вместо спасения их ждет погибель. Трудно сказать, в чем именно виноват рыцарь с чашей. Возможно, он расхититель церковного имущества, святотатец, разоряющий храмы, или еретик, отрицавший таинство евхаристии[148]. В любом случае его «казнь» подсказывает, что и рана на расположенной рядом древесной «ноге», по замыслу Босха, была связана с евхаристией, ее осквернением и в целом – скверной.

Иконографические «аномалии», которые исследователи находят в «Поклонении волхвов», не ограничиваются Антихристом. Чернокожий король в белоснежных одеждах тоже выглядит очень странно. Некоторые детали его костюма вызывают подозрение, что и он принадлежит к миру зла и как-то связан с Сыном погибели[149]. А если так, это значит, что Босх не только ввел в сцену Богоявления антипода Христа, но и взломал сам сюжет: даже в радостном торжестве у него появляется «червоточина». Попробуем разобраться.

В греческом оригинале Евангелия от Матфея (2:1) те, кого по-русски именуют «волхвами», были названы μάγοι – «маги». То же слово (magi) использовалось и в самом авторитетном латинском переводе Нового Завета, сделанном в IV в. Иеронимом Стридонским. Слово «маг» в те времена ассоциировалось с персидским зороастризмом, астрологией, колдовством и прорицанием будущего, каким славились вавилоняне, египтяне и халдеи[150]. Потому первые христианские богословы на волне полемики с греко-римским язычеством и любыми культами, в которых они видели поклонение демонам, порой описывали волхвов, пришедших с дарами к Христу, как чародеев и обманщиков. И гадали, откуда те были родом: из Персии, Халдеи, Аравии или какой-то еще восточной земли. Один из самых влиятельных раннехристианских авторов Ориген из Александрии (ум. ок. 253 г.) писал, что, увидев на небе звезду, маги устремились к ней, поскольку считали, что она приведет их к одному из бесов. А младенцу Христу они поклонились, только когда осознали, что он могущественнее, чем их духи тьмы[151].

Однако со временем связка волхвов с язычеством была почти забыта. Их начали почитать как благочестивых мудрецов, которых вовсе не стоило путать с колдунами на службе демонов. Петр Едок в XII в. объяснял, что они были названы магами (magi) из-за великой (magnitudine) мудрости[152]. Ту же этимологию в середине XIII в. наряду с прочими приводил и Иаков Ворагинский: «О том, почему они звались волхвами, или магами, существуют три мнения, так как это слово можно истолковать трояко. Ибо magus значит обманщик, чародей и мудрец. Говорят, что те цари поступили как маги, то есть обманщики, поскольку они обманули Ирода и не вернулись к нему. Потому сказано об Ироде: Увидев себя осмеянным волхвами… и проч. (Мф. 2:16). Еще же магом именуют чародея: ведь магами назывались чародеи Фараона. Златоуст указывает, что волхвы носили имя магов, поскольку прежде были чародеями, но затем обратились, ибо Господь пожелал открыть им Свое Рождество и привести к Себе, и через то даровал грешникам надежду на Спасение. Наконец, магом называют мудреца, ведь на еврейском языке слово magus означает писец, на греческом – философ, на латинском – мудрец, и мудрецов зовут магами, поскольку слово magi подобно in sapientia magni – великие в мудрости»[153].

В Евангелии от Матфея, единственном, где упоминается приход волхвов, их число не было указано. Тем не менее в христианской традиции со временем восторжествовало представление о том, что их было трое – столько же, сколько принесенных сокровищ: «И, войдя в дом, увидели Младенца с Мариею, Матерью Его, и, пав, поклонились Ему; и, открыв сокровища свои, принесли Ему дары: золото, ладан и смирну» (Мф. 2:11). Кроме того, возникла идея, что волхвы воплощали три возраста человека: юность, зрелость и старость. Потому у Босха, как и на тысячах других версий этого сюжета, первый волхв явно старше второго, а второй – третьего.

В Новом Завете маги безымянны. Однако в христианской традиции им присвоили имена. Существовали разные варианты, но в итоге восторжествовала триада Каспар, Мельхиор, Бальтазар[154]. Именно так они в VI в. названы на мозаике в церкви Сант-Аполлинаре в Равенне[155].

Раннехристианский богослов Тертуллиан (ок. 160–230) соотнес приход волхвов с пророчеством из 71-го псалма: «Цари Тарсиса и островов поднесут ему дань; цари Аравии и Савы принесут дары; и поклонятся ему все цари; все народы будут служить ему; ибо он избавит нищего, вопиющего и угнетенного, у которого нет помощника». Потому их стали называть не только магами, но и повелителями тех далеких земель, откуда они пришли за звездой. Земные цари явились поклониться Царю небесному – в этом видели знак того, что все народы земли подчинятся Христу и Церкви. Вот почему первые образы волхвов, вручающих дары новорожденному богочеловеку, были построены так же, как сцены, где поверженные восточные владыки приносили дань римским императорам[156].

Со временем три восточных прорицателя превратились в троицу святых королей, которых всё чаще стали изображать в коронах[157]. Их коллективный культ (по одному их не почитали) постепенно сложился в XI–XII вв. Особую роль он играл в Германии, где государи Священной Римской империи использовали его, чтобы укрепить свой престиж в противостоянии с папством. Мощи Каспара, Мельхиора и Бальтазара, по церковному преданию, были обнаружены св. Еленой, матерью императора Константина. Она отправила их в Константинополь, откуда вскоре их перевезли в Милан. В 1164 г. император Фридрих Барбаросса взял город и передал их в дар Райнальду фон Дасселю – своему канцлеру и архиепископу Кёльна. Благодаря новой реликвии этот город превратился в один из главных паломнических центров Европы, наряду с Римом, Сантьяго-де-Компостела (куда шли поклониться мощам апостола Иакова) и Кентербери (где почитали архиепископа Томаса Бекета, убитого в 1170 г. рыцарями из свиты короля Генриха II). А самих волхвов стали именовать «тремя кёльнскими королями»[158].

Около 1230 г. в мастерской Николая Верденского для мощей Каспара, Мельхиора и Бальтазара закончили раку – самую большую во всем западном мире. На протяжении следующих столетий германские императоры представляли «трех святых королей» как своих небесных патронов. Потому на передней панели кёльнского реликвария позади трех волхвов изображен император Оттон IV Брауншвейгский (1209–1215). Он, словно четвертый волхв, тоже приносит Христу свой дар. Это изображение должно было напомнить о том, как на Богоявление 1200 г. он, будучи еще германским королем, возложил на головы трех волхвов, упокоенных в Кёльне, золотые короны. Они некогда пришли с дарами к Христу – теперь он одарил их самих[159].

Уже в раннем Средневековье, чтобы подчеркнуть универсальность христианского послания, волхвов стали называть потомками трех сыновей Ноя. Считалось, что отпрыски Сима заселили Азию, Иафета – Европу, а Хама – Африку. Это означало, что приход волхвов в Вифлеем можно было толковать как признание Христа всеми народами Земли. Потому третьего волхва, как одного из потомков Хама, живших в Аравии и Эфиопии, «сделали» чернокожим. У Хама в христианском предании была дурная репутация. Как рассказывалось в Книге Бытия (9:20–27), он не прикрыл наготу своего отца Ноя, когда тот напился вина, а позвал своих братьев посмотреть. И тем обрек себя на проклятие. Средневековые экзегеты часто представляли Хама как олицетворение иудеев, сарацин и еретиков, отверженных Богом[160].

Впервые идея о том, что третий из волхвов был темнокож, прозвучала в VIII в. в одном сочинении, которое ошибочно приписывали Беде Достопочтенному (672 / 673–735) – влиятельному англосаксонскому богослову, экзегету и историку. Там было сказано, что «третий, темный (fuscus) и бородатый волхв, носил имя Бальтазара… Принеся смирну, он указал на то, что Сын человеческий смертен»[161]. Иоанн Хильдесхаймский в «Истории трех королей» назвал Каспара – младшего из волхвов, короля Тарсиса и острова в «Третьей Индии», где расположена могила апостола Фомы, – «черным эфиопом»[162].

Однако в иконографии волхв-мавр – его называли то Бальтазаром, то Каспаром – стал вездесущ лишь на исходе Средневековья. Отдельные изображения появились уже в XIII–XIV вв. (рис. 52). Однако они долго оставались редкостью. Видимо, это было связано с тем, что черный цвет кожи в средневековом воображаемом слишком сильно ассоциировался с дьяволом, миром зла и всеми формами иноверия. Мучителей и палачей Христа нередко изображали с темными лицами, а порой и с негроидными чертами лица – так же как «сарацин» (рис. 53). Потому для волхва, добродетельного язычника, черный цвет кожи, видимо, казался неподобающим. Однако со временем ситуация изменилась. В свите белых королей появились экзотические слуги-африканцы[163]. В конце XIV – первой половине XV в. в германском, а позже и в итальянском искусстве и самого третьего волхва начали представлять с черной кожей. В Нидерландах такая иконография утвердилась во второй половине XV в.[164]

Рис. 52. В этой рукописи, созданной на рубеже XII–XIII вв., один из волхвов, пришедших к царю Ироду, изображен с темным лицом. Однако кожа на руке у него светлая. Видимо в какой-то момент эту миниатюру (и еще две других) скорректировали, превратив белого короля в «эфиопа».

Житие Христа. Англия, ок. 1190–1200 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 101. Fol. 35v

Рис. 53. Арест Христа в Гефсиманском саду. Иудейские стражники с темной кожей, а Иуда Искариот, апостол-предатель, белокож, как Христос и праведные апостолы.

Хантингфилдская псалтирь. Оксфорд, ок. 1212–1220 гг.

New York. Morgan Library & Museum. Ms. M.43. Fol. 22v

Почему это стало возможным? Важно, что в XIV–XV вв. католический мир впервые вступил в контакт с чернокожими христианами – эфиопами. С XII в. на Западе бытовала легенда о могущественной и несметно богатой христианской державе, которой правит царь-священник Иоанн – это имя воспринималось как титул, передающийся из поколения в поколение. Его считали преемником трех волхвов, которые, не имея наследников, передали ему свои царства[165].

Изначально считалось, что его держава находится где-то в Индии. В лексиконе средневековых европейцев это понятие было очень расплывчато. Так именовали почти любые земли, лежавшие за мусульманским миром, в том числе побережье Восточной Африки[166]. В эпоху Крестовых походов Запад мечтал о союзнике, который мог бы с другой стороны ударить по «сарацинам» и защитить латинские королевства в Святой земле. В середине XIII в. такие надежды одно время возлагали на монголов – «татар». Римские папы и король Франции отправили к ним нескольких посланцев. Один из них, фламандский францисканец Гильом де Рубрук, потом писал, что во владениях монгольского хана никто не слыхал ни о каком пресвитере Иоанне. Христианское царство, затерянное в глубинах Азии, не удалось отыскать. И постепенно в воображении европейцев оно переместилось в Африку.

В 1306 г. в Европу прибыла эфиопская миссия, которая посетила папу Климента V в Авиньоне, а потом отправилась в Италию и, возможно, в Испанию. А в 1339 г. на карте, созданной на Майорке генуэзцем Анджелино Далорто, царство пресвитера Иоанна впервые было помещено в Африке. С этой поры его стали все чаще отождествлять с Эфиопией (правда, некоторые авторы, сохраняя привязку к Востоку, именовали ее «Верхней Индией»), а самого царя-священника начали представлять чернокожим. Считалось, что его держава может помочь в борьбе с египетскими мамлюками, которые тогда владели Иерусалимом[167].

Спустя почти сто лет, в 1402 г., в Венецию прибыло посольство, отправленное эфиопским императором Давидом I (1382–1413). Затем последовали другие миссии. Они убедили европейцев, что царство пресвитера Иоанна вполне реально, и с ним можно договориться о совместной борьбе с мусульманскими державами. Эфиопские представители принимали участие во вселенском соборе в Базеле (1431–1449), а в Риме был создан странноприимный дом для эфиопских паломников и монахов[168]. Благодаря им люди Запада познакомились с миром чернокожих христиан. У многих черная кожа перестала ассоциироваться исключительно с иноверием и царством тьмы. А это могло подтолкнуть художников к тому, чтобы изобразить одного из волхвов как мавра[169].

Ганс Мемлинг на «Страшном суде» (1467–1471 гг.) изобразил по одному чернокожему и среди грешников, и среди праведников, которые восстают из могил, чтобы предстать пред Судией. Художник мог ввести их в сцену, чтобы передать дух евангельских строк о том, что в день суда «восплачутся все племена земные и увидят Сына Человеческого, грядущего на облаках небесных с силою и славою великою» (Мф. 24:30). В силу древних иконографических конвенций, ангелы, которые провожают праведников в рай, у Мемлинга, конечно, светлокожи, а демоны, низвергающие грешников в пламя преисподней, – черны. Однако это не отменяет того, что среди экзотических африканцев тоже есть праведники, достойные Царствия небесного[170].

Африканские черты младшего из королей, пришедших за звездой в Вифлеем, напоминали о том, что послание Христа обращено ко всему человечеству, и что все народы приняли или в будущем примут крещение (а значит, у христианских монархов есть миссия – донести истинную веру до самых дальних концов Земли). Во второй половине XV в. на изображениях Богоявления, созданных Гансом Мемлингом, Гуго ван дер Гусом, Герардом Давидом и другими нидерландскими художниками, чернокожий волхв из редкого исключения стал правилом. Обычно волхв-мавр был заметно моложе своих товарищей, стоял позади них или вовсе держался на небольшом отдалении (потому что он ближе всего к иноверию и язычеству?) (рис. 54, 55). При этом его костюм часто был роскошнее, чем у белых товарищей. Эти причудливые одежды, вероятно, напоминали о невиданных сокровищах, которые люди с Запада всегда мечтали отыскать в далеких землях: от Индии до Эфиопии. Кроме того, экзотика всегда была открыта для фантазии. В отличие от одеяний «своих», белокожих, волхвов, костюм их чернокожего собрата можно было придумать, не сообразуясь ни с европейской модой, ни с нормами благопристойной роскоши, которые тогда бытовали в том или ином городе или королевстве.

Рис. 54. Гертген тот Синт-Янс. Поклонение волхвов, ок. 1480–1485 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-2150

Рис. 55. Якоб Корнелис ван Остзанен. Поклонение волхвов, 1517 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-4706

Тем не менее на некоторых изображениях «Поклонения волхвов» в облике третьего короля и его свиты появлялись странные и потенциально зловещие детали. И не до конца ясно, о чем они говорили: только о том, что он пришел из экзотического (дохристианского) далека, или что он действительно причастен к миру зла.

Например, у немецкого мастера Ганса Мульчера за спиной волхва-мавра стоит толпа мужчин. У одних кожа светлая, у других – темная (рис. 56). У некоторых из них крючковатые носы, с какими нередко представляли иудеев и других иноверцев, и гримасы, которые кажутся то ли недоуменными, то ли агрессивными. Само по себе это ни о чем не говорит – с таким же носом Мульчер изобразил старшего из волхвов и Иосифа, который держит сковороду с едой для младенца Иисуса. На другой панели того же алтаря такие носы достались апостолам. Это был физиогномический типаж, в который Мульчер, видимо, не вкладывал никакого негативного послания. Однако прямо за темнокожим волхвом мы видим мавра в высокой загнутой шапке, которая обернута белым тюрбаном. Он придерживает полу вышитого золотом кафтана и почему-то показывает зубы. В средневековой иконографии у позитивных и тем более сакральных персонажей уста почти всегда замкнуты. Раскрыв рот, смеются, скалятся или скрежещут зубами только грешники и демоны. Вероятнее всего, такой оскал напоминал о том, что в свите чернокожего волхва поклониться Христу пришли и язычники самого дикого нрава[171].

Рис. 56. Ганс Мульчер. Поклонение волхвов (панель Вурцахского алтаря), 1435 г.

Berlin. Gemaldegalerie. № 1621

На другом «Поклонении волхвов», которое около 1510 г. написал Ульрих Апт Старший из Аугсбурга, появилась потенциально зловещая деталь. Как пишет израильский историк Йона Пинсон, у молодого чернокожего короля из широкого рукава выглядывает кот (его, к сожалению, очень плохо видно на репродукции) (рис. 57)[172]. Это животное в средневековых церковных текстах и иконографии нередко ассоциировалось с дьяволом, ересью и иноверием (рис. 58)[173]. В эпоху масштабной охоты на ведьм, развернувшейся на Западе с XV по XVII в., коты в фантазмах демонологов превратились в одну из главных «масок» Сатаны, которому поклоняются участники шабаша (рис. 59)[174].

Рис. 57. Ульрих Апт Старший. Поклонение волхвов, ок. 1510 г.

Paris. Musée du Louvre

Например, в Житии св. Григория Великого, написанном в IX в. Иоанном Диаконом, дьявол, осаждавший одного монаха, однажды явился ему во сне в кошачьем обличье[175]. Английский клирик и писатель Вальтер Мап (ум. ок. 1210 г.) в своем сочинении «О придворных безделицах» (De nugis curialium) рассказывал о том, как «публикане», или «патарены», собираются по ночам вдали от чужих глаз и там лобзают явившегося им огромного кота. В том же духе Алан Лилльский (ум. в 1202 г.) выводил прозвание еретиков-«катаров» (cathari) от слова «кот» (cattus): Люцифер является им в облике этого животного, и они целуют его зад[176].

А в XIII в. Иаков Ворагинский в «Золотой легенде» рассказывал о том, как дьявол под «маской» кота предстал перед св. Домиником, который на юге Франции проповедовал против еретиков-катаров: «Во время проповеди святого Доминика некие почтенные жены, соблазненные речами еретиков, пали к его ногам, говоря: "Раб Божий, помоги нам! Если истинно все, о чем ты проповедовал сегодня, наши души были надолго ослеплены заблуждением". Доминик ответил им: "Будьте тверды и подождите немного: скоро вы увидите, какому господину служили". Тотчас женщины увидели, как между ними прошмыгнул ужасный кот размером с большую собаку. У него были огромные горящие глаза и длинный широкий обагренный кровью язык, свисавший до пупа. Обрезанный хвост был задран вверх, и куда бы кот ни повернулся, он показывал срамное место, издававшее невыносимое зловоние. Немного покрутившись вокруг женщин, кот по веревке колокола залез на колокольню и пропал, оставив за собой мерзкий след. Возблагодарив Бога, эти женщины обратились к католической вере»[177].

Рис. 58. В этой Морализованной Библии кот появляется на иллюстрации-комментарии к Книге пророка Даниила. В одном из его видений козел с рогом меж глаз победил овна с двумя высокими рогами разной высоты. Однако его собственный рог сломался, и на его месте выросли четыре, «обращенные на четыре ветра небесных» (Дан. 8:3–8). Текст-комментарий объясняет, что они означают четыре вида греха: «неверие иудеев» (на миниатюре мы видим двух бородатых мужчин в юденхутах, держащих жертвенное животное и свиток с надписью infidelitas), «жестокость тиранов» (король приказывает отрубить голову какому-то человеку), «лицемерие ложных братьев» (священник наказывает розгами нагого кающегося, которого придерживает женщина, суетно глядящаяся в зеркало) и «ошибки еретиков». Чтобы показать еретиков, мастер нарисовал несколько человек с темными лицами, которые целуют в зад кота, стоящего на алтаре словно идол.

Морализованная Библия. Париж, ок. 1225 г.

Wien. Österreichische Nationalbibliothek. Cod. 1179. Fol. 179v

Рис. 59. Эта миниатюра открывает ведовской трактат, написанный Иоанном Тинктором (ум. в 1469 г.) – каноником из Турнэ и ученым комментатором Аристотеля и Фомы Аквинского. На ней колдуны и ведьмы поклоняются дьяволу в облике козла. Он выставил им свой вонючий зад, который они готовятся поцеловать. В двух кругах, нарисованных на полях, демон призывает их так же приложиться к заду Нечистого в других обличьях – обезьяны и кота.

Иоанн Тинктор. Трактат против секты вальденсов. Брюгге, ок. 1470–1480 гг.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 961. Fol. 1

А теперь снова взглянем на волхва-мавра, написанного Иеронимом Босхом. Первое, что бросается в глаза, – великолепное белое одеяние, контрастирующее с черной кожей. Сияющие одежды у темнокожих появились в западном искусстве задолго до XV в. Еще у Джотто на одной из фресок в капелле Скровеньи (1305 г.) на Христа палкой замахивается африканец в длинном белом хитоне[178]. Да и чернокожих волхвов с их слугами нередко облачали в белое[179]. Босх тут не был новатором.

Как у многих художников до и после него, у Босха третий волхв держится в стороне от первых двух. Но композиция построена так, что он отделен от Марии с Иисусом и двух других королей фигурой Антихриста, стоящего в дверях хижины[180]. Если белые волхвы преподносят младенцу свои дары (золото и ладан), чернокожий держит свой (сферический сосуд со смирной, или миррой) при себе.

Фигура старшего волхва, который, молитвенно сложив руки, стоит на коленях перед Иисусом, сидящим на коленях у Марии, скрыта под тяжелым красным плащом. Старик снял с головы корону и вместе с подарком поставил ее на землю перед юным Спасителем. В этом Босх не был оригинален. На многих «Поклонениях», которые северные художники писали в XV в., первый из королей тоже клал свою корону или роскошно украшенную шапку, а порой и скипетр на землю. Тем самым он признавал господство Царя небесного, власть которого выше любой земной власти (рис. 60). У Босха золотой шлем с короной увенчан фигурами двух птиц, которые держат в длинных клювах красные ягоды или шарики (об их возможном значении мы поговорим дальше)[181]. В одежде старшего из волхвов нет явных христианских символов, но нет ничего однозначно странного или зловещего.

Второй волхв, который стоит слева от первого, как уже говорилось, одет в тяжелый наплечник. На нем изображены две библейские сцены: царица Савская перед царем Соломоном и жертвоприношение, которое совершили Маной и его жена, когда ангел им возвестил о грядущем рождении сына – Самсона. Средневековые богословы видели в этих эпизодах ветхозаветные типы (события-прообразы) Рождества Христа и Поклонения волхвов. По цвету и стилю наплечник второго волхва очень похож на шлем, который держит в левой руке Антихрист. Однако на шлеме нет никаких христианских сюжетов или символов, а символика у второго волхва – однозначно христианская. Третий волхв, чернокожий, высок, статен, держится величаво и, как и прочие участники действа, смотрит на божественного младенца, сидящего на коленях у матери. Однако в его облике есть несколько деталей, которые явно сближают его с Антихристом, – тернии, которыми украшены его рукава и воротник (у Антихриста шлем обернут сухими колючками); золотые цепочки; жемчужная серьга (у волхва – в ухе, у Антихриста – на бедре) (рис. 61).

Рис. 60. Старший из волхвов преподносит младенцу Христу золотой кубок с монетами. Перед Девой Марией, держащей на коленях божественного Сына, на земле лежит крышка от кубка (с именем дарителя – Каспара), шапка-корона, отороченная мехом, и роскошный скипетр. На нем, в частности, изображен Моисей, который держит в руках скрижали с заповедями. Его фигура символизировала Ветхий Завет, признающий первенство Нового.

Ян Госсарт Поклонение волхвов, 1506–1516 гг.

London. The National Gallery. № NG2790

Рис. 61. Слева: голова третьего волхва; справа: нога Антихриста.

Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 г.

В позднесредневековой иконографии Богоявления серьги встречались только у чернокожих волхвов и их чернокожих слуг – и никогда у белых[182]. Мы видим их у африканских королей, написанных Дирком Баутсом, Гансом Мемлингом, Гуго ван дер Гусом и Герардом Давидом[183]. В Северной Европе того времени такое украшение считалось неподобающим для мужчины, чем-то порочно женственным и (или) экзотически-иноверным[184]. Да и женщины во Франции, Нидерландах и Германии серьги тогда не носили. Ситуация изменилась лишь в XVI в., когда сначала в Италии, а потом и на севере они вновь вошли в моду[185].

Потому проколотые уши третьего волхва, а также его чернокожего слуги представляли их как выходцев из далеких земель, где действуют совсем другие нормы благопристойности. При этом серьги сами по себе не указывали на то, что их обладатель – враг Христов. Например, один южнонемецкий мастер в начале XVI в. изобразил св. Маврикия и воинов его фиванского легиона, принявших мученичество за Христа, в облике чернокожих рыцарей. У двух из них в ушах видны золотые серьги – их расовая инаковость оправдывала эксцентричность одежды и украшений, которую вряд ли сочли бы уместной, если бы речь шла о святых с белой кожей[186]. У темнокожих волхвов и их слуг серьги, как и прочие экзотические детали, вероятно, подчеркивали универсальность христианского послания – спасение открыто для всех, даже для «эфиопов» или «мавров»[187].

На «Рождестве», написанном Жаком Даре в 1434–1435 гг. для монастыря Сен-Вааст в Аррасе, между Девой Марией и Иосифом на коленях перед младенцем Иисусом стоят две еврейские повитухи: Саломея и Зебель[188]. В Евангелиях они не упоминались, но церковная традиция унаследовала их из апокрифов: «Протоевангелия Иакова», «Евангелия псевдо-Матфея» и «Книги о детстве Спасителя». В самом раннем из этих текстов, «Протоевангелии Иакова», первая повитуха (Зебель), увидев сияние, сразу же уверовала в то, что чудесный младенец был рожден девой. А вторая (Саломея) попросила дать ей удостовериться в девстве Марии. Но, как только она притронулась к телу девы, ее рука отсохла. А исцелилась она лишь после того, как по наставлению ангела прикоснулась к самому младенцу[189].

В отличие от скромной Зебели, Саломея у Даре изображена в роскошном платье с золотой вышивкой. Ее рукава украшены жемчугом, на голове – белый тюрбан, а в ухе – золотая сережка. Эти детали должны были подчеркнуть ее суетность и привязанность к мирским благам (скорее всего, важно и то, что она, единственная из персонажей, изображена в профиль). Однако над ее головой художник изобразил ангела. Он направляет ее руки к младенцу, который дарует ей исцеление. Перед нами неверующая, которая уверует, грешница, которую ждет спасение. В этом плане ее можно сравнить с волхвами – язычниками, пришедшими поклониться Христу.

Одновременно в нидерландской живописи XV в. есть примеры, когда серьги явно маркировали негативных, даже демонических персонажей – прежде всего, палачей Христа и святых (рис. 62)[190].

Рис. 62. Слева: Эта алтарная панель была создана Гертгеном тот Синт-Янсом по заказу гарлемского братства ордена иоаннитов. По средневековому преданию, нечестивый император Юлиан Отступник (361–363) приказал сжечь останки Иоанна Крестителя, но часть из них была все же сохранена. Между императором-язычником и человеком в бело-черно-желтой чалме стоит чернокожий, который тут явно принадлежит к миру иноверия. Он развернут к нам спиной, но мы видим в его ушах золотые серьги с колокольцами.

Гертген тот Синт-Янс. Сожжение реликвий Иоанна Крестителя, ок. 1484 г.

Wien. Kunsthistorisches Museum. № Gemäldegalerie, 993

Справа: Чернокожий мужчина с тяжелой серьгой – вероятно, один из волхвов.

Франс Краббе ван Эсплегем. Портрет чернокожего, 1522 г.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1998.415

Сам Босх на панели «Се человек» (ок. 1475–1485 гг.) изобразил серьгу в ухе у серолицего воина с плетью, стоящего за спиной у скорбного Сына человеческого[191]. А на «Несении креста», которое через несколько десятилетий после смерти Босха написал кто-то из его учеников или подражателей, у дьявольски уродливых палачей серьги вдеты не только в уши, но и в подбородки (рис. 63)[192].

Все это означает, что серьги появились в иконографии чернокожего волхва задолго до Босха и, видимо, были нейтрально-экзотическим знаком. Тем не менее в других его работах и в работах его подражателей они служили атрибутами врагов Христа. А на самом «Поклонении волхвов» золотая серьга с такой же жемчужиной вдета в ногу Антихриста. А это заставляет внимательнее отнестись к гипотезе о том, что третий волхв у Босха принадлежит к миру зла.

Еще одна странная деталь в его облике и облике его слуги – это вышивка по нижнему краю одежды. На подоле его плаща Босх изобразил четырех птиц, которые клюют зерна, вываливающиеся из круглых плодов. Они сделаны из жемчужин. В белом одеянии чернокожего волхва вообще много жемчуга: эти ягоды, странное украшение, свисающее с его правой руки, серьга в ухе[193]. Похожие плоды с птицами появляются у Босха и в «Саде земных наслаждений», и в «Иоанне Крестителе в пустыне». И там они, как предполагают некоторые историки, символизировали плотские искушения или мирские радости, отвлекавшие святых от помышлений о горнем.

Рис. 63. Серьги истязателей Христа. Слева: Иероним Босх. «Се человек»; в центре и справа: Последователь Босха. «Несение креста».

За птицами наблюдает гибрид с телом птицы и мужской головой, а сзади – пара таких же гибридов: мужчина и женщина (рис. 64, сверху). Полулюдей-полуптиц в Средние века обычно именовали сиренами (хотя существовал и другой тип сирен – с рыбьими хвостами) (рис. 64, снизу). Сирены – коварные демоницы, губившие моряков, заманивая их сладкими голосами на скалы, были унаследованы христианской традицией из греческой религии. Там они играли роль духов смерти и проводниц душ на тот свет. Каменные стелы с изображением сирен порой ставили на могилы, а вместе с покойным закапывали их глиняные фигурки. Кроме того, уже в первые века нашей эры эти опасные существа превратились в олицетворения женского распутства, которое губит мужчину. Ту же роль сирены продолжили играть и в христианские времена. Однако у отцов церкви этот дискурс стал еще более радикальным и мизогинистским. Они все чаще уподобляли сиренам не только блудниц, но и любых женщин – как соблазнительниц и наследниц Евы, виновницы грехопадения. Параллельно образ сирен использовали в полемике против ересей: как сирены коварно заманивают моряков на скалы, так и еретики обольщают христиан притворными речами и мнимой праведностью[194].

В романской и готической иконографии сирен не счесть. Они чаще всего ассоциировались с плотскими искушениями и женской сексуальностью. Вслед за античным искусством их изображали с обнаженной грудью. Нередко можно увидеть, как сирены расчесывают свои длинные распущенные волосы и любуются собой в зеркале. Это зрелище напоминало о связи между сладострастием и тщеславием, о греховной природе кокетства. У многих средневековых сирен тело и крылья птичьи, а хвост – змеиный или драконий, дьявольский. В каменном декоре храмов или в книжной миниатюре сирены, как у Босха, часто предстают по двое: сирена-женщина и сирена-мужчина либо сирена-женщина с мужчиной-кентавром[195]. Судя по толкованиям бестиариев и аллегориям, применявшимся в церковных текстах, эти пары гибридов должны были напоминать о порочности сладострастия. Это вовсе не означает, что любое изображение сирен – тем более у Босха, который так умело перекраивал привычные образы на свой лад, – автоматически следует толковать как выпад против пороков плоти. Тем не менее очевидно, что пары сирен в то время напоминали зрителям не о боговоплощении и искуплении, а о мире порока, причудах природы или далеких языческих землях. А потому до Босха, насколько сегодня известно, никто из художников не помещал их на одежды волхвов.

Рис. 64. Сверху: Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Снизу: Сирены: мужчина с тонзурой клирика и женщина. Капитель из клуатра аббатства Сен-Дени, 1135–1150 гг.

Paris. Musée de Cluny, Musée national du Moyen Âge

Рис. 65. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 г.

Не менее подозрительно выглядит вышивка на красном одеянии чернокожего слуги. Там Босх изобразил раненых и пожирающих друг друга монстров, похожих на рыб с лапами или каких-то земноводных (рис. 65)[196]. И тот и другой сюжеты плохо совместимы с представлением о третьем волхве как о святом и скорее представляют его как язычника, все еще пребывающего в мире иноверия.

Теперь следует присмотреться к дарам, которые волхвы принесли новорожденному богочеловеку. Как сказано в Евангелии от Матфея (2:11), они вручили ему свои сокровища: золото, ладан и смирну. В этом жесте богословы видели своего рода дань – язычники покорились христианскому Мессии, земные цари – Царю царей, Царю небесному[197].

Само собой, в христианской традиции дарам волхвов было предложено множество аллегорических толкований. Ириней Лионский (ок. 130 – ок. 200) утверждал, что этот набор символизировал тройственную природу Христа: смирна, с помощью которой бальзамировали тела умерших, была преподнесена ему как человеку, золото – как царю, а ладан – как Богу. Существовали и другие трактовки. Например, что золото означает царственность, ладан – священство, а смирна – человеческую природу Христа (Василий Великий), или что золото символизирует искупление человечества из плена греха, ладан – прекращение культа демонов и начало истинного культа, а смирна, которую используют, чтобы защитить мертвое тело от тления, предвещает грядущее воскрешение из мертвых (Максим Туринский). Иаков Ворагинский в «Золотой легенде» резюмировал множество древних толкований. Золото должно было облегчить бедность Девы Марии, ладан – наполнить ясли благоуханием, смирна – укрепить тело ребенка и защитить его от вредоносных червей. Золото означало любовь, ладан – молитву, а смирна – умерщвление плоти. Под золотом понималась божественность Христа, под ладаном – душа, обращенная к Богу, а под смирной, которая хранит плоть от порчи, – его непорочное тело[198].

На средневековых и ренессансных образах «Поклонения волхвов» их дары обычно представали как золотые кубки, чаши или сосуды, часто похожие на литургические. Например, на своем первом «Поклонении», которое сейчас хранится в Метрополитен-музее, Босх изобразил старшего из королей с подносом. На нем стоит сосуд с загнутым носиком, напоминающий арабские кувшины (золото). Второй волхв в белом тюрбане держит высокий готический реликварий (ладан). А третий, чернокожий, принес круглый сосуд, увенчанный золотой птицей (смирна)[199]. Однако на «Поклонении волхвов» из Прадо Босх показал подарки первого и третьего волхвов совершенно иначе и совсем не так, как другие художники его времени и предшествующих столетий.

Старший из королей принес Христу не золотой кубок или какой-то роскошный сосуд, а скульптурную группу на тяжелом круглом постаменте, украшенном жемчугом. Она представляет Авраама, который собирается принести в жертву Исаака (Быт. 22:1–13) (рис. 66)[200]. Ангел останавливает руку патриарха, готового заколоть любимого сына, а за алтарем уже стоит баран, который будет заклан вместо мальчика. Эту сцену в христианской традиции рассматривали как прообраз крестной смерти Христа во искупление грехов человечества. Потому здесь она явно напоминает зрителю о муках, ожидающих новорожденного.

Однако под диском, на котором закреплены фигуры, почему-то сидят три жабы. Некоторые историки интерпретируют это так, что внешне благочестивый дар опирается на нечистых гадов, а значит, Босх стремился изобличить и дарителя. Но более вероятно обратное: он изобразил жаб, придавленных тяжелой скульптурой – так же как на фасадах готических соборов добродетели попирают пороки, а святые – поверженных ими язычников или еретиков[201]. Так что перед нами символ грядущего искупления, победы Христа над дьяволом – необычный по форме, но традиционный по содержанию.

Теперь взглянем на дар третьего, чернокожего, волхва. Как и у многих других художников, у Босха он держит в руке шарообразный сосуд со смирной (рис. 67, слева). На поверхности шара изображены два воина и человек, который, встав на колени, что-то протягивает государю, восседающему на престоле. Это Авенир – полководец царя Саула. Как рассказывается во Второй книге Царств (2:3), после гибели своего господина он стал враждовать с наследником престола Давидом. Босх изобразил, как Авенир явился к Давиду, чтобы заключить с ним союз и передать под его владычество все земли Израиля. Средневековые богословы видели в этом эпизоде один из ветхозаветных типов поклонения волхвов, пришедших с дарами к новорожденному царю иудейскому[202].

Рис. 66. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 г.

Сложнее понять, что означает фигура птицы с распростертыми крыльями, которая сидит на шаре. Как и у птиц на шлеме первого волхва, в ее клюве зажат маленький красный плод или какой-то шарик. Она изображена так, что скорее похожая не на скульптуру, установленную на сфере, а на живую птицу. Можно было бы подумать, что это феникс, который, сгорев, восстает из пепла и, по многочисленным средневековым толкованиям, олицетворяет воскресение Христа[203]. Но здесь нет огня. Тогда это может быть пеликан, который, как говорилось в греческом «Физиологе» (II–IV вв.) и его потомках – средневековых бестиариях, самоотверженно кормит птенцов собственной кровью, а потому напоминает о крестной жертве Христа (рис. 68, слева)[204].

Рис. 67. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 г.

В евхаристическом гимне «Боже сокровенный, славлю я Тебя» (Adoro te devote), написанном Фомой Аквинским, молящийся просил «Иисуса любимого, пеликана благого» очистить его своей кровью, капля которой способна омыть от греха весь мир[205]. У птицы, которую Босх посадил на шар, нет ни птенцов, ни кровавой раны. Однако ее поза идентична той, в какой художник изобразил пеликана на задней стороне алтарной панели, представляющей Иоанна Богослова на острове Патмос. Там жертвенная птица с птенцами сидит на высоком утесе, а вокруг разворачиваются сцены Страстей Христовых (рис. 67, справа)[206]. Видимо, представляя дар чернокожего волхва, Босх отталкивался от известного образа пеликана, но изменил его на свой лад. У птицы нет птенцов, а в клюве она держит красную ягоду – ее цвет напоминал о крови, пролитой богочеловеком.

Известно, что реликвия Святой крови, хранившаяся в Брюгге, находилась на попечении особого братства, в которое на исходе XV в. входил 31 человек. Среди их инсигний был некий посох с фигурой пеликана[207]. У Петруса Кристуса есть образ с изображением лавки ювелира (раньше считали, что это св. Элигий). Вероятно, он был написан для гильдии ювелиров Брюгге. Среди множества предметов, которыми мог похвастаться мастер, на полке стоит хрустальный сосуд, увенчанный золотым пеликаном. Предполагают, что это реликварий, предназначенный для хранения гостий (рис. 68, справа)[208]. В христианской традиции пеликан – птица евхаристическая. А потому дар, принесенный чернокожим волхвом, прообразует муки, которые ожидали новорожденного богочеловека, и отсылает к Мессе св. Григория, изображенной на внешней стороне триптиха.

На голове у слуги, стоящего за спиной чернокожего волхва, лежит красный плод, но побольше – размером с яблоко. Похожие ягоды и фрукты изобилуют у Босха в «Саде земных наслаждений» (рис. 69)[209]. Очевидно, что круглые красные плоды играют важнейшую роль в сюжете «Сада». Попробуем к ним присмотреться. На левой створке с изображением Эдема, где Господь представляет Адаму сотворенную из его ребра Еву и благословляет их союз, они растут на многих деревьях. Видимо, Босх тем самым напоминал о яблоке, которое первым людям подсунул змей-дьявол, а значит, о том, как в мир вошел грех, а с ним – смерть.

На центральной панели, где десятки нагих фигур предаются странным играм и любовным утехам, такие плоды появляются у них на головах, в руках и в воде вокруг фонтана. В одной из сцен, похожей на многочисленные образы грехопадения, нагой мужчина срывает красный плод с ветки[210]. В другом месте толпа людей, разинув рты, тянется к огромной птице, держащей в клюве красный шарик. Помимо круглых красных плодов, люди, живущие в этом загадочном саду, поедают огромные виноградины, вишни, клубничины…[211]

Рис. 68. Слева: Вильгельм Перальдус. Сумма о пороках. Англия, третья четверть XIII в.

London. British Library. Ms. Harley 3244. Fol. 54v

Справа: Петрус Кристус. Ювелир в мастерской, 1449 г.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1975.1.110

На левой створке Адам сидит перед причудливым растением. Видимо, это Древо познания добра и зла (Быт. 2:9). Оно похоже на драконово дерево (dracaena draco), которое Босх мог видеть на изображении рая в «Книге хроник» (1493 г.) Гартмана Шеделя. Его смолу, «драконову кровь», использовали как краситель и как лекарство. Ствол оплетает виноградная лоза. Ее грозди выглядят как ягоды, которыми на центральной створке людей кормят птицы. Только листья у винограда не обычные, а круглые – словно гостии. По убедительному предположению историка Лоринды Диксон, драконово дерево с его красным соком и виноградная лоза олицетворяли кровь, а листья – тело Христово[212].

По всей центральной панели множество людей вгрызается в колоссальные клубничины. Средневековая символика была открытой системой: одно и то же растение или животное в одних контекстах толковали in bono (как указание на Бога, добродетели и спасение), а в других in malo (как указание на Сатану, пороки и погибель). Так, клубника напоминала о райском саде и первозданной чистоте, но у нее существовали и негативные ассоциации: с мирскими благами и сладострастием. Хотя историки продолжают спорить о послании, заложенном Босхом в «Сад земных наслаждений», большинство из них видит в нем аллегорию грехопадения, которое ведет из рая в ад: из левой створки на правую. Потому и ягоды, как предполагают, здесь следует толковать in malo: как олицетворение мирских благ и греховной чувственности[213]. В изображениях огромных плодов и колоссальных птиц, которые кормят ими людей, можно увидеть безмятежное царство изобилия, гармонию человека с природой. Однако вероятнее, что дело совсем не в этом. В мире, который изобразил Босх, человек оказался во власти страстей, олицетворяемых зверями, птицами и ягодами[214].

Одно из первых упоминаний «Сада земных наслаждений» принадлежит испанскому монаху Хосе де Сигуэнсе (1544–1606) – библиотекарю королевского монастыря Эскориал, который видел там этот триптих. В своей «Истории ордена Святого Иеронима» (1605 г.) он писал о том, что вкус и запах клубники или плодов клубничного дерева пропадают в мгновение. Потому удивительный образ, созданный Geronimo Bosco, олицетворяет мимолетность радостей и суетность тщеславия[215]. Если следовать за Сигуэнсой, центральная панель «Сада», расположенная между раем на левой створке и адом на правой, изображала человечество, погрязшее в грехах. А при поступлении триптиха в монастырь Эскориал в 1593 г. он был зарегистрирован в описи как «una pintura de la variedad del Mundo» – «картина, [изображающая] разнообразие мира»[216]. Variedad – это, видимо, греховная пестрота, изобилие искушений, множественность пороков.

Рис. 69. Ягоды и плоды: фрагменты «Сада земных наслаждений» Иеронима Босха

Рис. 70. Слева: фрагмент «Поклонения волхвов», справа: фрагмент «Сада земных наслаждений»

На «Поклонении волхвов» черный король держит в руке украшение (крошечный сосуд для благовоний?) в форме клубники или какой-то похожей ягоды (рис. 70, слева). А на голове его чернокожего слуги, как мы видели, помещен круглый плод красного цвета. Этот мотив несколько раз встречается и в «Саде земных наслаждений». На центральной панели слева и справа расположились группы, состоящие из четырех или пяти белых и одного чернокожего. У обоих африканцев на голове стоит ягода, похожая на вишню или красную смородину. В группе слева один из белых юношей указывает рукой в направлении створки с изображением райского сада с Адамом и Евой – напоминает им и зрителю о грехопадении?[217] Вероятно, что фрукты, стоявшие на головах, указывали на силу, которая властвовала над человеком, на его стремление к мирским радостям или усладам плоти.

По свидетельству Евангелия от Луки (2:7, 12), Христос появился на свет в Вифлееме, в хлеву. Ведь для Святого семейства не нашлось места на постоялом дворе. Новорожденного сразу же положили в ясли (praesepio)[218]. На протяжении столетий богословы прославляли смирение Царя небесного, которому, как сказано в «Золотой легенде» со ссылкой на Августина, «мягким ложем стали грубые ясли, а золотым узорным потолком – закопченная соломенная кровля»[219]. Потому и фламандские художники XV в. изображали хлев, где появился на свет Иисус, как простое, часто ветхое строение с дырами в стенах.

Одновременно в Средние века существовало представление о том, что хлев был построен на руинах дворца Давида, некогда стоявшего в Вифлееме[220]. Потому на некоторых образах Рождества или Поклонения волхвов действие разворачивается не в бедной хижине, а внутри или на фоне какого-то величественного, но пришедшего в упадок строения. Эта идея возникла под влиянием пророчества, прозвучавшего в ветхозаветной Книге пророка Амоса (9:11): «В тот день Я восстановлю скинию Давидову падшую, заделаю трещины в ней, и разрушенное восстановлю, и устрою ее, как в дни древние». Мессия из рода Давидова родился там, где стоял дворец его предка. Новый завет человека с Богом был заключен на руинах Ветхого. Первое пришествие Христа стало исполнением древних еврейских пророчеств, но, поскольку евреи не признали Христа Мессией, они утратили статус избранного народа и были наказаны вечным рассеянием.

До Босха фламандские художники бессчетное число раз изображали жалкую хижину, в которой родился Спаситель. Однако у него она приобрела не смиренный, а зловещий облик. И дело не только в том, что на ее пороге стоит Антихрист, в темноте толпятся его клевреты, а из дыры в стене за спиной Девы Марии подглядывают пастухи с серыми лицами (рис. 71)[221]. Важно еще, что под крышей в черной дыре сидит сова, а рядом с ней внутрь заползает ящерица (рис. 72)[222]. А еще одна (почти незаметная в темноте) сова выглядывает из дыры в стене высоко над головой чернокожего волхва[223]. Эти детали явно имели большое значение.

Дело в том, что филины и совы (их разные виды именовали bubo, nycticorax, noctua, ulula) как ночные хищники в средневековых бестиариях и других аллегорических сочинениях олицетворяли духовное помрачение, иноверие и ересь[224]. Этот взгляд был емко резюмирован в трактате «О птицах» Гуго Фольетского (XII в.). В одной рукописи его сочинения глава про сову озаглавлена так: «Презренная сова – человек грешный» (Infelix bubo: peccator homo)[225].

В Античности сова, спутница Афины / Минервы, воплощала мудрость и знание (и эта символика была актуализирована гуманистами в эпоху Возрождения). Однако в христианской культуре Средневековья за этой птицей закрепились прежде всего негативные ассоциации[226]. Еще в ветхозаветной книге Левит (11:16–17) сова была перечислена среди нечистых созданий. В греческом «Физиологе» говорилось о том, что она любит ночь и скрывается от солнечного света. Точно так же иудеи отвергли Христа, предпочтя тьму свету.

На протяжении столетий христианские авторы обличали иудеев за то, что они отказываются признать Иисуса мессией и не видят истинного смысла Ветхого Завета, полного пророчеств о Боговоплощении и Страстях. Их неверие описывалось как помрачение и слепота. Потому сова как ночная птица, которая сторонится дневного света (истины), стала одним из образов, применявшихся в полемике против иудаизма. Кроме того, ее клюв, возможно, напоминал о крючковатых носах, с какими так часто изображали демонов, а также иудеев и других иноверцев или еретиков. На миниатюрах во многих бестиариях можно увидеть, как сову со всех сторон атакуют другие птицы. Эта сцена напоминала о ненависти, которую все окружающие народы испытывают к богоубийцам (рис. 73)[227]. Гуго Фольетский писал, что совы живут в трещинах стен. Христос предпочел родиться евреем, но погиб от их рук в этих трещинах[228]. Мы не знаем, читал ли Босх трактат «О птицах», но его сова, спрятавшаяся в темной нише, вероятно, в духе этого текста напоминала об опасностях, грозивших новорожденному мессии.

Рис. 71. Слева: клевреты Антихриста; справа: пастухи.

Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Рис. 72. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Рис. 73. Бестиарий. Англия, вторая четверть XIII в.

London. British Library. Ms. Harley 4751. Fol. 47

Около 1355 г. австрийский монах Ульрих фон Лилиенфельд составил пособие для проповедников под названием «Согласование любви» (Concordantia caritatis). Оно было устроено как иллюстрированный справочник по Новому Завету: каждый эпизод евангельской истории сопровождался несколькими прообразами (их именовали «типами») из Ветхого Завета, а также аллегориями, заимствованными из царства природы. Для издевательств, которым Христос, по свидетельству Евангелия от Луки (22:63–64), подвергся после ареста в руках иудейской стражи («Люди, державшие Иисуса, ругались над Ним и били Его; и, закрыв Его, ударяли Его по лицу и спрашивали Его: прореки, кто ударил Тебя?»), было предложено два ветхозаветных типа: ослепление Самсона филистимлянами (Суд. 16:18) и ослепление царя Седекии по приказу вавилонского царя Навуходоносора (4 Цар. 25:6–7). К ним прибавились две небиблейские аллегории. В одной из них иудеев, которые слепы к истине, уподобляли сове (ulula), поскольку при свете дня она почти ничего не видит[229].

У Босха совы как существа, явно связанные с силами тьмы, кочуют из работы в работу. Например, в «Искушении св. Антония» сова взобралась на голову демоническому музыканту со свиным рылом, а другая сова выглядывает из дыры в колонне, на которой изображено поклонение демону или идолу, похожему на обезьяну. На «Страшном суде», который сейчас хранится в Брюгге, она выглядывает из отверстия в громадной лютне, установленной посреди преисподней, а в «Саде земных наслаждений» – из отверстия в фонтане (источнике жизни?), расположенном посреди райского сада (указание на грехопадение и «червоточину», которая не дала людям пойти по пути праведности?) (рис. 74). Сова таится в листве, покрывшей мачту «Корабля дураков»[230]. Потому и на «Поклонении волхвов» фигура совы явно маркирует хижину как пространство зловещее и иноверное.

Рис. 74. Совы в «Саде земных наслаждений»

На левой створке триптиха Босх изобразил двор, примыкающий к хлеву. Судя по монументальным аркам, порталу и обвалившимся стенам, это руины дворца Давида. У стены, под дырявым навесом у огня одиноко сидит Иосиф – муж Девы Марии, которому не нашлось места в центральной сцене. Престарелый кормилец Святого семейства (за его спиной висит топор – орудие плотницкого ремесла) заботливо сушит над костром пеленки младенца. Как и на многих изображениях Рождества и Поклонения волхвов, созданных в Германии и Нидерландах в XV в., Иосиф оказывается оттеснен на периферию. Более того, он берет на себя домашние заботы, которые в то время считались исключительно женским делом: стирает, готовит, шьет, носит воду. На некоторых из таких образов чувствуется ирония по отношению к старику. Ведь его нередко высмеивали как простака-рогоносца: мол, его жена зачала, а от кого – неведомо. Однако чаще всего ему отводили подчиненную, но почтенную роль – преданного кормильца, заботящегося о молодой жене и приемном сыне – Спасителе[231].

Но и тут Босх пошел своим путем. В отличие от других художников того времени, он отселил Иосифа в какое-то зловещее пространство. Над разваливающимися воротами вырезана из камня жаба (или кувыркается настоящее земноводное?). Внизу по обе стороны от проема изображены танцующие фигуры (идолы?), а сверху установлена небольшая статуя в длиннополой одежде и остроконечной шапке – кто-то из ветхозаветных пророков или какой-то языческий истукан? Такого же идола (только с отломанной рукой) Босх поместил за спиной св. Иеронима, который молится перед распятием в пустыне, среди обломков капища (рис. 75)[232].

Очень похожий двор изображен на триптихе, посвященном Иову, св. Антонию и св. Иерониму. Написанный Босхом оригинал не сохранился, но до нас дошла копия, созданная кем-то около 1510–1520 гг. Перед зловещим порталом с жабой сидит многострадальный Иов, покрытый язвами. Слева к нему подходит группа демонических музыкантов – первый из них одет в белое одеяние с огромными рукавами, похожее на костюм чернокожего короля. А за его спиной из разрушенного строения выглядывает демон с лисьей головой и хищной птичьей лапой. За ним притаились двое клевретов, напоминающих о темноликих злодеях, стоявших за спиной Антихриста[233].

Рис. 75. Сверху и снизу слева: Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Снизу справа: Иероним Босх. Святые отшельники, ок. 1495–1505 гг.

Venezia. Gallerie dell'Accademia

На «Поклонении волхвов» разваливающаяся хижина, в которой гнездятся совы, и примыкающие к ней развалины дворца Давида, вероятнее всего, символизировали иудейский закон и еврейский мир, который, в отличие от язычников, не принял Христа[234]. Ассоциации между ветхим строением и Ветхим Заветом были знакомы художникам того времени. Например, в Малом часослове герцога Беррийского (ок. 1375–1390 гг.) эстафета избранности от Ветхого Завета к Новому, от Израиля к Новому Израилю, от иудеев к христианам изображена в серии сцен, где ветхозаветные пророки демонтируют Иерусалимский храм. Они камень за камнем передают его апостолам, так что в конце от здания еврейского закона остаются одни руины. На его месте воздвигается Церковь (рис. 76)[235].

Более того, в нидерландском искусстве XVI в. сам Иерусалимский храм порой представал как нечистое, языческое, даже демоническое пространство. Прекрасным примером может служить «Изгнание торгующих из храма», написанное около 1570 г. в духе Босха (рис. 77)[236]. Внутри на алтаре видны две статуи – это Моисей и Аарон. В позднесредневековом искусстве фигура Моисея со скрижалями служила главным олицетворением Ветхого Завета – как предшественника христианства, его фундамента. Кроме того, в типологических толкованиях Библии Моисей выступал как один из ветхозаветных типов Христа. На исходе Средневековья католические мастера нередко представляли Иерусалимский храм по образцу церкви. Потому он был переполнен изображениями: рельефами, фресками, витражами, а на алтаре стояли «доски» с библейскими сценами или статуи (в реальном Иерусалимском храме никаких сцен из священной истории и тем более статуй Моисея, конечно же, быть не могло).

Рис. 76. Пророк Иезекииль и апостол Фаддей.

Малый часослов герцога Беррийского, ок. 1375–1390 гг.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 18014. Fol. 6

Рис. 77. Изгнание торгующих из храма, ок. 1570 г.

Copenhagen. Statens Museum for Kunst. № KMS3924

Однако на изображении, созданном анонимным подражателем Босха, храм предстает как место, где Бог давно вытеснен алчностью, а духовное – плотским: «И вошел Иисус в храм Божий и выгнал всех продающих и покупающих в храме, и опрокинул столы меновщиков и скамьи продающих голубей, и говорил им: написано, – дом Мой домом молитвы наречется; а вы сделали его вертепом разбойников» (Мф. 21:12–13; ср.: Мк. 11:15–16; Лк. 19:45–46; Ин. 2:13–16). У входа рядом с толпой калек-побирушек ведет «прием» зубодер-шарлатан[237]. Справа на улице установлена колонна, а сверху на пьедестале из повернутых к зрителю голых задниц восседает демон-идол со свиной или бычьей головой. Существует несколько версий этой картины. В одной из них на башенке хитрой конструкции (кажется, она увенчана шутовскими бубенцами) реют два алых флага с белыми полумесяцами – символами ислама и иноверия в целом (см. далее). А на темном тимпане над боковым входом изображен демон-калека на двух костылях[238]. В подобных сценах иудейский храм, а через него и сама еврейская вера предстают как нечто ветхое и отжившее. Изгнание менял и торговцев было очень популярно в европейской живописи XVI в. Представляя гневного Христа, который очищает от них святое пространство, художники иносказательно говорили об очищении Церкви. Только протестанты призывали освободить ее от «папистской скверны», стяжательства и идолопоклонства, в которых, по их убеждению, давно погряз Рим. Напротив, для католиков храм предстояло очистить от еретической «заразы»: лютеран и кальвинистов.

У Босха в хижине, на пороге которой стоит Антихрист, нет никаких явных знаков, которые ассоциировались бы с иудаизмом. Однако остальные детали подсказывают, что развалины у него олицетворяли одряхлевший закон и мир иноверия, который враждебен Христу.

Рис. 78. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

На тысячах изображений Рождества и Поклонения волхвов мы видим рядом с младенцем Иисусом вола и осла (или ослицу). Они попали в этот сюжет не из Евангелий, где о них нет ни слова, а из ветхозаветной Книги пророка Исайи (1:3), где сказано: «Вол знает владетеля своего, и осел – ясли господина своего; а Израиль не знает [Меня], народ Мой не разумеет». По крайней мере, с III в. христианские богословы стали интерпретировать эти слова как указание на грядущее рождество Христа, и представление о том, что Святое семейство делило хлев с волом и ослом, закрепилось в предании и иконографии[239].

В мрачной хижине, которую изобразил Босх, помимо главной двери, из которой выглядывает Антихрист, окруженный приспешниками, есть низкая дверца, предназначенная для скота. За ней в темноте стоит осел – его большая голова оказывается ровно посередине между роскошно одетым волхвом, который держит блюдо с ладаном, и божественным младенцем, сидящим на коленях у матери (рис. 78). Осел то ли глядит на Иисуса, то ли, как подразумевается, его не видит, поскольку утыкается мордой в подпорку, на которой лежит крыша хижины. Историки нередко утверждают, что Босх, вопреки традиции, оставил эту сцену без вола, но это не так. Вол стоит в глубине за ослом – просто со временем пигмент потемнел настолько, что второй обитатель хлева стал почти неразличим[240]. В более раннем «Поклонении», которое хранится в Метрополитен-музее, у Босха, наоборот, из хлева выглядывает вол. Он развернут не к Марии с Иисусом, а к пастуху, смотрящему из окна. Осел тоже есть, но мы видим лишь его зад и хвост – он явно отвернулся от Спасителя (см. рис. 9).

С упрямыми ослами католические проповедники нередко сравнивали евреев, которые отказываются признать Христа мессией и не верят ни в боговоплощение, ни в воскресение. Потому Джозеф Кёрнер и Дебра Стриклэнд предположили, что Босх поместил морду осла прямо напротив божественного младенца, чтобы усилить свой антииудейский посыл. По версии Кёрнера, профиль осла должен был напомнить о крючковатых носах, с какими на исходе Средневековья нередко изображали иудеев. И осел неслучайно изображен на одном уровне с двумя серолицыми пастухами, которые через дырку в стене тоже разглядывают младенца. Все они якобы представлены Босхом как враги Христа и христианства[241].

На первый взгляд, от этой гипотезы хочется отмахнуться, тем более что Кёрнер и Стриклэнд ошибочно полагали, будто Босх, обличая мир иноверия, изобразил в хижине лишь осла-«иудея». Вол там тоже есть, но он оттеснен на второй план. И важно задуматься почему.

В средневековой иконографии Рождества вол и осел, как правило, мирно щиплют сено на заднем плане, склоняются над младенцем, чтобы согреть его своим дыханием, или вместе ему поклоняются (рис. 79)[242]. Однако порой реакции двух животных заметно разнятся. К примеру, осел, опустившись на колени, смотрит на новорожденного, а вол от него отворачивается (рис. 80) или, наоборот, вол жует траву, глядя на младенца, а осел почему-то ревет, развернувшись в другую сторону.

Рис. 79. Заноби Строцци (?). Рождество, ок. 1433–1434 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1983.490

Рис. 80. Часослов. Нидерланды, ок. 1420 г.

London. British Library. Ms. Add. 50005. Fol. 22v

На «Рождестве», написанном в 1380-х гг. болонским мастером Симоне ди Филиппо, известным как Симоне деи Крочифисси, Мария держит на коленях новорожденного Иисуса. Ее муж Иосиф дремлет, вол (за спиной у Марии) спокойно стоит в загоне, а осел (за спиной у Иосифа) истошно ревет[243]. На алтарной панели с тем же сюжетом, созданной в Швабии около 1500 г., Мария и Иосиф, опустившись на колени, поклоняются своему сыну. Вол тоже на него смотрит, а осел, отвернувшись в противоположную сторону, вопит, глядя в окно[244]. На «Рождестве», которое около 1507–1510 гг. написал Мастер из Пулькау (на его счету был алтарный образ с изображением иудеев, оскверняющих гостию), вол почтительно ложится перед младенцем, а осел поворачивается к нему задом и орет, широко раскрыв пасть (рис. 81)[245]. А на еще одном «Поклонении волхвов» (ок. 1470 г.) из Швабии осел и вол стоят в хлеву, устроенном на руинах дворца Давида. Осел опустил голову так, что ее не видно (торчат только уши), а вол, напротив, поднял морду и вопит[246].

Рис. 81. Мастер из Пулькау. Рождество. Австрия или Бавария, ок. 1507–1510 гг.

Art Institute of Chicago. № 1933.799

В XV в. северные мастера, стремясь приблизить сакральное к опыту зрителя, вводили в библейские или житийные сцены множество бытовых деталей. В некоторые из них была заложена богословская символика, в другие – нет. И они требовались только для того, чтобы придать сцене большее правдоподобие и эмоциональную силу. Однако Рождество – все же слишком важный сюжет, чтобы просто так отклоняться от иконографических схем, освященных традицией, и разбавлять торжественность сцены фигурой осла-крикуна.

Как уже было сказано, одна из главных линий разлома, о которых на протяжении столетий размышляли богословы, проходила между язычниками, которые приняли Христа, и иудеями, которые его отвергли. В их противопоставлении свою роль сыграли и вол с ослом. Еще Августин в проповеди на Богоявление утверждал, что осел как длинноухое животное олицетворяет язычников. В лице волхвов они приняли благую весть и признали Христа мессией, ведь сказано: «По одному слуху о мне повинуются мне; иноплеменники ласкательствуют предо мною» (Пс. 17:45). Напротив, рогатый вол означает иудеев, поскольку они уготовили ему рога – распятие на кресте[247].

Однако существовала и противоположная трактовка, в которой олицетворением еврейского неверия стал осел. Так, Петр Достопочтенный, аббат Клюни, известный непримиримым отношением к иноверцам, в трактате «Против укоренившегося упрямства иудеев» (1144–1147) утверждал, что, отказываясь признать истину христианского откровения, они показали свое неразумие. Разум отличает человека от животного, но человек разумный не может отрицать очевидное. Аргументы, доказывающие, что Иисус – это и есть мессия, обещанный их пророками, неопровержимы. А значит, отмахиваясь от них, иудеи мало чем отличаются от скотов и от глупейших из них – ослов. «Ведь осел слышит, но не понимает, так и иудей слышит, но не понимает»[248].

Конечно, во многих сюжетах, связанных с жизнью Христа, это животное играло весьма почтенную роль. Оседлав ослицу, Святое семейство отправилось в Египет, чтобы спастись от преследований царя Ирода. На другой ослице 33-летний Иисус въехал в Иерусалим, где ему было суждено претерпеть муки и быть распятым[249]. Во многих церквях и монастырях на исходе Средневековья хранили деревянные статуи, изображавшие Христа, сидящего на ослице. Эти фигуры, выполненные (почти) в натуральную величину, были установлены на платформе с колесиками. В Вербное (в католической традиции – Пальмовое) воскресенье, за неделю до Пасхи, их выкатывали из ризницы и везли во главе торжественной процессии, напоминавшей о Входе Господнем в Иерусалим[250]. В Средние века возникла легенда о том, что ослица, на которой Спаситель въехал в город, после его распятия на греческом корабле отправилась в Италию и, достигнув преклонных лет, умерла в Вероне. Там в Средние века вокруг нее возник местный культ[251].

Тем не менее у «обычных» ослов была незавидная репутация. В позднесредневековой иконографии, проповедях, фарсах, да и в обиходной речи они чаще всего олицетворяли тупость, упрямство, лень, невежество и похоть[252]. И не стоит забывать о том, что на колпаки шутов пришивали «уши», похожие на ослиные[253].

Это животное было непременным участником множества пародийных действ, начиная с «праздника иподиаконов», или «праздника дураков» (festum fatuorum, festum stultorum). В этот день привычная (как считалось, установленная Богом) иерархия переворачивалась, а последние становились первыми. Низшее духовенство избирало шутовского епископа или шутовского папу. Его усаживали на осла и везли в церковь, где в его честь совершали богослужение. Кроме того, существовал еще «праздник осла», который устраивали в память о бегстве Святого семейства в Египет. В XVII в. один французский эрудит, ссылаясь на средневековую рукопись, которую видел его отец, сообщал, что в XII в. в Бове существовала причудливая традиция. Девушку, которая исполняла роль Девы Марии, сажали на осла, и она с толпой клириков и мирян ехала из собора св. Петра в церковь св. Стефана – этот путь символизировал бегство в Египет. Там их с ослом ставили у алтаря и служили торжественную мессу. Однако каждую ее часть («Входную», «Господи помилуй», «Славу в вышних» и т. д.) хор завершал ослиным ржанием (hin ham). Закончив мессу, священник вместо благословения трижды ревел по-ослиному, а паства вместо «аминь» отвечала «hin ham, hin ham, hin ham»[254].

В католической иконографии было немало сюжетов, где осел ассоциировался не просто с глупостью, упрямством, заблуждением и неверием, а конкретно с иудаизмом. Вспомним сцену Распятия из «Сада утех» (Hortus deliciarum) – энциклопедии, составленной ок. 1185 г. аббатисой Геррадой Ландсбергской. Ее рукопись погибла во время осады Парижа в 1870 г., но сохранились копии рисунков, сделанные в XIX в. По правую руку от Христа стоит тетраморф – существо с четырьмя лицами: человека, льва, вола и орла и четырьмя разными лапами: одна – львиная, вторая – с когтями, как у орла, третья – с копытом, как у тельца, четвертая – со ступней, как у человека. Эти звери олицетворяли четырех евангелистов. На тетраморфе восседает коронованная Церковь. По левую руку от Христа на осле понуро сидит Синагога. Ее глаза закрыты платком, в руках жертвенный козленок и нож, а перед ослом лежит ярмо, напоминавшее о духовном рабстве, в котором пребывают иудеи[255].

Похожие образы на исходе Средневековья можно было встретить во многих концах Европы. Один из них – аллегорическая композиция, известная как «Живой крест», или «Живое распятие» (Lebendes Kreuz, Croce vivente). В XV–XVI вв. такие изображения были распространены в горном поясе Европы: от Северной Италии через Баварию и Словакию до Западной Польши (но несколько примеров встречается и в других землях)[256]. На них мы видим Христа, распятого на кресте. По его правую руку (т. е. для зрителя слева) обычно стоит Церковь, священник, служащий мессу, или другие персонажи, олицетворяющие истинную веру. По его левую руку (т. е. для нас справа) – Синагога и другие фигуры, символизирующие иноверие. В отличие от обычных сцен Распятия, на «Живом кресте» из горизонтальной перекладины вырастают руки. Правая возлагает на Церковь корону, а левая поражает мечом Синагогу. Тем самым образ демонстрирует избранность христиан и отверженность иудеев (рис. 82).

На многих из изображений «Живого креста» Синагога, как и на миниатюре из «Сада утех», сидит на осле. К примеру, на фреске, созданной в 1415 г. в приходской церкви св. Франциска в деревне Поники (Словакия), меч Христа вонзается в шею Синагоге. Однако убита не только она, но и ее осел: его отрубленная голова падает вниз, в звериную пасть, символизирующую преисподнюю. Профиль осла с длинными и острыми ушами очень похож на голову рогатого козла. Он изображен на флаге со сломанным древком, который Синагога держит в руке. Козел символизирует кровавую жертву, какую приносили в Иерусалимском храме. Она противопоставляется евхаристии – бескровной жертве, которая открыла христианам дорогу в рай, но закрыта для иудеев. Ведь они предали Христа смерти и отказываются верить в то, что во время мессы хлеб и вино незримо превращаются в тело и кровь Бога.

На аналогичной композиции (1420–1421) из собора Сан-Петронио в Болонье торжествующая Церковь держит свиток с рифмованной надписью «Рожденная от крови, я зовусь Невестой Христовой. Тот, кто исповедуется мне в своих грехах, вознесется на небеса». А Синагога, сидящая не на осле, а на козле, признается в своем удалении от Бога: «Кровь козлов обманула меня так же, как змей. Увы, я слепа и отлучена от царства Божьего»[257]. На изображениях «Живого креста» Христос не просто отворачивается от Синагоги или ее прогоняет, а пронзает ее саму и ее осла мечом. В отличие от Церкви, которая дарует жизнь вечную, слепая Синагога воплощает духовную смерть.

Что все это нам дает для понимания Босха? Гипотеза о том, что осел, который на стольких изображениях Рождества и Богоявления приветствует новорожденного Спасителя, здесь принадлежит к числу его врагов, звучит странно. Художники и до Босха не всегда представляли обоих животных, у кого-то осел или вол отворачивались от младенца. И эти вариации вовсе не обязательно были сюжетно или символически значимы. В конце концов, мастера копировали предшественников и, заимствуя у них готовые блоки (целые группы, фигуры в определенных позах, детали одежды, элементы пейзажа…), явно не всегда задумывались об их смысле.

Однако, поскольку у Босха над вратами двора, в котором сидит Иосиф, кувыркается жаба, в нише на стене хлева притаилась сова, а внутри хижины стоит Антихрист со своими темноликими клевретами, вполне вероятно, что Кёрнер и Стриклэнд правы. Босх мог показать в глубине хлева обоих зверей, ставших свидетелями Богоявления, но не сделал этого. Он поместил на первый план осла, который в иконографии того времени порой ассоциировался с иудаизмом, а вола-«язычника» задвинул вглубь. Как и Антихрист с его клевретами, осел выглядывает из темноты. И отделен от Спасителя подпоркой, на которой лежит крыша хижины, – смотрит, но не видит, не способен узреть истину? Точно сказать невозможно. Ведь та же сцена открыта к противоположному толкованию: осел-«язычник» поклоняется новорожденному мессии, а вол-«иудей» не желает о нем ничего знать.

Рис. 82. Томас фон Филлах. Живой крест (фреска в приходской церкви в Тёрле, Каринтия), ок. 1475 г.

Как и во многих работах Босха, на «Поклонении волхвов» сакральное действо разворачивается на фоне бескрайнего пейзажа, в котором историки тоже ищут ключи к основному сюжету. На центральной панели вдали возвышается город с башнями и храмами самых причудливых форм. Это явно не маленький Вифлеем, где родился Иисус, а Иерусалим.

Нидерландские мастера того времени обычно изображали Иерусалим новозаветных времен, как и все древние города, в тогдашнем североевропейском стиле – с готическими колокольнями, зубчатыми башнями, фахверковыми домами и черепичными двускатными крышами. Однако к ним нередко добавляли архитектурные элементы, напоминавшие о Востоке, – прежде всего, полукруглые или луковичные купола.

Архитектурная доминанта Иерусалима, как его представляли художники, – это, конечно, храм. Его изображали во множестве разных обличий: как готический собор, колоссальную башню из нескольких сужающихся кверху уровней или многоугольное сооружение с одним куполом[258]. Последний вариант воспроизводил облик Купола скалы – мусульманского святилища, которое было построено в конце VII в. на Храмовой горе – в том месте, где некогда стоял иудейский храм, разрушенный римлянами в 70 г. н. э. В Средние века западные паломники и крестоносцы нередко принимали Купол скалы за сам храм, восстановленный или перестроенный, и называли его соответственно – Templum Domini[259].

К концу XV в. европейцы, не бывавшие на Святой земле, уже могли довольно точно представить, как выглядит мусульманский Иерусалим. К примеру, в их распоряжении были гравюры, которыми нидерландский художник Эрхард Ройвих проиллюстрировал «Паломничество в Святую землю» (Майнц, 1486 г.) Бернхарда фон Брейденбаха – пребендария Майнцского собора. В 1483–1484 гг. тот совершил путешествие по Палестине и Синаю. Более или менее достоверные виды Иерусалима можно было найти в популярнейшей «Книге хроник» (Нюрнберг, 1493 г.) Гартмана Шеделя. Оба издания, с большой степенью вероятности, были известны Босху[260].

Однако, в отличие от других фламандских художников его времени, он придал многим зданиям Иерусалима причудливые формы, напоминающие перевернутые колокола или полусферы (рис. 83). Такая фантастическая архитектура встречается у него на многих работах, например в «Искушении св. Антония» и «Мученичестве св. Вильгефортис» (рис. 84). Историк Лоринда Диксон, которая предлагала читать многие образы Босха как сложные алхимические метафоры, продемонстрировала, что эти строения очень похожи на колбы, установки для дистилляции и печи – «атаноры», применявшиеся алхимиками, металлургами и врачами. Их изображения сохранились во многих рукописях и печатных книгах XV–XVI вв. (рис. 85). В алхимической метафорике того времени печи и сосуды, в которых вещества «живут» во время трансмутации, иногда именовали «домами». Различные этапы Великого делания (Opus magnum), как называли путь к созданию философского камня, уподобляли Страстям Христовым, а само «рождение» этой чудесной субстанции – рождению богочеловека, спасителя мира[261].

Рис. 83. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Рис. 84. Слева направо, сверху вниз: 1), 2) «Искушение св. Антония», 3) «Поклонение волхвов», 4) «Мученичество св. Вильгефортис».

Фантастические строения, которые изображал Босх, правда, похожи на лабораторное оборудование. Однако это сходство можно интерпретировать по-разному. Диксон видит в этом свидетельство того, что Босх был адептом алхимии и под покровом религиозных или дидактических сюжетов говорил о превращениях металлов и о поиске философского камня, способного преобразить душу того, кто его обретет. Однако более вероятно другое. Босх как художник увлеченно занимался «трансмутацией» форм и превращал обыденные предметы в детали своих инфернальных пейзажей. В его времена на Западе существовали вполне реалистичные изображения Иерусалима и других ближневосточных городов. Характерной чертой их архитектуры, которая не могла не привлечь внимание европейцев, были купола и другие округлые формы, совсем не похожие на угловато-острую готику. В северной живописи XV в. купол – атрибут древности и Востока. Стремясь придать своим изображениям Иерусалима и городов, которые возникали в видениях святых, максимально причудливый и экзотичный облик, Босх мог скрестить архитектуру с очертаниями колб и печей. Очень вероятно, что в его работах алхимия – не ключ, позволяющий вскрыть их истинный смысл, а источник образов, которые он использовал в своих целях, далеких от Великого делания[262].

Рис. 85. Кирпичная печь с водяной баней и установкой для дистилляции.

Сборник алхимических сочинений, XV в.

Cambridge. Trinity College. Ms. O.5.31. Fol. 6v

В пустынном пространстве между хлевом, в котором родился Иисус, и Иерусалимом сосуществуют христианские и иноверные символы. На песчаном холме стоит колонна. Сверху водружен идол, который, словно акробат, держит на голове шест с полумесяцем (рис. 86). Он явно маркировал песчаную полосу перед Иерусалимом как место иноверное и нечистое (о значении полумесяца мы поговорим дальше). А недалеко от стен города виден придорожный крест. Лотта Бранд Филип, объясняя соседство полумесяца и креста, выстроила сложную схему. По ее версии, пустынная полоса, лежащая перед фантастическим городом, – пространство зла, на котором сходятся армии Антихриста. Потому оно маркировано как иноверное и языческое. А сам град означает не исторический Иерусалим I в., где Христос претерпел Страсти, а Новый Иерусалим – град святых, который спустится с небес после финального поражения Сатаны и Антихриста (Откр. 21:2,10)[263]. Эта гипотеза расчленяет единое пространство между Иисусом с волхвами и странным городом на несколько зон с разным идейным «зарядом». И это звучит не очень правдоподобно. Тем более что в самом граде нет никаких указаний на его особую праведность. Не вызывает сомнений, что это иудейский Иерусалим. В его центре возвышается огромный храм – готическая базилика, к которой пристроена цилиндрическая конструкция. А над высокими башнями, похожими на шпили церквей, нет ни одного креста.

Рис. 86. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Один крест в сцене все-таки появляется. Но не в городе, а снаружи. Он стоит на дороге, недалеко от единственных, низких и темных, врат (рис. 87)[264]. Такой же придорожный крест есть у Босха и на первом «Поклонении волхвов», которое хранится в Метрополитен-музее. Что этот христианский символ делает в римской Иудее? Христос уже родился, а Церковь ведь еще нет. В нем можно увидеть примету фламандского пейзажа, которую Босх, не боясь анахронизма, перенес в новозаветные времена. В конце концов, художники его времени обычно изображали Вифлеем или Иерусалим как города с черепичными крышами, зубчатыми стенами и готическими колокольнями, а комнату, где перед Девой Марией предстал архангел Гавриил, обставляли на манер купеческого особняка. Однако, скорее всего, это не просто деталь пейзажа, а указание на распятие, которое ожидало божественного младенца[265]. Босх был далеко не первым из фламандских мастеров, кто изобразил кресты в евангельских сценах. Например, Робер Кампен в своем «Рождестве» (ок. 1425–1430 гг.) показал Вифлеем как северный город с собором и замком на холме. Перед одним из зданий (странноприимным домом или бегинажем?) стоят два креста[266]. Однако, как у Босха, они убраны на задний план и еле видны. Зато у Рогира ван дер Вейдена на «Алтаре св. Колумбы» (ок. 1455 г.) крест бросается в глаза, а его смысл не вызывает сомнений. На стене хлева, прямо над новорожденным мессией и его матерью, висит небольшое распятие. Оно указывает на грядущие Страсти и Искупление[267].

Рис. 87. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Рис. 88. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Посреди пустыни погонщик ведет под уздцы осла в красной попоне, украшенной еле заметными полумесяцами (рис. 88). Они движутся то ли в сторону постоялого двора, который изображен левее, то ли дальше – в Иерусалим. На спине осла сидит обезьяна. Эта деталь встречалась в иконографии Поклонения волхвов и до Босха. На алтарной панели, созданной в 1433–1435 гг. сиенским художником Сассеттой, перед тремя королями, которые изображены как святые с нимбами, тоже идет осел, груженный тюками. А сверху на цветистом ковре расположилась обезьяна (рис. 89). Это, видимо, был один из экзотических даров новорожденному богочеловеку[268].

Рис. 89. Сассетта. Шествие волхвов, 1433–1435 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 43.98.1

Однако у Босха осел бредет вдали от волхвов, через песчаную пустыню, недалеко от языческого идола, увенчанного полумесяцем. Потому Лотта Бранд Филип следуя своей гипотезе о том, что на «Поклонении волхвов» Босха почти все традиционные образы вывернуты наизнанку, предположила, что здесь осел с обезьяной олицетворяют суетность, неразумие и грех[269]. По версии Джозефа Кёрнера, это, возможно, была пародия на бегство Святого семейства в Египет. Ведь на многочисленных изображениях этого сюжета Иосиф ведет осла, на котором сидит Дева Мария с младенцем, а на заднем плане – при появлении царя небесного – языческие идолы разваливаются на части. Здесь же, во враждебном пространстве, на осле сидит обезьяна, а идол не думает падать с высокой колонны[270].

Мир, в который явился Спаситель, у Босха пронизан насилием. На правой створке, над изображением заказчицы Агнес де Грамме со святой Агнессой, самка кабана ведет за собой поросят, женщина спасается бегством от волка, а другой волк пожирает путника, который, пытаясь спастись, втыкает хищнику в спину нож (рис. 90)[271]. А чуть выше на пригорке вокруг сломанного колеса, на котором выставляли тела казненных, валяются белые кости. По словам Филип, «это не мир до Искупления; это безбожный мир – каким он был и всегда будет, символ мира в его суетности – мира, в котором действует зло», и даже природа восстает против человека[272].

Рис. 90. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Рис. 91. Иероним Босх: крестьянские танцы. Сверху: Поклонение волхвов (Мадрид); снизу: Воз сена (Мадрид)

Как и на многих работах Босха, на заднем плане «Поклонения волхвов» изображено несколько «бытовых» сценок, к которым тоже важно присмотреться. На левой створке, за стенами двора, где Иосиф сушит на огне пеленки приемного сына, на небольшом расстоянии друг от друга, подбоченясь, стоят мужчина и женщина. Возможно, это муж и жена, которые ссорятся или в чем-то упрекают друг друга. Выше под звуки волынки пляшет пара крестьян. Похожие персонажи появляются у Босха на «Поклонении волхвов» из Метрополитен-музея, а также на внешней стороне триптиха, известного как «Воз сена». Там седой путник бредет по миру, охваченному грехом и раздором. На него злобно лает пес в ошейнике с металлическими шипами, а рядом на земле лежит скелет лошади, напоминающий о неизбежности смерти. На заднем плане слева разбойники разоружают и грабят другого прохожего, а справа пара крестьян танцует под волынку (рис. 91). Их увлекла «музыка плоти». Над головой пастуха-музыканта к дереву прибит деревянный киот с небольшим распятием – символом Бога, о котором они позабыли. Вдалеке на холме (прямо над головой путника) видна виселица, а недалеко от нее – колесо на шесте, на каком выставляли тела казненных. Преступление и воздаяние[273].

Хотя клирики-моралисты нередко порицали пляски как занятие суетное и неблагочестивое, на многих изображениях, созданных во времена Босха, мир приветствовал грядущего Спасителя именно танцем, радостным хороводом. На одной из миниатюр в роскошном часослове, заказанном в последней четверти XV в. графом Шарлем Ангулемским, ангел с небес возвещает пастухам о рождении мессии, а на первом плане крестьяне и крестьянки танцуют под звуки волынки вокруг дерева с раскидистой кроной. Позади пасутся овечки, вероятно, напоминавшие не только о пастушеской доле, но и о том, что Иоанн Креститель назвал Христа, которому предстояло принять смерть за грехи человечества, «агнцем Божьим» (Ин. 1:29)[274]. Аналогично в часослове, созданном в 1510–1520-х гг. группой фламандских мастеров, в центре листа двое пастухов поклоняются новорожденному мессии. Внизу изображен зеленый луг, на котором тоже пасутся овечки, а шестеро мужчин и женщина водят хоровод под звуки волынки (рис. 92)[275]. Мир ликует – мессия родился[276].

Однако у Босха танец далеко не так радостен. На внешних створках «Воза сена» веселье (справа от фигуры путника) соседствует с грабежом (слева от него). Точно так же и на «Поклонении волхвов» на левой створке крестьяне пляшут, а на правой звери нападают на людей. Вероятно, что мастер из Хертогенбоса не противопоставлял насилие и веселье, а соотносил их друг с другом. Перед нами скорее не радостный танец крестьян, которые приветствуют новорожденного Спасителя, а обличение суетных радостей и греховной беспечности. Не стоит забывать, что в «Саде земных наслаждений» огромная волынка стоит посреди преисподней. И вокруг нее ходят пары: нагой грешник и бес какого-нибудь причудливого обличья. А на «Страшном суде» из Брюгге такие же души водят хоровод вокруг синей волынки, водруженной на красный шатер, где истязают прелюбодеев (рис. 93). В обоих случаях рядом с волынкой Босх изобразил демонические таверны, где демоны подливают грешникам какое-то адское пойло. В инфернальных пространствах, созданных его воображением, пляски и волынки явно ассоциировались с распутством и пьянством. Потому и на «Поклонении волхвов» Босх, вероятнее всего, осуждает танцующих[277].

Рис. 92. Часослов семьи Спинола. Брюгге, Гент, ок. 1510–1520 гг.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig IX 18. Fol. 125v

Рис. 93. Сверху: Сад земных наслаждений, ок. 1495–1505 гг.; снизу: Страшный суд, ок. 1495–1505 гг.

Его взгляд на мир крайне пессимистичен. Босх прежде всего обличитель пороков, которыми порабощены люди. Это видно по его изображениям Страшного суда. На них, вопреки средневековой традиции, нет Царствия небесного, а почти все пространство, на котором обычно представляли воскресение из мертвых и разделение праведников и грешников, занимают бесчисленные бесы и муки преисподней. Ад оказывается везде.

С трех сторон в долину перед Иерусалимом наступают вооруженные всадники[278]. Слева воины одеты в белые тюрбаны и шляпы разных цветов. На флажке, висящем на длинной трубе, в которую дует один из солдат, изображен полумесяц. У воинов в отряде, движущемся c правой стороны, на головах остроконечные шляпы с очень широкими полями. Третий отряд изображен в глубине, и его разглядеть очень трудно (рис. 94).

Тюрбаны, конечно, напоминали о турках (рис. 95, слева). Но и высокие шапки похожего покроя в XVI в. регулярно встречались на западных изображениях османов, например на фронтисписе трактата «Обоих Антихристов, Константинопольского и Римского, единодушная и единообразная пустота… против Христа, Сына Бога Живого», который в 1557 г. опубликовал лютеранский теолог Андреас Мускулус (1514–1581). Там усатые мусульмане, словно воины царя Ирода на многочисленных изображениях избиения вифлеемских младенцев, рубят саблями или нанизывают на колья христианских детей. На пике у всадника, который изображен по центру, висит флаг с таким же полумесяцем, как у Босха (рис. 95, справа)[279].

Рис. 94. Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Рис. 95. Слева: Мастер Амстердамского кабинета. Турецкий всадник, 1488–1492 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-OB-938

Справа: Андреас Мускулус. Обоих Антихристов, Константинопольского и Римского, единодушная и единообразная пустота… против Христа, Сына Бога Живого. Франкфурт-на-Одере, 1557 г.

Рис. 96. На заднем плане перед Иерусалимом съезжаются три волхва с их свитами. Впереди скачут придворные, за ними – воины с копьями и алебардами.

Гертген тот Синт-Янс. Поклонение волхвов, ок. 1480–1485 гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-2150

Но что это за три армии? На многочисленных «Поклонениях волхвов», которые писали в XIV–XVI вв., вслед за тремя королями обычно движется свита, состоявшая из слуг и вооруженного эскорта (рис. 96). В «Истории трех волхвов» Иоанна Хильдесхаймского было сказано, что они прибыли в Иерусалим с таким большим войском, что оно не смогло разместиться в городе и казалось, что его взяли в осаду[280]. А раз волхвы представляли далекие царства, то и воины на изображениях часто были одеты на неевропейский манер. Художники явно стремились изобразить их как можно пышнее и экзотичнее. На знаменах, которые они несли, рисовали полумесяцы, звезды, фигуры мавров и прочие символы, ассоциировавшиеся с Востоком, Африкой и иноверием[281]. А облик воинов (их крючковатые носы, злобные гримасы и пр.) нередко казался не слишком благолепным и даже угрожающим. Но, как бы они ни выглядели, это были придворные и воины, охранявшие трех языческих королей, пришедших с данью к новорожденному Царю небесному.

Но так ли это у Босха? Поскольку у него сцена Богоявления полна зловещих знаков, а в самом центре на Христа смотрит Антихрист, Лотта Бранд Филип, а вслед за ней Дебра Стриклэнд предположили, что и с армиями королей что-то не так. Вместо свиты Каспара, Мельхиора и Бальтазара Босх якобы изобразил «царей земли всей вселенной» (Откр. 16:14), которые в конце времен соберутся, «чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его» (Откр. 19:19), т. е. с Христом и его Церковью. Иначе говоря, к Иерусалиму сходятся не свиты волхвов, а демонические воинства Гога и Магога, которые по зову Антихриста выйдут «на широту земли» и окружат «стан святых и город возлюбленный» – Небесный Иерусалим (Откр. 20:7–8). Поскольку воины, собирающиеся под стенами города, одеты на восточный манер, Босх, как предполагают эти историки, в духе своего времени отождествил Гога и Магога с турками-османами[282].

По формулировке Филип, представляя армии, собирающиеся на последнюю битву, Босх «обратился к тому же приему, который использовал на изображении пастухов… Он взял традиционную схему Поклонения волхвов, трансформировал ее в своих целях и изменил ее значение на противоположное». Однако «наивный зритель» этого даже не понимал. «Вероятнее всего, он принимал эти армии за традиционную встречу свит трех королей перед Поклонением»[283]. С этим согласна и Дебра Стриклэнд. Она предполагает, что Босх вместо свиты волхвов изобразил армии Антихриста в облике турок-османов – главных врагов, которые в ту пору угрожали христианским державам[284].

Действительно, во времена Босха вся Европа со страхом следила за стремительной экспансией Османской империи. В 1453 г. турки взяли штурмом Константинополь и положили конец тысячелетней Византийской империи (которая, правда, к этому времени давно превратилась в тень себя прежней). К началу следующего столетия под их власть попали Балканский полуостров к югу от Дуная и часть Венгерского королевства между Дунаем и Будой. В правление султана Сулеймана I Великолепного (1520–1566) турки в 1529 г. безуспешно попытались взять Вену, а в 1541 г. захватили Буду и Пешт. В результате под владычеством мусульман оказалась большая часть Венгрии. Наступление османов, которое христианские королевства Европы долго не могли затормозить, привело к тому, что их экспансию стали объяснять как Божью кару за грехи христианского мира. Многие видели в успехах новых врагов с Востока доказательство того, что последние времена близки или уже наступили. А самих турок – как некогда арабов – «сарацин», «измаильтян» и монголов – «татар» – нередко отождествляли с «нечистыми народами», которые, как было предсказано, вырвутся на свободу и обрушатся на христианский мир с приходом Антихриста[285].

После падения Константинополя папа Николай V в 1453 г. выпустил буллу, в которой призвал весь христианский мир к крестовому походу против супостата и уподобил султана Мехмеда II Сыну погибели и дракону с семью рогами, описанному в Откровении Иоанна Богослова. В XVI в. страх перед турецкой угрозой и уверенность в том, что она предвещает наступление последних времен, были распространены и среди католиков, и среди протестантов. Однако протестанты при этом изобличали турок и папу как два инструмента Антихриста. Мартин Лютер в 1529 г. в одной из проповедей идентифицировал османов с «малым рогом» четвертого зверя, упомянутого в ветхозаветной Книге пророка Даниила (7:7, гл. 19–26) и с Гогом из Откровения Иоанна Богослова (20:7–8).

Сколь велик был ужас перед турецкой угрозой, видно по многим иллюстрациям к Откровению Иоанна Богослова, созданным в первой половине XVI в. В 1522 г. вышло первое издание Нового Завета в немецком переводе Мартина Лютера. Оно было проиллюстрировано гравюрами, выполненными в мастерской Лукаса Кранаха Старшего. 20-я глава Апокалипсиса, где говорилось о том, как Cатана будет «заключен» на 1000 лет, по истечении этого срока вырвется на свободу, а Гог и Магог обрушатся на «стан святых», была сопровождена сценой, где ангел сковывает огромного звероподобного дьявола. Однако в полной немецкой Библии, выпущенной в 1534 г., т. е. после турецких вторжений 1529 и 1532 гг., неизвестный гравер изобразил уже не только Сатану в цепях, но и разорения, сотворенные Гогом и Магогом. У него, как у Босха, воинство одето на турецкий манер в кафтаны, тюрбаны и высокие шапки, и над ним реют флаги с полумесяцами. А «стан святых и город возлюбленный», который оно осаждает, предстает в облике Вены (рис. 97)[286].

Рис. 97. Библия в переводе Мартина Лютера. Виттенберг, 1534 г. (Т. 2. Fol. 198v)

Weimar. Die Herzogin Anna Amalia Bibliothek

В представлениях того времени, турецкая угроза легко сопрягалась с еврейской. Например, в 1507 г. Иоганн Пфефферкорн, крещеный еврей, ставший монахом-доминиканцем, объявил о том, что иудеи ждут избавления от христианского владычества через разрушение Священной Римской империи турками[287]. А Мартин Лютер в нескольких принадлежавших ему изданиях Библии оставил почти одинаковую пометку: «(Гог). Это турки, которые произошли от татар и именуются красными евреями»[288]. В 1530 г., интерпретируя актуальные события через призму апокалиптики, он объяснял, что турки, которые за год до того осаждали Вену, происходят от «татар или красных евреев», живших под властью великого хана и первоначально звавшихся «магогом»[289].

В XVI в. «Поклонение волхвов», как и многие работы Босха, неоднократно копировали и переиначивали на новый лад. И на некоторых из копий или вариаций зловещая природа воинов из свиты трех королей становилась заметнее, чем в оригинале. Например, в триптихе, созданном неизвестным мастером в 1515–1535 гг., вся правая створка занята иноверным отрядом. Над ним реют два светло-голубых флага: один с желтым полумесяцем, второй – с желтыми звездами. Посреди сцены на белом коне восседает человек с негроидными чертами лица, со скипетром или жезлом в руках и в остроконечном колпаке, похожем на воронку. Скорее всего, это предводитель отряда. И это точно не чернокожий волхв, а какой-то еще – видимо, демонический – персонаж[290].

Природу армий, которые написал сам Босх, определить сложнее. Они точно изображены в облике иноверцев с Востока. Однако волхвы как раз олицетворяли язычников, пришедших из экзотического далека, и у других художников XV–XVI вв. их свита тоже выглядела угрожающе странно. Интерпретируя три отряда как воинства зла, наступающие на христианский мир, Филип, Стриклэнд и Кёрнер исходили из того, что они, по замыслу Босха, связаны с Антихристом; войско Антихриста в то время нередко именовали Гогом и Магогом (рис. 98); Гога и Магога ассоциировали с турками; а главным османским (и вообще мусульманским) символом был полумесяц.

Однако во времена Босха полумесяц (часто в сочетании со звездой) постоянно изображали на флаге или гербе одного из волхвов[291]. Как правило, в сценах Богоявления или в гербовниках, где гербы реальных королевств, знатных семейств и городов соседствовали с воображаемыми, чернокожему Бальтазару доставалась фигура или голова мавра, Мельхиору – поле, усыпанное звездами, а Каспару, которого чаще всего называли королем Аравии, – звезда, вписанная в полумесяц (рис. 99).

Рис. 98. На гравюре в одном из печатных «антижитий» Антихриста отряды Гога и Магога стоят по обе стороны от престола, на котором сидит Сын погибели. Гог – под флагом с полумесяцем и звездой, а Магог – под флагом с драконом, одним из привычных обозначений дьявола.

«Таковы свидетельства святых учителей о пришествии Христа на Страшный суд, коему будут предшествовать чудовищные и полные злобы деяния худшего из людей Антихриста» (Лион, 1499 г.).

Paris. Bibliothèque nationale de France. Réserve des livres rares. № RES-D-1818

Например, на «Поклонении волхвов» (1445–1447) венецианца Антонио Виварини знамена, реющие над экзотически-ориентальной свитой королей, усеяны звездами, полумесяцами со звездами или псевдоарабскими надписями[292]. Даже во времена активной турецкой экспансии мусульманские одеяния и символы не всегда служили негативными маркерами. В конце концов, у Виварини три короля изображены с нимбами[293]. В европейском воображении того времени святость и полумесяц не исключали друг друга.

Рис. 99. Гербовник. Южная Германия (Аугсбург?), ок. 1530 г.

München. Bayerische Staatsbibliothek. Cod.icon. 391. Fol. 5v

Начнем с очевидного. На рубеже XV–XVI вв. полумесяц, конечно, ассоциировался с исламом и, прежде всего, с могущественной Османской империей, которая продолжала экспансию на Балканах и по всему Средиземноморью. Потому в католической, а потом и протестантской Европе ее воспринимали не просто как военного противника, а как смертельную угрозу для всего христианского мира.

История полумесяца как символа ислама довольно туманна. Этот знак – часто в сочетании со звездой – издавна применялся в мусульманском искусстве, а до того – во многих культурах Ближнего Востока и Передней Азии. Судя по изображениям на монетах, полумесяц в древности украшал головные уборы сасанидских шахиншахов[294]. В исламском мире он был лишь одной из многих фигур, которые использовались на монетах, в архитектурных орнаментах, на боевых знаменах и т. д. Главным символом ислама (своего рода аналогом креста для христиан) он раньше всего стал не у самих мусульман, а на Западе. Это произошло где-то в XIII–XIV вв. Мусульманские державы стали активно использовать его в своей символике позже, уже при османах[295].

В западноевропейской иконографии полумесяц (со звездой или в одиночестве), по крайней мере с XIII в., часто использовался как маркер иноверцев. Если солнечный диск олицетворял свет истины, полумесяц легко превращался в знак ночи и тьмы, а по аналогии – в знак помрачения и заблуждения[296]. На иллюстрациях к хроникам Крестовых походов полумесяц можно часто увидеть на щитах, знаменах и попонах сарацин. Однако, как подчеркивает Светлана Лучицкая, он не был ни единственным, ни главным символом, который западные хронисты и художники, украшавшие рукописи, приписывали мусульманам. В их вымышленной эмблематике полумесяц соседствовал с фигурами или головами мавров, кабанами, змеями, драконами, скорпионами и прочими существами, которые в христианском воображаемом были тесно связаны с дьяволом и силами тьмы[297].

Однако в средневековой иконографии полумесяц долго не был зарезервирован за миром ислама. Он кочевал между изображениями язычников, сарацин, других иноверцев и своих, христианских, злодеев, например негативных персонажей из рыцарских романов о короле Артуре и Круглом столе. Причем трудно сказать, что здесь первично: символ, ассоциировавшийся с исламом, превратился в архетип враждебной инаковости или символ инаковости (пусть и с корнями в исламской иконографии) был спроецирован западными христианами на магометан. В любом случае на иллюстрациях к различным историческим сочинениям полумесяцы со звездами или без регулярно появлялись на гербах и флагах, которые приписывали персонажам, связанным с Востоком и дохристианским, языческим прошлым. Их можно увидеть у ассирийского царя Нина, индийского царя Пора или римского полководца Гая Каниния Ребила, который под начальством Юлия Цезаря отправился на завоевание Галлии.

Примеры, где полумесяц маркирует язычников, никак не связанных с исламом, можно приводить очень долго (рис. 100)[298]. Средневековые предания о происхождении трех лилий на гербе королей Франции гласили, что до того, как их предок Хлодвиг принял крещение, на щитах франкских монархов-язычников красовались три жабы или, в соответствии с другой версией, – три полумесяца[299]. На алтаре таллинской церкви св. Николая, созданном в 1481 г. Германом Роде из Любека, св. Виктор Марсельский, который, по преданию, принял мученичество во времена римского императора Максимиана (286–305), низвергает с пьедестала идола Юпитера. Бог-громовержец изображен как нагой серый дьявол с державой в левой руке и с синим флагом со звездами и полумесяцами – в правой[300].

Рис. 100. На этой алтарной панели языческий жрец кладет закланного агнца перед золотым или позолоченным идолом, который, возможно, означал Меркурия. Левее на колонне стоит статуя другого бога, держащего в руке полумесяц.

Арт ван ден Босхе (?). Св. Августин (?) присутствует при жертвоприношении идолу, ок. 1480 г.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-2057

На работах Босха полумесяцы всегда маркировали негативных или вовсе демонических персонажей. Они явно ассоциировались не только с исламом, но с грехом, ересью, иноверием и злом в целом[301]. На правой створке «Сада земных наслаждений», где изображена преисподняя, полумесяц расположен на белом флажке, закрепленном на голове у дьявольского музыканта, а также на головном уборе дамы, стоящей прямо за троном дьявола – рядом с шутом в колпаке с ослиными ушами (рис. 101)[302]. На «Корабле дураков» обжоры, пьяницы, развратники и безумцы, олицетворяющие все грехи этого мира, сидят в лодке, над которой реет алое знамя с желтым полумесяцем. А выше, в темно-зеленой кроне, которой заканчивается мачта, как мы уже упоминали, сидит сова – символ тьмы, ереси и иноверия[303] (рис. 102). Этот сюжет перекликается с одноименной поэмой Себастьяна Бранта. В ней корабль Церкви, которым правит апостол Петр, противопоставлялся антихристову кораблю дураков, символизирующему Лжецерковь[304].

Рис. 101. Иероним Босх. Сад земных наслаждений, ок. 1495–1505 гг.

Рис. 102. Иероним Босх. Корабль дураков, ок. 1500–1510 гг.

Paris. Musée du Louvre. № RF 2218

Рис. 103. Иероним Босх. Се Человек, ок. 1475–1485 гг.

Frankfurt am Main. Städel Museum. № 1577

Полумесяцы регулярно появлялись и в работах Босха, посвященных Страстям Христовым. На алтарной панели «Се человек» иерусалимская толпа (один из иудеев держит громадный щит с демонической жабой) требует распять Христа, которого вывел на ее суд Понтий Пилат (Ин. 19:4–6). А вдали, на здании, в которое входит полно людей (возможно, это ратуша), висит красный флаг с белым полумесяцем (рис. 103)[305]. В этой детали нередко видят исламский «след» и напоминание о том, что во времена Босха Иерусалим находился в руках мусульман – мамлюкских султанов Египта[306]. На «Короновании терновым венцом» (ок. 1490–1500 гг.) полумесяц со звездой виден на отвороте шапки одного из мучителей Христа – зловещего старика с жидкой седой бородкой и крючковатым носом[307]. А на «Шествии на Голгофу» (ок. 1495–1505 гг.) маленький белый полумесяц изображен на синем капюшоне у воина с красным носом, который идет перед крестом и смотрит прямо на зрителя[308].

Очень важно, что в позднесредневековой иконографии полумесяц часто ассоциировался не c исламом, а с иудаизмом. Эта связка, вероятно, восходила к аллегорическим вариантам Распятия, где по правую руку Христа стояла торжествующая Церковь (и над ней померкшее Солнце), а по левую – отверженная и скорбная Синагога (и над ней померкшая Луна)[309]. Хотя этим светилам предлагались разные – не всегда противопоставлявшие их – толкования, в соответствии с одним из них Луна олицетворяла духовную слепоту и помрачение Синагоги, отказавшейся признать Христа Мессией[310].

В одной из французских рукописей «Зерцала человеческого спасения» (XV в.) три полумесяца появляются на щитах иудейских стражников, пришедших арестовать Христа в Гефсиманском саду. В Евангелии от Иоанна (18:3–6) рассказывалось, что он не стал от них скрываться и отвечал: «Это я». Услышав эти слова, «они отступили назад и пали на землю». У воина, рухнувшего перед Спасителем, на овальном щите нарисованы три развернутых вверх полумесяца, а у стоящего копьеносца всю поверхность щита занимает ухмыляющаяся личина. Такие часто изображали на щитах язычников, сарацин и других негативных персонажей (рис. 104)[311].

Рис. 104. Зерцало человеческого спасения. Базель, XV в.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 512. Fol. 18v

А на иллюстрациях к «Изложению Страстей Христа по четырем Евангелиям» (1506 г.), выгравированных швейцарцем Урсом Графом, флаг с двумя сомкнутыми полумесяцами и звездой над ними реет над всеми иудеями, преследующими Христа: над воинами, которых первосвященники отправили арестовать его в Гефсиманском саду; над отрядами, которые его привели от Анны к Каиафе (рис. 105), а затем к Пилату (на его высоком тюрбане везде изображена такая же звезда) и к галилейскому правителю Ироду Антипе; и над еврейской толпой, требующей у Пилата распять Христа.

Мы уже говорили об аллегорических композициях, известных как «Живой крест». На одной из таких панелей, созданной в Кёльне в 1420–1430-х гг., в центре изображено Распятие (рис. 106). По правую руку от Христа стоят избранные – христиане: клирики и миряне во главе с папой и императором. Они вместе держат длинное древко, увенчанное крестом. Эта деталь указывает на союз между священством (sacerdotium) и царством (regnum). Римский понтифик протягивает в сторону распятого евхаристическую чашу, предназначенную для крови, текущей из его пронзенного бока. По левую руку от Спасителя собрались отверженные: иудеи и, видимо, другие иноверцы. Впереди них понуро стоит «Архисинагогус» – персонаж в роскошном желтом одеянии, олицетворяющий иудаизм[312]. Он как будто готов упасть и отклоняется от креста. В такой позе часто изображали Синагогу, которая отвергла Христа и была им отвергнута. Его глаза тоже завязаны в знак того, что он не способен узреть истину. В его левой руке – свиток, символизирующий еврейский закон (Синагога так часто держит скрижали), а в правой – сломанное древко с полумесяцем на вершине. Бесы снизу пытаются его выпрямить, а ангелы сверху их отгоняют. Ахим Тиммерманн интерпретировал полумесяц в духе того, что этот образ изобличал сговор иудеев с магометанами против Христа и Церкви[313]. В то время действительно можно было услышать о том, что христианство противостоит единому фронту иноверия под эгидой дьявола и что евреи сговариваются с турками против католических государств. Однако в то время полумесяц не обязательно напоминал об исламе.

Рис. 105. Первосвященник Каиафа, услышав «богохульственные» слова Христа, разрывает свои одежды. Над иудеями, которые, завязав арестованному глаза, над ним измываются, реет флаг с двумя полумесяцами и звездой.

Матиас Рингманн. Изложение Страстей Христа по четырем Евангелиям (Passionis Christi unum ex quattuor Euangelistis textum). Страсбург, 1506 г.

Washington. Library of Congress. № NE1205.G7 R5 1506

Рис. 106. Живой крест, ок. 1420–1430 гг.

The Art Institute of Chicago. № 1936.242

В иконографии XV–XVI вв. он часто появлялся на изображениях Иерусалимского храма[314]. Во множестве новозаветных сцен (Введение Богородицы во храм, Благовещение, Сретение, Изгнание торгующих из храма, Шествие на голгофу, Распятие и т. д.) храм символизировал Ветхий Завет и еврейский закон. В зависимости от контекста он выступал то как благородный (хотя и утративший свое значение) предок христианской церкви / Церкви, то как нечистое, а в некоторых случаях даже дьявольское, пространство, символизирующее духовную слепоту иудеев и иноверие в целом.

Как уже говорилось, итальянские и северные мастера нередко изображали храм, в котором юный Иисус проповедовал и откуда позже изгнал торговцев, как многоугольное строение с центральным куполом, увенчанным полумесяцем (рис. 107). Оно напоминало Купол скалы, возведенный арабами на Храмовой горе в конце VII в.[315] Полумесяцы, которые на исходе Средневековья можно было увидеть в мусульманском Иерусалиме, силой воображения переносили в древний Иерусалим ветхо– и особенно новозаветных времен. И там они уже, видимо, олицетворяли иудейство.

Рис. 107. Разрушение Иерусалима в 70 г. н. э. Полумесяцем увенчан и горящий храм (Templum Solomonis), изображенный по образцу Купола скалы, и башня при храме Гроба Господня (он подписан как Calvarie, т. е. Голгофа), которого, конечно, на момент разрушения города римлянами еще не существовало.

Гартман Шедель. Книга хроник. Нюрнберг, 1493 г. (Fol. 63v – 64)

Во времена Босха неизвестный нидерландский или северогерманский мастер написал «Иерусалимский триптих» (1497–1500 гг.). Там здание храма, в котором Иисус проповедует перед еврейскими законоучителями, украшено тремя фигурами всадников. Каждый из них держит в руках стяг: у левого на нем изображен дракон, у правого – звезда, а у центрального – полумесяц[316].

Кроме того, полумесяц регулярно появлялся на головных уборах иудейских первосвященников (рис. 108). Мы видим его и в сценах Страстей, где Анну и Каиафу изобличали как виновников смерти Христа, и в сюжетах из детства Девы Марии и Христа, где храм и его служители еще были окружены ореолом сакральности. В богослужебной рукописи, созданной в Нюрнберге в 1507–1510 гг., полумесяц украшает головной убор Симеона Богоприимца – «мужа праведного и благочестивого», который признал в младенце Иисусе «свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля» (Лк. 2:25–35)[317]. Очевидно, что значение полумесяца зависело от того, кого именно с ним представляли. Это был универсальный знак иноверия. В новозаветных сюжетах он маркировал персонажей, принадлежавших к старому, иудейскому миру. Среди них было множество грешников, врагов Христа, а порой были праведники, признавшие в нем мессию[318]. Полумесяц часто появлялся на изображениях древних язычников, например римлян. Во времена Босха этот знак, конечно, ассоциировался с исламом. Однако это не означает, что любой полумесяц обязательно отсылал зрителя к мусульманской угрозе и конкретно туркам-османам.

Рис. 108. Одеяния первого еврейского священника Аарона, брата Моисея.

Гартман Шедель. Книга хроник. Нюрнберг, 1493 г. (Fol. 33).

Рис. 109. Мастер Якова IV Шотландского. Поклонение волхвов. Гент (?), ок. 1515–1525 гг.

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 48.149.15

На флагах или гербах, которые в XIV–XVI вв. приписывали одному из волхвов, полумесяц напоминал о его иноверном происхождении. Ведь три короля были язычниками из далеких земель. Они пришли поклониться Христу, а потому олицетворяли обращение – иноверие, ставшее правоверием. Как и в других частях мадридского триптиха, на изображении трех отрядов, сходящихся перед Иерусалимом, Босх одновременно верен иконографии, принятой в его время, и трансформирует ее на свой лад.

В том, что воины одеты на восточный манер, и у одного из них на флажке нарисован полумесяц, для того времени нет ничего необычного и ничего устрашающего. Свиту волхвов часто сопровождал вооруженный эскорт. Однако в целом она скорее напоминала роскошное шествие: придворные или слуги трех королей пышно наряжены, кто-то из них едет на верблюдах, с ними поклажа – дары (рис. 109).

У Босха эти отряды выглядят очень буднично и больше похожи на маленькие армии. В их обличье нет ничего, что прямо связывало бы их с Антихристом. Но и прямой связки с волхвами у них тоже нет. У других фламандских художников свита обычно следует за своими господами – здесь они отделены друг от друга стенами и деревьями. Да и движутся всадники не в сторону Вифлеема. Если не знать других изображений того же сюжета, то мысль о том, что отряды имеют какое-то отношение к трем королям, просто не придет в голову. Когда одного из волхвов представляли чернокожим, в его свите обычно появлялись воины-мавры – здесь они все белы. Все это не дает достаточных оснований, чтобы видеть в восточных отрядах войско Антихриста, нечистых Гога и Магога. Однако Босх, похоже, изобразил эти маленькие армии так, что они скорее похожи на захватчиков, чем на гостей.

В христианской иконографии и в христианской традиции в целом Поклонение волхвов – это радостное торжество, явление Бога народам, которых он обратит и спасет ценой своей крестной смерти. Однако мир, который изобразил Босх, вовсе не радостен и наполнен смутным ощущением угрозы. Исследователи спорят о том, откуда исходит эта опасность и кого в первую очередь он обличает. Иудеев, обрекших Христа на смерть, а заодно их потомков, которые, как без устали повторяли католические проповедники, несут на себе проклятие богоубийц? Дурных христиан, ведь они, продолжая грешить, вновь и вновь истязают Христа, который в таких страданиях умер за них? Всех иноверцев во главе с мусульманами-турками, которые в конце времен под эгидой Антихриста поведут войну против Церкви? Мы этого точно не знаем. Возможно, как раз потому, что Босх не собирался давать ответ и хотел показать, что зло многолико.

Все сюжеты, изображенные на этом триптихе, объединены темой Богоявления. Снаружи, на закрытых створках, из саркофага, стоящего на алтаре, поднимается скорбный Спаситель. Это видение демонстрирует истинность евхаристии – хлеб и вино во время мессы незримо пресуществляются в тело и кровь Христовы. Внутри мы видим явление божественного младенца миру, который представляют три волхва-язычника и еврейские пастухи, выстроившиеся вокруг Святого семейства.

Однако и там и там богочеловеку угрожают силы зла. На закрытом триптихе вокруг его фигуры вытянулся фриз со сценами Страстей. Они ведут к крестной муке – смерти богочеловека, без которой не были бы искуплены грехи человечества. Когда триптих открыт, мы видим напротив младенца странного персонажа, которого Лотта Бранд Филип интерпретировала как Антихриста. И в этом она, скорее всего, права.

Как и в других работах Босха, многое здесь построено на перекличках цветов и форм. При этом не всегда ясно, какие из них символически значимы, а какие – нет. Начнем с цвета. Одежды персонажей, стоящих на первом плане, подчинены явной ритмической схеме (см. рис. 1). На желто-зеленоватой земле выделяются красные плащи, туники и платья. В них одеты святые, стоящие по краям створок: Петр и Агнесса. Перед ними, ближе к центральной сцене, на колени опустились донаторы: Петер Схейве и Агнес де Грамме. И они облачены в темно-синее. Ровно посередине центральной панели перед Иисусом на коленях стоит старший волхв, одетый в плащ красного цвета (а на принесенный им дар – скульптурную группу, представляющую жертвоприношение Авраама, накинут небольшой плат, тоже красный). Таков же и плащ Антихриста, а также одежда чернокожего слуги, стоящего за своим господином – третьим волхвом. Его белое одеяние перекликается с белой пеленкой, на которой на коленях матери сидит Христос[319].

Третий волхв одет в белое, его слуга – в красное, но у них похожий покрой одежды, а по нижнему краю изображены (как подразумевается, вышиты) сцены со странными существами. У одного – сирены и птицы, у второго – рыбы на ножках, которые пожирают друг друга. Между третьим волхвом и Антихристом тоже есть параллели: тернии, цепочки и серьги с жемчугом. Первого и второго волхва объединяет стиль украшений на рукавах и тяжелом наплечнике. В том же стиле выдержан шлем, который держит в руках Антихрист. Наконец, первого и третьего волхвов связывают фигуры птиц, держащих в клювах красную ягоду или шарик. У первого две птицы сидят на шлеме, у третьего одна – на сосуде с благовониями, который он принес в дар Христу. Все три волхва какими-то деталями уподоблены друг другу – что не так удивительно. Но по крайней мере двое из них так же соотнесены с Антихристом. О чем это говорит?

Пытаясь объяснить иконографические аномалии, отличающие «Поклонение волхвов» Босха от тысяч версий этого сюжета, некоторые историки выдвигают теории двойного дна. Филип предположила, что он представил волхвов вовсе не как праведных язычников, пришедших почтить Царя царей, а скорее как «царей земли» (Откр. 16:14, 17:18, 18:3), которые в последние времена будут искушены Антихристом и обрушатся на христианский мир. Пастухи, залезающие на крышу хижины и подсматривающие за младенцем Христом из-за угла или из дыры в стене, тоже, по ее версии, из свидетелей Богоявления превращаются в зловещих соглядатаев и агентов Сына погибели (при том, что внешне они мало отличаются от пастухов, которых изображали другие художники того времени) (рис. 110)[320].

Рис. 110. Сверху слева: Иероним Босх. Поклонение волхвов, ок. 1490–1500 гг.

Сверху справа: Ян Госсарт. Поклонение волхвов, ок. 1510–1515 гг.

London. National Gallery. № NG2790

Снизу: Петрус Кристус. Поклонение волхвов, ок. 1450 г.

Washington. National Gallery of Art. № 1937.1.40

По мысли Филип, новое послание, которое Босх заложил в старый сюжет, явно считывалось не всеми и, вероятно, озадачило бы «наивного богомольца». По ее версии, Босх, отталкиваясь от традиционной формы алтарного триптиха, прославляющего явление Бога миру, создал нечто невиданное и прямо противоположное: дидактический образ изобличающий зло, пронизывающее мир, неискоренимо суетный и греховный[321].

Средневековые эсхатологические предания, которые могли быть известны Босху, гласили, что Антихрист примет присягу от трех языческих царей – Ливии, Египта и Эфиопии. Эту пагубную троицу порой изображали в Апокалипсисах и «житиях» Сына погибели. На иллюстрации к одной из таких рукописей, созданной в Баварии в середине XV в., они предстают как три рыцаря, стоящие на коленях перед своим дьявольским повелителем (рис. 111). Первые два белокожи, третий – чернокож. Дебра Стриклэнд предположила, что Босх соотнес трех королей, пришедших с дарами к Христу, с тремя королями, которые перед концом времен станут служить Антихристу[322].

Столь смелые трактовки предполагают, что Босх «взломал» изнутри всем знакомый сюжет, поменял знак волхвов с плюса на минус или парадоксальным образом совместил в них оба знака. Зритель видел трех королей, принесших дары Христу, но понимал (или хотя бы некоторые зрители понимали), что они одновременно указывают на своих антиподов – трех нечестивых монархов на службе Антихриста[323].

В богословских трактатах или на страницах бестиариев одни и те же животные могли толковаться как in bono, так и in malo. Например, лев, который во многих культурах с древнейших времен воспринимался как царь зверей, воплощение мощи и величия, порой символизировал Христа, царя небесного, поправшего дьявола, а порой – самого дьявола, свирепого хищника, «пожирателя» душ. Обоих уподобляли льву, чтобы подчеркнуть их силу: в одном случае благую, в другом – пагубную[324]. Однако вряд ли удастся найти текст или изображение, где лев означал бы одновременно Бога и Сатану.

Трудно представить, чтобы Петер Схейве и Агнес де Грамме заказали триптих, на котором они вместе со своими святыми патронами, Петром и Агнессой, молятся перед сценой, где силы зла обступают Спасителя[325]. Или нужно предположить, что они тоже не распознали замысла Босха? Мадридский триптих отходит от привычной иконографии Поклонения волхвов, но все же не так далеко, как это часто кажется.

Рис. 111. Эта сцена, возможно, копирует иконографию Поклонения волхвов. Только вместо Марии с Христом тут Антихрист.

Житие Антихриста. Бавария, ок. 1440–1450 гг.

Berlin. Preussischer Kulturbesitz. Ms. germ f. 733. Fol. 4

Персонажи Босха загадочны, но многие толкования его работ, предлагаемые историками, явно показались бы ему странными. В его Богоявлении, наверняка, заложено обвинение в адрес иудеев и (или) всех грешников, которые отвергают Христа. Мир, в который явился Спаситель и который ему предстоит искупить, виделся Босху как пронизанный злом – как и мир, в котором жил он сам. Отряды, сходящиеся перед Иерусалимом, – это все же скорее свита трех королей. Возможно, что мастер из Хертогенбоса специально изобразил их так, чтобы они выглядели как иноверцы и напоминали об османской угрозе. Но в любом случае тюрбаны и прочие отсылки к Востоку в те времена встречались на множестве «Поклонений волхвов». Тут Босх не был новатором.

Вероятно, что он действительно противопоставил двух первых волхвов их третьему, чернокожему, спутнику. Тот не просто держится в стороне от товарищей, а композиционно отделен от них фигурой Антихриста[326]. На одеяниях или подарках всех трех волхвов изображены ветхозаветные сцены, в которых христианские богословы видели указания на Рождество, Богоявление или Распятие. Однако в облике последнего, самого младшего, короля есть слишком много пересечений с Антихристом, который стоит перед ним. У обоих на одежде нарисованы тернии или сухие ветви[327]. Оба носят идентичные жемчужные серьги: только у волхва украшение вставлено в ухо, а у мрачного персонажа, стоящего в дверях хижины, – в ногу.

Осмелюсь предположить, что Босх не просто изобразил трех (бывших) язычников, склонившихся перед христианским Богом, а показал своего рода континуум обращения. Третий, чернокожий, маг, как у других художников XV в., у Босха напоминал об универсальности христианского послания. И в то же время в статной фигуре этого волхва еще много языческого и чуждого христианству. Босх был не первым художником, поместившим его на самом большом расстоянии от Девы Марии и ее божественного младенца. И до него в облике третьего короля появлялись детали, напоминавшие об иноверии. Однако у Босха дистанция, умноженная на перекличку с Антихристом, вероятно, говорит о большем. Чернокожий волхв дальше всех от Христа не только в буквальном, но и в духовном плане.

В средневековой иконографии встречаются примеры такой визуальной регрессии. Один из них мы найдем в австрийском Часослове, который был создан около 1470 г. для Иоганна Зибенхиртера – великого магистра рыцарского Ордена св. Георгия. Там трое священников причащают троих мирян, стоящих перед ними на коленях. У первого священника в руках гостия, на которой виден младенец Христос; у второго – просто ломоть хлеба; а у третьего (с темным, словно у мавра, лицом) – жаба. Эта сцена демонстрирует праведное и неправедное причащение. Добрый католик, который верит в пресуществление, вкушает тело Христово. Для второго человека (он сомневается в таинстве евхаристии или верует, но нетвердо?) хлеб остается хлебом. А третий – это, скорее всего, еретик, отверженная душа. Для него гостия обращается в демона в облике жабы или в жабу как воплощение всего нечистого. У первых двух причащающихся кожа светлая, как у священников и епископа. У третьего, грешника, лицо темное. И этот цвет указывает на его связь с силами тьмы[328].

Здесь дидактика проста и прозрачна. Образ, созданный Босхом, конечно, намного сложнее. Чернокожий король, стоящий дальше всех от Христа, молод, красив и статен. Художник явно им любуется и ждет того же от зрителя. Несмотря на странные детали одежды и украшений, сближающие его с Антихристом, его облик скорее не зловещ, а экзотичен. Босх, если бы захотел, мог изобразить его отталкивающе уродливым – в карикатуре на врагов Христа он знал толк; мог снабдить его символами (как скорпион или жаба), которые в ту эпоху однозначно считывались как нечистые и дьявольские; мог одеть на восточный манер и тем самым напомнить о его связи с миром иноверия. Однако он этого не сделал. Видимо, потому что демонизация третьего короля не входила в его планы. Фантастический костюм чернокожего волхва ясно говорил о том, что он выходец из экзотических земель, из неведомого далека, но все же не выносил ему однозначной оценки (рис. 112).

Слово «экзотика» тут очень важно. На рубеже XV–XVI вв. португальцы и испанцы, стремясь добраться до Индии, обогнули Африку и движимые той же мечтой случайно открыли новый континент – Америку. Всего за несколько десятилетий географические горизонты Старого Света радикально расширились. Открытия вели к колонизации, а колонизация – к новым открытиям, а они – к изменениям в картине мира. Завоевания были сопряжены с проповедью. Бескрайний мир иноверия, который открылся перед европейцами, предстояло крестить. Обращение было одновременно религиозным императивом и одним из инструментов господства. Инаковость африканцев и индейцев не только отталкивала, но и манила. Люди Запада много веков грезили о богатствах Востока и скупали предметы роскоши, которые создавали в Леванте, Персии, Индии, Китае. Теперь в средиземноморские порты, а оттуда по всей Европе стали привозить диковины (предметы, зверей, а порой и людей) из глубин Африки и из Нового Света.

Рис. 112. Экзотический третий волхв и его слуга, написанные неизвестным современником Босха. На сосуде со смирной, который они вместе держат в руках, в золоте вычеканено лицо такого же мавра в тюрбане (портрет самого волхва?).

Поклонение волхвов. Нидерланды, 1480–1490-е гг.

Amsterdam. Rijksmuseum. № SK-A-2545

В 1500 г. португальский мореплаватель Педру Кабрал достиг территории, которая получила название «Бразилия», и объявил ее владением своего короля. Всего через несколько лет художник Вашку Фернандиш из города Визеу написал для собора алтарную панель с изображением Поклонения волхвов (рис. 113)[329]. На ней чернокожий маг был заменен на индейца. На его голове убор из птичьих перьев, на руках и лодыжках – тяжелые золотые браслеты, на груди – разноцветные бусы, в одной руке – длинная стрела, а в другой – половинка кокосового ореха, обрамленная серебром. На этом алтарном образе, созданном в перспективе обращения и подчинения новых земель, африканская экзотика заменена на заокеанскую. Присутствие индейца среди волхвов подчеркивало, что и жители новых земель, о которых раньше в Европе не ведали, должны принять Христа – принести ему в дар свои души[330].

В эпоху Босха новый интерес к многообразию творений и обычаев появился не только у португальцев и испанцев, первопроходцев открытий и завоеваний, но и у северных европейцев – французов, немцев и фламандцев, которые в них участия еще не принимали. Не стоит забывать о том, что в конце XV в. большая часть Нидерландов отошла во владения династии Габсбургов. В тот момент они правили в Священной Римской империи, а в начале XVI в. приобрели престол Испании и ее колонии в Новом Свете. Например, Маргарита Австрийская, наместница Нидерландов (1507–1515, 1518–1530) и тетка Карла V Габсбурга – испанского короля (1516–1556) и германского императора (1519–1556), коллекционировала не только религиозную живопись, но и диковины из Америки[331].

Интерес к экзотике явно был характерен для многих заказчиков Босха и, вероятно, для самого художника. На левой створке «Сада земных наслаждений» он поселил в раю множество реальных и фантастических созданий, в том числе жирафа – африканского зверя, о котором средневековые европейцы почти ничего не знали. Его первые реалистичные изображения стали появляться на Западе только в начале XV в.[332] Волхв, конечно, не жираф. Однако, как жираф в Эдемском саду свидетельствует о многообразии творения, так и экзотический король в Вифлееме, вероятно, напоминает о том, что Христос призвал к себе все народы, сколь бы ни были странны их нравы и облачения.

Рис. 113. Вашку Фернандиш. Поклонение волхвов, ок. 1501–1506 гг.

Viseu. Grâo Vasco Nacional Museum

«Поклонение волхвов», которое сейчас хранится в Прадо, было написано Босхом для конкретного заказчика – семьи Схейве. Однако этот образ, видимо, оказался очень удачным. И его быстро стали воспроизводить для других клиентов. От XVI в. сохранилось более дюжины копий или вариаций на тему этого триптиха, созданных учениками или подражателями художника.

Какие-то из этих изображений воспроизводят оригинал (или, как его тогда называли, principaal) почти без изменений. Другие сохраняют лишь центральную сцену, избавляясь от боковых створок, либо оставляют створки, но заполняют их новыми сюжетами. И почти все упрощают и убирают детали, которые – самим художникам или их заказчикам – стали непонятны или почему-то показались неуместными[333].

Интересно, что именно они корректировали. Во многих копиях и вариациях «Поклонения волхвов» у Антихриста пропал контраст между бледной кожей тела и загорелым лицом, а из ноги исчезла жемчужная серьга. И круглой раны в стеклянном реликварии – дьявольской антигостии, придуманной Босхом, – обычно там тоже нет (рис. 114)[334]. Так же неизвестные художники XVI в. убирали слишком необычные детали из облика чернокожего волхва. Например, на кромке его белого одеяния вместо сирен и птиц, клюющих ягоды-жемчужины, рисовали тернии – как на воротнике[335].

Например, на одном из таких образов чернокожий волхв одет в шапку, отдаленно напоминающую юденхут (рис. 115), а за его головой на колонне, оставшейся от дворца Давида, установлена статуя демонического атланта. В отличие от «Поклонения волхвов» Босха, тут на широком рукаве третьего короля нарисована библейская сцена, которая была очень популярна в церковном искусстве того времени. Сверху мы видим фигуру пророка Моисея. В его руках – скрижали с десятью заповедями, полученными им на Синае от Бога. Ниже израильтяне, которые, оставшись без своего предводителя, нарушили вторую заповедь и сотворили себе кумира, танцуют вокруг золотого тельца (Исх. 32)[336]. Этот истукан в церковном дискурсе олицетворял опасность идолопоклонства, а пляски израильтян – греховную чувственность[337]. Благодаря этим деталям чернокожий волхв, отделенный от первых двух, соотносился с ветхозаветным миром и дохристианскими временами, но не выглядел так странно, как у самого Босха.

Рис. 114. В этой версии, которая в целом верна оригиналу, Антихрист остался без кольца и раны в ноге, у третьего волхва на одежде пропали сирены, а у его слуги на голове больше нет ни венка, ни яблока.

Поклонение волхвов, после 1512 г.

Philadelphia Museum of Art. John G. Johnson Collection. № 354

Рис. 115. Поклонение волхвов, ок. 1515–1535 гг.

Париж. Частная коллекция

Его «Поклонение волхвов», «Сад земных наслаждений», «Воз сена» и «Искушение св. Антония» – это триптихи. По форме они напоминают алтарные образы. В позднее Средневековье створчатые триптихи (совмещавшие живопись и скульптуру или полностью живописные) стояли в соборах, приходских церквях, в кельях монахов и монахинь, во дворцах знати и домах состоятельных бюргеров. Перед ними служили мессу и молились. В храмах в обычные дни они стояли закрытые, а на праздники их открывали. Однако у Босха триптих постепенно стал превращаться в картину – образ, предназначенный для созерцания, поучения и эстетического наслаждения, а не для богослужения или молитвы. У него есть триптихи с традиционными христианскими сюжетами, но изображенными на новый и ни на кого не похожий лад (как «Поклонение волхвов», «Искушение св. Антония» или «Страшный суд»). А есть аллегорические или дидактические образы (как «Воз сена» или «Сад земных наслаждений»), которые, по меркам того времени, можно назвать светскими. Мы точно не знаем, как они изначально использовались, но, вероятно, они никогда не стояли на алтарях.

Эти изображения все равно посвящены спасению и погибели, раю и аду. Рамка, в которой Босх говорит о человеке, – религиозная и христианская. Но в их центре (в том числе и буквально – на центральной панели) не Бог, а мир. Не святые, противостоящие дьяволу (которых он тоже писал немало), не видения, открывающие взору невидимое (и в них он был мастер), а жизненный путь человека, часто ведущий его к погибели. И до Босха северные художники говорили о судьбе, добродетелях и грехах на языке аллегорий, – достаточно вспомнить бессчетные изображения колеса фортуны, которые так любили в Средневековье. Однако мастер из Хертогенбоса одним из первых решил перенести подобные сюжеты из книжной миниатюры или гравюры на центральные панели масштабных триптихов – в пространство, которое раньше было зарезервировано за Христом, Девой Марией и святыми[338]. Так религиозный образ стал превращаться в картину.

Баше 2005 – Баше Ж. Средневековые изображения и социальная история. Новые возможности иконографии // Одиссей. Человек в истории. 2005. – М.: Наука, 2005. С. 152–190.

Бельтинг 2002 – Бельтинг Х. Образ и культ. История образа до эпохи искусства. – М., 2002.

Бозинг 2001 – Бозинг В. Иероним Босх (около 1450–1516). Между Адом и Раем. – М.: Taschen; Арт-Родник, 2001.

Волков 2013 – Волков А. В. Код Средневековья: Загадки романских мастеров. – М.: Вече, 2013.

Ершов 2001 – Новозаветные апокрифы / Сост., коммент. С. А. Ершова, предисловие В. Г. Рохмистрова. – СПб.: Амфора, 2001.

Зотов 2020 – Зотов С. О. История алхимии. Путешествие философского камня из бронзового века в атомный. – М.: АСТ, 2020.

Зотов, Майзульс, Харман 2019 – Зотов С. О., Майзульс М. Р., Харман Д. Д. Страдающее Средневековье. Парадоксы христианской иконографии. – 2-е изд. – М.: АСТ, 2019.

Иаков Ворагинский 2017, 2018 – Иаков Ворагинский. Золотая легенда / Вступ. статья и коммент. И. В. Кувшинская, пер. с лат. И. И. Аникьев, И. В. Кувшинская. – Т. 1–2. – М.: Издательство францисканцев, 2017, 2018.

Игина 2009 – Игина Ю. Ф. Ведовство и ведьмы в Англии. Антропология зла. – СПб.: Алетейя, 2009.

Иоанн де Каулибус 2011 – Иоанн де Каулибус. Размышления о жизни Христа. – М.: Институт философии, теологии и истории св. Фомы, 2011.

Иоанн Хильдесхаймский 1998 – Иоанн Хильдесхаймский. Легенда о трех святых царях / Пер. с немецкого А. Ярина. – М.: Энигма; Алетейя, 1998.

Косякова 2019 – Косякова В. А. Код Средневековья. Иероним Босх. – М.: АСТ, 2019.

Ле Руа Ладюри 2001 – Ле Руа Ладюри Э. Монтайю, окситанская деревня (1294–1324). – Екатеринбург: Изд-во Уральского университета, 2001.

Лучицкая 1999 – Лучицкая С. И. Мусульмане в иллюстрациях к хронике Гийома Тирского. Визуальный код инаковости // Одиссей: Человек в истории. 1999. – М.: Наука, 1999. C. 245–270.

Лучицкая 2001 – Лучицкая С. И. Образ другого: мусульмане в хрониках крестовых походов. – СПб.: Алетейя, 2001.

Майзульс 2019 – Майзульс М. Р. Мышеловка св. Иосифа. Как средневековый образ говорит со зрителем. – М.: Слово, 2019.

Майзульс 2020 – Майзульс М. Р. Стигма на лице. Средневековые истоки «еврейского носа» // Вестник РГГУ. Серия «Литературоведение. Языкознание. Культурология». – № 5. – М., 2020. C. 10–38.

Маль 2008 – Маль Э. Религиозное искусство XIII века во Франции. – М.: Институт св. Фомы, 2008.

Махов 2011 – Махов А. Е. Средневековый образ между теологией и риторикой. Опыт толкования визуальной демонологии. М.: Издательство Кулагиной – Intrada, 2011.

Пастуро 2012 – Пастуро М. Символическая история западноевропейского Средневековья. – СПб.: Alexandria, 2012.

Пастуро 2017 – Пастуро М. Черный. История цвета. – М.: НЛО, 2017.

Пастуро 2019 – Пастуро М. Красный. История цвета. – М.: НЛО, 2019.

Пильгун 2019 – Пильгун А. В. Потусторонний мир Средневековья: рай, чистилище, ад и их персонажи в визионерских текстах и миниатюрах из западноевропейских рукописей IX–XV веков. – М.: Гамма-Пресс, 2019.

Публий Корнелий Тацит 2003 – Публий Корнелий Тацит. Анналы. Малые произведения. История. – М.: Ладомир, 2003.

Рехт 2014 – Рехт Р. Верить и видеть. Искусство соборов XII–XV веков. – М.: ВШЭ, 2014.

Тогоева 2007 – Тогоева О. И. Униженные и оскорбленные: мужская честь и мужское достоинство в средневековом суде // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2006. – М., 2007. C. 71–101.

Трахтенберг 1998 – Трахтенберг Д. Дьявол и евреи. Средневековые представления о евреях и их связь с современным антисемитизмом. – М.; Иерусалим: Гешарим, 1998.

Фелипе Гуаман Пома де Айяла 2011 – Фелипе Гуаман Пома де Айяла. Первая новая хроника и доброе правление (доколумбовый период) / Отв. ред. Н. Ю. Кудеярова. – М.: Памятники исторической мысли, 2011.

Фома Кемпийский 1993 – Фома Кемпийский. О подражании Христу / Перевод с латинского К. П. Победоносцева. – Брюссель, 1993.

Харман 2016 – Харман Д. Нормальная ненормальность: маргиналия с совой во Второй Нюрнбергской агаде // Норма и аномалия в славянской и еврейской культурной традиции: Сб. ст. / Отв. ред. О. В. Белова. – М.: Ин-т славяноведения РАН; Cэфер, 2016. C. 51–66.

Харман 2020 – Харман Д. Д. Из красавицы в уродину: Необычная иконография Синагоги в двух «Распятиях» Бенвенуто Гарофало (1481–1559) // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 2020. – М.: Индрик, 2020. С. 62–77.

Эразм Роттердамский 1969 – Эразм Роттердамский. Разговоры запросто. – М.: Художественная литература, 1969.

Madrid. Museo Nacional del Prado (№ P02048). См.: Ilsink 2016. № 9, P. 198–215; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. См. также: Silver 2001. P. 636–641, Fig. 13, 14; Wamel 2016; Косякова 2019. С. 328–344. Точная хронология работ Босха – предмет давних споров, которые, увы, не всегда приводят к убедительным результатам. Я опираюсь на датировки, предложенные в последнем каталоге, выпущенном в 2016 г. международным проектом по реставрации и исследованию его наследия (Bosch Research and Conservation Project Foundation): Ilsink 2016.

Св. Агнессу можно узнать по ее иконографическому атрибуту – агнцу, который лежит на траве недалеко от нее (Ilsink 2016. P. 210).

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 16.

В какой-то момент этот триптих был привезен в Испанию, в коллекцию короля Филиппа II (1556–1598), который увлеченно собирал творения Босха. Потому сегодня его можно увидеть в мадридском музее Прадо. Однако, как именно триптих очутился у Габсбургов, неизвестно. Долго считалось, что к 1560-м гг., когда в Нидерландах вспыхнуло восстание против испанской короны и Католической церкви, он принадлежал Яну ван Касемброту – секретарю герцога Эгмондского (Silver 2001. P. 649, n. 47). В 1568 г. Ян вместе с его господином был казнен испанцами за потворство кальвинистам. Его имущество – в том числе триптих работы Босха с изображением «трех королей» – было конфисковано. Герцог Альба, посланный Филиппом II усмирить мятеж в «Нижних землях», отправил это изображение своему государю. Однако несовпадение гербов на триптихе, принадлежавшем Касемброту, и на триптихе, который сейчас хранится в Прадо, говорит о том, что это разные образы.

Заметим, что Богоявление, связанное с поклонением волхвов, празднует Римская католическая церковь. В Русской православной церкви Богоявление (6 января по старому стилю, 19 января – по новому стилю) посвящено Крещению Господнему. – Прим. ред.

Иаков Ворагинский 2017. С. 130.

Ludolphus de Saxonia 1878 I. P. 88.

Чернокожие юноши, похожие на слугу третьего волхва, встречаются у Босха на центральной панели «Сада земных наслаждений». Там они напоминают о расовом разнообразии потомков Адама (Wirth 1988. P. 581; Bindman, Gates 2010 II. P. 263–268, Fig. 248–253; Stoichita 2014. P. 45–47).

Koerner 2004. P. 97. См. также: Silver 2001. P. 636–637.

Philip 1953; Strickland 2016.

Panofsky 1966. P. 357. См.: Stoichita 2014. P. 44.

О «Саде земных наслаждений» см., к примеру: Wirth 1988; Jacobs 2000. P. 1038–1041; Silver 2001. P. 641–645; Belting 2005; Blauensteiner 2016; Koerner 2016. P. 179–223; Falkenburg 2016; Бозинг 2001. С. 50–60; Косякова 2019. С. 161–180. Вероятно, этот триптих в 1517 г. висел во дворце Нассау в Брюсселе. Несмотря на то что по форме он напоминает алтарный образ со створками, вряд ли он предназначался для церкви. Перед нами скорее дидактическая аллегория, призыв задуматься о грехопадении, искушениях плоти и неизбежной каре, которая ждет грешников на том свете.

Баше 2005. C. 159–163. См. также: Baschet 2008. P. 166–188.

Pastoureau 2019. P. 82, 93, 215–217.

Dittmar 2009. P. 64–70.

См.: Bax 1979.

Roberts-Jones, Roberts-Jones 2011. Fig. 16, 17.

Mellinkoff 1982; Mellinkoff 1985; Mellinkoff 1993 I, II.

Stuttgart. Staatsgalerie. № 2408.

Пастуро 2012. С. 210–220; Yarmo 2015; Resnick 2018. P. 72.

Koerner 2016. P. 96; Ilsink 2016. P. 28.

В свое время много шума наделала теория немецкого искусствоведа Вильгельма Френгера (1890–1964), который изобразил Босха еретиком и адептом тайного культа. Он утверждал, что Йерун ван Акен был членом Братства свободного духа – секты, которая в последний раз упоминалась в Нидерландах в начале XV в. Ее адепты, как считается, мечтали вернуться к состоянию невинности, в котором Адам пребывал до грехопадения (отсюда их название – адамиты), и полагали, что смогут его достичь через любовные упражнения, в которых видели не распутство, а молитву, прославляющую Творца. Раз так, то любовные утехи, занимающие персонажей «Сада земных наслаждений», по мысли Френгера, это вовсе не обличение грешного человечества, а визуальная ода плотской любви и чуть ли не реалистическое изображение ритуалов секты. См.: Fraenger 1976.

См.: Silver 2006.

Бозинг 2001. С. 11–16; Dijck 2010. P. 112–122; Ilsink 2016. P. 13–28; Косякова 2019. С. 11–41.

В воскресенье, следовавшее за праздником св. Иоанна Крестителя (24 июня), в Хертогенбосе проводили торжественную процессию. С XIV в. в ней несли фигуры волхвов в позолоченных коронах и со знаменами. Известно, что в 1430 / 1431 и 1438 / 1439 гг. их изготовление было поручено Яну ван Акену – деду или дяде Иеронима Босха (Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 14).

Он был известен под названием Inden Salvatoer – «Спаситель», а позже как Het Root Cruijs – «Красный крест».

Он был мужем Хуаны Безумной, которая унаследовала кастильский престол от матери – королевы Изабеллы Кастильской (1474–1504).

Фома Кемпийский 1993. C. 32–33.

Strickland 2016. P. 114–117.

См.: Heesch 2019.

Изображения младенца Иисуса, сидящего на коленях у матери, в Средние века было принято называть «престолом мудрости» (sedes sapientiae). Тело Марии служило для Сына троном.

Интересно, что на левой створке «Сада земных наслаждений» Бог-Творец с лицом Христа, одетый в красный плащ и красный хитон, изображен с более темной (загорелой) кожей, чем у Адама и Евы. Между ними такой же контраст, как между лицом и остальным телом «четвертого короля» в «Поклонении волхвов».

New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1913, 13.26. См.: Ilsink 2016. № 10, P. 216–223; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 13, 16, Fig. 2. См. также: Dixon 2005. P. 143–146, Fig. 71, 72. Некоторые исследователи полагают, что эта работа была написана не Босхом, а кем-то из его учеников или подражателей (Fischer 2016. P. 264).

Strickland D. H. The Epiphany of Hieronymus Bosch: Imagining Antichrist and Others from the Middle Ages to the Reformation. London: Harvey Miller, 2016. P. 57.

München. Alte Pinakothek. № WAF 1189. См.: Panofsky 1966. P. 287; Acres 1998. P. 422, 431, 444–445, Fig. 21; Jolly 2002. P. 204–205, Fig. 11.1; Ridderbos, Buren, Veen 2005. P. 36–42; Aragonés Estella 2013. P. 77–84.

Тот же персонаж в желтом сохранился на копии этого образа, выполненной неизвестным мастером ок. 1460–1470 гг. (Madrid. Museo Nacional del Prado. № P001558). Только у ван дер Вейдена третий волхв белый, а на копии – чернокожий; в оригинале человек в желтом окружен тремя белыми мужчинами, а на копии один из них тоже «мавр». Под влиянием ван дер Вейдена находился и Ганс Мемлинг. На его «Поклонении волхвов» (ок. 1470–1472 гг.) за спиной чернокожего короля стоят четверо людей: трое белых и один чернокожий. А персонаж в восточном одеянии перенесен на противоположную сторону от Святого семейства. Он стоит в дверях хлева-дворца, за спиной второго волхва, и одет уже не в желтое, а в белое. На его голове белый тюрбан, в руках шляпа, а на белых сапогах – золотые шпоры (Madrid. Museo Nacional del Prado. № P001557).

Как сказано в ветхозаветной Книге Числа (гл. 22–25), моавитский царь Валак призвал Валаама, чтобы он проклял израильтян, которые собирались вступить в Землю обетованную. Однако, когда прорицатель ехал к Валаку, его ослица, а вслед за ней и он сам увидели ангела с обнаженным мечом. По велению Господа, Валаам не проклял, а благословил израильтян и предрек их победу. Позже прорицатель вновь начал строить козни против избранного народа. И был убит израильтянами во время истребления мадианитян (гл. 31). В нескольких местах Ветхого Завета он упоминается в негативном ключе, как язычник, проклятый Господом: «Аммонитянин и Моавитянин не может войти в общество Господне… потому что они не встретили вас с хлебом и водою на пути, когда вы шли из Египта, и потому что они наняли против тебя Валаама, сына Веорова, из Пефора Месопотамского, чтобы проклясть тебя; но Господь, Бог твой, не восхотел слушать Валаама и обратил Господь Бог твой проклятие его в благословение тебе, ибо Господь Бог твой любит тебя» (Втор. 23:3–5).

См.: Hortsmann 1886; Иоанн Хильдесхаймский 1998.

Horstmann 1886. P. 211–212, 218.

PL 113. Col. 419–421.

Бозинг 2001. С. 70, 72.

Gombrich 1969. P. 75–89. См.: Dixon 2005. P. 212; Aragonés Estella 2013. P. 76; Koerner 2016. P. 114–115; Strickland 2016. P. 76.

Philip 1953. P. 267–274. Гипотезу о том, что человек в дверях – Антихрист, разделяют далеко не все специалисты по Босху. Например, Лэрри Силвер утверждает, что он изображен не как самостоятельный персонаж, а, скорее, как один из последователей волхвов (Silver 2001. P. 639). Однако его «корона» и слуги / придворные, стоящие за его спиной, все же указывают на обратное.

Strickland 2016. P. 76.

Cambridge. Corpus Christi College. Ms. 26. Fol. 15v (P. 30). См.: Emmerson 1981. P. 55; Lewis 1987. P. 102–103, Fig. 56.

Lewis 1987. P. 104; Lerner 1988. P. 363. См. также: Reeves 1980.

Иаков Ворагинский 2017. С. 29–40. См.: Strickland 2016. P. 73.

Об иконографии Антихриста см.: Emmerson 1981. P. 108–145; Wright 1995; Strickland 2011. См. также: Зотов, Майзульс, Харман 2019. С. 305.

Иаков Ворагинский 2017. С. 72–73. См.: Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 35.

Lewis 1986. P. 548 (n. 27); Strickland 2016. P. 54.

Emmerson 1981. P. 74–107.

Gow 1995. P. 100.

См. его «Школьную историю» (Historia scholastica, ок. 1175 г.): PL 198. Col. 1498. Об этом сюжете: Gow 1995. P. 37–48; Blurton 2007. P. 84–93; Benmelech 2016. P. 202–204. Слова «Гог и Магог» дважды упоминаются в Библии. В первый раз в ветхозаветной Книге пророка Иезекииля (гл. 38, 39), где Гог из земли Магог предстает как враг Израиля: «Обрати лице твое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и Фувала», «И будет в тот день, когда Гог придет на землю Израилеву, говорит Господь Бог, гнев Мой воспылает в ярости Моей». Во второй раз – в последней книге Нового Завета, Откровении Иоанна Богослова. Там Гог и Магог превращаются в имена народов, которые выступят против Церкви под предводительством дьявола: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы, находящиеся на четырех углах земли, Гога и Магога, и собирать их на брань; число их как песок морской» (Откр. 20:7).

См.: Gow 1995; Voß 2012.

Gow 1995. P. 283.

Gow 1995. P. 121–123.

См.: Ginio 1996.

McMichael 2006. P. 264–266.

Strickland 2016. P. 133–134; Strickland 2019. P. 44; Ilsink 2016. P. 238. На «Страшном суде», который сейчас хранится в Вене, Босх тоже изобразил жабу на овальном щите, который несет один из демонов в преисподней.

Lipton 1999. P. 43–45.

См.: Berlioz 1999.

У человека в белом, как и у некоторых других персонажей вокруг, длинный загнутый нос. Он явно отличается от прямого носа Христа. С XIII в. с такими носами нередко изображали иудеев и Иуду Искариота, которого обличали как архетип стяжателя и предателя. Из позднесредневековой иконографии этот знак перешел в антисемитскую карикатуру Нового времени. Однако не стоит думать, что так демонизировали только иудеев. С такими же хищными «клювами» порой представляли других иноверцев (язычников или мусульман), а также христиан-еретиков. См.: Майзульс 2020.

По свидетельству евангелистов Матфея, Марка и Иоанна, над Христом насмехались римские солдаты, а в Евангелии от Луки – воины галилейского правителя Ирода Агриппы, к которому Пилат отослал арестованного. У Матфея (27:28) римляне, раздев Христа, облачили его в красный плащ (греч. χλαμύδα κοκκίνην или в разных латинских переводах – clamydem coccineam или tunicam purpuream). В текстах Марка (15:17, 20) и Иоанна (12:2, 5) фигурирует пурпурный плащ – «порфира» (греч. πορφύραν или ἱμάτιον πορφυροῦν; лат. purpuram, veste purpurea). В отличие от других евангелистов, у Луки (23:11) Христос, над которым насмехались воины Ироды Агриппы, был одет не в красное, а в светлое или белое одеяние (греч. ἐσθῆτα λαμπράν; лат. veste alba) (Praet 2016. P. 155–156).

Пастуро 2019. С. 31–34.

PL 198. Col. 1628.

См.: Belting 1981; Rubin 1991. P. 308–310.

Merback 2005. P. 606–613; Timmermann 2014. P. 377–378.

У Босха Христос-Судия, одетый в «багряницу» на голое тело, появляется на двух «Страшных судах» (которые хранятся в Вене и Брюгге), на «Возе сена» и в одной из сцен «Семи смертных грехов» (Косякова 2019. С. 196–197, рис. 49а, 49б; С. 230, рис. 16, 17; С. 294, рис. 14а, 14б). На панели «Се человек» (Франкфурт) цвет плаща, в котором Христа вывели иерусалимской толпе, не красный, а лилово-синий.

Похожий венец из терна украшает воротник и наплечник чернокожего волхва в сияюще-белом одеянии, но о нем мы поговорим позже.

Такие же цветы Босх изобразил на «Искушении св. Антония». На центральной панели они раскиданы по столу, за которым собралась демоническая компания, а на правой створке – по еще одному столу, опирающемуся на тела грешников. Он наполовину покрыт белой скатертью, из-под которой высовывается жаба. В «Саде земных наслаждений» похожие цветы изображены на голове у одной из нагих женщин. Значение этой детали, увы, неясно.

Philip 1953. P. 279; Silver 2001. P. 637, 639; Strickland 2016. P. 97–98.

Philip 1953. P. 273, Fig. 5, 6; McGinn 1994. Fig. 21; Campbell 2015. P. 105, Fig. 2; Strickland 2016. P. 87–88, Fig. 33, 34.

Ludolphus de Saxonia 1878 IV. P. 74; Broquin 1872. P. 315.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 9471. Fol. 9. См.: Pinson 1996a. P. 166, Fig. 7. Мертвые ветви часто выступали как олицетворения греха, зла и смерти: Gibson 2008. P. 167.

Ilsink 2016. № 4. P. 140–159. См.: Bax 1979. P. 55–57, Ill. 18.

Антоний Великий считался целителем от болезни, которую именовали «огнем св. Антония». Речь шла об эрготизме – отравлении алкалоидами спорыньи, грибка, паразитирующего на злаках (прежде всего на ржи). У людей, съевших хлеба из смертоносной муки, в зависимости от типа болезни могут возникать судороги и галлюцинации, а в конечностях начинается гангрена. Почерневшие ладони и ступни, словно съеденные огнем, порой сами отгнивают, или их приходится ампутировать. Из-за питания зараженным хлебом часто случались настоящие эпидемии. Братья из ордена антонитов строили госпитали и, насколько могли, помогали жертвам «огня». Помимо растительных средств и ампутаций, в их арсенале был «святой винаж» (saint vinage) – вино, в которое добавляли настой целебных трав, а потом опускали частицы мощей св. Антония. Его раздавали больным раз в год – в праздник Вознесения Господня. По версии Лоринды Диксон, в центре триптиха «Искушение св. Антония» Босх изобразил дьявольское наваждение, которое предстает перед взором больных эрготизмом, своего рода пародию на раздачу «святого винажа» (Dixon 2005. P. 184–190). См. также: Hayum 1989.

Cuttler 1957. P. 118–119, Ill. 4, 7, 8. См. также: Dixon 2005. P. 184–185, Fig. 97.

Ilsink 2017; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 51, Fig. 61.

По одной из гипотез, этот колокольчик напоминает об одеянии древнееврейского первосвященника Аарона, которое было описано в ветхозаветной Книге Исход (28:33–34). На подоле его ризы должны были висеть золотые колокольцы (Philip 1953. P. 274; Silver 2001. P. 639). На «Поклонении волхвов», написанном ок. 1400 г. неизвестным мастером со среднего Рейна, третий, белокожий, король одет в пояс, на котором висят круглые колокольчики (Frankfurt am Main. Das Städel Museum. № SG 1002; см. в этой книге рис. 2, справа).

Лицо у этого персонажа скорее мужское, а волосы короткие, но на голову накинута вуаль – атрибут женского костюма.

Hamburger 1984. P. 7.

Schmitt 1990. P. 346–355, Fig. 37, 38.

Рехт 2014. С. 85.

Рехт 2014. С. 88.

Рехт 2014. C. 83–88, 116–117; Scribner 2001. P. 89–91; Biernoff 2002. P. 140–144, Fig. 6.1; Bynum 2012. P. 14.

Biernoff 2002. P. 143.

«In elevatione vidit bufonem, in communione timuit sumere bufonem (ASS Iunii IV. P. 432). См.: Hamburger 1984. P. 15.

Philip 1953. P. 268–269, 273; Strickland 2016. P. 76, 121–131.

Талмуд, трактат Сангедрин 98а, б. – Прим. ред.

Пандемия чумы – «Черная смерть» – началась в Европе в 1347 г. Вскоре в Савойе возникло подозрение, что ее виновниками служат евреи, которые специально кидают отраву в колодцы. И под пыткой были добыты соответствующие признания. Оттуда волна таких обвинений пошла в Швейцарию, где евреев казнили в Берне, Цюрихе и в регионе Констанцского озера. Хотя папа Климент VI в 1348 г. выпустил буллу, в которой утверждал, что евреи умирают от чумы так же, как христиане, и чума разражается там, где евреев нет вовсе, погромы перекинулись на германские города: Кёльн, Кольмар, Вормс, Франкфурт, Ганновер, Эрфурт и др. (Bestul 1996. P. 104–105).

В соответствии с этим мифом, раз в месяц или раз в год, во время Страстной недели, у мужчин-евреев случается кровотечение. Жак де Витри, епископ Акры, в «Восточной истории» (ок. 1216–1224) утверждал, что в наказание за убийство Христа потомки евреев, требовавших его распять, сделались невоинственны и слабы, как женщины. Каждый месяц у них случаются кровотечения из зада, ведь сказано «поразил врагов его в тыл, вечному сраму предал их» (Пс. 77:66). См.: Johnson 1998; Resnick 2000.

См.: Boehrer 1990; Strickland 2016. P. 123–128. При этом «американская» теория происхождения сифилиса регулярно подвергается сомнению. И некоторые ученые приводят аргументы в пользу того, что эта болезнь присутствовала в Старом Свете задолго до открытия Америки. См.: Baker 1988; Armelagos, Zuckerman, Harper 2012.

Strickland 2016. P. 122.

PL 111. Col. 500–502. См.: Moore 1976. P. 4.

Moore 1976. P. 1.

Sackville 2011. P. 171–173.

Klibansky, Panofsky, Saxl 1964; Resnick 2012. P. 219–231; Strickland 2016. P. 126.

Zafran 1979; Idel 2011; Strickland 2016. P. 76–79, 126.

См. «Историю» (5.4): Публий Корнелий Тацит 2003. С. 750–751.

Resnick 2012. P. 215–231.

Klibansky, Panofsky, Saxl 1964. P. 131–132; Zafran 1979. P. 16.

Zafran 1979. P. 18.

Zafran 1979. P. 19, Fig. 5b.

Об истории еврейской нашивки см., например: Sansy 2007.

Zafran 1979. P. 19–20, Fig. 5c, 5e. См. немецкую гравюру середины XVI в.: London. British Museum. № E-9–139.

См.: Wiedl 2010.

См.: Bulard 1935; Capriotti 2014.

Zafran 1979. P. 23–24, Fig. 8b; Resnick 2012. P. 231.

Zafran 1979. P. 22, Fig. 5e, 7b, 7c, 7e.

Seaby, Paterson 1970; Hunt 1996. P. 131–132, 248. См. также: Nichols 2007.

Английский перевод: Hotten 1860. О восприятии бедняков и каталогах мошенников см.: Henke 2015. Существовали и визуальные перечни типов нищих. См. гравюру Кристофано Бертелле «Le Bararie del Mondo», т. е. «Варварство [мошенничества] мира», выпущенную в Модене в 1558–1562 гг. (Amsterdam. Rijksmuseum. № RP-P-2017-6003).

Henke 2018. P. 66.

Эразм Роттердамский 1969. См.: Klemettilä 2006. P. 173–174.

London. Wellcome Library. Ms. 49. Fol. 17.

Strickland 2003. P. 214–215, Fig. 113; Strickland 2011. P. 9, Fig. 7.

Bax 1979. P. 57–60.

Pokorny 2003. P. 295–296, Fig. 2; Косякова 2019. С. 234, рис. 20а. Об этом «Страшном суде» см.: Ilsink 2016. № 17, P. 290–307. Бесы-коробейники не были изобретением Босха. См., к примеру, звероподобного демона с козлиными рогами и второй мордой на животе, который несет в корзине за спиной души, во французской рукописи «Романа о Фовеле»: Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 146. Fol. 150v (Косякова 2019. С. 235, рис. 20б).

Zafran 1979. P. 22, Fig. 8d; Wiedl 2010. P. 352–353; Gertsman 2016. P. 349, Fig. 15.7.

Pokorny 2003. P. 293–294, Fig. 1, 2; Ilsink et al. 2018; Косякова 2019. С. 303.

Wirth 1988. P. 572–573; Strickland 2016. P. 124, Fig. 47; Falkenburg 2016. P. 150–151; Heesch 2019. P. 31–37. То же создание или сооружение изображено на рисунке Босха, который хранится в Вене (Wien. Albertina. № 7876), но там на «ногах» – деревьях такой раны нет (Heesch 2019. Fig. 29).

Gent. Museum voor Schone Kunsten. № 1902 – h. См.: Ilsink 2016. № 29. P. 442–449.

Mellinkoff 1993 I. P. 164–170; Klemettilä 2006. P. 170, 172–174; Wirth 2013. P. 54–55.

Mellinkoff 1993 I. P. 184–186. На алтарной панели с изображением Шествия на Голгофу, созданной в 1480–1485 гг. в Бамберге, Христа на веревке тянет человек, у которого на левой стороне головы в волосах выбрит круг, и там на голой коже видна кровоточащая ранка (Монастырь св. Флориана, Австрия). А на главном алтаре (1508 г.) церкви св. Николая в Калькаре Ян Йост запечатлел несколько сцен Страстей, в том числе Коронование терновым венцом. Двое истязателей возлагают Христу на голову венец из терний. У одного из них, который высовывает язык, лицо обезображено гримасой. Еще один – полностью лысый мучитель, одетый в желтое одеяние с серебряными полосами, издевательски встав перед Христом на колени, протягивает ему тростник-«скипетр». Его бритая голова покрыта нарывами, а один из них заклеен белым «пластырем». У Йорга Брея в сцене Поругания Христа (ок. 1524 г.) на первом плане лежит (спит?) один из воинов. Он держит в руке связку проросших чесночин, а на его голове наклеен пластырь. Как пишет Эндрю Моррэлл, любовь к чесноку считалась причиной кожных недугов, которые характерны для евреев, а потому олицетворяла духовную порчу, на которую они себя обрекли. По гипотезе историка, рана на голове истязателя была вызвана чесноком, напоминала о его еврействе и изобличала грех, разъедающий его душу и тело (Morrall 2002. P. 173, 184, Fig. 3.16)

Mellinkoff 1993 I. P. 186 (Mellinkoff 1993 II. Fig. I.72).

Mellinkoff 1993 I. P. 185 (Mellinkoff 1993 II. Fig. VII.32).

Milliken 2012. P. 157–158.

Ménard 1977. P. 436–440; Mellinkoff 1993 I. P. 186–188; Jaritz 2014. P. 101, Fig. 8. Конечно, не всякий средневековый «дурак» брит. На многочисленных иллюстрациях к 52-му псалму «безумца», сказавшего «в сердце своем: „нет Бога“», представляли с волосами, торчащими во все стороны, как у дикаря; с тонзурой, как у клирика; с лысеющей головой; в головном уборе, скрывающем волосы, – еврейской остроконечной шапке («юденхуте»), а на исходе Средневековья – шутовском колпаке с бубенцами или «ушами», похожими на ослиные. См.: Gross 1993.

Getz 1991. P. XXVII, 11; Wallis 2010. P. 253; Laine-Frigren, Eilola, Hokkanen 2019. P. 59.

Strickland 2016. P. 152–155, 286–291; Timmermann 2014. P. 378–379, 390–394, Fig. 13, 14; Falkenburg 2015; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 40.

Бельтинг 2002. С. 355, 382, 399, Илл. 207; Rubin 1991. P. 308–310; Wirth 2011. P. 375–383, Fig. 173–177.

Jacobs 2000. P. 1031–1035; Falkenburg 2015. P. 382; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 40.

Nilgen 1967. P. 311–315, Fig. 5–7, 12–20; Acres 1998. P. 425.

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 14.

Strickland 2016. P. 129; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 29, Fig. 37. О дарохранительницах для гостий см.: Рехт 2014. С. 87; Biernoff 2002. P. 143; Timmermann 2014. P. 370–372, Fig. 4; Dittmar 2015; Tixier 2017.

См.: Bynum 2002. В сцене Распятия, написанной неизвестным мастером со Среднего Рейна в 1450–1460-х гг., ступни Христа, пронзенные одним гвоздем, кровоточат, и ангел собирает эту кровь в чашу, изображенную как потир для причастия (Frankfurt am Main. Städel Museum. № HM 45). См. также: Marrow 1979. P. 139–140.

Vincent 2001. P. 73, Fig. 7; Brown 2011. P. 37–72.

Stacey 1998; Rubin 2005; Merback 2005; Portmann 2019. P. 162–165. См. также: Bynum 2007.

Rubin 1999. P. 48–57, 77; Merback 2005. P. 592.

Помимо самих кровоточащих гостий, в реликвии нередко превращались орудия, которыми их (якобы) атаковали: ножи, гвозди, камни и т. д. Их почитание было связано с тем, что они соприкасались с телом и кровью Христа. Кроме того, эти предметы – своего рода вещественные доказательства преступления – напоминали не только о чуде, но и о святотатцах (иудеях или еретиках), которые покушались на гостию (Bynum 2004. P. 228–229).

Он был впервые установлен в Льеже в 1247 г. как инструмент борьбы с ересью Беренгария Турского (ум. в 1088 г.). Тот утверждал, что хлеб и вино на алтаре не меняют своей сущности – они служат знаками, которые указывают на тело и кровь Христовы, но не превращаются в них. В 1264 г. праздник Corpus Christi был введен в масштабе всей Церкви, а в 1389 г. папа Урбан VI возвел его в один ряд с Рождеством, Пасхой, Пятидесятницей и Успением (Zika 1988. P. 37–38; Capriotti 2014. P. 59).

См. показания Од Форе, крестьянки из деревни Монтайю. Как следует из инквизиционного регистра (1318–1325) епископа Жака Фурнье, она призналась, что утратила веру в реальное присутствие тела и крови Христовых в евхаристических дарах и вообще веру в Бога (non credere in Deum). Эти слова скорее означают не то, что она перестала верить в реальность Господа, а то, что она потеряла на него упование (Ле Руа Ладюри 2001. С. 392–393, 423–425). См.: Weltecke 2008.

Rubin 1991. P. 320–334. См. также: Anderson 2006.

Rubin 1999. P. 29–30.

Rubin 1999. P. 31; Horowitz 2006. P. 172–174; Maraschi 2017.

См.: Zika 1988; Bynum 2004.

По версии Уолтера Гибсона, рана на «ноге» «человека-дерева» могла напоминать о проказе как символе духовного разложения и греха (Gibson 2008. P. 170–171). Около 1536 г. немецкий художник Матиас Герунг, обличая Римскую церковь, создал гравюру с изображением дьявола, сидящего на громадной индульгенции. Его левая нога стоит в кропильнице для святой воды, на голове пылает пламя, а в пасти, куда бес по воздуху мчит папу в тройной тиаре и с ключом св. Петра в руке, пируют клирики. Этот протестантский образ, изобличающий разложение духовенства, вероятно, был вдохновлен «человеком-деревом» или какой-то из многочисленных вариаций на его тему. Важно, что демон-калека опирается на костыль, а его левая нога в двух местах тоже перебинтована (Heesch 2019. P. 36–37, Fig. 33).

Falkenburg 2016. P. 154, Fig. V.19; Косякова 2019. С. 313, рис. 51. На «Страшном суде» (Брюгге) Босх изобразил корову, на которой сидит нагой всадник в шлеме. В его руке тоже чаша для евхаристии. Корова на веревке тащит повозку. На ней установлен огромный чан с двумя грешниками – видимо, монахиней и монахом. Перед коровой стоит крылатый бес. У него на голове изображен белый круг, тоже похожий на гостию (Ilsink 2016. № 16, P. 278–289).

Справа от диска, на котором псы грызут рыцаря, изображен огромный фонарь. Внутри и вокруг него теснятся нагие воины в шлемах. У некоторых из них в руках крючья, с какими часто изображали бесов, и копья или шесты, на которые надеты какие-то черные предметы. Они явно напоминают о воине Стефатоне, который на бессчетных образах Распятия протягивает Христу на копье или трости губку, пропитанную уксусом и желчью. А сам фонарь, вероятно, отсылал зрителя к изображениям предательства Иуды и ареста Христа в Гефсиманском саду. На них один из иудейских стражников обычно держит на вытянутой руке фонарь похожей конструкции. См., например, Молитвенник Карла Смелого (ок. 1471 г.): Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 37. Fol. 71. На «Страшном суде» (Брюгге) Босх изобразил отряд бесов с крюками, пиками и такими же губками на копьях, как у Стефатона.

Pinson 1996a. P. 167.

Lipton 2014. P. 28–30; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 36.

Strickland 2016. P. 23–25.

PL 198. Col. 1541.

Иаков Ворагинский 2017. С. 131. См. также «Житие Христа» Лудольфа Саксонского: Ludophus de Saxonia 1878 I. Col. 87.

См. «Школьную историю» Петра Едока: «Имена трех магов таковы: по-еврейски Апелл, Амер и Дамасий; по-гречески – Галгалат, Магалат, Сарахим; на латыни – Бальтазар, Каспар, Мельхиор» (PL 198. Col. 1541).

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 18.

Иоанн Хильдесхаймский называл Мельхиора, который принес Христу золото, королем Нубии и Аравии, Бальтазара (ладан) – королем Годолии и Сабы, а Каспара (мирра, или смирна) – королем Тарсиса (Horstmann 1886. P. 228).

Как в Сакраментарии из монастыря Райхенау, созданном ок. 1020–1040 гг.: Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 18005. Fol. 34v. См. также: Trexler 1997. P. 54–57.

Trexler 1997. P. 72–92. По крайней мере, с XIII в. имена трех королей часто использовались в текстах молитв и заговоров, призванных защитить от эпилепсии («падучей», morbus caducus) и других напастей: Skemer 2006. P. 62–65, 155–156.

Trexler 1997. P. 79, Fig. 13; Strickland 2016. P. 59–61, Fig. 8, 9.

Ramey 2014. P. 42–44.

PL 94. Col. 541. См.: Strickland 2016. P. 47; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 18.

Horstmann 1886. P. 227–228, 237. Cм.: Bindman, Gates 2010 II. P. 19, 52–54.

См. рельеф, созданный в 1266–1268 гг. Никколо Пизано для кафедры сиенского собора (Bindman, Gates 2010 II. P. 17, 21). На алтарном образе, написанном неким франко-фламандским мастером ок. 1420–1430 гг., третий, самый юный, волхв белокож и светловолос, но его дар помогает придерживать чернокожий слуга (Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. № 2004.68).

Trexler 1997. P. 102–104; Bindman, Gates 2010 II. P. 17–21; Wirth 2013. P. 68–69; Spissu 2016. P. 339; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 18. См. германские алтарные панели 1410–1420-х гг. с чернокожим волхвом: Bindman, Gates 2010 II. Fig. 30, 32. Один из самых известных примеров можно увидеть на Вурцахском алтаре (1437 г.) Ганса Мульчера: Jolly 2002. P. 199; Bindman, Gates 2010 II. P. 22–24, Fig. I.10.

Horstmann 1886. P. 258. См.: Trexler 1997. P. 103.

Trexler 1997. P. 125–126.

См.: Trexler 1997. 126–130; Salvadore 2010. Впрочем, по поводу реальности посольства 1306 г. существуют сомнения (Krebs 2019).

Bindman, Gates 2010 II. P. 19; Benmelech 2016. P. 197–200, 205. См. также: Пастуро 2017. С. 62–63.

Bindman, Gates 2010 II. P. 255. Кроме того, в XV в. Запад – в первую очередь португальцы – развернул экспансию в Африку. Вместе с расширением географических горизонтов начала меняться и картина мира. У европейцев появился новый интерес к далеким землям, невиданным животным, растениям и минералам – к неизведанному и экзотическому. Продвижение в Африку привело к интенсификации работорговли. В средиземноморскую Европу начали привозить больше чернокожих невольников. В конце XV в. их из Португалии нередко переправляли в Севилью, Валенсию, Барселону, Марсель, Геную, Неаполь и другие города (Bindman, Gates 2010 II. P. 209). Судя по изображениям разных придворных действ, в них ценили не только рабочую силу, но и экзотический облик. Обладание ими подчеркивало высокий статус их владельцев (Trexler 1997. P. 130–143; Strickland 2016. P. 91–92; Bindman, Gates 2010 II. P. 25–27).

Stoichita 2014. P. 51–53, Fig. 17, 18; Bindman, Gates 2010 II. P. 258, Fig. 140–142.

См. крючковатые носы и классические «еврейские» типажи в свите волхвов на швабской алтарной панели, созданной ок. 1460 г. (Bindman, Gates 2010 II. P. 191, Fig. 167).

Pinson 1996a. P. 161–162, Fig. 2, 2a. В 1598 г. Симоне де Магистрис написал для коллегиальной церкви в Сан-Джинезио образ Тайной вечери. У стола, за которым собрались апостолы, сидит кот. Поскольку он примостился под табуретом Иуды, и на него падает тень апостола-предателя, историк Джузеппе Каприотти убедительно интерпретировал его как символ греха и неверия (Capriotti, Ferrara 2014. P. 113).

Lipton 1999. P. 88–90; Kienzle 2006. P. 109, Fig. 2; Pastoureau 2019. P. 125–129. Как пишет Мишель Пастуро, «бестиарии и энциклопедии приписывали кошке навыки некроманта и колдуна. Она знает будущее, ничего не говорит, притворяется, предчувствует происшествия и бедствия – она лицемерна. Кроме того, она способна видеть ночью, а это умение характерно для существ, связанных с силами ада: волков, лис, сов и летучих мышей. Ее глаза сверкают в полутьме, и кажется, что они светятся как угольки. Однако ночью, как предписывает Господь, добрые христиане должны закрывать глаза и спать. Те, кто не спит, предаются пагубным занятиям, магическим практикам, а некоторые участвуют в ритуалах еретиков…» (Pastoureau 2019. P. 125).

См., например: Bailey 2003. P. 1, 30, 115; Игина 2009. С. 103, 113, 205, 221–222.

Махов 2011. С. 74–76.

На самом деле прозвание «катары» происходит от греческого слова καθαρός – «чистый».

Иаков Ворагинский 2018. С. 153. См. иллюстрацию: Пильгун 2019. Илл. 147.

Stoichita 2014. P. 96, Fig. 37.

Bindman, Gates 2010 II. Fig. 30, 32, 34; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 27.

Trexler 1997. P. 96. Похожую расстановку на своем «Поклонении волхвов» (1564 г.) позже применил Питер Брейгель Старший. У него чернокожий волхв в белом одеянии стоит сбоку от Девы Марии – отдельно от двух других, которые опускаются на колени перед младенцем Христом. См.: Arasse 2013.

Silver 2001. P. 637; Dixon 2005. P. 218, 220, Fig. 128.

В XV в. чернокожие слуги с серьгами в ушах фигурировали на итальянских, испанских и нидерландских изображениях. Причем даже там, где их господин, третий волхв, был белым.

Trexler 1997. P. 104, 117, Fig. 32; Bindman, Gates 2010 II. Fig. 158–162, 164, 168, 176, 177.

Во многих итальянских городах XV в. серьги превратились в обязательный идентификационный знак для евреек (от их отцов, мужей, сыновей и братьев чаще всего требовали носить на одежде специальные нашивки или головные уборы особого – где-то красного, где-то желтого – цвета и покроя). Христианские женщины к этому времени почти не использовали серег. В церковной проповеди, прежде всего у францисканцев, которые были крайне резки в своих антиеврейских выпадах, серьги ассоциировалось с алчностью, распутством и другими пороками. Потому сиенский мастер Таддео ди Бартоло в 1403 г. на алтарном образе для церкви Сан-Франческо-аль-Прато в Перудже вдел серьги в уши Тщеславия, попранного св. Франциском. См.: Hughes 1986; Jolly 2002. P. 196

Jolly 2002. P. 197.

Ainsworth, Hindriks, Terjanian 2015. Fig. 6. По той же причине с серьгами в XV в. изображали царицу Савскую или сивилл – языческих пророчиц, которые, как считалось, тоже возвестили о грядущем пришествии Христа (Jolly 2002. P. 204).

Jolly 2002. P. 195 (см. также: P. 203). В Роскошном Часослове герцога Беррийского (1413–1416 гг.) серьги неоднократно появляются в ушах темнокожих, которые внимают проповеди Христа и апостолов (Jolly 2002. P. 197–198).

Madrid. Museo Nacional Thyssen-Bornemisza. № 124 (1935.17). См.: Jolly 2002. P. 200–202, Fig. 11.2; Lipton 2014. P. 228–236, Fig. 14.

Иаков Ворагинский 2017. С. 73–74. См.: Маль 2008. С. 300–303.

Jolly 2002. P. 200; Strickland 2016. P. 93–95, Fig. 6, 37, 44. На «Распятии», написанном в 1470-х гг. Симоном Мармионом (?), по левую руку от Христа стоят трое: воин в позолоченных доспехах, который указывает рукой в сторону ног казненного (сотник, признавший Христа мессией?); еще один воин в меховой шапке, изображенный в профиль, так что нам прекрасно виден его большой крючковатый нос (кто-то из евреев, которые воплощали неверие?); чернокожий в красном колпаке и с сережкой в ухе (Philadelphia Museum of Art. № Cat. 318; см.: Jolly 2002. P. 203; Bindman, Gates 2010 II. P. 255–257, Fig. 239). По предположению Пенни Хоуэлл Джолли, поскольку этот персонаж смотрит на Христа, он олицетворяет уверовавшего иноверца. Однако для такого вывода одного направления взгляда явно недостаточно. Скорее, в нем следует видеть одно из олицетворений иноверия. О фигуре чернокожего в сценах голгофской казни см. также: Morrall 2002. P. 165. На «Распятии», написанном около 1485 г. нидерландским Мастером тибуртинской сивиллы, по левую руку от Христа стоят уже четверо (Detroit Institute of Arts. № 41.126). Один из них – роскошно одетый господин в тюрбане, который показывает на распятого жестом, привычным для изображений праведного сотника. Рядом с ним изображен человек в зеленом. Он развернут к нам в профиль, у него крючковатый нос, острая борода, а в ухе золотая серьга в форме бубенца на цепочке. Как показал Митчелл Мёрбэк, этот персонаж, стоящий рядом с сотником или спорящий с ним, встречается на множестве изображений Распятия и, вероятнее всего, означает иудея, не желающего признавать Христа мессией (Merback 2005).

Ilsink 2016. № 11, P. 224–235.

Ilsink 2016. № 29, P. 442–449.

Это украшение (?) из жемчуга немного похоже на гроздь винограда. Такие же грозди (только не жемчужные, а натуральные) держит чернокожий юноша, изображенный на центральной панели «Сада земных наслаждений». Как у слуги третьего волхва, у него на голове стоит красный плод.

Волков 2013. С. 259–263; Jalabert 1936; Debidour 1961. P. 225–227, 323, Fig. 324–326; Wirth 1999. P. 140–146; Leclercq-Marx 2019. В скульптуре романской поры у сирен – вслед за росписями на античных вазах или вышивками на восточных тканях – порой изображали воротники, «вышитые» жемчужинами, или украшения в виде жемчужных нитей (Jalabert 1936. P. 438–439, 452). У Босха птицы и сирены тоже окружены жемчугами.

Cирен-мужчин нередко изображали бородатыми, как на резном архивольте в церкви Сен-Пьер в Ольнэ (XII в.).

Pinson 1996a. P. 163–164, 166, Fig. 5a, 6; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 42, Fig. 50, 52. Лотта Бранд Филип видела в этой сцене отсылку к поговоркам о том, что большая рыба жрет мелкую, т. е. сильные «пожирают», угнетают слабых (Philip 1953. P. 279).

Strickland 2016. P. 48; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 30, Fig. 54.

Иаков Ворагинский 2017. С. 137–138. В XV в. флорентийский доминиканец Джорджо Антонио Веспуччи (дядя Америго Веспуччи, в честь которого позже назвали Америку) призывал паству принести Христу смирну горьких слез, ладан искреннего сокрушения и золото чистой совести (Acres 1998. P. 431).

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 27–30, Fig. 36–39.

Jacobs 2000. P. 1035; Dixon 2005. P. 208–209, 221, 224, Fig. 118–119; Strickland 2016. P. 95; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 48, Fig. 57.

Koerner 2016. P. 123; Strickland 2016. P. 95; Косякова 2019. С. 333, рис. 8а. В позднее Средневековье в нидерландских, французских, английских или немецких церквях клирики, выстаивая долгие службы, могли опереться на «мизерикорды» – небольшие консоли, которые приделывали к откидывающимся сиденьям. На них часто вырезали комичные или непристойные сценки, фигуры демонов, шутов, обезьян, зооморфных или антропоморфных гибридов. В их присутствии рядом с алтарем для того времени не было ничего удивительного и тем более кощунственного. Эти персонажи «жили» на сиденьях, предназначенных для зада монаха или каноника. Он физически их попирал. И тем самым напоминал о торжестве духа над плотью. Подобно книжным маргиналиям, они забавляли, пугали, воспитывали, порой высмеивали духовенство и даже церковные таинства. Однако благодаря своему положению – на обратной стороне сидений, близко к полу, под телами клириков – вплоть до XVI в. не вызывали сомнений и возражений (Bartholeyns, Dittmar, Jolivet 2008. P. 93).

Pinson 1996a. P. 165–166, Fig. 5b; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 42, 45, Fig. 53. По другой версии, на сосуде изображены трое храбрецов, которые, рискуя жизнью, во время войны с филистимлянами принесли царю Давиду воду из вифлеемского колодца (2 Цар. 23:14–17). В «Зерцале человеческого спасения» эта сцена тоже служила одним из типов поклонения волхвов (Silver 2001. P. 638; Bindman, Gates 2010 II. P. 44, 202). Однако Босх написал в руках человека, стоящего на коленях перед царем, не кувшин или какой-то еще сосуд, а свернутое письмо. Около 1480 г. нидерландский художник, известный как Мастер легенды о св. Варваре, написал триптих, где в центре было изображено Поклонение волхвов, а на боковых створках Авенир перед царем Давидом и царица Савская перед царем Соломоном. В руке у Авенира письмо, запечатанное красной сургучной печатью (New York. The Metropolitan Museum of Art. № 32.100.56a – d).

Ilsink 2016. P. 206; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 42. См.: Broek 1972.

Rubin 1991. P. 310–312. Представление о том, что самка пеликана кормит птенцов своей кровью, возможно, возникло из-за того, что эта птица приносит рыбу птенцам в кожистой «сумке» под клювом, и со стороны кажется, будто они едят ее плоть.

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 45.

Ilsink 2016. № 6, P. 160–179. См. также: Dixon 2005. P. 161, Fig. 82, 83; Bindman, Gates 2010 II. P. 202; Косякова 2019. С. 331.

Trowbridge 2009.

Ainsworth, Martens 1994. P. 98.

На голове у слуги венок. Возможно, он сплетен из ветвей мирры (коммифоры мирровой). Из смолы этого растения получают одноименное благовоние (Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 42).

См.: Blauensteiner 2016. P. 23, 27.

Некоторые плоды, как предполагает Джозеф Кёрнер, напоминают не клубнику (Fragaria ananassa), а плоды земляничного дерева (Arbutus unedo), распространенного в Средиземноморье и на севере Франции (Koerner 2016. P. 182).

Silver 2001. P. 643; Dixon 2005. P. 239; Косякова 2019. С. 155–156, Рис. 7.

Pinson 1996a. P. 166.

Silver 2001. P. 643.

«La otra tabla de la gloria vana, y breue gusto de la fresa o madroño, y su olorcillo, que apenas se siente, quando ya es passado: es la cosa mas ingeniosa y de mayor artificio que se puede imaginar» (Ilsink 2016. P. 581).

Wirth 1988. P. 553; Belting 2005. P. 8, 10; Stoichita 2014. P. 44; Koerner 2016. P. 181–182; Ilsink 2016. P. 356–357, 578–582. Хосе де Сигуэнса отмечал, что в работах Босха искали следы ереси. Но оснований для этого нет. Ведь сам испанский король Филипп II, безупречный католик и основатель Эскориала, их очень ценил и украшал ими свои резиденции (Heesch 2019. P. 6).

Belting 2005. P. 29; Falkenburg 2016. P. 147.

См. «Золотую легенду»: «По прибытии в Вифлеем Иосиф и Мария не смогли найти никакого крова, поскольку были бедны и потому, что люди, которые прежде них явились в город, заняли все постоялые дворы. Тогда они свернули с дороги в открытый для всех проход… который находился между двумя домами и был перекрыт кровлей. Место это называлось deversorium – постоялый двор, и там в часы досуга располагались горожане для беседы или совместной трапезы, или просто желая укрыться от непогоды. Возможно, Иосиф поставил ясли для вола и осла или же привязал их у яслей, которые еще раньше сделали крестьяне, приходившие в город на рынок. Там в полночь воскресного дня Пречистая Дева родила Сына Своего и положила Его в ясли на сено. Сено же то, как сказано в Схоластической истории, святая Елена затем перенесла в Рим, ибо ни вол, ни осел не притронулись к нему» (Иаков Ворагинский 2017. С. 73).

Иаков Вораганский 2017. С. 136–137.

См. «Историю трех царей» Иоанна Хильдесхаймского: Horstmann 1886. P. 220–221.

В глубине хижины горит огонь в очаге. Перед ним стоит низкий столик или табурет, а на нем – миска с ложкой

По другой версии, это мертвая мышь, которую сова удерживает в когтях (Ilsink 2016. P. 206).

Philip 1953. P. 275–276; Strickland 2016. P. 82, Fig. 27.

Resnick 2012. P. 275–276.

London. BL. Ms. Sloane 278. Fol. 31v. См.: Hirsch 2010. P. 144.

Hirsch 2010. P. 138–139; Косякова 2019. С. 283–284. Репутация сов не всегда была настолько мрачна. В Абердинском бестиарии (XII в.) одни виды (bubo и noctua) олицетворяли грешников, а вот с nyctorax сравнивали Христа. Как сова скрывается от дневного света, так и Спаситель уклоняется от гордыни и пребывает с нечестивыми, чтобы их обратить. Аналогично и праведники, словно совы, бодрствующие ночью, берегут себя от греха и грешников (Aberdeen University Library. Ms. 24. Fol. 35v, 36v, 50–51; см.: Hirsch 2010. P. 144, n. 50).

Miyazaki 1999; Lewis 1986. P. 560–561; Strickland 2008. P. 223–225; Hirsch 2010. P. 144–148. Иногда, правда, этот сюжет осмысляли в противоположном ключе. Утверждалось, что сова означает Христа, а нападающие на нее птицы – его врагов. Например, в Часослове Батлера (середина XIV в.) над ликом Христа, окруженным символами четырех евангелистов, изображено дерево, на котором сидит сова. Как и Спаситель, она смотрит прямо на зрителя, а с двух сторон ее клюют птицы – враги истины (Baltimore. Walters Art Museum. Ms. W.105. Fol. 10v). См.: Харман 2016. С. 52–53.

Харман 2016. С. 52–53.

См. иллюминированную рукопись, созданную в Вене в 1471 г.: Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. NAL 2129. Fol. 69v. Об этом сюжете: Boreczky 2017. P. 64.

Silver 2001. P. 630, 633, Fig. 6; Косякова 2019. С. 156 (рис. 9, 10), 248, 282–284.

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 21, Fig. 9. См.: Payan 2000; Майзульс 2019. С. 222–236. На многих вариантах Поклонения волхвов, созданных в XV в., Иосиф играет намного более важную роль, чем у Босха. Скажем, у Дирка Баутса (ок. 1465 г.) он принимает принесенные дары.

См. центральную панель триптиха, известного как «Святые отшельники» (ок. 1495–1505 гг.): Ilsink 2016. № 2, P. 122–131, Fig. 2.3.

Brugge. Groeningemuseum. № 0.209. См.: Ilsink 2016. № 23. P. 392–400; Strickland 2016. P. 128–129. Кроме того, кувыркающуюся жабу и идолов можно увидеть на зданиях, в которых воины бичуют и коронуют Христа терновым венцом. См. внешнюю сторону «Иоанна Богослова на острове Патмос» (Берлин): Косякова 2019. С. 337, рис. 14б.

Philip 1953. P. 269; Strickland 2016. P. 101–103, Fig. 43.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 18014. Fol. 6. Об источниках этого образа см.: Panofsky 1966. P. 135; Wirth 2011. P. 334–335, Fig. 151.

Copenhagen. Statens Museum for Kunst. № KMS3924. См.: Koppel, Keevallik 2012. № 6. Fig. 37.

Над ним висит гравюра с печатями – его «лицензия». На ней изображен человек, присевший на корточки с голым задом. В голландском языке того времени глагол beschijten означал и «испражняться», и «обманывать». См. похожего шарлатана на «Возе сена» Иеронима Босха (Косякова 2019. С. 219, рис. 6а).

Tallinn. Kadriorg kunstimuuseum. См.: Koppel, Keevallik 2012. № 6. P. 86–89. Аналогично у Лукаса Кранаха Старшего в том же сюжете (1510 г.) на стене храма, откуда Иисус изгоняет торговцев, помещен рельеф, на котором Геракл убивает кентавра Несса. Рядом – круглый «медальон» с трехглавым драконом самого демонического обличья. Тут иудейский храм предстает как пространство нечистое и иноверное (Dresden. Staatliche Kunstsammlungen).

Flora 2017. P. 275–276. См. апокрифическое Евангелие Псевдо-Матфея: «На третий день после рождения Господа блаженная Мария вышла из пещеры, и Она вошла в хлев и положила Младенца в ясли, и вол и осел поклонились Ему. Тогда исполнилось то, о чем говорил пророк Исайя: „Вол знает владельца своего, и осел – ясли господина своего“. Эти животные стоя по сторонам Его беспрестанно поклонялись Ему. Тогда исполнилось равно и то, что сказал пророк Аввакум: „Тебя узнают посреди двух животных“. Иосиф и Мария пробыли три дня в том месте с Младенцем» (Ершов 2001. С. 48).

Ilsink 2017. P. 443. На некоторых изображениях XV в. все обстоит ровно наоборот. К примеру, на Миддельбургском алтаре (ок. 1450 г.) Рогира ван дер Вейдена (Gemäldegalerie, Staatliche Museen zu Berlin) на первом помещен вол. Его голова почти заслоняет голову осла. Виден лишь низ его морды и уши, т. е. от нас скрыто главное – глаза. И неясно, смотрит ли он на Иисуса. А в Часослове семьи Спинола, созданном в Нидерландах ок. 1510–1520 гг., между Иосифом и Марией, стоящими на коленях перед новорожденным Иисусом, на землю опустился вол, а осла нигде нет (Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig IX 18. Fol. 119v).

Koerner 2016. P. 111–113, Fig. 95; Strickland 2016. P. 82–84.

См. «Размышления о жизни Христа» Псевдо-Бонавентуры: «Тогда бык и осел, преклонив колени, просунули морды в ясли и стали дуть из ноздрей, словно были разумными существами и понимали, что в зимнюю стужу младенец, укрытый более чем скудно, нуждается в обогреве» (Иоанн де Каулибус 2011. С. 27).

Firenze. Gallerie degli Uffizi. № 3475.

Regensburg. Das Historisches Museum.

Art Institute of Chicago. № 1933.799. См.: Strickland 2016. P. 83–84; Strickland 2019. P. 45.

Работа находится в частной коллекции. См.: Borchert 2011. P. 396, № 211. В Часослове, созданном в Париже ок. 1440 г., Иосиф своей клюкой тычет в сторону осла – чтобы защитить от него младенца? (New York. Morgan Library and Museum. Ms. M. 303. Fol. 43; Philip 1953. P. 270, Fig. 13). На «Поклонении волхвов» (1480–1485 гг.) Дирка Бегерта вол смотрит на новорожденного Христа, а осел развернут в противоположную сторону (Münster. LWL–Landesmuseum für Kunst und Kulturgeschichte. № 58 WKV; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 15, Fig. 8).

PL 38. Col. 37–38. См.: Lewis 1986. P. 560 (n. 95); Strickland 2016. P. 54, 57. В аналогичном духе Григорий Назианзин (IV в.), архиепископ Константинопольский и один из отцов церкви, писал, что вол тянет ярмо закона (т. е. олицетворяет иудеев), а осел тащит бремя идолопоклонства (т. е. олицетворяет язычников). См.: PG 45. Col. 1138.

Peter the Venerable 2013. P. 211–212. См.: Langmuir 1996. P. 207; Merback 2011. P. 19–20.

Некоторые средневековые экзегеты утверждали, что ослица, на которой Христос въехал в Иерусалим, была дочерью ослицы, на которой Мария везла сына в Египет. А также считалось, что она произошла от ослицы, на которой ехал пророк Валаам, когда перед ним предстал ангел Господень (Числ. 22:21–35) (Pastoureau 2019. P. 105–106).

Debidour 1961. Fig. 396; Boespflug 2017. P. 238, Fig. 10. В германских землях такие фигуры именовали Palmesel – «пальмовый осел».

Pastoureau 2019. P. 107.

Волков 2013. С. 146–148; Pastoureau 2019. P. 104.

См., например, безумца (insipiens) из текста 52-го псалма («Сказал безумец в сердце своем: „нет Бога“») во французской «Историзованной Библии» 1411 г. (London. British Library. Ms. Royal 19 D III. Fol. 266). Он изображен в облике шута в сине-желтом одеянии с множеством бубенцов. На его голове – колпак с тремя бубенцами и двумя «ушами», похожими на ослиные. См. также: Gross 1993. P. 72.

Тогоева 2007. С. 88–91; Harris 2011. P. 83–84; Зотов, Майзульс, Харман 2019. С. 41–42, илл. 25–27.

Schreckenberg 1996. P. 43, Fig. 14.

Timmermann 2001. См. также: Харман 2020.

Timmerman 2001. P. 145–146, Fig. 3, 4; Харман 2020. С. 69–70, илл. 7.

См.: Krinsky 1970; Pinson 1996b; Berger 2012.

В IX в. франкский монах Бернард, побывав в Иерусалиме, писал, что видел там «Храм Соломонов, в котором находится синагога сарацин» (Krinsky 1970. P. 4).

Dixon 2005. P. 245; Belting 2005. P. 26; Koldeweij 2016. P. 287, 289.

Dixon 1981; Dixon 1984; Dixon 2005. P. 190–198, 212–224, Fig. 74, 90, 104–113. По гипотезе Диксон, зловещие персонажи, стоящие у Босха в глубине хижины, олицетворяли неблагородные металлы. Они поклоняются Христу, который означал их короля – золото. Человек в красном плаще и с раной на ноге – это свинец, считавшийся низшим из металлов. См. также: Косякова 2019. С. 367–372, рис. 59–61. О пересечениях между алхимической и христианской символикой см.: Зотов, Майзульс, Харман 2019. С. 374–392.

Зотов 2020. С. 239–240.

Philip 1953. P. 285–286.

Еще один такой крест можно разглядеть вдалеке на левой створке триптиха.

Ilsink 2016. Ill. P. 221. Фламандские художники XV в. постоянно включали в религиозные сцены детали, которые отсылали к прошлому (скажем, в сцене Благовещения на заднем плане изображалось Грехопадение) или к будущему (например, младенец Христос держал в руке красные семена граната – они указывали на кровь, которую ему предстояло пролить во искупление грехов мира).

Ахим Тиммерманн видит в них «кресты-убежища», какие устанавливали у зданий или владений (церквей, часовен, кладбищ и т. д.), находившихся в церковной юрисдикции. Человек, обвиненный в преступлении (например, в убийстве), добравшись до таких крестов, мог получить временную амнистию и защиту от преследователей (Timmermann 2017. P. 204–205, 244).

München. Alte Pinakothek. № WAF 1189. См.: Acres 1998. P. 424–425, Fig. 2; Bindman, Gates 2010 II. P. 202; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 18.

Bindman, Gates 2010 II. P. 190–191, Fig. 165.

Philip 1953. P. 284.

Koerner 2016. P. 126.

Philip 1953. P. 282; Strickland 2016. P. 99–101, Fig. 41, 42. Аналогично на внешней стороне «Страшного суда» (Вена) изображен апостол Иаков в обличье паломника. За ним разбойник на дороге убивает другого пилигрима. Святой шествует через мир, полный зла и насилия (Timmermann 2017. P. 259, Fig. 288).

Philip 1953. P. 281.

Бозинг 2001. С. 61–65, илл. С. 62; Jacobs 2000. P. 1016, Fig. 6; Dixon 2005. P. 97–107, Fig. 44; Belting 2014. P. 230–231; Ilsink 2016. № 20, P. 336–341 Ill. 20D.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 1173. Fol. 20v. См.: Schmitt 2016. P. 187–193, Ill. 30.

Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. Ludwig IX 18. Fol. 125v.

В сценах Благовестия пастухам (Лк. 2:8–15), где нет никаких танцев, один из пастухов часто играет на волынке. См. часослов, созданный в Северных Нидерландах ок. 1420 г.: London. British Library. Ms. Add. 50005. Fol. 36v.

Strickland 2016. P. 100.

Strickland 2016. P. 98, 221–229, Fig. 85–86; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 37, 40, Fig. 44. Похожие армии предстают и на более раннем «Поклонении волхвов» Босха, которое хранится в Метрополитен-музее (Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 37, Fig. 44).

Beider Antichrist, des Constantinopolitanischen und Römischen, einstimmig und gleichförmig Leer… wider Christum. Frankfurt an der Oder, 1557.

Horstmann 1886. P. 232.

Скажем, у Альбрехта Дюрера на гравюре «Поклонение волхвов» (1503 г.) за вторым (в короне и треугольном колпаке) и третьим (чернокожим, но одетым на европейский манер) королями изображен бородатый всадник в чалме, а за ним – двое знаменосцев, в таких же, как у второго волхва, высоких восточных шапках (Rouen. Bibliothèque municipale. № Est. A Hedou 381–23).

Philip 1953. P. 284–285; Strickland 2016. P. 98–99.

Philip 1953. P. 285.

Strickland 2007. P. 11, 25–28, Fig. 1.7.

См.: Bohnstedt 1968.

Strickland 2016. P. 224–225, Fig. 89. В издании 1550 г. город уже просто подписан «Вена». Апокалиптическое воображение быстро реагировало на военно-политические новости. Гог и Магог как турки, а Стан святых как осажденная ими Вена появились уже на гравюре в Новом Завете, выпущенном Лютером в 1530 г. Там небесные силы низвергают в преисподнюю магометан в тюрбанах и высоких шапках. Они осаждают город с большим храмом, похожим на венский собор св. Стефана (Moger 2016. P. 257–258, Fig. 2, 3).

Merback 2012. P. 208.

Moger 2016. P. 259.

Moger 2016. P. 273.

Philadelphia Museum of Art. № 1276. См.: Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. Fig. 85.

Strickland 2016. P. 46, Fig. 10, 13; Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 20, Fig. 13, 14.

Berlin. Staatliche Museen. См. также «Поклонение волхвов» (1502 г.) Ганса Гольбейна Старшего, где на троих королей приходится всего один флаг – красное знамя с полумесяцем и звездой о шести лучах (München. Alte Pinakothek. № 724).

Правда, их нимбы не круглой, а многоугольной формы, которая в итальянской и испанской иконографии того времени маркировала более низкий, «ветхозаветный», тип святости. C ними, к примеру, изображали праотцев и пророков, в том числе Моисея (Зотов, Майзульс, Харман 2019. С. 285–287).

Berger 2012. P. 164.

Пастуро 2012. C. 281; Berger 2012. P. 165; Kadoi 2014; Smith 2016. P. 18, 50–51, 70, 112; Косякова 2019. С. 346–347.

Silver 2001. P. 630 (n. 20). Кроме того, нельзя забывать и об астрологических значениях Луны – «водной» планеты, которая считалась покровительницей странствующих по земле и по морю, а также всех неспокойных и морально неустойчивых типажей и профессий: нищих, странников, акробатов и т. д. (Boczkowska 1971. P. 47–48, 57; Pinson 1996a. P. 161, 169, 172 (n. 32); Hartau 2005. P. 32–33).

Лучицкая 1999. С. 257–259; Лучицкая 2001. С. 332–335, Рис. 7, 13, 14.

На одной французской миниатюре XVI в. египтяне, преследовавшие израильтян и, по мановению Божьему, сгинувшее в водах Красного моря, идут ко дну под флагами с изображением полумесяцев и всполохов пламени, которое им уготовано на том свете (Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. 1537. Fol. 60v). Полумесяц с огнем не единственный пример символики, изобличающей фараона. В одной из рукописей «Зерцала человеческого спасения» (1427 г.) из воды Красного моря торчит флаг с плетью – символом угнетения, которому египтяне подвергали израильтян (Sarnen. Benediktinerkollegium. Cod. membr. 8. Fol. 42). Важно напомнить, что в аллегорических комментариях армия фараона интерпретировалась как олицетворение воинства дьявола. Например, в неаполитанской «Историзованной Библии» (ок. 1350 г.), где на каждом листе сверху следуют три библейские сцены, а внизу их толкования, под тонущими египтянами в кольчугах и остроконечных шлемах изображены бесы-всадники в точно таком же воинском оснащении (Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Français 9561. Fol. 62v).

Пастуро 2012. C. 105–106. См. также: Chatillon 1955.

Niguliste Museum 2011. Ill. P. 29.

Wirth 1988. P. 581–582; Pinson 2017. P. 43–44.

Strickland 2007. P. 28. Посреди преисподней изображено громадное яйцо на ножках-стволах, а справа – лицо, которое словно парит в темноте. Сверху яйца помещен белый флажок с красной волынкой. На известном рисунке (ок. 1500 г.) с изображением того же «человека – дерева» вместо волынки там нарисован полумесяц (Wien. Albertina. № 7876; см.: Koerner 2016. Fig. 246; Heesch 2019. P. 32, 35, Fig. 29).

Ilsink 2016. P. 321–328.

Silver 2001. P. 630; Strickland 2007. P. 28; Belting 2014. P. 226–227, Il. 86; Strickland 2016. P. 221–222. Лоринда Диксон видит в полумесяце на мачте «Корабля дураков» отсылку к ереси (ведь ислам в Средние века многие считали одной из ересей, отколовшихся от истинного христианства) и к астрологическому представлению о «детях луны», связанных с водной стихией (как рыбаки и моряки) и склонных к сумасбродству и безумию («лунатики») (Dixon 2005. P. 83, Ill. 37).

Ilsink 2016. № 11, P. 224–235; Косякова 2019. С. 345, Рис. 33 в.

Silver 2001. P. 648 (n. 42). В 1517 г., через год после смерти Босха, Иерусалим был взят турками. Он оставался под властью Османской империи до 1917 г., когда в ходе Первой мировой войны контроль над ним установили британцы.

London. National Gallery. № NG4744. См.: Ilsink 2016. № 14, P. 260–266. Лотта Бранд Филип интерпретировала четырех мучителей Христа как олицетворение всех основных врагов веры. В старике с полумесяцем она видела указание на ислам. А он в то время нередко выступал как символ иноверия в целом (Philip 1969. P. 40). См. также: Wirth 2013. P. 179; Косякова 2019. С. 347, Рис. 35.

Monasterio de San Lorenzo de El Escorial / Patrimonio Nacional, San Lorenzo de El Escorial. № 10014739. См.: Ilsink 2016. № 13, P. 248–259.

Например, в Штаммхаймском миссале (Хильдесхайм, 1170-е гг.) по левую руку от распятого Христа изображена Синагога в юденхуте, Смерть в облике черноликого человека или беса с рыжими волосами, а над перекладиной креста – Луна: красный полумесяц с такого же цвета лицом: Los Angeles. The J. Paul Getty Museum. Ms. 64. Fol. 86.

Capriotti, Ferrara 2014. P. 100.

Paris. Bibliothèque nationale de France. Ms. Latin 512. Fol. 18v. См. текст: Lutz, Perdrizet 1907. P. 36–37.

Архисинагогус – иудейский первосвященник, олицетворявший ветхозаветный закон, встречался в католических мистериях уже в XII в. В игре на праздник Тела Христова из Кюнцельзау (1479 г.) был выведен диспут между Церковью и Синагогусом, а во франкфуртской страстной мистерии 1493 г. Синагогус, стоя во дворе претории, требовал у Пилата казни Христа: «Распни его!» (Харман 2020. С. 77, прим. 18). См.: Koopmans 1997. P. 139–140.

Timmerman 2001. P. 154, Fig. 16; Харман 2020. С. 67, 76, Илл. 4. Об ассоциациях между иудеями и магометанами, в том числе турками, см.: Трахтенберг 1998. С. 158–174.

Речь идет о Втором храме, который был восстановлен после того, как персидский царь Кир Великий в 538 г. до н. э. отпустил иудеев из Вавилонского плена и позволил им вернуться в Палестину. Это здание было радикально перестроено во времена царя Ирода Великого. Его творение иногда называют Третьим храмом.

Berger 2012. P. 146, 159–161, 164 (n. 8), 165, 187, 241–242, Fig. 9.2, 9.2a. См. также: Rubin 2004.

Алтарная панель из церкви Богоматери в Гданьске (Śr.38 NMW). Самый ранний пример полумесяца на Иерусалимском храме можно увидеть на алтарном образе, написанном Мельхиором Брудерламом в 1399 г. (Dijon. Musée des Beaux Arts). Cм.: Berger 2012. P. 159–164, Fig. 9.1–9.3.

New York. Morgan Library & Museum. Ms. M.905 II. Fol. 21v. Во множестве других сцен Сретения (в частности, у Мельхиора Брудерлама) старец Симеон изображался с нимбом – как святой.

Более того, звезда с полумесяцем порой использовалась в сакральных контекстах – как один из атрибутов Богоматери. Этот образ восходит к 12-й главе Апокалипсиса. Она открывается строками: «И явилось на небе великое знамение: жена, облаченная в солнце; под ногами ее луна, и на главе ее венец из двенадцати звезд». Христианские богословы чаще всего видели в этой «жене» указание на Деву Марию. В той же главе говорилось о том, как архангел Михаил сойдется в битве с драконом – дьяволом: «И произошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них» (Откр. 12:7). Потому, к примеру, в северофранцузском или фламандском Апокалипсисе, созданном около 1400 г., мы видим «жену» в облике Девы Марии с младенцем Иисусом. Она возлежит, упираясь ногами в полумесяц. Ниже Михаил попирает красного семиглавого зверя, а слева один из ангелов вонзает копье в его седьмую голову, расположенную на конце хвоста. В руках у ангела белый щит с золотым полумесяцем, а над ним – звезда или солнце (London. BL. Ms. Add. 38121. Fol. 20v).

Не напоминала ли она о корпорале (сorporale, от corpus Christi – «тело Христово») – белом квадратном плате, который во время католической мессы расстилали на алтаре? На него ставили патену (блюдо) с гостиями и чашу с вином для евхаристии.

Действительно необычная деталь: два пастуха взобрались на крышу хлева, а третий лезет, чтобы к ним присоединиться и лучше увидеть младенца. На «Рождестве» (ок. 1420–1425 гг.) Робера Кампена и на многих других изображениях двое или трое пастухов заглядывают в хлев с улицы, а над соломенной крышей парят ангелы (Dijon. Musée des Beaux-Arts. № CA 150). У Босха их место заняли пастухи.

Philip 1953. P. 276–280, 285–293.

Strickland 2016. P. 89–97.

Strickland 2016. P. 103

Пастуро 2012. С. 56–58; Dittmar 2009. P. 63–66; Pastoureau 2019. P. 58–63.

Конечно¸ в позднее Средневековье известны случаи, когда привычные сюжеты и образы из христианской иконографии переосмысляли в новом, нецерковном ключе. Например, на иллюстрациях ко многим алхимическим рукописям фигуры Христа, Девы Марии и мучеников олицетворяли превращения металлов и этапы «великого делания» – производства философского камня (Зотов 2020. С. 121–138). Тем не менее читателям таких манускриптов, видимо, было понятно, что «алхимический» Христос – это не сам Христос, Сын Божий и Спаситель, которого они видели на распятиях, а ученая аллегория.

Это композиционное решение регулярно встречалось в нидерландской живописи XV–XVI вв. На одном из «Поклонений волхвов», написанных около 1520 г. Герардом Давидом, современником Босха, два белых короля опустились на колени перед Иисусом, сидящим на коленях у матери. А их чернокожий товарищ стоит поодаль, в окружении нескольких воинов и бородатого мужчины в желтой чалме и с загнутой турецкой саблей (New York. The Metropolitan Museum of Art. № 1982.60.17).

Правда, выглядят они по-разному. Поэтому можно предположить, что колючки на шлеме-тюрбане Антихриста – это негативный знак, пародия на терновый венец, а тернии на воротнике и рукавах третьего волхва – знак пророческий, указание на Страсти, уготованные новорожденному мессии.

Stockholm. Königliche Bibliothek. Codex Holm. 225 A. Fol. 158v. См.: Hamburger 1984. P. 13–14, Fig. 5.

Trexler 1997. P. 135, 138–141, Fig. 38–41.

Позже некоторые католические клирики стали продвигать идею о том, что Америка уже некогда была обращена в христианство апостолом Фомой или Фомой и Варфоломеем. А в начале XVII в. Фелипе Гуаман Пома де Айяла, потомок знатной инкской семьи, который был крещен и воспитывался испанцами, в своей «Первой новой хронике» утверждал, что один из волхвов, отправившихся в Вифлеем, был инком. «Как было сказано, во времена ИНГИ Синчи Рока родился Иисус в Вифлееме. Его родила вечная дева святая Мария. Там же ему стали поклоняться три царя трех народов, которых Бог направил на землю. [То были] три волхва: индеец Мельхиор, испанец Валтасар, негр Гаспар. Так ему поклонялись три царя мира, как [это] следует из Писания и из нашего опыта» (Фелипе Гуаман Пома де Айяла 2011. С. 66). См.: Trexler 1997. P. 138–143.

MacDonald 2002; Belting 2002. P. 78.

Cuttler 1991. P. 168–169, Fig. 8; Belting 2002. P. 26, Ill. P. 24. Как предполагают историки, Босх скопировал изображение жирафа с рисунка, сделанного Кириаком из Анконы (1391 – ок. 1452) – итальянским гуманистом и исследователем, который много путешествовал по Греции, Малой Азии и Египту.

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 52–82, Fig. 63.

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. P. 52, Fig. 65 b – f.

Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. Fig. 16, 64 b – d.

's-Hertogenbosch. Het Noordbrabants Museum. № 15257. См.: Ilsink, Koldeweij, Spronk 2018. Fig. 15, 64 е – f.

Freedberg 1989. P. 378–385.

Jacobs 2000. P. 1012–1019; Belting 2014. P. 224. Светские триптихи с аллегорическими сюжетами, портретами или даже эротическими сценами известны в Нидерландах и до Босха. Однако до XVI в. они, как пишет Линн Ф. Джекобс, оставались немалой редкостью.